Читать книгу: «Трамвай в Атлантиду»

Радио забвения

Маршрутка подскакивает на кочке, и София, ударившись головой о потолок, в очередной раз проклинает начальницу, заславшую ее сюда.

— Подготовь репортаж, нашим зрителям до ужаса интересна жизнь в маленьком поселке, — сказала ей Римма неделю назад. Они обе знали, что это не так. Что людям уже давно ничего не интересно. Что просто нашелся предлог убрать Софию с глаз долой.

Ее высаживают возле указателя: пос. Разумное. От него — пешком по проселочной дороге. София пытается по краю огибать лужи, шириной с дорогу. Колеса чемодана почти сразу проигрывают грязи, забившейся в них. София так быстро не сдастся: она тащит чемодан волоком и надеется, что мимо проедет хоть кто-то и подхватит ее.

Но никто не проезжает, и София добирается до поселка на окраине леса только к вечеру. Ни в одном из деревянных домов не горит свет, во дворах лают собаки, а на улицах пусто. София слышит аплодисменты и идет на них, надеясь, что не нарвется на сектантский ритуал.

— И теперь о погоде. В северной части нашей области ожидается потепление…

Старик в рабочем комбинезоне держит в руках древний приемник. Вся деревня сгрудилась вокруг радиовышки. Четыре ее ноги оплетает тонкая паутина металлических трубок, между ними как на витражах — лес и закат. Мужчины, женщины, старики и старухи, даже пара детей смотрят то на старика, то на вышку.

— Молодчина, Иваныч, вот теперь заживем! С радивом твоим! Это ж надо! Голова! — наперебой говорят они.

— Теперь сможем передачи разные слушать. Узнаем, что в мире происходит! — немолодой мужчина в потертом коричневом костюме пожимает руку старику и оборачивается к Софии.

— Поглядите, какую вышку наш Михаил Иванович соорудил. Любо-дорого посмотреть! — мужчина подходит ближе. — София, просим прощения, что не встретили. У нас тут такое событие. Всеразумного масштаба.

— Это вам я писала? Вы Сергей? — София радуется, что вскоре сможет отдохнуть.

— Сергей Алексеевич Корнилов, старожил и историк, к вашим услугам, — он кланяется с преувеличенным почтением. — Давайте ваш чемодан, вы наверняка устали с дороги.

***

Сергей Алексеевич угощает Софию рассольником, баранками и ромашковым чаем. Здесь установка радиовышки — событие. О чем писать? Зачем писать? София думает о заявлении по собственному, но это было бы слишком просто: Римме только это и нужно.

Сергей Алексеевич включает радио и просит прощения у Софии: он изголодался по новым знаниям. Она не возражает и выходит на улицу посмотреть на небо. Оглушающе тихо. Ощущение, что кто-то включил шумодав. Ей не хватает гула машин, визга мотоциклетных шин и галдежа людей. Кажется, здесь можно услышать, как дышит земля.

Тишину спящего мира нарушает плач. София идет к калитке — посмотреть. По улице бежит женщина в ночной рубашке.

— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает София.

— Я толи свихнулась, толи слышала своего мужа! — женщина, задыхаясь, цепляется за калитку.

— А что в этом такого? Он раньше не говорил?

— Да он пропал. Уже лет десять как. На охоту ушел и не вернулся. С собаками искали, не нашли, — калитка поскрипывает под весом женщины.

— Как вы тогда могли его услышать? — София хмурится, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Да по радио! Только слышно плохо было. Больше пш-пш, но я его голос ни с кем не спутаю! Хороший мой… бедненький…

Привлеченный голосами, хозяин дома выходит на крыльцо.

— Вы идите спать, а утром участковому расскажете. Или кто тут у вас таким занимается, — София пытается избавиться от спятившей женщины.

— Боюсь я! Сергей Алексеич, можно я к вам?! — та не унимается.

— Конечно, Катерина Васильевна, как я вас не приючу? Места всем хватит, — по-отечески улыбается Сергей Алексеевич.

София жалеет, что окликнула ее.

***

София просыпается от скрипа двери. К Сергею Алексеевичу приходит сразу несколько человек, Катерина сидит с ними.

— Клянусь тебе, так и было. Мать моя говорила, — бурчит незнакомый Софии парень лет двадцати.

— Во сколько это было? — серьезно спрашивает Сергей Алексеевич.

— В три сорок.

— А у меня в час с чем-то. И радио я не включал, — качаясь на стуле вклинивается еще один мужчина, постарше первого.

София выходит к рассевшимся за столом людям:

— Может, это ваш радист так шутит?

Все переглядываются. Катерина вызывается сбегать за Иванычем.

— Сомневаюсь, что все так просто, София. Место тут непростое… Вы расходитесь по домам, мне надо подумать.

Гости уходят, а Сергей Алексеевич задумчиво стучит пальцами по столу:

— Не может это быть совпадением. С ними через радио говорили родственники, пропавшие без вести.

— Коллективный психоз? — Сергей Алексеевич долго и внимательно смотрит на задавшую вопрос Софию. Ей становится неуютно под его взглядом, появляется ощущение, что она сказала глупость.

Они молчат, думая каждый о своем до тех пор, пока в распахнутую дверь не врываются запыхавшаяся Катерина и радиоинженер.

— Я все ему выложила, как на духу, — говорит Катерина и плюхается на табуретку.

— Что скажете, Михаил Иванович? — Сергей Алексеевич напряженно хмурится.

— Видал уже такое. В деревне на другой стороне леса такое же было. Лет сорок назад. Я там вышку поставил, а по радио совсем не радио шло. Ученых понаехало, не продохнуть. Сказали, аномалия это. Потом снесли ее, — отвечает радиоинженер.

— Странно… Неужели никак не использовали? — удивляется София.

— Да не успели. Радио непонятно говорило. Народ перепугался и сломал, — вздыхает Михаил Иванович.

— Как недальновидно… — София фыркает, ожидая поддержки от Сергея Алексеевича, но тот не реагирует, задумчиво сцепляя и расцепляя пальцы.

— А мы можем эту как-то настроить, чтобы стало понятно, что говорят? — не сдается девушка.

Все поворачиваются к Софии, Михаил Иванович чешет затылок:

— Попробовать можно.

***

Михаил Иванович лезет на вышку, долго возится, настраивает, слушает. Слезает побледневший, его губы дрожат.

— Кажись, работает, — говорит он шепотом и бредет прочь, шатаясь как пьяный.

— Что-то он там услышал… — Сергей Алексеевич и София переглядываются. Она чувствует, что из этой «аномалии» может выйти материал для статьи. Они договариваются дождаться ночи и пойти по домам, чтобы записать разговоры с радио. А пока что они возвращаются домой — днем в Разумном невыносимо жарко, как будто кто-то запер ветер в трехлитровой банке.

— Такое раньше случалось? — спрашивает София, жуя бутерброд из черного, слегка поджаренного хлеба, и тонких ломтиков соленого сала.

— Бабка-покойница говорила, что в лесу часто слышат мертвецов. Когда я работал в архиве, мне попадались записи об этой аномалии, но они были слишком обрывочные: повредила плесень… — протягивает Сергей Алексеевич.

— Меня бросили… — раздается хриплый, шипящий помехами голос.

София и Сергей Алексеевич вздрагивают. София первой приходит в себя, включает диктофон.

