Читать книгу: «Обратный отчет»

Глава 1. Солнечный день

Мир шестилетней Линь Инь пах ванилью, свежей выпечкой и немного — машинным маслом. Запах масла исходил от папы, когда он возвращался вечером с завода. Он поднимал её высоко-высоко, выше собственной головы, и называл своей маленькой принцессой. От него веяло усталостью, металлом и теплом одновременно. Этот запах означал безопасность. Домой.А дом... Дом был волшебным местом. Квартира на третьем этаже старой панельной пятиэтажки была их маленьким королевством. Мама, учительница музыки, наполняла эти стены звуками. Даже когда рояль стоял закрытым, в воздухе витали невидимые ноты. По утрам, готовя завтрак, мама тихонько напевала арии из опер, и Линь Инь казалось, что солнечные лучи танцуют вместе с её голосом.Это утро ничем не отличалось от сотен других таких же идеальных дней. Воскресенье. Папа сидел за кухонным столом, сосредоточенно изучая чертежи, разложенные рядом с тарелкой дымящейся рисовой каши. Мама порхала между плитой и раковиной, её голос звенел колокольчиком:> — ...И тут принц увидел её! Представляешь, дочь? Её глаза сияли ярче звёзд!Линь Инь сидела на своем высоком стульчике, болтая ногами и размазывая джем по тосту. Она верила каждому слову мамы. Мир был добрым и справедливым, как в сказках. Принцы находили своих принцесс, злодеи получали по заслугам, а солнце вставало каждое утро только ради того, чтобы согреть именно их семью.— Сегодня мы поедем на пикник, — объявил папа, отрываясь от чертежей. Он улыбнулся, и морщинки в уголках его глаз стали глубже. — Помнишь то озеро за городом? Мы возьмем корзинку, которую плели всю зиму, и будем кормить уток.Сердце девочки подпрыгнуло от восторга. Пикник! Озеро! Утки! Это обещание затмило собой всё остальное. День обещал быть самым лучшим днём в истории вселенной.Они вышли из дома втроем, держась за руки. Солнце било прямо в глаза, заставляя жмуриться, но это было приятное, ласковое тепло. Папа нес тяжелую плетеную корзину, мама — большой термос с чаем и любимое клетчатое одеяло Линь Инь. Девочка семенила между ними, стараясь идти ровно, чтобы соответствовать торжественности момента.Город казался огромным и дружелюбным. Гудящие машины были похожи на больших металлических зверей, которые спешат по своим важным делам, но никому не причиняют вреда. Люди на улице улыбались. Старушка-соседка помахала им рукой с балкона. Жизнь текла размеренно и правильно.Дорога к озеру занимала почти час на автобусе. Линь Инь прижалась носом к стеклу, наблюдая, как городской пейзаж сменяется полями, а затем редким лесом. Когда они наконец сошли на пыльной обочине, девочка вдохнула полной грудью. Воздух здесь был другим — густым, влажным, пахнущим речной тиной и прелыми листьями. Это был запах настоящей свободы.Озеро блестело на солнце, как огромное зеркало. Вода была неподвижна, лишь иногда расходились круги там, где рыба хватала упавших насекомых. Они расстелили одеяло на траве, мягкой и теплой. Мама достала из корзины домашние пирожки с капустой — румяные, горячие, такие вкусные, что пальчики оближешь. Папа открыл термос, и аромат жасминового чая смешался с запахом нагретой земли.Линь Инь бегала вдоль кромки воды, собирая плоские камешки. Она училась пускать «блинчики», как показывал папа. Камень прыгал по воде один раз, два... пять! Восторженный визг эхом разносился над водой. Мама смеялась, прикрывая рот ладошкой, а папа смотрел на них обеих с такой нежностью, что у девочки сжималось сердечко от переполнявшего её счастья.В тот момент она знала наверняка, абсолютно точно, что так будет всегда. Что эта любовь, это тепло, этот солнечный свет вокруг них троих — нерушимы. Что никакая сила во вселенной не сможет разорвать их объятия. Она подбежала к родителям, плюхнулась на одеяло между ними и крепко-крепко обхватила их руками за шеи, притянув к себе.— Люблю вас, — прошептала она, зажмурившись от солнца и счастья.— И мы тебя, наше сокровище, — ответили родители хором, и их голоса сплелись в самую прекрасную музыку на свете.Маленькая Линь Инь лежала на спине, глядя в бездонное голубое небо. Высоко-высоко парил ястреб. Ей казалось, что она тоже может взлететь, стоит только захотеть. Весь мир принадлежал ей. Вся вечность была впереди. И в этой вечности не было места ни боли, ни слезам, ни горю.Она была счастлива. Она была в безопасности.Она ошибалась.

