Читать книгу: «Убить Гитлера: История покушений»

Name: Убить Гитлера: История покушений
Author: Дэнни Орбах
ISBN: 9785002239047

Дэнни Орбах

Шрифт:

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Евгений Поникаров

Научный редактор: Илья Женин, канд. ист. наук

Редактор: Татьяна Шишкова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

This edition published by arrangement with Andrew Lownie Literary Agency Ltd and The Van Lear Agency LLC

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Эта книга посвящается моему дорогому учителю Ицику Мерону (Митрани), который сопровождал меня в этом проекте с самого его зарождения, но так и не увидел публикации

Замечание о званиях

Многие персонажи этой книги – офицеры военных организаций Третьего рейха: вермахта, военно-морского флота и СС. За описанные годы – с 1938-го по 1944-й – некоторых из них повышали в звании, и нередко не один раз. В книгах о немецком Сопротивлении, особенно на английском языке, часто указывают лишь последнее и самое высокое звание того или иного человека. Например, Клаус фон Штауффенберг обычно фигурирует как полковник, хотя он получил этот чин только в июле 1944 г. В своей книге я стараюсь приводить актуальное звание в каждый период времени. Так, Хеннинг фон Тресков именуется полковником в главах, рассказывающих о его покушениях в марте 1943 г., и генерал-майором в последующих главах.

Два генеральских звания вермахта – генерал пехоты/артиллерии и генерал-полковник – не имеют точного эквивалента в англоязычных армиях. Поэтому для простоты в обоих случаях я использую термин «генерал». Организация СС имела собственные звания, которые я передаю с помощью американских эквивалентов, например бригадный генерал Небе, а не оберфюрер Небе.

Введение

Я виноват. Не в том вина моя,
Что я боролся с властью бешеного зверя.
Я слишком долго ждал, надеялся и верил,
Что это сделает другой – не я, не я…
Вот в чем пред Родиной вина моя.
Сегодня ясно вижу это я.
АЛЬБРЕХТ ХАУСХОФЕР, 1945¹

Вина. Ни одно другое слово не имеет такой значимости, когда речь идет об истории Германии. Даже драматический заговор 20 июля 1944 г., организованный полковником Клаусом фон Штауффенбергом и его единомышленниками из антинацистского движения Сопротивления с целью убийства Гитлера, был пронизан виной и другими чувствами, которые проступают сквозь густой туман мифов и воспоминаний.

История антинацистского подполья в немецкой армии и его неоднократных попыток убить Гитлера писана-переписана в книгах, фильмах, сериалах и телепередачах. Этому вряд ли стоит удивляться, ведь в ней есть элементы настоящего триллера: ночные встречи в промерзших полях, изощренные планы военных заговоров, бомбы, спрятанные в портфелях и бутылках с алкоголем, и драма 20 июля 1944 г. – сорвавшееся покушение и последняя, отчаянная попытка осуществить государственный переворот.

История немецкого Сопротивления имеет не только драматическую, но и важнейшую моральную составляющую. Ведь эпоху нацизма до сих пор во всем мире, и прежде всего в самой Германии, рассматривают через призму коллективной вины, исторической ответственности и бремени преступлений национал-социализма. Немецкие историки-традиционалисты – начиная с 1950-х гг. и по сей день – преподносили историю немецкого Сопротивления как «светлое пятно» во тьме нацистской эры, облегчая таким образом бремя исторической вины. Участников Сопротивления изображали честными, глубоко нравственными людьми, стремившимися «противостоять темным силам эпохи», как выразился Ханс Ротфельс, один из основоположников историографии Сопротивления в Германии². История, которую предлагают немецкие историки-традиционалисты, в первую очередь Петер Хоффманн, насыщена деталями и чрезвычайно благосклонна по отношению к борцам германского Сопротивления. Журналистка Марион фон Дёнгоф называла попытку переворота 20 июля 1944 г. «бунтом совести», а мотивы заговорщиков нравственными³. Прежде всего, утверждал Петер Хоффманн, они хотели остановить преступления нацистов, в том числе холокост. Это была гуманная цель – в том смысле, что она поддерживала принцип «жизни и сохранения жизни»⁴. Конечно, эти люди, безусловно, патриоты Германии, которые надеялись спасти свою родину от уничтожения, однако национализм был тут вторичен по отношению к нравственности.

В бурные 1960-е политический климат в Германии резко поменялся. Молодые историки, как и другие образованные немцы их возраста, занялись безжалостной ревизией «мифов» прошлого. Новый критический подход не обошел стороной и немецкое Сопротивление. С конца 1960-х гг. критически настроенные историки левого толка, такие как Ханс Моммзен, Кристоф Диппер и Кристиан Герлах, начали ставить под сомнение нравственную безупречность героев Сопротивления. По их мнению, заговорщики, в большинстве своем являвшиеся чиновниками-консерваторами и офицерами, изначально были сомнительными фигурами. Да, граф Штауффенберг пытался убить Гитлера и заплатил за это своей жизнью. Но разве не он до этого сотрудничал с нацистским режимом в течение многих лет? А что насчет других заговорщиков? Являлись ли они в действительности высоконравственными людьми, идейными антифашистами, которые пытались организовать «бунт совести», или все же оппортунистами, которые сотрудничали с нацистами до тех пор, пока не стало очевидным, что война проиграна?

Один за другим некогда почитавшиеся заговорщики стали терять свои лавровые венки. Возможно, они со временем возненавидели нацистский режим и принялись противостоять большей части его преступлений, утверждал Ханс Моммзен, но они были противниками демократии и реакционерами⁵. Они придерживались выраженных антисемитских взглядов, писал Кристоф Диппер в весьма авторитетной работе, опубликованной в 1984 г. Они могли выступать против холокоста, однако большинство из них желало, чтобы евреи покинули Германию, и поддерживало «законную» и «ненасильственную» дискриминацию⁶. Они были не только антисемитами, но и убийцами и военными преступниками, заявлял Кристиан Герлах в 1995 г. Многие видные участники заговора, прежде всего генерал-майор Хеннинг фон Тресков, добровольно принимали участие в массовых убийствах русских, евреев и поляков. Историки-традиционалисты, доказывал Герлах, обеляли преступления заговорщиков и писали «чушь» об их якобы безупречном послужном списке. Горькая правда заключается в том, что заговорщики противостояли Гитлеру не из-за его преступлений, а потому, что расходились с ним в том, «как лучше всего победить в этой войне»⁷.

Споры не утихают. Похоже, немецкое Сопротивление Гитлеру – это область, где исторические дискуссии не носят чисто академического характера, а пронизаны эмоциями. Одни ученые возносят заговорщиков на Олимп, другие низвергают в глубины ада. В ход идут профессиональные и даже личные обвинения. Я и сам, как будет заметно на следующих страницах, далеко не нейтральный наблюдатель. Когда я, молодой израильский студент, впервые заинтересовался Сопротивлением, я был поражен тем, что представлялось мне самоотверженной храбростью немецких заговорщиков. Как потомка выживших в холокосте, меня глубоко трогали рассказы о сострадании заговорщиков к преследуемым евреям. Столь же глубоким было и мое разочарование, когда я наткнулся на данные об их возможном антисемитизме и соучастии в военных преступлениях в работах Диппера и Герлаха. Я решил углубиться в источники и составить собственное мнение.

За десять лет исследований, предшествовавших выходу «Валькирии», моей монографии о Сопротивлении, написанной на иврите, я изучил все первичные и вторичные источники, которые смог найти⁸. Я побывал в 13 архивах в Германии, Англии, России и Соединенных Штатах. Временами находки шокировали меня. Постепенно я все сильнее разочаровывался в левой, «критической» школе изучения Сопротивления. Я обнаружил, что, казалось бы, критически настроенные ученые обвиняли участников немецкого Сопротивления в приспособленчестве, антисемитизме и военных преступлениях, основываясь на искаженных данных и неверном прочтении первоисточников. В изложении этих ученых Сопротивление зачастую предстает карикатурой, кривым зеркалом, которое больше говорит о политической предвзятости самих историков, нежели о немецком Сопротивлении⁹.

Однако я не мог вернуться и к уютной героической картине, предлагаемой историками-традиционалистами. Да, некоторые из критически настроенных специалистов проявляли небрежность, но вопросы, которые они ставили, имели смысл. Постепенно я пришел к убеждению, что необходимо выйти за рамки сложившейся полемики о морали, пересмотреть ее положения и в целом переосмыслить ее.