— Яма глубокая… тяжело дышать… я слышу, кто-то смеется…

Голос срывается на плач.

— Папочка, мамочка… помогите мне! Господи-господи-господи!

— Как вас зовут? Где вы находитесь? — невольно откликается София.

— Соколин. Миша, — голос успокаивается, задумывается.

— Муж Катерины! — шепчет Сергей Алексеевич, его голос дрожит.

— Я в лесу, тут темно. Земля сверху… слева… справа… Говорила мне Катя… Не надо идти с ними… Плохая компания… В яму бросили… Закопали… Никита… Олежа… за что со мной так? — Голос затихает, а София и Сергей Алексеевич сидят, оглушенные.

— Так вот, что с ним случилось… Как ей сказать? — на глазах Сергея Алексеевича — слезы.

— Как всем сказать? — София стучит пальцами по столу.

Не время думать: надо узнать истории остальных. Они отправляются в поход по домам, слушают, записывают, утешают.

К утру набирается множество историй. София и Сергей Алексеевич спешат в архив вместе с неравнодушными жителями. Перебирают дела, ищут совпадения. Жизнь ускоряется и замирает. В головах звучат чужие голоса, оживают истории.

— Горликов Валерий! — кричит Катерина.

— Есть такой! А Николай Никифоров? — кричит в ответ Сергей Алексеевич.

— У меня! — София машет пожелтевшими от времени листами.

Все объединяются в желании докопаться до правды, соотнести имена, даты, обстоятельства дел. То, что рассказали голоса, заполняет пробелы.

— Нужно всех найти! — говорит София, неожиданно для самой себя.

И принимает решение вернуться в город, найти там людей, единомышленников. Собрать всех неравнодушных, чтобы помогли прочесать лес.

София записывает подкаст:

— Эта аномалия усиливает связь между мирами живых и мертвых. А вышка помогает услышать…

Она включает диктофонные записи, и ожившие голоса слушают, репостят. Люди хотят знать правду. В Разумное едут добровольцы, едут поисковые отряды, едут полицейские. Все идут в лес, несут радио. Оно ведет их туда, где оборвались голоса. И пропавших находят.

Теперь у полицейских много работы: поднять дела, продолжить расследования, найти родственников погибших.

Полицейские выходят на Олега и Никиту Карповых, и те признаются, что убили мужа Катерины. Хотели вступить в группировку «Красный змей», и это был их экзамен.

— Мы сделали, а нас бортанули, — говорят два чудовища, загнанные в угол. Ни сожаления, ничего. Никаких чувств на туповатых лицах.

Их осудят, их накажут, София это знает, и продолжает искать пропавших, не спит, не ест — шерстит архивы, слушает радио, и голоса начинают звучать все реже. А когда по улицам проносится призрачное «спасибо», она понимает, что нашла всех.

***

София ждет автобус. Ей не хочется возвращаться в город. Хочется жить. Сергей Алексеевич садится рядом, в руках — старый чемодан.

— В Приятном обнаружили похожую аномалию… Поедете? — спрашивает он, хитро щурясь.

София улыбается ответ и кивает. Ни один голос не уйдет в забвение.

Трамвай в Атлантиду

Она прошла сквозь вечернюю дымку, села на последний трамвай в Атлантиду. И замерла: внутри никого не было. Неужели она не поедет? Ее пушистый пес без ложной скромности прошагал вперед и белым облаком опустился на место возле окна.

— Ну, подождем здесь. Может, кто-то придет позже.

— Не пришли ни пассажиры, ни кондуктор, ни водитель. Или она не заметила? Трамвай скрежетнул и тронулся; город, пристань, шум остались позади.

Снаружи было холодно, внутри — тепло. Море парило, Марин захотелось потрогать гуляющие по волнам облака. Высокие окна не открывались.

Включили радио, знакомую песню. Марин откашлялась. Пузырьки со стенок ее души поднялись, заставляя запеть: когда подпеваешь песне на радио, значит, поешь вместе с тысячами людей. Так говорил ее папа. Разве можно ему не верить? Хотя папа любил пошутить. А потом ушел в Атлантиду, и его смех пропал. Марин верила, что вернет его.

Пес теплым сугробом лег ей на колени. Со всех сторон трамвай окружало море, оно накатывало и отступало, снова накатывало и снова отступало. За окном стемнело, в вагоне зажегся свет.

— За что… что мы сделали…

Марин услышала голос — не свой. Женский, взрослый, незнакомый.

— Не сбежим…

— Здравствуйте? — Марин поднялась, заглянула под каждое сидение с розовой обивкой, в кабину водителя, тоже розовую, — никого. Пес безучастно ходил за ней. Он ничего не слышал.

Показалось, наверное.

Она вернулась на место, достала бутерброд с курицей, поделилась с псом, но тот не притронулся к еде.

— Ну же, дружок. Покушай.

Пес вздохнул и закрыл глаза. Она уткнулась носом в его шерсть и вскоре заснула. Марин видела Атлантиду — величественную, сияющую, стоящую того, чтобы туда уходить. Чтобы забыть о семье и о прошлом. Сначала ей снилось, что они с папой остались там жить, а потом — что вернулись домой.

Рев розового чрева трамвая разбудил ее. Марин показалось, что она внутри огромного кита. Даже свет стал розовым, нежным как лепесток. Мягкая, знакомая сила повела ее в кабину водителя. Марин не противилась. Там не было ни панели управления, ни сидений, только окно — от пола до потолка. Марин прислонила горячий лоб к холодному стеклу. Рельсы вырастали из темной воды как блестящий рыбий хребет. Она завороженно наблюдала, как он выгибался, разрубал волны.

Раздался крик. За ним последовал плач — прокатился по ушной раковине, прополз через улитку, достиг разума. В трамвае замигал свет, затрясло, проступили неясные тени. Сгорбившиеся, рыдающие. Марин окатило их страхом, она попятилась. Захлопнулась дверь кабины, но ужас этих людей пробрался сквозь замочную скважину.

Марин прижалась к мирно спящему псу, представила солнце и улыбающееся папино лицо. Она зажмурилась: так проще путаться в хороших мыслях. В них папа вел ее в школу, держал за руку, рисовал картины, лепил поделки. Шутил. Смеялся.

Марин больше не боялась: все будет так, как нужно. А как не нужно — не будет. Папа выдержал испытание, чтобы попасть в Атлантиду, и она справится.

Свет перестал мигать, люди за дверью затихли. Пес грустно смотрел на Марин большими голубыми глазами.

— Прости. Попозже сходим за твоим бутербродом. — Она почесала его между ушами.

Марин и пес легли на пол. Она положила руку под голову и долго смотрела на ночное небо, по которому неспешно ползли полупрозрачные облака.

— А ты знал, когда драконы парят в небесах, они кажутся облаками?

Пес не знал.

— Вот теперь знай.

Море вздрогнуло, неподалеку вздыбились волны, вода вспыхнула. С неба падали горящие звезды. Совсем немного осталось до Атлантиды. Вновь послышались крики, плач и грохот, громче рева кита.

Трамвай затрясло, закрутило, вывернуло наизнанку. Мир вокруг почернел и наполнился плачущими, кричащими тенями. Они проступали все сильнее. Треснули окна, со всех сторон хлынула вода. Трамвай пошел ко дну.