Глава 2. Визг тормазов

Мир перевернулся в одно мгновение, разорвав идиллию на тысячу острых осколков.Это был даже не визг тормозов, а какой-то невозможный, скрежещущий стон металла, словно само небо рвалось на части. Линь Инь застыла с камешком в руке у кромки воды, глядя на то, как из-за поворота вылетает огромный грузовик. Он казался нереальным, гигантской игрушкой, потерявшей управление. Два слепящих белых солнца — фары дальнего света — устремились прямо на их маленький мирок на обочине.Папа среагировал первым. Он вскочил так резко, что опрокинул термос; тот покатился. «Ложись!» — крикнул он маме, но его голос утонул в нарастающем грохоте двигателя. Мама обернулась к дочери. Её глаза расширились от ужаса, но движения были плавными, замедленными, будто она двигалась под водой.Удар пришелся в водительскую сторону их машины. Не было громкого хлопка, как в кино. Был глухой, влажный *чвак*, от которого желудок Линь Инь сжался в ледяной комок. Машину швырнуло вперед, словно картонную коробку. Раздался звон бритвенно-острого стекла, и этот звук повис в воздухе, смешиваясь с запахом жженой резины и бензина.Тишина наступила внезапно, оглушительная после адского шума. Девочка стояла, парализованная шоком. В ноздри бил густой, металлический запах крови, который перебивал сладкий аромат маминых духов.— Мама? Папа?Её собственный голос звучал тонко и испуганно, совсем чужой. Она дернула ручку задней двери. Та поддалась с трудом. Запах бензина стал невыносимым. Одна капля упала ей на руку, горячая и маслянистая.Мама лежала, откинувшись на сиденье. Глаза закрыты. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови, пачкая воротник её любимой блузки. Но страшнее всего был отец. Его тело было неестественно вывернуто, голова безвольно свисала набок. А на руле...Линь Инь смотрела на свои руки. Они были в чём-то липком и красном. Тёплом. Она медленно подняла взгляд от своих ладоней на отца, потом снова на руки. Кровь. Это была кровь. Она должна заплакать. Должна закричать. Но внутри была лишь звенящая пустота и холод. Шок заблокировал эмоции, оставив только детское, отчаянное любопытство: почему они не отвечают? Почему мама не поёт свою песенку, а папа не называет её принцессой? Мир рухнул, а она просто стояла и смотрела на алые пятна на своей коже, которые расплывались всё шире, словно пытаясь поглотить весь оставшийся свет этого дня.Сирены завыли где-то далеко, но приближались с каждой секундой, спеша забрать то, что осталось от её счастья.