В этой книге я пытаюсь осуществить свой замысел. Она заново рассказывает историю Сопротивления, проливая новый свет на его психологические, социальные и военные движущие силы и на причины, стоявшие за решением убить Гитлера. Я использую немецкое Сопротивление в качестве прецедентного дела, чтобы на основе конкретных наблюдений сделать более общие выводы: почему одни люди решаются на активное сопротивление, несмотря на смертельный риск, а другие нет? кто с наибольшей вероятностью становится борцом Сопротивления? что мы можем узнать о сложных и изменчивых мотивах, которые толкают людей на этот путь? Если выйти за пределы дискуссии о морали, даже не отвергая ее полностью, можно открыть для себя совершенно новый мир смыслов, в котором мотивации и намерения оказываются ускользающими и с трудом поддающимися определению. Медиевист Авиад Клейнберг в своей работе о католических святых писал:

Вопрос о настоящих мотивах подвижника так же бессмыслен, как и вопрос о существовании «истинного» святого. Если под «истинным» понимать идеально чистого, то ответ всегда будет отрицательным. Ничто в мире не является абсолютно чистым. Но означает ли это, что все в мире является абсолютно нечистым? И здесь ответ тоже отрицательный. В этом мире мы всегда имеем дело с относительными величинами… Более того, то, что заставляет человека действовать в один момент, не обязательно побудит его действовать в другой. Иногда люди совершают поступки без всякого намерения; иногда представления о чести, власть, привычка или усталость могут повлиять на самые чистые намерения. Люди редко отвечают четким и точным моделям, равно как их ноги редко идеально соответствуют 11-му размеру обуви. Ноги и обувь подходят друг другу более или менее. Люди колеблются и переходят от одной модели к другой. В любой конкретный момент времени их действия отражают баланс движущих сил и обстоятельств, сложившийся в уникальной ситуации, которую невозможно воспроизвести¹⁰.

В самом деле, какой смысл спрашивать, имелись ли у участников Сопротивления «нравственные» или «патриотические» мотивы, не выяснив, что для них означали нравственность и патриотизм? Можно ли провести границу между нравственностью и патриотизмом и если да, то проводили ли ее сознательно сами заговорщики? Можно ли выстроить более убедительную схему их мотивов? Эти вопросы будут рассматриваться на протяжении всей книги, и в главе 20 я сформулирую выводы.

История заговорщиков из немецкого Сопротивления – это все же в первую очередь история военных. В следующих главах будет изложен драматический рассказ о проектах и покушениях, в которые они были вовлечены. Мы будем следовать за ними с 1938 по 1944 г., раскрывая заговоры – знаменитые и малоизвестные. Отдельное внимание будет уделено редко обсуждаемой проблеме конспиративных сетей. Предшествующие исследования, как правило, фокусировались на группах или отдельных участниках Сопротивления, но почти ни одно из них, насколько мне удалось установить, не анализировало должным образом взаимодействие между членами этих групп¹¹. Как вербовали новых борцов Сопротивления? Как в реальности функционировали сети заговорщиков и как различные стили руководства влияли на результаты заговоров и их шансы на успех? И что важнее всего, мы увидим, как определенные лица, которых мы назовем посредниками и объединителями, поддерживали работоспособность этих сетей, обеспечивая поток информации внутри них.

Кроме того, мы рассмотрим сложности, связанные с решением участников Сопротивления убить Гитлера. С одной стороны, это действие искушало возможностью разом изменить ход истории. С другой – убийство верховного правителя для большинства заговорщиков представляло серьезную идеологическую, юридическую и моральную проблему. Как предводители Сопротивления, будучи благочестивыми христианами, оправдывали убийство вышестоящего лица, которому давали присягу? Постановка подобных вопросов позволит нам многое понять не только о Сопротивлении, но и о проблемах подчинения и неподчинения в нацистской Германии и за ее пределами.

Мое повествование основано на первоисточниках – дневниках, письмах, мемуарах и личных свидетельствах, а также на немецких, американских, британских, финских и советских документах. Кроме того, я использую протоколы допросов гестапо и материалы нацистских судебных процессов, а также беседы с заговорщиками и членами их семей. Особенно важным ресурсом является почти неисчерпаемая коллекция документов, собранная покойным профессором Гарольдом Дойчем, которая хранится в Центре образования и сохранения исторического наследия армии США в Карлайле (Пенсильвания). Я также активно пользовался частными архивами двух других выдающихся историков – Эберхарда Целлера и Бодо Шойрига, – хранящимися в Институте современной истории в Мюнхене.

Многие из задействованных мною документов мало исследованы (а то и вообще не исследованы) в существующих работах. Например, увлекательные дневники Германа Кайзера, посредника, связывавшего группы Сопротивления в Берлине и на востоке страны, предлагают редкую возможность заглянуть в ближний круг заговорщиков. Я также широко использовал беседы Гарольда Дойча и его команды с участниками попытки государственного переворота в сентябре 1938 г., о которой до сих пор известно сравнительно мало. Эти интервью открывают новую грань мировоззрения высокопоставленных участников движения Сопротивления накануне и во время Второй мировой войны. Точно так же французские источники, которые до сих пор не получили должного внимания, позволили мне раскрыть историю переговоров, проведенных летом 1944 г., между агентами немецкого Сопротивления и офицерами разведки «Свободной Франции»¹². Еще один важный источник, который также приводится здесь впервые, – протокол допроса советской разведкой полковника Ханса Кроме, участника движения Сопротивления, взятого в плен Красной армией в 1944 г. Этот документ, хранящийся в Государственном архиве Российской Федерации в Москве, содержит ценную информацию о том, какие методы рекрутирования использовало движение Сопротивления, о его внутренней структуре и организации секретной коммуникации.

Кроме того, я проработал значительный объем исследований о немецком движении Сопротивления, опубликованных в период с 1945 по 2015 г., на иврите, английском и немецком языках. Мои находки указывают на серьезные недостатки некоторых влиятельных и признанных работ по данной теме. Такая широта материалов, первичных и вторичных, позволила мне составить исчерпывающий отчет об интересующих нас событиях, включая моменты кризисов и переломов, и одновременно сделать несколько наблюдений, ценных не только применительно к этой конкретной истории. В нашем мире революционных «весен», гражданских войн, оккупационных режимов и жестоких тираний вопросы сопротивления важны как никогда.

1
Оппозиция в огне

К 30 января 1933 г., накануне захвата нацистами власти, все еще было непонятно, получат ли Гитлер и национал-социалисты в свое распоряжение Германию без боя. Две оппозиционные антинацистские партии – коммунисты и социал-демократы – по-прежнему располагали масштабными сетями активистов, многие из которых владели оружием. У них были миллионы преданных сторонников, клубы и профсоюзы, и не было недостатка в готовой сражаться молодежи. В течение года все эти вроде бы внушительные ресурсы оппозиции будут поглощены огнем.

Вечером 27 февраля 1933 г. двое пешеходов и полицейский, проходя мимо Рейхстага, внушительного здания немецкого парламента в Берлине, заметили нечто необычное. В окнах плясали странные проблески света, среди которых мелькала быстро движущаяся тень. Полицейский сразу понял, что это поджог, и вызвал подкрепление. Правоохранители вошли в здание, преодолевая завесу густого черного дыма. Вскоре они увидели таинственного нарушителя: полуголый, покрытый потом, со свекольно-красным лицом и всклокоченными волосами, он выбирался из зала. Согласно найденному при нем паспорту, это был гражданин Нидерландов Маринус ван дер Люббе. Чтобы устроить пожар, он использовал свою рубашку и канистру с бензином. На вопросы, зачем он это сделал, он отвечал: «Протест! Протест!»¹³.

Мало кто из многочисленных берлинцев, с ужасом наблюдавших за пламенем, мог вообразить, что новый рейхсканцлер Адольф Гитлер использует этот поджог как повод для уничтожения всех оппозиционных структур, организаций и партий в Германии. Канцлер, назначенный всего месяцем ранее, 30 января, менее чем за год ликвидировал политические партии всех направлений, автономию немецких земель и могущественные профсоюзы. Радикальные изменения затронули также государственную службу, судебную систему, школы, университеты, а главное – армию. К концу 1934 г. Гитлер и нацистская партия оказались единственными хозяевами Германии – никакой боеспособной оппозиции, действующей или потенциальной, не осталось.

К горящему зданию поспешили представители нового режима. Первым появился Герман Геринг, один из приближенных Гитлера и председатель рейхстага. Командир пожарных доложил ему о попытках ликвидировать возгорание, но Геринга больше интересовала возможность ликвидировать кое-что другое. «Виновны коммунистические революционеры, – заявил он. – Это деяние – начало коммунистического восстания, которое необходимо немедленно подавить железной рукой». Гитлер и его главный пропагандист Йозеф Геббельс не остались в стороне. «С этого дня, – заявил новый канцлер, – любой, кто встанет на нашем пути, будет уничтожен. Немецкий народ не поймет мягкости. Депутатов-коммунистов следует повесить сегодня же»¹⁴.