Марин обняла пса и зажмурилась. Еще немного потерпеть — и она увидит папу.

Среди водорослей и кораллов лежала девочка лет десяти. Тонкая, бледная, в рваной розовой курточке. Ее кожа казалась серо-зеленой. Невидящими глазами девочка пыталась разглядеть небо сквозь толщу воды. Короткие пухлые пальцы сжимали промокшую плюшевую игрушку — белого пса с голубыми глазами.

Марин не хотелось лежать. Она встала, немного понаблюдала за рыбами, кружившими вокруг лопнувшего панциря парома. Это быстро наскучило.

Марин вспомнила: ее ждала Атлантида. Девочка оттолкнулась от дна, схватилась за течение — дельфиний плавник — и вынырнула на поверхность.

Ее верный пес носился по воздуху с радостным лаем, звал за собой. Марин зацепилась за его шерсть и полетела. Он понес ее туда, куда не ходят ни паромы, ни трамваи. Девочка и пес играли с ветром и солнечными лучами, ловили волны, парили драконами, притворялись облаками. На душе — легко и радостно. Сияющие морские звезды указывали им путь в Атлантиду.

Пес остановился у места, где вода стала золотой, светящейся. Он лизнул Марин на прощание и растворился в морском тумане — его ждала другая девочка или, может быть, другой мальчик.

Марин коснулась руками блестящей воды, обратилась в летучую рыбу и поплыла. Быстро-быстро.

Вдали засиял золотой город. Марин работала плавниками, хвостом, крыльями: рвалась к Атлантиде. Сначала девочка услышала добрый, радостный смех, а потом увидела его — папу раскинувшего руки, готового обнять ее. Марин отбросила рыбий облик. Мгновение — и папа подхватил ее, закружил в причудливом морском танце.

— Пойдем, я все тебе покажу!

Папа взял Марин за руку, и они вместе сбежали от мира в золотой, сияющий город.

Автобусный бог

Мерно гудит мотор, в салоне все фыркает и звякает на свой лад. Музыка для его ушей. Каждый тон мелодии был сотни раз отыгран и знаком ему так близко, что любой сбой этого органа слышится, точно гром среди ясного неба. Он ведет свой автобус по улочкам, чувствуя себя капитаном, проводящим корабль через рифы. Он дорожит чужим временем, и подвластный ему железный зверь всегда успевает вовремя замереть на остановке, подхватить людей и сорваться с места секунда в секунду.

Люди входят, бросают ему мелочь, точно нищему, и усаживаются на сидения, пассажиры погружены в свои мысли, тревоги и проблемы. Он не винит их и приветливо улыбается им, порой развлекает разговором, дает нужный совет. И понурые вошедшие преображаются, на душе у них становится легко, они покидают автобус с улыбкой и странным теплом на душе.

Монетки позвякивают, машина пышет жаром, пассажиры тяжело вздыхают и кашляют, а он над всем этим — точно мифический бог, натруженными, мозолистыми руками крутит баранку, тянет за рычаги, жмет на кнопки, и автобус послушно останавливается, изрыгает пассажиров, как вулкан, извергающий лаву, и берет на борт новых. А затем, покорный судьбе, он бредет дальше по лабиринту улиц, чтобы вновь и вновь повторить извечный ритуал.

На чьих-то зеркалах болтаются игрушки с глупыми мордами, у кого-то висят флажки или освежители воздуха, а у него живут ловцы снов. Они мерно вздыхают, помахивая павлиньими, орлиными и вороньими перьями, внимательно смотрят на людей глазами-бусинами, незаметно крадут их страхи и кошмары, успокаивают и умиротворяют, а потом отпускают в большой мир, который будет пострашнее любого сна.

Мерно гудят лампочки, в салоне царит полумрак. Он прокрался сюда вместе с вечером и не желает уходить. Что ж, пусть остается, здесь любому гостю рады. Но только если он никому не помешает. И мрак следует договору, немного приглушает свет ламп, но никто этого не замечает. Близится ночь. Зеркала заднего вида отражают людей, часто зевающих, прикрывающих глаза и устало клонящихся к окнам или спинкам сидений.

А водитель знай себе без устали крутит баранку и улыбается, ведь людям хорошо и спокойно в его мире. Мире, где он бог.

Тот, кто сеет звезды

Он шел, хромая и тяжело подволакивая правую ногу. Он стер не один башмак, шагая по каменным плитам бесконечного тракта. На путнике была старая, протертая до дыр льняная рубаха и такие же штаны. Загорелое лицо избороздили морщины, по спутанным волосам, некогда темным, цвета спелых каштанов, и бороде давно уже инеем побежала седина, синие глаза помутнели от затаенной печали. Мужчина — старик, крепкий, но слегка сутулящийся, точно прожитые им года тяжким грузом легли ему на плечи.

Бух. Бух. Бух.

Он ступал медленно, тяжело, гулко. На жилистом плече его висела огромная сумка изо льна. День был в самом разгаре. Старику, казалось, сделалось дурно от летней жары, и он присел на большую каменную плиту у перекрестка, отдохнуть. Пот лился с него ручьями. Он вынул из кармана флягу, откупорил и уже было поднес к губам, но замер и нерешительно посмотрел на нее, будто видел впервые. Он глядел на темную воду в утробе фляги и думал. Густая и вязкая, как туман сновидения. Разве такую воду он набирал у старого ключа? Или ему это только кажется? Вода как вода.

— Здравствуй, путник, не найдется ли у тебя воды для измотанной странницы? — Услышал он голос и обернулся. Его еще минуту назад мутные синие глаза вмиг прояснились. Он протянул флягу.

— Все скитаешься, Бродяга? — спросила женщина, которую он знал. Когда-то давно.

— А что мне еще остается? Мое время прошло, — тяжело вздохнув, ответил он, искоса глянув на женщину, задумчиво рассматривавшую флягу.

— Ну, не знаю, думаю, найдешь новую рубашку — лет на сто помолодеешь, — откликнулась женщина, и в ее бледных зеленых глазах загорелся озорной огонек.

— Сядешь со мной, как в старые добрые времена? — старик хлопнул ладонью по камню рядом с собой и немного подвинулся к краю. Чтобы ей было удобно.

Женщина аккуратно опустилась на нагретый солнцем камень. Места хватило с лихвой. Кажется, она еще сильнее похудела. Она и раньше-то была тоненькая — он обхватывал ее талию ладонями и пальцы смыкались. Женщина расправляла складки на своей светлой широкой юбке. Старик сидел, понуро опустив голову и сверля глазами мысы своих башмаков. Сбитые мысы. Грязный, уставший, потный. Побитый жизнью, как последняя собака. Почему именно таким он встретил ее, после стольких лет? Какой черт его дернул попросить ее остаться?

Он украдкой, воровато взглянул на нее. Женщина, такая, какой он ее помнил, но повзрослевшая, сидела рядом с ним и весело болтала ногами. Его глаза не заметили ни изрезавших ее лицо морщин, ни седины в ее длинных темных волосах, ни выпирающих вен на подрагивающих тонких руках.

— Каким ветром сюда занесло? — улыбаясь самой себе и ему, нарушила молчание она. Возле уголков ее губ и ясных глаз сеточкой собрались морщинки. Но он их не заметил.

