Цитаты из книги «Гиперион», страница 7

Я переименовал свою поэму в «Песни Гипериона». Речь в ней шла вовсе не о планете, но о гибели самозваных титанов, именуемых людьми. О невероятном самомнении расы, бездумно уничтожившей свой собственный дом, а затем, в преступной гордыне своей, устремившейся покорять звезды, но лишь затем, чтобы вызвать гнев божества, ею же и порожденного. «Гиперион» был моей первой за долгие годы серьезной вещью, и ничего лучшего я уже не напишу. То, что начиналось как комически-серьезная попытка воскресить дух Джона Китса, стало последним оправданием моей жизни, доказательством того, что в наш век жалкого фарса не иссякла еще эпическая мощь. Чисто технически «Песни Гипериона» были написаны на таком уровне, с таким мастерством, о каком я и мечтать не мог, но голос, певший эту песнь, принадлежал не мне. Я писал о гибели человечества. А потому моей музой стал Шрайк.

– Мартин.

– Угу.

– Быть может, вы вспомните что-нибудь еще? Что-нибудь такое, что помогло бы нам понять это существо?

Я остановился в дверном проеме. Сердце у меня колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит наружу.

– Да, – выговорил я наконец срывающимся голосом. – Я знаю, что такое Шрайк.

– Да?

– Он моя муза.

Слова заводят мысль на бесконечные тропы самообмана: большую часть своей сознательной жизни мы проводим в мысленных чертогах, построенных из слов, а значит, лишены объективности, без которой не увидеть чудовищных искажений, привносимых языком в действительность.

Гиперион - это мир поэтов, но как мало в нем поэзии.

Дзен-гностики сказали бы, что эта пустота – добрый знак; она предвещает выход на новый уровень сознания, интуиции и опыта.Merde.Я пуст, и моя пустота… не более чем пустота.

В начале было Слово. И Слово было запрограммировано классическим двоичным кодом.

И Слово гласило: "Да будет жизнь!"

[Мартин Силен]

"Вначале было Слово. Слово стало текстом, и появился cраный текст-процессор. Затем – ментопроцессор. После чего литература приказала долго жить. Вот так-то".

[Мартин Силен]

В конце будет слово.

"Вполне вероятно, - подумал он, - прежде,

чем придет мой черед рассказывать, что-нибудь стрясется. Допустим, война.

Тогда наши байки станут вообще никому не нужны - разве что чисто

теоретически... Или же мы сами потеряем к ним интерес. В общем, кто-нибудь

да помрет: или король, или лошадь. В крайнем случае, можно научить лошадь

разговаривать. А вот пить больше не надо".

Я открыл рот - и обнаружил, что мне нечего сказать. Тогда я закрыл рот.