От Рейхстага, одного из последних реликтов умирающей Веймарской республики, остался почерневший остов. Страну охватила тревога, подпитываемая громкими заголовками в утренних газетах. «Только безжалостные меры против убийц, поджигателей и отравителей», – гласил один из них. «Расплата за террор – смертная казнь». Вскоре тревога переросла в истерию. «Они собирались посылать вооруженные банды в деревни, чтобы убивать и устраивать пожары», – записала в своем дневнике Луиза Зольмиц, консервативная школьная учительница¹⁵. «Стало быть, коммунисты подожгли Рейхстаг», – отмечал молодой юрист Себастьян Хафнер, один из немногих оставшихся скептиков.

Так-так. Это возможно. Это очень правдоподобно. Правда, несколько комично, почему именно Рейхстаг? Пустое здание, от его поджога никому никакой выгоды. Ну, наверное, это и впрямь «сигнал» для революции, каковая была в зародыше задушена решительными действиями правительства. Так написано в газетах, и, пожалуй, это убедительно. Странно, правда, что по поводу поджога Рейхстага так заволновались нацисты. До сих пор парламент был для них «дурацкой хибарой для трескотни», и вдруг разом сделалось оскорблением великой святыни то, что кто-то осмелился эту «дурацкую хибару» поджечь… Главное, опасность коммунистической революции миновала и мы можем спать спокойно¹⁶.

Ни правительство, ни коммунисты не спали спокойно. Накануне поджога Рейхстага Гитлеру только предстояло заручиться поддержкой большинства немцев. Немецкой национал-социалистической рабочей партии (НСДАП) по-прежнему было далеко до большинства в парламенте. Левые оппозиционные партии – социал-демократы и коммунисты – все еще представляли собой серьезную политическую силу¹⁷. Теперь же нацисты воспользовались красной угрозой, чтобы привлечь на свою сторону бо́льшую часть немецкого общества. Многие сочли Гитлера меньшим злом – даже если они прохладно относились к нему и его радикальным идеям. Кто-то, в особенности сторонники национал-консервативных правых сил, увидел в нацистском лидере избавителя. Учительница Луиза Зольмиц, хотя и была замужем за крещеным евреем, принадлежала к числу таких людей. «Гитлер занимает мысли большинства немцев, – признавалась она в дневнике. – Его слава возносится к звездам. Он – спаситель жалкого грешного мира»¹⁸. Подобные страхи населения власть использовала для начала наполовину спланированной, наполовину спонтанной кампании по полному политическому, культурному и идеологическому покорению Германии. Нет нужды говорить, что накаленная атмосфера облегчила нейтрализацию всех центров силы, где могла возникнуть потенциальная оппозиция.

Кто на самом деле поджег Рейхстаг? Что это было – постановка национал-социалистов или выступление фанатика-одиночки в лице ван дер Люббе? Ученые спорят до сих пор¹⁹. В любом случае выиграли от этого исключительно нацисты. При формировании правительства они потребовали всего два портфеля в дополнение к должности канцлера: Министерство внутренних дел рейха и соответствующий орган в Пруссии, крупнейшей и важнейшей из немецких земель. Они знали, что делали. Эти два министерства обеспечивали им полный контроль над полицией, тайной полицией и органами внутренней безопасности по всему рейху. Опираясь на полученную власть, они решили полностью уничтожить оппозицию путем пропаганды, обольщения тех немцев, которые еще не являлись убежденными нацистами, и террора в отношении оставшихся членов оппозиции.

Сопротивление становилось как никогда опасным делом. Один из основателей немецкого движения Сопротивления Ханс Бернд Гизевиус с горечью писал позже: «Разве это был только Рейхстаг? Разве не пылал весь Берлин?»²⁰ Кампания по ликвидации оппозиции и ее институтов являлась частью более масштабного процесса, который позже назвали «гляйхшальтунг»²¹. Его цель – полное подчинение немецкого общества путем внедрения национал-социалистической идеологии во все сферы жизни; при этом тем, кто соглашался сотрудничать, полагался внушительный пряник, а тем, кто осмеливался сопротивляться, – кнут.

28 февраля, через день после пожара в Рейхстаге, власть уничтожила конституционные препятствия. Новое правительство приняло чрезвычайные декреты «для защиты народа и государства», которые позволили ему отслеживать письма, телеграммы и телефонные звонки, а также ограничить свободу слова и печати. Что еще более важно, перестало действовать право на защиту от неправомерного ареста, так что враги режима потеряли даже возможность апеллировать к закону.

Первыми жертвами стали коммунисты. Нацисты обвинили их в поджоге и санкционировали арест лидера их фракции в рейхстаге. Всего за несколько недель партия распалась: ее газеты закрыли, подразделения запретили, а руководителей задержали. Коммунистические силы, которые многие немцы считали смертельной угрозой, сковал паралич. Полностью дезорганизованные, коммунисты не оказали практически никакого сопротивления. Такой мгновенный крах удивил как их сторонников, так и многих простых немцев – ведь раньше они видели в Коммунистической партии вооруженную и яростную революционную силу. От социал-демократов, напротив, никто ничего не ожидал. Хафнер писал:

Именно от коммунистов ждали ответного удара. Коммунисты, серьезные ребята с мрачными лицами, поднимали сжатый кулак вместо приветствия, у них было оружие – во всяком случае, они охотно пускали его в ход во время уличных перестрелок, они вечно хвастались своей силой, организованностью и наверняка получали из России наставления относительно того, как «это» делается. Нацисты не оставляли и тени сомнения в том, что намерены бороться с коммунистами насмерть. Следовательно, те защищаются²².

Но ничего подобного.

Почему Коммунистическая партия так быстро сдалась, несмотря на длительную подготовку к ожесточенному столкновению и с демократией, и с фашизмом? Петер Хоффманн утверждает, что ее лидеры оказались скованы собственной идеологической доктриной²³. Вместе со своим патроном, советским лидером Иосифом Сталиным, они полагали, что возвышение нацистов – это всего лишь предсмертный хрип либеральной буржуазии, то есть Веймарской республики. Один русский дипломат в Берлине объяснял Фридриху Штампферу, редактору социал-демократической газеты Vorwärts, что Коммунистическая партия обязательно придет к власти, но только после того, как Гитлер расчистит путь, уничтожив демократию²⁴. Эта ложная уверенность заставила коммунистов принять катастрофические решения, главное из которых – их отказ присоединиться к социал-демократам и создать единый антинацистский фронт. В итоге прогнозы Коммунистической партии о народной революции не оправдались, а решительность и непреклонность противника ошарашили ее деятелей. Она прекратила свое существование как партия²⁵.

Парализовало также и Социал-демократическую партию – главного соперника нацистов и сильнейшую политическую опору Веймарской республики, хотя здесь причины оказались совершенно иными. Ее лидеры были зациклены на «законности», несмотря на то что их противники в своем стремлении к абсолютной власти попирали все законы. Почему-то лидеры социал-демократов верили, что их защитят полиция, суд, государство, еще кто-нибудь. Они верили в это до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Социал-демократическая партия не всегда действовала так апатично. В бурном 1920 году, когда консервативный политик Вольфганг Капп попытался устроить военный переворот, партия мобилизовала рабочих на всеобщую забастовку. Эти массовые протесты заставили Каппа и его сторонников бежать и фактически восстановили Веймарскую республику. Однако в 1933 г., после пожара в Рейхстаге, лидеры социал-демократов не стали призывать к всеобщей забастовке – самому эффективному оружию, имевшемуся в их распоряжении. Они предпочли подчиниться, чтобы не давать правительству «оснований» для их запрета, как будто нацистам нужны были основания.

Национал-социалисты тем временем не останавливались. Воспользовавшись кризисом для укрепления своего контроля над государством, они разработали в марте так называемый Закон о чрезвычайных полномочиях, который позволял им принимать законы без одобрения парламента. Этот тщательно прописанный акт закладывал правовую основу для будущей диктатуры Третьего рейха. Партии центра и правых сил решили голосовать за новый закон, что было довольно глупо. Еще плохо зная Гитлера, они сочли, что cмогут таким образом завоевать у нацистов необходимый для выживания кредит доверия. Сам Гитлер делал все возможное, чтобы успокоить их: обещал использовать обретенную власть лишь в редких случаях, для подавления коммунистической революции и только после консультаций с президентом. И все же у канцлера не набиралось большинства в две трети голосов, необходимого для утверждения нового закона: коммунисты и социал-демократы все еще могли заблокировать его принятие. Однако такие мелочи нацистов остановить не могли. 5 марта всех депутатов-коммунистов арестовали. Президент рейхстага Геринг дал понять, что в случае необходимости социал-демократов просто не пустят в зал, чтобы обеспечить нужное количество голосов.