— Тропа привела, а тебя? — он и так знал ответ, но спросил. Ей будет приятно.

— Да так, как обычно, побрякушки собираю, — просто ответила она, будто это было какое-то пустячное дело, не стоящее внимания.

Побрякушки. Как же! Придумала ведь название! Он всегда ей удивлялся. Она собирала легенды и сказки, поверья и мифы, живыми картинами они жили в ее сердце. В ее коллекции были тайны, отчаянные поступки, разбитые мечты и надежды. Всему она придавала свою форму, заключая человеческие чувства в волшебные фигурки, игрушки и картинки. Она бродила по чужим снам, находя в них сокровища, о которых люди не смеют мечтать. Она подкармливала волшебством духов и призраков, приходивших к порогу ее дома. И они были у ее ног, точно верные псы. Она складывала в сумку упавшие звезды и забытых богов, потом приходила к себе домой, накрывала на круглый, покрытый белой скатертью стол, а боги и небесные светила рассаживались и поведывали ей свои истории. За ее столом шумели войны, рушились одни империи и создавались другие, рождались и умирали божества, а она пила чай и внимательно их слушала.

"Богам это нужно. Чтобы их слушали. И людям это нужно", — говорила она.

— Куда дальше двинешься? — она вырвала его из раздумий.

— По дороге в закат, — ответил он, с грустью смотря на утопающее за горизонтом солнце. Старик еще помнил их странствия, тогда, давно, когда они были молоды и все им было по плечу. Тогда он был не связан клятвой, а она не бежала по остывающим следам старых богов. Воспоминания накатывали на него, точно волны во время шторма. Он задыхался от них, захлебывался ими. Они были слишком светлыми, слишком далекими, а оттого и горькими, как полынь.

— О, да нам по пути! Пойдем вместе?

Старик не поверил своим ушам, его ошеломленные синие глаза столкнулись с улыбающимися зелеными. Эти глаза ответили ему на все незаданные вопросы.

***

Он шел, тяжело подволакивая правую ногу. На нем была старая, протертая до дыр льняная рубаха, такие же штаны и тяжелые старые башмаки. А в душе сияли звезды.

Рядом с ним шла женщина, которую он знал когда-то очень давно.

Бух. Бух. Бух.

Эхо разносило его шаги на мили окрест. На жилистом плече старика была ветхая сумка. Пара, видевшая тысячи закатов и сонмы рассветов, остановилась.

Ночь разгоралась.

Пора.

Мужчина запустил руку в сумку и тут же бросил сотни сияющих огоньков в темный небосвод. Женщина сделала то же самое и осветила ими южное поднебесье.

Они долго стояли и смотрели в сверкающее созвездиями ночное небо. Горячая рука мужчины сжимала холодную ладошку женщины, будто тот боялся, что она выскользнет и исчезнет вместе с ночной прохладой.

Под небесный купол выплыла круглолицая луна. Перед ней стояли совсем юная девушка и молодой парень. Старые знакомые. Они улыбнулись и приветливо помахали ей.

И они ушли по дороге, ведущей в рассвет.

Лисьи бороды

Если и было что-то, чем гордился каждый житель Лисопада мужского пола, так это борода. Достаток, статус в обществе и красота определялись именно бородой, которую смог позволить себе лис-владелец. Ее делали из птичьих перьев: кто победнее приобретал из куриных, кто побогаче раскошеливался на перья попугая, а самые состоятельные жители деревни замахивались на павлиньи. За бородами тщательно ухаживали и снимали только на время сна. Только в эти моменты лисы-жены видели лисов-мужей без них.

Сложно представить тот ужас, который испытали лисы в утро, когда проснулись без бород.

Все началось безобидно: проснувшись в уютных норах-домах, лисы зевнули, потянулись, встали на две лапы и отправились умываться. Когда они взглянули в зеркало, в Лисопаде раздался громкий визг. Бород не было. Ни у кого. Мужья-лисы, запершись в ванной, смущенно вопрошали жен, куда они дели их бороды.

Лисенок по имени Изюм тоже проснулась этим утром от крика, однако он был не похож на лисий визг: кричал человек. Сложно не кричать, когда тебя вешают на дереве. До этого лисенок видела чужака мельком, он пришел пару дней назад, представился ученым: человек хотел изучать “быт Лисопада, потрясающий образчик норной цивилизации”.

— Долго он так точно не провисит, — задумчиво произнесла бабушка лисенка. — Выглядит так, будто его облили вишневым пуншем, а он хотел черничный.

Изюм давно выяснила, что понимать бабулю было трудно, а долго слушать — вообще невозможно: бабушка была выдумщицей и изобретательницей. Поэтому лисенок взяла рюкзак и пошла прямиком к повешенному за ноги человеку. Ведь она была уверена, что тот невиновен: Изюм читала детективы всю ночь, а потому не спала и видела, как нечто, напоминавшее живой куст, прошмыгнуло мимо дома. Человек, вокруг которого столпилась вся деревня, совсем не был похож на оживший куст.

Лицо чужака уже сильно покраснело и действительно цветом напоминало вишневый пунш. Длинные волосы человека уже все перепачкались в пыли, поскольку доставали до земли.

Женская половина деревни, столпившаяся вокруг дерева, с нетерпением ожидала, когда чужак признается в преступлении и расскажет, куда дел украденное. Бедным лисам-мужьям пришлось повязать косынки вместо бород, чтобы хоть как-то скрыть их отсутствие. Круглые двери в норы были распахнуты: оттуда мужчины прислушивались к тому, что происходило на улице.

— Ты ведь не крал бороды, верно? — бодро спросила Изюм, стоя лапы в боки. Голубыми глазами она изучала человека. Лисицы ахнули, услышав, что ребенок заговорил с чужаком.

— Конечно, нет! Я ученый, а не вор! — ответил человек, дружелюбно глядя на лисенка. Настолько дружелюбно, насколько это вообще возможно в его подвешенном положении. По толпе пронесся ропот: ему не поверили.

— Что ж, тогда я тебе помогу! Детектив Изюм возьмется за это дело! — радостно провозгласила она. — Но мне нужны улики! Ты видел или слышал что-нибудь подозрительное этой ночью?

— Я… нет… хотя… я слышал шорох, похожий на хлопанье крыльев! — вспомнил человек.

— Это уже зацепка! Что ж, я тогда изучу места преступления, а ты никуда не уходи! Скоро вернусь!

Лисенок стала на четыре лапки и побежала к норам-домам. Она принюхивалась и присматривалась к ним — поросшим травой холмам, в которых проделали круглые входы и затем прорыли тоннели вниз; заглядывала в небольшие овальные окна и лазила между пучками моркови и капустой на огородах. Ей показалось, что она напала на след. Причем, буквально. На тропинках между грядками Изюм обнаружила следы небольших копыт. Изучив их с лупой, лисенок пришла к выводу, что они принадлежат похитителю.

— Ага, вот оно как! — пискнула лисичка и рванула по следу, ведущему прочь из деревни.

Следы вывели Изюм к большому кусту, тут они и оборвались. Лисенок с недоверием обошла куст, обнюхала его, а потом засунула туда лапку и вытащила ботинки в форме копыт.