Глава 3. Холодный прием

Больница пахла стерильностью и отчаянием. Этот запах въедался в одежду, волосы, кожу. Линь Инь провела здесь месяц, но так и не привыкла к нему. Он был полной противоположностью тому аромату ванили и выпечки, который она помнила из прошлой жизни.Врачи называли её состояние «психогенной немотой». Она слышала их, понимала каждое слово, но голосовые связки отказывались подчиняться. Горло сжимал спазм каждый раз, когда она пыталась что-то сказать. Вместо слов из груди вырывался лишь сдавленный хрип или беззвучный выдох. Мир для неё стал немой кинолентой с выключенным звуком.Единственным ярким пятном в этой серой палате была боль. Физическая. Тупая, ноющая боль в ключице, где осколок металла оставил свой след — уродливый розовый шрам, похожий на застывшего червяка под кожей. Медсестры мазали его какой-то вонючей мазью, а Линь Инь смотрела в потолок и думала о том, как было бы хорошо, если бы эта боль могла заглушить другую, ту, что жгла изнутри при мысли о родителях.Выписка произошла буднично. Просто однажды утром в палату вошли дядя Чэнь и его жена, тетя Мэй. Они принесли с собой запах улицы — выхлопных газов и дешевой еды, который тут же перебил больничный дух. Дядя Чэнь молча подписал бумаги у стойки регистратуры, даже не взглянув на племянницу. Тетя Мэй брезгливо осмотрела палату, словно боясь подцепить заразу от больничных стен.— Ну что, готова? — сухо спросила она, окинув девочку оценивающим взглядом. Её глаза остановились на воротнике больничной рубашки. — Что это?Линь Инь инстинктивно прикрыла шею ладонью. Тетя Мэй бесцеремонно отвела её руку. Тонкие губы женщины искривились в гримасе отвращения.— Отвратительно. Розовая гадость. Придется носить блузки с глухим воротником или шарфы. В моем доме я не потерплю уродства.Дом дяди оказался тесным, темным и душным. Здесь пахло вареной капустой и хлоркой. Никакого аромата музыки или свежей выпечки. Квартира состояла из двух комнат. В меньшей поселили Линь Инь, поставив туда старую раскладушку. Из окна виднелся не парк с озером, а серый бетонный забор завода.Вечером состоялся ужин. Это стало её первым уроком новой реальности. На столе стояла большая кастрюля густого супа. Дядя наложил полную тарелку себе и сыну, Линь Миню. Тот, ровесник Линь Инь, плотный и угрюмый мальчик, сразу уткнулся в еду, игнорируя присутствие кузины. Затем дядя положил порцию жене.Когда очередь дошла до Линь Инь, тетя Мэй взяла самую маленькую тарелку и плюхнула туда одну ложку мутного бульона. Поверх плавала одинокая рыбья голова с остекленевшим глазом.— Ешь, — приказала она. — Ты теперь иждивенка. Мы тратим на тебя деньги, кормим тебя. Будешь есть то, что дают.Линь Инь смотрела на эту голову. Глаз рыбы смотрел прямо на неё, мертвый и обвиняющий. Руки задрожали. Комок в горле, мешавший ей говорить всё это время, вдруг начал расти, превращаясь во что-то огромное, горячее. Ей хотелось крикнуть: «Я не просила! Я не хотела быть здесь! Верните мне моих маму и папу!» Но изо рта вырвалось только тихое мычание.Слезы наконец прорвались сквозь плотину шока и потекли по щекам. Одна капля упала в суп, вызвав легкую рябь на поверхности бульона.— Плачешь? — холодно усмехнулась тетя Мэй. — Ничего, поплачь. Слезами горю не поможешь. А будешь реветь — останешься без ужина вовсе.Дядя Фу поднял взгляд от своей тарелки. В его глазах не было ни сочувствия, ни жалости. Только холодное равнодушие и легкая тень раздражения.— Заканчивай, Мэй. Пусть ест и идет спать. Завтра ей в новую школу. Нам еще нужно оформить документы об опеке.Линь Инь взяла ложку дрожащими пальцами. Рыбья голова качалась в бульоне, словно насмехаясь над ней. Она поднесла ложку ко рту. Съесть этот символ своего унижения. Проглотить свою гордость вместе с безвкусной рыбой. Это был первый шаг в её новой, лишенной солнца жизни. Шаг в темноту, откуда, казалось, нет выхода.