Левые депутаты, которым все же удалось проникнуть во временное место заседаний рейхстага, организованное в Берлинской государственной опере, столкнулись с крайне недружелюбной атмосферой. Члены СА, военизированных формирований нацистской партии, заполнили балконы и припугивали депутатов громкими возгласами, освистыванием и пением. Но социал-демократы не сдались. Их лидер Отто Вельс исполнил лебединую песню левых парламентариев в Германии. «Мы, немецкие социал-демократы, – сказал он, – заявляем о своей приверженности принципам гуманности и справедливости, свободы и социализма. Никакой закон о полномочиях не даст вам полномочий разрушить эти незыблемые вечные ценности»²⁶. Эти слова не произвели впечатления на Гитлера: «Вы опоздали, но все равно пришли!.. Вы уже никому не нужны… Звезда Германии взойдет, а ваша закатится. По вам уже звонят колокола… Мне не нужны ваши голоса. Германия будет свободна, но не благодаря вам!»²⁷

Колокола по Социал-демократической партии действительно звонили – под одобрительные возгласы и аплодисменты ее противников. 22 июня 1933 г. министр внутренних дел Вильгельм Фрик объявил партию «врагом государства и нации» и приказал ее распустить. Крупнейшая левая партия Германии прекратила свое существование.

Не лучше обстояли дела у центристов и правых, несмотря на их предыдущее сотрудничество с Гитлером. 21 июня полиция и штурмовики ворвались в штаб-квартиру Немецкой национальной народной партии. Лидер партии Альфред Гугенберг был политическим союзником Гитлера и разделял многие из его ультранационалистических, империалистических и антисемитских взглядов. Он даже занимал министерский пост. Однако нацисты не проявили милосердия к человеку, поддержка которого помогла им завоевать власть. Партия вынужденно самораспустилась, и 26 июня Гугенберг ушел в отставку. Неделю спустя, 4 и 5 июля, самораспуститься были вынуждены две католические партии. Их судьба оказалась решена 14 июля, когда правительство издало закон, официально превративший Германию в однопартийное государство: «Немецкая национал-социалистическая рабочая партия является единственной политической партией в Германии. Любой человек, взявшийся за организацию или учреждение другой политической партии, подлежит тюремному заключению на срок до трех лет или аресту на срок от шести месяцев до трех лет»²⁸.

Это положило конец политическим партиям, самому естественному и самому важному источнику легальной оппозиции, в Германии. Однако на этом гляйхшальтунг не остановился. Теперь Гитлер обратился к другим центрам федеральной власти и уничтожил их без сопротивления.

Подобный результат был далеко не очевиден. Сильные религиозные традиции Германии восходили к предшествовавшей объединению эпохе. До 1871 г. немецкоязычные территории были разделены на множество самостоятельных княжеств с собственной валютой, правительством и армией. В случае необходимости многие из этих княжеств без колебаний воевали друг с другом или заключали союзы с внешними государствами. Некоторые, например Пруссия, считались мировыми державами. После объединения при Бисмарке новообразованная Германская империя не упразднила эти княжества, а перестроила под собственной политической властью. Даже в 1918 г., когда волна революции, прокатившаяся по княжествам, превратила их в республики, федеративное устройство страны не изменилось и земли сохранили органы местного самоуправления. Одна из них, Бавария, в начале 1920-х гг. оказалась на грани отделения.

Теперь все шло по-другому. Как ни пресмыкались перед режимом местные власти, от них постепенно избавлялись. Вместо выборных премьер-министров новые правители назначали руководителей местных отделений НСДАП (гауляйтеров), которые отвечали не перед населением, а перед партией в Берлине. Сопротивлялась только Бавария, южная католическая земля с сильным региональным самосознанием, однако эту проблему решил переворот. Национал-социалисты, действуя в тесном сотрудничестве с полицией, ворвались в кабинет баварского премьер-министра Генриха Хельда. Его отстранили и взамен назначили одного из сторонников Гитлера. Теперь и Бавария была включена в гляйхшальтунг.

Быстро исчезли и профсоюзы, хваставшиеся миллионами членов. К удивлению некоторых активных сторонников, сценарий 1920 г. не повторился и идею всеобщей забастовки против нового режима даже не рассматривали. Профсоюзные лидеры считали, что, соглашаясь с Гитлером, смогут ужиться с режимом, и соревновались друг с другом в громких заявлениях о лояльности Гитлеру. Но это им не помогло. Нацистское руководство не терпело конкурирующих центров власти, тем более тех, которые ранее ассоциировались с левыми.

В этом случае нацисты прибегли к хитрости. Гитлер объявил 1 мая Днем национального труда, национал-социалистическим праздником, и профсоюзам было предложено отмечать его вместе с партией. Бурные празднества включали впечатляющий парад, в котором принимали участие как национал-социалисты, так и члены профсоюзов. Годы спустя коммунистический активист Франц Юнг сетовал на то, что он и его товарищи «маршировали в плотном окружении СА, СС и гитлерюгенда»²⁹. Действительно, идеальная картина классовой гармонии³⁰.

План сработал. Лидеры профсоюзов чувствовали себя в безопасности, но на следующий день их ждал неприятный сюрприз. Еще не успела улечься суматоха парада, как началось широкомасштабное наступление. Представительства профсоюзов взяли штурмом, документы конфисковали, а их самих, так старавшихся доказать свою лояльность новому режиму, отправили в концентрационные лагеря. С исчезновением профсоюзов немецких рабочих быстро затянуло в водоворот гляйхшальтунга: появилась нацистская организация под названием «Германский трудовой фронт».

Остальные центры власти нейтрализовали столь же легко. Начиная с 7 апреля 1933 г. министерства стали избавляться от евреев и нежелательных с политической точки зрения лиц³¹. Масштабные чистки проходили также в судах, полиции, школах и университетах. Представители интеллигенции в массе своей даже не пытались заступаться за смещенных коллег. На самом деле большинство из них, включая таких светил, как философ Мартин Хайдеггер, поддержали новый режим. Сопротивления не оказали также промышленные, экономические и финансовые круги. Поборов первоначальные опасения, ведущие промышленники, бизнесмены и финансисты быстро постарались ухватить свой кусок пирога. Гитлер и его приближенные знали, чем их соблазнить: запрет забастовок и профсоюзов, уничтожение непопулярного демократического режима, а главное – масштабное перевооружение, которое сулило огромные прибыли.

«Нельзя отрицать, что он вырос. К удивлению оппонентов, демагог и партийный лидер, фанатик и смутьян, похоже, превращается в настоящего государственного деятеля». Так писал 21 марта в своем дневнике романист Эрих Эбермайер, которого невозможно причислить к нацистам³². Он был не одинок. Под очарование харизмы Гитлера попали и многие другие немцы, пополнившие стройные ряды сторонников гляйхшальтунга. 12 ноября 1933 г. снова прошли всеобщие выборы. Явка составила более 95%. К выборам допустили только Национал-социалистическую рабочую партию, и Гитлер «победил» с огромным отрывом: за него проголосовали 92,11%, и лишь 7,89% осмелились высказать иное мнение или воздержаться³³. Безусловно, эти выборы проходили в условиях диктатуры, в отсутствие конкуренции и в сопровождении активной государственной пропаганды. Не обеспечивали они и тайну голосования. Однако такая массовая явка позволяет предположить, что большинство жителей Германии симпатизировали новому режиму.

Гитлер и его советники мудро избежали некоторых очевидных ловушек. Когда нацистские радикалы требовали устроить вторую социальную революцию, канцлер наотрез отказался – этот шаг помог ему завоевать поддержку среди высших классов, опасавшихся радикальных перемен. Особенно это касалось армии. Эта крайне консервативная, знающая себе цену организация отличалась давними традициями автономии и претензий на политическую власть. Многие видели в ней независимую силу, единственное убежище от нацистского беззакония. Однако внимательным наблюдателям с самого начала стало ясно, что это всего лишь иллюзия. В отличие от социал-демократов и коммунистов, армия являлась не соперником, а союзником режима. Да, часть высшего командования свысока смотрела на невежество Гитлера, но даже эти офицеры соглашались сотрудничать с ним. Высшие эшелоны рейхсвера (позже переименованного в вермахт)³⁴ надеялись на появление компромиссного режима – с Гитлером во главе, но ключевыми позициями у них. Большинство молодых солдат, как и молодежи в целом, проявляли лояльность к режиму. Даже старшие офицеры все чаще и чаще отказывались от преобладавшего осторожного подхода и становились убежденными нацистами. Несогласных по большей части заставляли молчать или увольняться. Самым известным среди них был генерал Курт фон Хаммерштейн, главнокомандующий и непримиримый противник Гитлера. В 1934 г. горстка офицеров еще пыталась противостоять внедрению расовой теории в воинские уставы, но и их сопротивление быстро растаяло. Армия медленно, но верно подчинялась руководству Гитлера.