— Вот те на! И кому могут быть в пору такие маленькие черевички? Они даже на мои лапки не налезут! — фыркнула Изюм и с любопытством заглянула в ботинок. Внутри лежало несколько серых иголок, похожих на елочные. Лисичка обнюхала их. Пахло старой курицей. Изюм чихнула, засунула находки в рюкзак и побежала по следу аромата.

Вскоре она наткнулась на павлинье перо и поняла, что на верном пути.

Вдруг лисенок услышала плач, доносившийся из-за деревьев. Она подкралась, пригибаясь к земле, и увидела, что на бревне сидит и рыдает большая птица без перьев. Вместо них у нее были серые иголки. Вокруг валялись разодранные бороды всех лисов из деревни. Часть перьев была неуклюже насажена на иголки.

— Вот так-так! Птица без перьев! Как же ты летаешь? — выкрикнула Изюм из засады.

— А я и не летаю! — птица громко всхлипнула. Лисичке стало жаль ее. Она вышла из укрытия и села на бревно рядом с птицей.

— Значит, ты думала, если нацепишь на себя перья, сможешь летать?

— Угу, — кивнула птица. — Но у меня все не выходит их нормально приладить.

— Послушай, мне нужно вернуть бороды в деревню: из-за тебя повесили невиновного… — начала Изюм.

— Но как же моя мечта? — всхлипнула птица.

— Давай так, мы сейчас идем в деревню, отдаем бороды… — лисенок задумалась. — А после этого ученый, которого из-за тебя повесили, и моя бабушка придумают, как тебе летать. Они большие изобретатели. Особенно, бабуля.

Птица кивнула и стала вместе с лисичкой подбирать украденное.

***

— Хорошо летит, — сказал ученый.

— Только низко, это к дождю, — кивнула бабушка, глядя на птицу, которой они соорудили небольшой летательный аппарат.

Птица бросалась с обрыва и взмывала ввысь с радостным криком.

Изюм сидела на камне и рисовала обложку для своей новой книги под названием “Лисенок-детектив и кража лисьих бород”.

Семена зеленых яблок

Стрелка часов замерла на четверке. Пришло время Харбор-Дару проснуться. Грянул колокол. Портовые рабочие, рыбаки, их жены, поеживаясь, встали с постелей, отмахнулись от обрывков короткого сна. Люди, не жуя, глотали склизкую кашу из рыбы. Готовились покинуть дома. Поговаривали, сегодня должен прибыть корабль. Мало кто в это верил. Но все почему-то спешили. Их ждал город, промерзший до основания, но бесснежный.

Вместе со всеми проснулся и доктор. На пробуждение тянущей болью отозвалось родимое пятно на спине. Оно чернело правее левой лопатки. Мужчина надавил на него пальцами. Стало легче. Немного. Он потянулся, нехотя отбросил покрывало из волчьих шкур, поднялся, надел свитер и штаны на меху, закутался в теплый халат. Благодаря этому его тщедушное тело казалось толще, крепче, значительнее.

Лекарь бросил дрова в печь, подвинул к ней цветочный горшок, в котором ничего не проросло. Вздохнул. Обмотал его шарфом, помолился, чтобы семена взошли. Он знал, что этого не случится. Слишком холодно. Ни одно дерево не выросло за много лет.

Он разбил корку льда на воде в медном тазу. Пыхтя, живо умылся, вытерся, причесал кудрявые рыжеватые волосы. Надел очки. Он стал похож на взъерошенного совенка. Он был слишком молодым, чтобы быть доктором. Но он им стал. Мужчина глянул в зеркало. Лицо раскраснелось от холода.

Доктор распахнул входную дверь, вышел на порог, закашлялся — ледяной ветер царапнул горло.

Утро было морозным. Белесая земля застыла в колеях на дорогах между покосившимися домами. Их стены обиты блестящей русалочьей чешуей, в окнах вместо стекол натянут рыбий воздушный пузырь. Доктор мог поклясться, что теплее от этого не становилось. Но людям надо во что-то верить. Поэтому он молчал.

Холодно. Мужчина поежился, кашлянул. Казалось, прохудившиеся крыши домов можно разломать, раскрошить, как промерзшие галеты.

Харбор-Дар был небольшой гаванью, по желанию губернатора прозванной городом. С трех сторон окруженный водой, он выступал в море, как серый трутовик со ствола дерева. Здесь не росли ни трава, ни кусты, ничего. Земля была стылой, серой. Мертвой. Но доктор знал, помнил, что в других городах шумели леса, и рощи, и сады. Во сне он видел их, слышал шорох листвы, пение птиц в кронах яблонь, на которых росли зеленые яблоки.

— Утра, Уайнсэп, — приветственно бросали доктору прохожие. Они шагали быстро, прятали руки в карманах, лица — в шарфах. Люди ждали корабль. Рвались к нему.

Уайнсэп кивал им в ответ и приветливо улыбался. Короткими шутками он старался подбодрить их, идущих в холод пристани. У лекаря был глупый и искренний смех, и хмурые лица прохожих на мгновение светлели. Никому не хотелось расстраивать мальчика, которым был их доктор.

Уайнсэп провожал их всех каждое утро. Он знал, что так рано никто не постучит в его дверь — обычно заходили ближе к вечеру. Когда окончена работа. Приходили с нарывами, ушибами, порезами, больными животами, головами и сердцами. Но только вечером. Никто не хотел терять деньги, улов.

— Корабль! Корабль! — послышался крик.

Уайнсэп вернулся в дом, надел шубу. Пора на пристань. Он не мог пропустить такое событие.

***

Гомон и гул. И толпа. Моряки, рыбаки, рабочие, торговцы, губернатор с советниками. Корабль покачивался на волнах. Именно там сгрудились люди.

— Продам свинину домашнюю! — каркала торговка-гарпия, рядом с которой стоял мужчина в цепях.

— Покупайте пряности! Лучшие пряности Силвер-Дара! — кричал элементаль земли из-за прилавка.

— Яблоки, зеленые яблоки, — шептала женщина в платье с цветами. Как ей не холодно? Ее тихий голос слышали все. Он ножом вспарывал кожу, мясо, жилы людских разговоров.

Торговцев было трое, но они собрали весь город. Люди смотрели на товары, узнавали цены, разочарованно вздыхали и уходили. Уайнсэп остался один.

— А где же свинина? — спросил он у гарпии. У нее не было ни прилавка, ни мяса.

— Так вот же она! — женщина-птица махнула серым крылом в сторону мужчины в цепях. Он вымученно улыбнулся. — Самая что ни на есть домашняя свинина! Не сомневайся, сама выращивала! Всего тридцать золотых! — прокаркала она.

Уайнсэп вздрогнул. Он глянул на человека, выращенного, откормленного на убой. Тому нечего было сказать. Он ждал, пока его купят. Доктор знал, что в Силвер-Даре можно торговать людьми, знал, что ничего не мог с этим сделать. Он сжал кулаки, посмотрел прямо в разноцветные глаза женщины-птицы. Отвернулся.

Он заметил пряности, рассыпанные в серебряные миски. Элементаль, покачиваясь, неспешно высыпал из мешков приправы, похожие на мелкий песок.

— Что за пряности? — спросил у него доктор.

— Лучшая элементальная пыль! Сам добыл в сражениях! — прогудел торговец. — Вот огненная, — он указал на ярко-красную пыль. — Вот водная, — на синюю. — Вот воздушная, — на серебристую. — В Силвер-Даре вы за такое всю сотню золотом выложите, но у меня для вас скидка, ваша цена — всего семьдесят золотых!