Глава 4. Тюрьма под названием дом

Жизнь Линь Инь превратилась в бесконечный, монотонный цикл, похожий на работу сломанного механизма. Каждое утро начиналось одинаково: без пятнадцати пять. Не от звонка будильника — его у неё не было, — а от резкого хлопка двери в комнату дяди и тёти.— Вставай! — доносился из-за стены голос тёти Мэй, хриплый со сна и полный раздражения. — Завтрак сам себя не приготовит!Линь Инь сползала с раскладушки, тело ныло от неудобного положения. Пол был ледяным. Она быстро натягивала выцветшее платье, которое стало ей велико после больницы, и на цыпочках выходила в коридор. Кухня была крошечной, заставленной старой мебелью. Первым делом нужно было растопить печь или включить конфорку — в зависимости от сезона. Запах газа или дыма стал таким же привычным, как когда-то аромат маминых пирогов.Она ставила на плиту огромную кастрюлю с водой для риса. Пока вода закипала, она чистила овощи для супа, стараясь делать это бесшумно. Любой звук — стук ножа по доске, скрип половицы — мог разбудить кузена Линь Мина, и тогда день обещал быть ещё хуже. Но сегодня удача отвернулась от неё. Когда рис уже варился, а запах жареного лука начал заполнять кухню, за спиной раздалось недовольное ворчание:— Ты что творишь? Дышать нечем!Линь Мин стоял в дверном проёме, почесывая живот через майку. Он был старше её всего на полгода, но казался гигантом. Его сытость и наглость делали его огромным.— Я есть хочу, — буркнул он, проходя к холодильнику.— Подожди, — прошептала Линь Инь, пытаясь помешать рис так, чтобы ложка не звякнула о край кастрюли. — Сейчас будет готово.— Мне плевать. Дай мне молока.Это был приказ. Она знала, что спорить бесполезно. Если она откажет, он просто опрокинет кастрюлю или плюнет в тарелку. Молча взяв стакан, она подошла к холодильнику. Тётя Мэй экономила на всём. Холодильник был полупустым: пара яиц, пакет молока, какие-то маринады.— Быстрее, сонная тетеря! — Линь Мин толкнул её плечом, протискиваясь ближе. От него пахло потом и детским кремом.Он вырвал у неё молоко, выпил залпом прямо из пакета и швырнул пустую упаковку в раковину, рядом с горой немытой посуды, которую предстояло перемыть Линь Инь вручную.— Гадость какая, — скривился он, глядя на её порцию завтрака (та самая рыбья голова стала ежедневным ритуалом). — Как ты это жрешь?— Это моя еда, — беззвучно шевельнула губами девочка.— Была твоя, — ухмыльнулся он, схватил её тарелку и вывалил содержимое в мусорное ведро. — Теперь будешь готовить мне яичницу. С колбасой. У тебя десять минут, пока я умываюсь.Школа стала единственным местом, где можно было дышать. Там никто не называл её иждивенкой. Никто не смотрел на шрам с брезгливостью. Учителя жалели тихую сироту, а одноклассники просто не замечали. Возвращение домой было пыткой. После уроков начиналась вторая смена — работа по дому.Стирка. Огромный таз, синяя от хлорки холодная вода и шершавая доска, обдирающая кожу на костяшках пальцев. Зимой пальцы немели так сильно, что она не чувствовала их. Затем уборка. Мытье полов во всей квартире, протирание пыли с многочисленных полок тёти Мэй, которые ломились от дешёвого фарфора и сувениров, привезённых дядей из командировок.К вечеру она валилась с ног от усталости. Спина болела нещадно. Шрам на ключице пульсировал тупой болью, напоминая о катастрофе. Она падала на свою раскладушку, но сон не шёл. Она лежала в темноте, слушая звуки чужой жизни за стеной: смех Линь Мина, работающий телевизор, скрип кровати дяди и тёти.Внутренний монолог стал её единственной отдушиной, диалогом с самой собой в абсолютной тишине.> «Я стала тенью в этом доме», — думала она, глядя в темноту. «Я научилась ходить бесшумно, чтобы не раздражать их. Я смотрю на свой шрам в зеркало и ненавижу его. Но ещё больше я ненавижу себя за то, что позволяю им так со мной обращаться».Но глубоко внутри этой ненависти к себе росло что-то другое. Маленькое, твёрдое и холодное, как льдинка. Обида. А за обидой пряталась искра гнева. Искра, которая не давала ей окончательно угаснуть. Однажды эта искра должна была вспыхнуть пожаром. И этот пожар сожжёт всё дотла.