Этот союз скрепили в июне 1934 г., когда Гитлер принял важное решение распустить свою личную дружину – отряды СА. Лидеры этой организации не скрывали своего намерения сместить ненавистное аристократическое военное командование и создать национал-социалистическую народную армию. Генералы не могли долго мириться с такой угрозой. В итоге Гитлеру пришлось выбрать одну из сторон, и он это сделал. В порыве ужасающей жестокости канцлер приказал расправиться со всем руководством СА, это событие позже получило название «ночь длинных ножей». Заодно ликвидировали нескольких консервативных противников режима, в том числе двух высокопоставленных должностных лиц: бывшего рейхсканцлера генерала Курта фон Шлейхера и офицера разведки генерал-майора Фердинанда фон Бредова. Впрочем, это не помешало армейскому руководству отпраздновать победу, а два главных военачальника страны – главнокомандующий генерал Вернер фон Фрич и начальник Генерального штаба генерал Людвиг Бек – даже не попытались выразить протест. Победа армии, конечно, являлась иллюзорной. Когда СА потеряла влияние, главной боевой организацией Национал-социалистической партии стали войска СС. Они были лучше организованы и в долгосрочной перспективе представляли собой гораздо бо́льшую угрозу для армии.

Чтобы продемонстрировать благодарность за уничтожение конкурентов из СА, некоторые генералы во главе с министром обороны Бломбергом предложили, чтобы отныне каждый солдат присягал на верность не только нации и рейху, но и лично Гитлеру. (С 1934 г. Гитлер занимал одновременно посты канцлера и президента и именовался просто фюрером, то есть вождем.) Так и сделали: «Именем Бога я приношу священную клятву беспрекословно подчиняться Адольфу Гитлеру, фюреру германского рейха и народа и Верховному главнокомандующему вермахта. Как храбрый солдат, я буду готов в любой момент отдать за эту клятву свою жизнь»³⁵.

Пронацистский сдвиг начался и в среде рабочего класса, который традиционно являлся главной опорой Социал-демократической и Коммунистической партий. Увеличение государственных расходов, грандиозные госпроекты и перевооружение привели к существенному снижению безработицы. Хотя забастовки запретили, а реальная заработная плата не росла, голодающих в стране было мало, в отличие от последних лет Веймарской республики³⁶. Национал-социалистическое объединение «Сила через радость» (Kraft durch Freude), занимавшееся вопросами досуга населения, организовывало отпуска, экскурсии, спортивные и культурные мероприятия для рабочих и государственных служащих. Набирающая силу пропагандистская машина распространяла нацистскую доктрину в школах, университетах, на рабочих местах, в журналах и кинотеатрах. Многие ей подчинялись. В своих мемуарах Себастьян Хафнер так описывал эти соблазны:

Людей отвлекали и занимали – шел непрекращающийся хоровод праздников, посвящений и национальных торжеств… Марши и фейерверки, оркестры, барабаны и флаги над всей Германией; Гитлер, ревущий из тысяч репродукторов, клятвы и обеты… Чудовищная пустота и бессмыслица этих не прекращающихся ни на миг торжеств, разумеется, не входила в планы устроителей. Население нужно было приучить праздновать и «национально возрождаться», хотя бы оно и не видело для этого никаких оснований. Для всеобщего ликования хватало и того, что людей, не желавших принимать в нем участие, – т-с-с! – ежедневно и еженощно садистски пытали и забивали насмерть железными прутьями³⁷.

Счастливому и сплоченному немецкому народу противостоял «еврей», вечная черная овца для Национал-социалистической партии. Относительно непопулярное еврейское меньшинство преподносилось как враг, против которого должна объединиться новообразованная нация. Однако здесь с самого начала не все шло гладко. Например, несмотря на настойчивую пропаганду со стороны правительства и местных органов нацистской партии, общество не слишком активно участвовало в антиеврейском бойкоте, объявленном 1 апреля 1933 г.³⁸

Тем не менее влияние антиеврейской пропаганды, катализировавшей уже имевшиеся антисемитские настроения, росло, особенно среди молодого поколения. По сути, это стало неотъемлемой частью «духовного единения» коллектива, сформированного режимом. Себастьян Хафнер, который в то время встречался с еврейской девушкой, вспоминал, что в день бойкота они отправились с нею гулять в лес под Берлином. По пути они встретили несколько групп школьников, сопровождаемых учителями:

Каждый класс, проходя мимо нас с Чарли, дружно поворачивал головы в нашу сторону и радостными мальчишескими голосами выкрикивал будто праздничное приветствие: «Juda, verrecke!» Может быть, это касалось не нас? Я не похож на еврея, у Чарли тоже внешность не характерно еврейская. Может быть, это новая, симпатичная такая форма приветствия?.. Вот так я и сидел на весеннем холмике, обнимая маленькую, нежную, прекрасную девушку, целовал ее, а мимо топали бодрые, спортивные мальчики и громко требовали, чтобы мы сдохли³⁹.

В этих условиях мало кто из оппозиционеров осмеливался продолжать протестовать, а многих из тех, кто продолжил, смели с дороги. За первые полтора года после захвата власти молодчики из СА повадились похищать «ненадежных людей» и забивать их до смерти в пыточных подвалах. После обезглавливания СА в июне 1934 г. этот бессистемный, неорганизованный террор стал куда эффективнее под руководством СС. В Германии появилось более 50 концентрационных лагерей, в которых содержались сотни тысяч немцев. Конечно, сюда попадали не только борцы Сопротивления. Бо́льшую часть составляли те, кто рискнул публично критиковать правительство или даже (в некоторых случаях) просто отпустил шуточку про Гитлера. За колючей проволокой узников ждал голод и изнурительный ежедневный труд. Любое нарушение правил могло повлечь смерть, и многие из попавших в лагерь так и остались за его электрическим ограждением. Популярная частушка гласила: Lieber Gott, Mach mich stumm, / dass ich nicht nach Dachau kumm («Боже, сделай меня немым, / чтоб я в Дахау не попал»)⁴⁰.

Но и вне концлагерей противники режима жили в изоляции и постоянном страхе. Даже если им удавалось избежать ареста, их могли без всяких оснований уволить. Длинная рука государства грозила в любой момент дотянуться до них, их семей и друзей. Никому нельзя было доверять. Любой человек, даже самый близкий, мог оказаться осведомителем Государственной тайной полиции, известной под сокращенным названием «гестапо». На самом деле профессиональных агентов гестапо насчитывалось сравнительно немного – гораздо меньше, чем казалось современникам⁴¹. Большинство информаторов были обычными людьми, снабжавшими гестапо сведениями по доброй воле: дети, которым промывали мозги в школе или на собраниях гитлерюгенда, соседи, друзья и коллеги. Эти осведомители руководствовались не только идеологией (хотя она, конечно, имела значение), но и личной выгодой. Благосклонность властей могла иметь приятные последствия, например продвижение по службе, что, в свою очередь, могло облегчить доступ к высокому начальству.

Но такая картина неполна. Противники режима не были просто пассивными жертвами. На самом деле многие из них отличались смелостью, решительностью и самоотверженностью. Сразу же после катастрофы 1933 г. социал-демократические и коммунистические группы начали создавать ячейки Сопротивления в жилых кварталах, клубах и на заводах на базе старых партийных сетей. Многие из этих групп распространяли собственную пропаганду посредством листовок, газет и других видов подпольных СМИ, координируемых как изнутри, так и снаружи – лидерами, высланными из страны. Коммунисты в особенности пытались вести хорошо организованную подпольную деятельность в стиле большевиков. Однако, по словам Петера Хоффманна, к 1935 г. «период широкомасштабной подпольной деятельности закончился. Гестапо ликвидировало все организации»⁴². К этому году большинство активных членов и лидеров с таким трудом выстроенных коммунистических сетей были в концентрационных лагерях, высланы из страны или мертвы.

Причина заключалась не в глупости или недостатке опыта, а в самой структуре их организации. Коммунисты, веря в действие масс и народное сопротивление, стремились создать широкую сеть. Они постоянно говорили об «объединенных фронтах», сотрудничестве между различными ячейками и широком распространении на заводах и рабочих местах по всей стране. Но чем больше сеть, тем сложнее опытным кадрам и руководителям отфильтровывать новичков, и очень быстро вся организация выходит из-под контроля. Подобная децентрализация может быть благом в демократических условиях, но не в случае тоталитарной диктатуры. Каждый новобранец потенциально опасен; каждый новичок может оказаться осведомителем или агентом гестапо. Усиливал опасность тот факт, что большинство немцев с симпатией относились к режиму. С каждым новым членом возрастала вероятность попасть в лапы тайной службы, поскольку даже верные новобранцы могли нечаянно проговориться информаторам. Арестованного человека всегда можно было пытать до тех пор, пока он не указывал на других, что позволяло гестапо отслеживать связи внутри сети вплоть до руководителей.