«Дороже человека», — эта мысль резанула по живому. Доктор вздрогнул.

— Вы убили своих собратьев и продаете их теперь как пряность! — воскликнул Уайнсэп.

— А вы ловите русалок и варите суп из их хвостов. Обиваете их чешуей дома, — тихо сказала женщина в платье с цветами.

Доктор пораженно посмотрел на торговку. В ее глазах горел нездешний синий огонь.

Родимое пятно точно пронзили скальпелем. Что-то зашевелилось там, внутри. Он коснулся рукой. Это немного приглушило боль. Женщина улыбнулась. Эта улыбка казалась рваной раной на ее лице.

Торговка указала на мертвую морскую деву, лежавшую в одной из лодок. Уайнсэп обернулся.

Бледная, промерзшая девочка с рыбьим хвостом. Ее волосы спутались, покрылись коркой льда. Белесые глаза уже ничего не могли увидеть. Вся ее кожа была покрыта черными родимыми пятнами. Они шевелились. Уайнсэп попятился, уперся спиной в прилавок.

— Черви, — подтвердила его догадку женщина в платье.

Мужчина обеспокоенно посмотрел на нее. Торговка не улыбалась. Ее синие глаза жестко смотрели на человека, оценивали, отмеривали. Доктор поежился — ему показалось, что она все про него знала.

— Купи яблок, дорогуша, — женщина кивнула на ящик маленьких сморщенных бледно-зеленых яблок. Уайнсэп тупо уставился на них. — Три монеты за него. Мне осточертело здесь мерзнуть, — фыркнула торговка.

— А семян у вас нет? — робко спросил доктор.

— Что, серость разбавить хочешь? — усмехнулась женщина. — Нет у меня семян.

— Я куплю, — Уайнсэп протянул ей три монеты. Все, что у него было.

— Ага, только смотри, чтобы их у тебя не украли, — назидательно сказала торговка. — Многие хотели их купить, только я не продала, — она снова усмехнулась. Ему захотелось убежать, укрыться, спрятаться от этой улыбки, этих глаз, этой женщины.

Доктор укрыл ящик шубой. Сначала он показался легким, но с каждым шагом становился все тяжелее. Руки замерзли. Люди куда-то шли. Уайнсэпу мерещилось, что они смотрели на него, на его ношу.

Он дрожал всем телом. Ускорил шаг.

***

Должно быть, он висел здесь уже давно, но нашли его только сейчас. Доктор остановился, посмотрел на посиневшее лицо моряка, на шею, перетянутую, сломанную петлей. Его звали Дэдмэн, он был весельчак и ходил на шхуне, названной «Бессмертная». Он привозил Уайнсэпу семена. Дэдмэн верил в него, в его идею. Говорили, он однажды встретил Смерть и рассмеялся ей в лицо. Это было давно.

— Доктор, а зачем? Зачем холод? Голод? — давно заданные вопросы застыли в незрячих глазах мертвеца. Уайнсэп помнил, как несколько дней назад они прозвучали в его кабинете. Тогда стало темно, и Дэдмэн был пьян.

— Вокруг меня темнота, Смерть хочет меня забрать, клянусь. Я слышу ее чудовищный смех. Она тянет ко мне свои щупальцы, — слышался пьяный голос моряка. Мерещился безумный блеск его глаз. Резкие лихорадочные движения рук.

Доктор помнил свой ответ.

— Я найду способ это изменить. Нужно только подождать, — убеждал он тогда. — Семена взойдут, и жизнь изменится к лучшему. Потерпите, прошу.

Дэдмэн не сказал ничего, только кивнул. Он ушел.

Теперь он болтался на корабельном канате. Мужчины хмуро переглядывались, женщины плакали. В их вое Уайнсэпу мерещился смех Смерти. Далекий и близкий. Люди обернулись к доктору. В их глазах была надежда. Они чего-то ждали от него, но он не мог понять — чего именно.

Ему вдруг показалось, что они смотрели на ящик, укрытый шубой. Их голодные глаза видели яблоки в его руках.

Доктор бросился прочь.

***

Он захлопнул входную дверь. Запер все замки. Громко билось сердце.

Он смотрел на сокровище. Ему слышались чужие голоса, шаги у дома. Доктор спустился, сбежал в подвал. Теперь он один. Здесь никто не найдет. Должен сохранить их. Дождаться, пока они пустят сок, сгниют. Волшебные яблоки. Тогда он соберет семена, бросит их в землю, и вырастут яблони. Зеленью разобьют серую корку льда, покрывшую город. Тогда люди перестанут бросаться в петлю.

Родимое пятно горело огненным клеймом. Что-то шевелилось в нем. Что-то черное. Черви, копошившиеся, пожиравшие русалку изнутри.

Уайнсэп прикрыл яблоки шубой, поднялся в свой кабинет. Он знал, что там не было книг, которые могли подсказать лекарство от смерти, поселившейся правее левой лопатки. Но продолжал искать.

В доме было двое часов. Они тикали, отставая друг от друга на полмгновенья. Они сводили с ума. Доктор слышал это, но не хватало сил подняться, исправить. Снаружи темнело, светлело и снова темнело. Он этого не знал. Отгорели свечи. Он не заметил. В дверь постучали. Раздались беспокойные голоса. Уайнсэп вздрогнул, пальцы до боли сжали скальпель — его единственное оружие. Воры. Пришли за яблоками. Он не откроет. Никогда.

Он взял книги, оставшиеся свечи. Спустился в погреб.

Во мраке и сырости он продолжал искать ответ в расплывавшихся, расползавшихся строчках. Из тьмы к нему тянулись со стен чудовищные щупальца. Шумели без ветра темные листья русалочьей чешуи. На полках липко, лениво двигались морские звезды и медузы. Мертвыми глазами смотрели камбалы.

Черные буквы на страницах оказались червями, копошившимися в теле убитой морской девы. Взвизгнув, Уайнсэп отбросил книгу.

Они были везде. Он слышал, как они ползали в стенах, ища дорогу к нему. К его яблокам. К семенам!

Нужно унести их отсюда, спасти. Не было времени ждать. Он вцепился в ящик. Выбежал из погреба, из дома. Он должен посадить их. Он умрет, черви сожрут его изнутри. Но он не даст Смерти забрать их!

Оглядываясь, он бежал, задыхался. Людей не было. Некому спасти его. Некому и напасть. Только Смерти. Ему слышался ее смех. Черные щупальца тянулись к нему из переулков.

Земля была промерзшая. Он разрезал ее скальпелем, через боль разгреб онемевшими от холода пальцами. Бросил в яму все яблоки. Пока он бежал, ему казалось, что они тут же прорастут. Тогда восстанут из мертвых все моряки, которых он не смог спасти. Но мерзлые яблоки зеленоватой кучей лежали в стылой земле. Он проиграл.

— Почему ты вечно все портишь, мерзкая ты тварь?! Какой меч мне взять? Как мне тебя победить, Смерть?! — истошно закричал он, захлебываясь плачем. Он вытирал слезы, пачкая щеки грязью. Его лицо стало черным от земли. Демонической печатью жгло родимое пятно на спине.

— Думаешь, так ты борешься со мной? — из темноты выступила женщина в платье. — Тебе не нужен меч, чтобы быть сильным, доктор, — сказала Смерть, сжимая рукоять своего клинка. — У тебя есть скальпель.

Человек вздрогнул, он смотрел в ее голубые глаза, слышал шепот. В свете сияющего меча отступили щупальца и кошмары. Только сильнее зашевелился червь у лопатки.

Доктор посмотрел на скальпель, зажатый в правой руке. Теперь он знал. Знал, что делать.

В яму с яблоками хлынула кровь.

***

— Вечно смертные все понимают буквально, — вздохнула Смерть, глядя на окровавленного человека, распростертого у вырытой им же ямы. В правой руке он сжимал недоразвитое крыло. Он вырезал, вырвал, выгрыз его из своей спины.

Женщина в платье с цветами присела на корточки, заглянула в яму, наполненную кровью и зелеными яблоками. Снова вздохнула. Ласково, почти невесомо провела рукой по рыжеватым кудрявым волосам мертвеца.

Она бросила в яму недоразвитое крыло. Кровь закипела, зашипела, запузырилась. Смерть засыпала ее промерзшей землей. Поднялась на ноги. Посмотрела на серый город.

До рассвета было далеко.

Ваза династии Шаньень

Многие из окружения Илахи поражались тому, что она не выдыхалась, долго гоняясь за той или иной вещью. Их интересовало, как ей удавалось уже много столетий оставаться лучшей охотницей за древностями. На все вопросы Илаха только пожимала плечами.

— Вы непременно получите эту вазу, уважаемый господин. Я достану ее, — улыбаясь сказала Илаха разжиревшему шаману.

— Смотри, чтоб не больше ста тысяч! Если заплатишь хоть сто одну, не получишь ни жемчужины! — подход шамана к делу раздражал Илаху, однако она была уверена, что до ста тысяч дело не дойдет. Какой дурак, кроме ее чокнутого клиента, захочет заплатить столько за вазу?

Илаха вышла из-под купола, накрывавшего дом шамана защитным пузырем. Богач боялся за свое имущество, поэтому Илахе пришлось припарковать звездную медузу снаружи. Так ее еще никто не оскорблял. Охотница за древностями стерпела такое обращение лишь потому, что ей пообещали столько жемчужин, сколько поместится в ее доме. А дом у нее был большой.

Мимо проплывали цветастые рыбы, здания, накрытые куполами воздушных пузырей, и рощи розовых кораллов. Илахе хотелось прогуляться там, но дела не могли ждать. Звездная медуза несла ее к амфитеатру, где должен состояться аукцион.

К тому моменту, как Илаха появилась среди покупателей, торги уже начались.

— Кто больше? Ну, кто больше? Двадцать семь, раз! Двадцать семь, два! Двадцать семь, три! Продано! Лот уходит за двадцать семь тысяч жемчужин госпоже Маррите М., — шепелявил аукционист, стуча молоточком.

Илаха вальяжно прошла к свободному месту в первом ряду и села. Ее взгляд рассеянно блуждал по присутствующим, казалось, аукцион ее совсем не интересовал.

— А теперь, дамы и господа, представляю вашему вниманию следующий лот — вазу династии Шаньень! — завопил аукционист, а рассеянность Илахи исчезла. Она замерла, готовая вырвать лот из рук любого, кто попробует его забрать.

— Обратите внимание, прекрасная ваза времен исчезнувшей цивилизации! Начальная ставка — двадцать тысяч жемчужин!

— Сорок тысяч! — выкрикнула Илаха и подняла табличку — она сделала ставку.

Многих в зале поразила такая ставка. Илаха ожидала, что никто не сможет с ней соревноваться.

— Сорок пять! — какой-то синекожий мальчишка с короткими рогами посмел тягаться с Илахой. Женщина только усмехнулась.

— Пятьдесят! — охотница за древностями подняла табличку.

— Шестьдесят! — радостно сделал ставку мальчишка.

— Семьдесят! — вновь подняла табличку Илаха.

— Восемьдесят! — кажется, мальчишке доставляло удовольствие разбрасываться такими суммами.

— Девяносто! — выкрикнула Илаха, надеясь, что у соперника не хватит жемчужин.

— Сто! — мальчишка уже чуть ли не хлопал в ладоши.

— Пасс, — стиснув зубы произнесла Илаха. Она вышла из зала, не в силах слушать, как поздравляют не ее. В поздравлениях ей мерещились насмешки.

Лучшая охотница за древностями не могла проиграть. Отчаянная идея пришла сразу и, как мозговой червь, засела в ее голове.

***

Он не мог поверить, что ослепительная женщина, та самая Илаха, согласилась поехать с ним. Его звали Раньюл, и это были его первые торги. Сами боги подстроили все так, чтобы он встретил ее в ресторане родителей. Илаха казалась такой расстроенной, так печально на него смотрела, что он не мог к ней не подойти, не попытаться утешить ее. Раньше Раньюл только наблюдал за ней издалека, а теперь они так легко болтали, будто знали друг друга всегда. Он был уверен, это судьба.

— Давно хотел с вами познакомиться, — признался Раньюл, открывая перед гостьей дверь своего дома. — Все искал повод. И вот он подвернулся.

Он усмехнулся, глядя на вазу, встретившую их в гостиной. Раньюл не заметил, как напряженно сжались челюсти у его гостьи.

— Да, повод вышел в очень крутую сумму…

Договорить он ей не дал.

***

Повод за сто тысяч наблюдал, как Раньюл целовал Илаху. Древняя обнаженная богиня, изображенная на вазе, улыбалась, глядя на них узкими глазами. В ее улыбке мерещилось что-то зловещее.

— Я люблю тебя, — обнимая Илаху, Раньюл чувствовал себя смелее всех на свете. — Ты веришь в любовь с первого взгляда?

Ей не нужно было отвечать, он прочитал все по ее глазам. Сегодня его день. Они будут вместе всегда.

Охотница за древностями потянулась за бутылкой с соком морского кактуса и разбила ее.

— Какая неловкая! — хихикнула она.

Раньюл не успел заметить, как в ее руке оказался осколок. Мальчишка не успел остановить ее руку, полоснувшую по его горлу острым стеклом. Раньюл хрипел, зажимал шею ладонями. Он упал, а Илаха поднялась и сняла вазу с постамента.

— Что ж, богиня раздора, теперь ты поедешь к шаману, — усмехнулась она. Илаха обернулась посмотреть на мальчишку и не заметила лужу разлитого сока. Она поскользнулась, упала.

Ваза династии Шаньень разбилась.

По дому пронесся вопль, заставивший стены задрожать. А за ним последовал дикий смех. Богиня раздора хохотала, глядя на ревущую Илаху. Дух обнаженной богини клубами красного дыма поднимался над вазой.

Богиня раздора была рада тому, что ее клетку разбили. Ее мучила многовековая жажда, она зубами впилась в шею Илахи. Богиня поглощала ее, впитывая энергию, черты, саму жизнь.

***

Полицейские, которых вызвали родители Раньюла, обнаружили у него дома два трупа: мужчину со вспоротым горлом и иссохшую женщину, похожую на мумию. Рядом с ними стояла целая ваза династии Шаньень.

Женщина с фиолетовой кожей, изображенная на вазе, приветливо улыбалась полицейским, осматривающим место преступления.