Поэтому слишком большая сеть – например, коммунистическая – была обречена на крах. Гестапо оставалось только дождаться удобного момента. Единственная модель, которая могла бы сработать для государственного переворота в условиях тоталитаризма, – это элитарное подполье с доступом к оружию и очень ограниченным числом влиятельных членов. В 1935 г. таких групп практически не существовало. Они появятся лишь два года спустя, причем не в среде противников Гитлера, а в рядах его сторонников и при весьма необычных и удивительных обстоятельствах.

2
«Эта проклятая кобыла!»:
Скандал в армейской верхушке

В прохладный сентябрьский день 1937 г. на зеленых просторах берлинского парка Тиргартен начал свое движение политический снежный ком. Скандал следовал за скандалом, и на протяжении нескольких cледующих месяцев можно было наблюдать падение одного за другим видных лиц Германского генерального штаба, дипломатической службы и министерств⁴³. Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС, и Герман Геринг, правая рука Гитлера, быстро воспользовались этими событиями в своих целях, организовав масштабные чистки в правящих кругах Третьего рейха. Их метафорические отпечатки можно обнаружить в серии громких происшествий с участием темных фигур, внезапно возникавших и снова исчезавших в ночи. В ожесточенной политической схватке между высшими чинами СС и вермахта в ход шли слухи, полуправда, выдумки и искажения. Эта борьба, закончившаяся явной победой первой партии, также привела к появлению зародыша сети диссидентов, которые впоследствии примут участие в заговоре с целью убийства Гитлера 20 июля 1944 г.⁴⁴

Все началось с того, что фельдмаршал Вернер фон Бломберг, военный министр Гитлера, был вынужден уйти в отставку из-за конфузного амурного дела. «Все из-за этой проклятой кобылы!» – объяснял позже один полковник Генерального штаба. В тот холодный сентябрьский день Бломберг, к своему огорчению, узнал, что обычной утренней верховой прогулки не случится, поскольку его кобылу разбил паралич. Как и многие офицеры, Бломберг получал огромное удовольствие от конного спорта и привык каждое утро перед началом напряженного рабочего дня ездить верхом в парке Тиргартен.

У Гитлера на первый взгляд не было особых причин жаловаться на Бломберга и его работу. Этот генерал, ставленник покойного президента Гинденбурга, принадлежал к верным сторонникам партии и с энтузиазмом занимался нацификацией германской армии. Он вовсе не был тем умеренным ответственным генералом, каким его представляли некоторые современники, его влекли новая национальная революция и Гитлер⁴⁵. В первые годы после прихода нацистов к власти он даже поддерживал вооружение СА. Таким образом, под тонкой личиной «аполитичности» скрывался один из архитекторов нацификации Германии.

Тем не менее, с точки зрения партийного руководства, у Бломберга имелся один существенный недостаток: он без энтузиазма относился к агрессивной внешней политике Гитлера. Как и главнокомандующий генерал Вернер фон Фрич, Бломберг не имел принципиальных возражений против войны: он беспокоился главным образом о выборе момента. Вместе с Фричем они выражали опасение, что немецкая армия еще не готова к крупномасштабному конфликту. Гитлер, которому никогда не нравилось работать с независимыми подчиненными, постарался использовать события конца 1937 – начала 1938 г., чтобы избавиться от обоих. С их падения начнет отсчет история организованного заговора против Гитлера.

Бломберг отправился в парк на пешую прогулку и встретил молодую женщину по имени Ева Грун, и эта случайная встреча переросла в бурный роман. 59-летний фельдмаршал-вдовец был счастлив избавиться от одиночества. «Он был без ума от меня», – с гордостью вспоминала Грун⁴⁶. Бломберг попросил и получил благословение фюрера, чтобы скрепить их союз, Гитлер даже вызвался выступить свидетелем на свадьбе. После венчания счастливая пара отправилась на медовый месяц в Италию.

Затем начались загадочные события. Старшим офицерам Генерального штаба принялись звонить хихикающие молодые женщины, которые благодарили армию за принятие «одной из них» в свои ряды. Одновременно слухи о причастности фрау Бломберг к порнографическим съемкам и проституции дошли до полицейского управления Берлина. Глава полиции, не зная, что делать с этой горячей картофелиной, перекинул ее Герману Герингу, могущественному второму лицу в нацистской иерархии. Геринг не замедлил превратить эту информацию в политический капитал и передал папку Гитлеру⁴⁷. Слухи быстро разошлись по всему Генеральному штабу.

Главнокомандующий сухопутными войсками генерал Фрич и начальник Генерального штаба генерал Людвиг Бек пришли в ярость. Они обратились к Гитлеру с просьбой незамедлительно снять Бломберга с должности, поскольку «немыслимо, чтобы первый офицер армии был женат на шлюхе». Один офицер воспринял свой долг несколько шире. Он отправился на Капри, где Бломберги проводили медовый месяц, положил на стол фельдмаршала заряженный пистолет и предложил ему покончить с жизнью. Бломберг отказался, однако его карьере пришел конец: 27 января 1938 г. Гитлер вынудил его уйти в отставку⁴⁸.

Фрич не знал, что праведный гнев приведет к его собственному профессиональному краху. Он считался очевидным преемником Бломберга, однако против него яростно выступили как Геринг, который положил глаз на портфель военного министра, так и лидеры СС Гиммлер и Гейдрих, которые мечтали превратить свою организацию в альтернативную элитную национал-социалистическую армию. В предыдущие годы Фрич выступал против расширения СС, и напряжение нарастало даже в нижних эшелонах обеих военных организаций. «Погодите, свиньи, – угрожали молодые солдаты из СС своим соперникам из вермахта. – Вот скоро Гиммлер станет военным министром, и тогда мы покажем вам, кто тут хозяин»⁴⁹.

Таким образом, идея назначения Фрича на пост министра совершенно не вдохновляла Гиммлера и его коллег из СС, хотя эту кандидатуру поддерживал сам Гитлер. Чтобы помешать назначению, Гиммлер, Геринг и Гейдрих устроили заговор с целью обвинить Фрича в гомосексуальности – крайне серьезное обвинение по тем временам.

Центральной фигурой заговора стал Отто Шмидт, осужденный преступник, который зарабатывал на жизнь соблазнением и последующим шантажом гомосексуалов. Когда в 1935 г. его арестовали и доставили в гестапо, Шмидт выдал все свои связи, изобличив сотни гомосексуалов, включая некоторых высокопоставленных лиц. Какой-то благодарный сотрудник гестапо характеризовал его как «крупнейшего специалиста по гомосексуальному сообществу Берлина»⁵⁰. Одной из его жертв был пожилой больной капитан кавалерии по фамилии Фриш.

Кто-то – сам Шмидт или один из его дознавателей – решил слегка изменить фамилию военного гомосексуала, и Фриш (Frisch) превратился в Фрича (Fritsch). Изменили и звание: из капитанов его произвели в генералы. Папка попала к Гиммлеру, что предоставило ему прекрасную возможность сфабриковать доказательства «извращений» ничего не подозревавшего главнокомандующего. Гестапо незамедлительно инициировало расследование, результаты которого, вменявшие Фричу «противоестественные сексуальные акты», легли на стол Гитлеру.

Сенсационные показания Отто Шмидта, данные летом 1935 г., по пикантности не уступали статьям в желтой прессе. В конце 1933 г., заявлял свидетель, он прогуливался по железнодорожной станции Ванзее, когда вдруг увидел «явно гомосексуального» богатого старика в темном пальто с меховым воротником, черной шапке, белом шарфе и с моноклем. Последний пункт был важен, поскольку являлся отличительным знаком генерала Фрича в военной элите Третьего рейха.

Далее свидетель сообщал, что заметил, как старик прокрался в мужской туалет вместе с гомосексуалом, известным как Баварец Зеппль. Некоторое время спустя старик вышел, но у входа его поджидал Шмидт. Вымогатель представился полицейским Крюгером и приказал сообщить свое имя. Старик назвался «генералом фон Фричем» и заплатил «полицейскому» 500 марок – сумму, которая стала первой в длинной цепи выплат за молчание.

Первоначально Гитлер не проявил к этим обвинениям никакого интереса. Гиммлер, давно желавший избавиться от Фрича, еще в 1935 г. предъявил Гитлеру результаты расследования, однако фюрер их проигнорировал. В то время у него были нормальные отношения с главнокомандующим, а быстрое перевооружение Германии требовало тесного сотрудничества с Генеральным штабом. Гитлер, всегда отличавшийся прагматизмом в сексуальных вопросах, приказал немедленно сжечь это досье.

Однако в 1938 г. ситуация изменилась. Осторожный Фрич уже не пользовался таким уважением в окружении фюрера, а скандал с Бломбергом заставил Гитлера с большим подозрением относиться к личной жизни руководства вермахта. Досье Шмидта, не сожженное, а всего лишь убранное под сукно, вновь выплыло на свет. Поначалу Гитлер не думал избавляться от Фрича, но, когда люди из СС предоставили ему такую возможность, он без колебаний воспользовался ею, чтобы разобраться с руководством вермахта⁵¹.

Фрич с изумлением обнаружил себя на месте Бломберга. Разница заключалась лишь в том, что Фрича активно поддерживали многие из высокопоставленных генералов, прежде всего начальник Генерального штаба генерал Бек, его друг и почитатель. Бек, хотя и не был нацистом, в тот момент относился к верным сторонникам Гитлера, но жестокая расправа над Фричем вбила первый клин между ним и режимом. Со временем Бек станет лидером немецкого движения Сопротивления.

3
Офицер, бургомистр и разведчик

Дело против Фрича и разбирательство в военном трибунале вынудили отдельных, более молодых и решительных, сторонников генерала выступить в его защиту. Естественным образом, некоторые из этих людей критически относились к режиму, особенно к самоуправным и грязным играм СС и гестапо⁵². Один из них был настроен более чем критически. Старший офицер абвера, органа военной разведки и контрразведки, полковник Ханс Остер являлся скрытым антинацистом. Дело Фрича дало ему прекрасную возможность объединить единомышленников – из армии, чиновничества, Министерства иностранных дел и консервативного истеблишмента – ради вполне законной цели: доказать невиновность Фрича, восстановить его в должности главнокомандующего армией и разоблачить преступления гестапо⁵³.

Остер, восходящая звезда немецкой военной разведки, родился в 1887 г. в семье дрезденского пастора. С ранних лет его воспитывали набожным христианином-протестантом, и, как убежденный патриот и монархист, он выбрал военную карьеру. Во время Первой мировой войны Остер получил награду за храбрость и, как и многие другие, с отвращением отнесся к демократической революции 1918–1919 гг. Служить республике – «хилому, многопартийному государству», как он ее называл, – он согласился с большой неохотой⁵⁴. В армии Остера знали как талантливого и симпатичного офицера, хорошего виолончелиста, любителя конной езды, общения и женщин.

В январе 1933 г., когда национал-социалисты захватили власть в стране, Остер был поглощен амурными делами. Незадолго до этого, 31 декабря, его, тогда майора, уволили из армии из-за интрижки с женой известного профессора. После того как многообещающая карьера пошла прахом, Остер несколько месяцев тщетно искал работу. Спасение пришло с неожиданной стороны. Его старый друг адмирал Вильгельм Канарис, один из офицеров абвера, откликнулся на отчаянные мольбы Остера и походатайствовал о нем. Верховное главнокомандование отказалось восстановить Остера в армии, но благодаря Канарису его взяли гражданским советником в секретную службу. Теперь он отвечал за контрразведку и отслеживание подрывной деятельности в правительственных министерствах. С этой позиции ему открылся полный масштаб террора, насилия и коррупции при новом нацистском режиме. Он с отвращением наблюдал за преследованием евреев и «борьбой» с церковью. «Я чувствую ответственность перед Богом за евреев Германии», – якобы сказал он одному из своих друзей⁵⁵. Дело было не только в религиозных чувствах. В июне 1934 г., в «ночь длинных ножей», нацисты убили его хорошего друга офицера разведки Фердинанда фон Бредова, и с этого момента он возненавидел лично Гитлера и всю его «бандитскую шайку»⁵⁶.

К 1938 г. Остер занял в абвере высокое положение и начал постепенно продвигаться к осуществлению давней мечты – созданию подпольного оппозиционного движения. В первые два года службы командиры смотрели на него свысока, как на сомнительного типа, который налаживает связи для каких-то своих целей и флиртует с секретаршами в коридорах. Однако в 1935 г. ему улыбнулась удача⁵⁷. Старый друг адмирал Вильгельм Канарис, возглавив абвер, назначил Остера директором центрального отдела – вторым лицом в иерархии организации. Разжалованного майора также восстановили на действительной службе: он снова надел униформу. Канарис распорядился, чтобы в абвере ничего не происходило без ведома Остера⁵⁸.

Остер не замедлил воспользоваться полученной властью для создания сети контактов как в абвере, так и среди военной и гражданской элиты. Никто не умел так искусно прокладывать дорогу в высшие эшелоны власти. Постоянно оценивая риски и возможности, он делился своими подлинными взглядами только с горсткой доверенных друзей. Одним из них был Ханс Бернд Гизевиус, глаза и уши Остера в тайной полиции, агент гестапо, ставший ярым врагом нацистского режима.

Гизевиус отличался умением строить комбинации, и его почерк прослеживается во всей ранней деятельности антинацистской оппозиции. «Его внешность была такой же жесткой, как воротничок, который он носил, – отмечают Уолтер Лакёр и Ричард Брайтман. – Со своим огромным ростом он выглядел карикатурой на высокопоставленного прусского чиновника. Его поведение было настолько демонстративным, что мало кто поначалу верил, что это странное создание – действительно секретный агент. Одни считали его шутом, другие – искусно притворяющимся самозванцем. Многие воспринимали его как закоренелого нациста, пытающегося одурачить швейцарцев и союзников»⁵⁹. Он вел себя как клоун или как напыщенный пустослов, который никак не может быть замешан в незаконной деятельности. В этом отчасти природном, а отчасти сконструированном образе Гизевиус блестяще работал на формирующуюся оппозицию. Он стал антинацистским тайным агентом и одним из самых близких друзей Остера.

Хотя в своих мемуарах Гизевиус утверждал иное, он начинал карьеру как сторонник национал-социализма. До прихода Гитлера к власти он был студенческим лидером и охотно поддержал новое правительство. Получив желанную должность в прусской полиции, Гизевиус с помощью уловок и манипуляций поднялся по служебной лестнице. Уже через несколько месяцев его перевели в штаб-квартиру гестапо в Берлине. Однако неспокойный характер и склонность к интригам не способствовали его популярности во влиятельных кругах, и он быстро нажил себе врагов в гестапо и не только. Понемногу его власть начала ослабевать. Решающий удар по ней нанесли в 1934 г., когда руководитель гестапо приказал перевести его на незначительную должность в прусском Министерстве внутренних дел.

Постепенно Гизевиус превратился в абсолютного противника нацистского режима. Ненависть, которую он испытывал к задвинувшим его руководителям гестапо, перекинулась на СС, Гиммлера и, наконец, самого фюрера. Вопреки распространенному мнению, он действовал не как простой эгоист и оппортунист: будучи сотрудником гестапо, он оказался посвящен в масштабы нацистского террора, и его беспокоило преследование евреев и инакомыслящих священнослужителей. Остер, который познакомился с ним в период его работы в гестапо, добился его перевода в абвер в качестве особого специалиста (зондерфюрера). Гизевиус использовал новую должность и связи в полицейской верхушке, чтобы снабжать Остера секретной информацией изнутри системы. С этого момента он стал важным членом круга Остера и разработал радикальную оппозиционную теорию: нацистский режим необходимо уничтожить любыми средствами, и если для этого придется прибегнуть к насилию и убийству, то так тому и быть. «Один приятель описывал его как гангстера, сражающегося за правое дело, – пишут Лакёр и Брайтман. – Очень эгоцентричный и с огромной тягой к конспирации, которая заставляла его плести заговоры не только против нацистов, но иногда и против своих»⁶⁰. Вполне возможно, что именно через Гизевиуса Остер познакомился с третьей ключевой фигурой – бывшим бургомистром Лейпцига Карлом Фридрихом Гёрделером.

Гёрделер не обладал ни хитроумием и лоском Остера, ни склонностью к интригам и манипуляциям Гизевиуса. Седые волосы, высокий рост, раздражающая склонность к проповедям – он производил впечатление лишенного чувства юмора чиновника, душой и сердцем привязанного к государственному порядку. Кажется, что подобная личность несовместима с оппозиционной деятельностью. И тем не менее он прошел весь путь от неохотного сотрудничества с Гитлером до бескомпромиссного сопротивления. Для многих высокопоставленных гражданских и военных лиц он стал олицетворением Сопротивления. Что же могло сподвигнуть столь добропорядочного человека так решительно переступить черту?

Гёрделер родился в Шнайдемюле, деревне в тогдашней германской провинции Позен (территория современной Польши). Получив юридическое и экономическое образование, он провел Первую мировую войну офицером в запасе, затем сделал успешную карьеру в муниципальном управлении, поработав в нескольких городах, включая Кёнигсберг. В 1931 г. он достиг вершины карьеры, заняв одновременно посты бургомистра Лейпцига и рейхскомиссара по ценам. В бурные годы, предшествовавшие приходу нацистов к власти, президент Гинденбург даже подумывал назначить его канцлером.