Богиня раздора знала: мальчик хотел ее подарить своей гостье.

Под стеклянным куполом

В стеклянном городе жил обыкновенный человек. Он ничем не отличался от других людей. Он ходил на работу одной дорогой и по ней же возвращался домой, он никогда не пытался думать и не смотрел на небо. Как и все.

Здесь не дул ветер, не падал снег, не светили звезды: город когда-то давно накрыли куполом из непрозрачного стекла. Кто и зачем — никто не знал и не интересовался. Здесь было безопасно: ни преступлений, ни бедных, ни богатых. Все работали в офисах и жили одинаково.

Обыкновенный человек не хотел ничего менять. Но решать не ему.

Он вышел из офиса поздно вечером. Стал одним из толпы, торопился спрятаться в стеклянную квартиру на 65 этаже. Он почти дошел, но кто-то выключил солнце. И стало темно. Люди сначала не поняли, а потом закричали, заплакали. Обыкновенный человек побежал. Спотыкался, падал, сносил урны, но бежал. Остановился только, когда крики стихли. Он почувствовал, что ноги увязли в чем-то жидком, оно засасывало его. Он попытался вырваться, но провалился. Он долго падал, прежде чем оказался на твердой земле.

Чужой мир окружил его. Лязг работающих станков. Машины. Машины. Машины. И жар, и пар, и грохот. Бесконечный металлический зал освещался огнем в плавильных печах. Обыкновенный человек дрожал, захлебываясь плачем. Он жался к железной стене. Монстры у станков отдаленно напоминали людей. Лысые, вместо глаз — драгоценные камни; тела и мускулы — металл.

Человек замер, когда на его плач обернулось одно из существ. Глаза-топазы оценили его. Монстр подошел. Медь на лице и теле кое-где стерлась, проржавела.

— Помощь Мягкому созданию нужна?

— Д-да, я п-потерялся, — дрожа, ответил он и выпрямился.

— Мягкие создания, они все потеряны, но Древняя помогает им найтись, — произнесло существо. Человек решил, что это устаревшая модель тех роботов, что используются сейчас.

Робот вел его. Он вернется домой, его спасут, и все будет как раньше. Наверняка там есть люди, которые руководят всеми этими роботами. Может, кто-то из компании, в которой он работает.

Перед ним рухнул робот. Металлическая лавина, заставившая человека отшатнуться. От грохота и скрежета заложило уши. Он хотел отчитать робота, пожаловаться в техподдержку, чтобы его отправили на переплавку, но передумал. У робота осталась одна рука — та, в которой он держал молот; ноги расплавились и растеклись по полу металлической лужей, начавшей застывать. Единственный изумрудный глаз робота смотрел на человека так печально, так по-человечески. Во взгляде читались боль, страх перед неизбежным.

Человека оттеснили другие роботы, он услышал что-то отдаленно напоминавшее плач.

Изумрудный глаз робота потускнел и раскололся.

Сопровождавшее человека механическое существо, казалось, с сожалением вздохнуло и дало знак продолжать путь. Оно двигалось мягко, по-женски и что-то негромко говорило само себе.

— Первоцвет, Нарцисс, Лист, Тюльпан… и Шип.

— Что ты делаешь? — спросил человек.

— Помню. Назови своё имя, Мягкое Существо.

— Имя? — он был сбит с толку. — У меня такого нет.

— Как же вы тогда помните? — удивилось оно.

— Кто... мы? Я один живу, жену еще не купил, у меня умный дом, работа… — он запнулся, увидев выражение лица машины. Ему стало неловко, что у него нет этого… имени.

— Как можно его получить?

— Оно дается другими, — был ответ.

— А какое ты бы мне дала?

Механическое существо окинуло его задумчивым взглядом. Оно смотрело долго и внимательно, будто читая его душу.

— Никакое. Это не в моих силах.

Они продолжили путь. В лицах роботов ему мерещились боль, усталость и страх. Слишком явные, слишком человеческие, чтобы их не заметить. Странное, незнакомое чувство зародилось в его душе. Стыд? Желание помочь? Он не знал этому названия.

Механическое существо остановилось перед низкой дверью.

— Дальше Мягкое Существо идет одно, — сказало оно.

— Подожди… как твое имя?

— Незабудка. Как говорят, не-забудь-меня, — сказала она и ушла.

Человек распахнул дверь и вошел в узкий коридор. Лица коснулось что-то невидимое, прохладное и свежее. Он оказался в маленькой светлой комнате. Она была пуста.

Человек огляделся, заметил дверь. Повернул ручку, вышел и оказался в беседке, со всех сторон окруженной лугами. На восточной стороне гулял ветер, на западной лил дождь, на южной лежал туман, а на северной хлопьями падал снег.

— Вы всегда так удивляетесь, — проскрипела старуха в кресле-качалке. Откуда она взялась? Или она всегда ли здесь была? Как мог он ее не заметить?

— Но это же чудесно! — человек никогда не чувствовал себя таким счастливым.

— Чудесно, конечно, чудесно. Ты выход ищешь, так?

— Вы можете меня вернуть?

— Конечно, могу, вернуть и стереть тебе память обо всех ужасных неудобствах, которые тебе пришлось пережить.

— А что будет с роботами?

— Они продолжат работать, — сказала она, смотря на дождь.

— Но они устали. Их можно починить?

— Нет. Никто не в силах им помочь. Они не всегда были такими, знаешь ли, когда-то они были людьми.

Старуха замолчала. Человеку показалось, что она готовилась рассказать историю, озвученную много раз.

— Когда-то мир был опасным местом. Шла бесконечная война, враги окружали наш город, и горстка защитников обратилась к древней магии. Заговорили с самой Смертью, и та предложила выход. Дала металлические оболочки и связала со Стеклянным Куполом. И теперь они куют и плавят магическое стекло, чтобы поддерживать его.

— Что такое война? О чем вы говорите?

— О, прости, Человечек, я забываю, что прошло уже много лет. Война — это когда люди отнимают жизни друг у друга ради какого-нибудь клочка земли по приказу того, кто сидит в безопасности и наблюдает издалека.

— Им можно помочь? Роботам. Людям.

— Для этого потребуется все твое воображение, человечек, — ответила старая женщина, не глядя на него.

— Я готов.

Старуха дала ему банку, на дне которой что-то поблескивало.

— А теперь иди, Не-обычный человек.

— Но что мне делать?!

— Поверь...

Беседка исчезла, стало темно.

***

Не-обычный человек стоял посреди улицы, прижимая банку к груди. Он посмотрел на небо и понял, что солнце искусственное, как и сам Стеклянный Город.

Не-обычный человек закрыл глаза, снял крышку с банки и… поверил. Поверил, что настоящий мир иной, что там нет границ, нет купола и нарисованного кем-то солнца, что люди отличаются друг от друга.

Поднялся ветер, блестевшие на дне банки жидкие звезды вырвались на свободу, бросились в небо и разбили Купол. Он снегом осыпался на улицы.

Люди стояли, пораженные ночью и блестящими звездами, сияющими для них и для всего мира.

Послышался грохот, и из-под земли появилась лестница. По ней поднимались смеющиеся и плачущие от счастья люди. Они выходили и занимали места среди обычных людей. Рядом с не-обычным человеком остановилась женщина с медными волосами. Ее голубые глаза походили на яркие топазы.