Гёрделер отдал городу Лейпцигу массу сил и внимания. Его считали добросовестным бургомистром с авторитарными наклонностями. В 1933 г. он поддержал приход Гитлера к власти и добровольно сотрудничал с новым правительством, хотя его отношения с местными нацистами были шаткими. Конфликты возникали, например, из-за отказа Гёрделера вывесить флаг со свастикой над ратушей или переименовать улицы с «еврейскими» названиями. Он испытывал предубеждение против немецких евреев, но (как рассказала его дочь автору этой книги) поддерживал «чистый» антисемитизм Нюрнбергских законов⁶¹, поскольку считал, что они удержат партийных «радикалов» от антисемитского насилия. Уже в апреле 1933 г., протестуя против бойкота еврейских магазинов, он «отправился в официальном костюме в еврейский квартал своего города, чтобы защитить евреев и их бизнес, и задействовал городскую полицию для освобождения евреев, которых задержали и избили штурмовики СА»⁶².

Однако шаг за шагом нацисты из городского совета подтачивали положение Гёрделера. Нацистское антисемитское законодательство (например, запрет евреям пользоваться общественными бассейнами и банями) распространялось и на Лейпциг, и, по-видимому под давлением заместителя бургомистра Хааке, Гёрделер был вынужден поддержать этот акт⁶³. Его также беспокоили гонения на церковь, агрессивная внешняя политика и безответственная, на его взгляд, налоговая политика. Бургомистр, власть которого ускользала, все сильнее ожесточался.

В 1936 г. Гёрделер подошел к точке невозврата. Американский историк Гарольд Дойч, тогда еще молодой журналист, вспоминал об одной из встреч в кабинете Гёрделера:

[Гёрделер ответил:] «Сегодня в Германии в первую очередь необходимо возродить элементарную честность и порядочность». После этого он перечислял своему удивленному собеседнику факты беззакония и произвола со стороны нацистского режима и целый перечень того, что, по его мнению, было незаконным, безнравственным и совершенно непотребным в тех порядках, которые существовали в гитлеровской Германии. При этом он упоминал и те проблемы, которые лично у него существовали в отношениях с нацистами. Провожая в конце беседы гостя до дверей, он показывал ему видный из окна его кабинета памятник Мендельсону, который стоял напротив здания городской ратуши. «Вот одна из моих проблем, – говорил он. – Эти коричневорубашечники добиваются от меня согласия на снос памятника. Но если они его хоть пальцем тронут, я немедленно подам в отставку»⁶⁴.

У многих будущих участников Сопротивления были свои последние рубежи. Для Гёрделера делом принципа оказался памятник. Он считал себя истинным защитником немецкой культуры, и ему претило пренебрежительное отношение национал-социалистов к тем традициям, которыми он дорожил. Но и для местных нацистских лидеров этот памятник также превратился в дело принципа. В конце концов, сколько еще партия должна терпеть бургомистра, который отвергает основы ее политики, особенно в «еврейском вопросе»? Члены городского совета даже жаловались на жену Гёрделера, «которая во всем городе известна как любительница евреев и не стыдится ездить на служебном автомобиле в еврейские магазины за покупками»⁶⁵. Заместитель бургомистра Хааке писал властям, что Гёрделеру чужды практически все аспекты национал-социалистической идеологии. В частности, он не может понять ненависти партии к немецким евреям:

Ситуация с памятником Мендельсону четко отражает подход доктора Гёрделера к еврейскому вопросу. Как следует из моего письма, Гёрделер создавал огромные сложности каждый раз, когда необходимо было изменить еврейское наименование улицы. Даже если сейчас он использует памятник как предлог для отставки, я искренне убежден, что причины [этого шага] гораздо глубже… Он понял, что в связи с растущим успехом национал-социализма его картине мира пришел конец, и сделал окончательный вывод⁶⁶.

Памятник снесли в ноябре 1936 г., когда Гёрделер уехал на конференцию в Хельсинки. Хааке воспользовался возможностью убрать статую, чтобы «избавить господина бургомистра от неприятного решения»⁶⁷. Когда Гёрделер вернулся, он немедленно подал в отставку: «Таким образом, я без колебаний решил не брать на себя ответственность за осквернение культуры [Kulturschande]. Все мы с огромным удовольствием слушали песни Мендельсона и пели их. Запретить Мендельсона – это просто абсурдный, трусливый акт… Я все еще надеюсь вернуться к служению народу, когда воздух станет чище и прозрачнее. Своей отставкой я выразил протест против сноса памятника Мендельсону на глазах у всего мира»⁶⁸.

Через год после отставки Гёрделер наконец присоединился к делу Остера и Гизевиуса, с которыми был хорошо знаком. Это странное трио – майор секретной службы, бывший сотрудник гестапо и отставной бургомистр – стало центром сплочения остатков немецкой оппозиции. Вместе они сформировали первую сеть Сопротивления в немецкой армии, которой с 1938 по 1944 г. суждено было пережить радикальные структурные изменения, периоды расширения и краха.

В терминологии теории сетей первую инкарнацию их организации можно назвать словом «группировка» («клика») – «неформальное объединение людей, в котором присутствует некоторая степень групповых чувств и близости и установлены определенные групповые нормы поведения»⁶⁹. Мемуары Гизевиуса свидетельствуют, что большинство, если не все участники, были друзьями или близкими знакомыми, которые часто встречались лично. Принцип минимизации полномочий (когда каждый человек знает лишь минимум, необходимый для выполнения его задач) практически отсутствовал: члены группы только в редких случаях скрывали информацию от своих сообщников. Почти не существовало и разделения обязанностей, а роли основателей и членов определялись нечетко (если вообще определялись). Тем не менее даже в этом раннем воплощении движения можно увидеть некоторые его особенности, которые сохранились вплоть до самого конца.

Первая и самая важная закономерность, которую можно выделить, – это правило революционных мутаций. Как позже отмечало гестапо, «рекрутирование новых членов и доверенных лиц преимущественно происходило на основе прежних дружеских связей и знакомств»⁷⁰. Это соответствует наблюдению специалиста по сетям Дэвида Ноука, что сети Сопротивления обычно создаются на основе существующих легальных сетей. Ноук отмечает, что таким образом «инсургентам проще перенести свои привязанности на само движение. Вместо того чтобы напряженно выстраивать с нуля новые обязательства, активисты могут убедить потенциальных сторонников, что новое движение станет естественным выражением их нынешней солидарности… Рекрутирование для любых групповых мероприятий требует предварительного контакта с вербовщиком, чаще всего социально близким человеком, а не безличным агентом»⁷¹.

Чтобы сохранять свою революционную эффективность, такие сети должны быть относительно независимыми и защищенными от взора спецслужб. В условиях национал-социалистической Германии этого можно было добиться на полуавтономных социальных «островках» – в определенных сегментах рабочего класса, в верхушке чиновничества, среди консервативных правых сил и, главное, в армии. Следователи гестапо были абсолютно правы, когда отмечали, что рост движения Сопротивления в армии стал возможен только потому, что офицерский корпус исторически считал себя независимым от «гражданских властей» и подчинялся только «своим собственным правилам». Что еще более важно, СС и гестапо были лишены полномочий для быстрого проникновения или вмешательства во внутренние дела армии⁷². Хотя многие офицеры разделяли национал-социалистические взгляды и их число с каждым годом росло, большинство из них не спешили «информировать» о своих «товарищах» гражданскую полицию. Если бы не эта традиция автономии, усилия Остера и компании по рекрутированию новых членов из офицерского корпуса почти наверняка привели бы их в тюрьму.

Внутри этих автономных островков чиновничества, дворянства, консерваторов правого толка и офицерского корпуса существовали сложные сети родственных, брачных и социальных связей, многие из которых основывались на совместной учебе или военной службе. Достаточно сильная солидарность внутри таких сетей ограничивала степень возможного проникновения «чужаков». По большей части эти сети не были оппозиционными нацистскому режиму, но присутствовал крошечный сегмент, который претерпел революционную мутацию в первые месяцы 1938 г. Под покровительством Остера, Гизевиуса и Гёрделера произошла трансформация социальной сети в конспиративную.

Одной из ключевых площадок для этой трансформации стал престижный берлинский клуб «Свободное общество научных развлечений», широко известный как Mittwoch Gesellschaft («Общество среды»). Этот почтенный социальный институт восходил к XIX в. и сохранял строгие правила ученого элитаризма. Лишь небольшой горстке избранных, каждый – признанный эксперт в своей области, дозволили вступить в клуб. Собрания проходили каждую вторую среду в доме одного из членов общества. Хозяину полагалось прочитать лекцию по своей специальности, выступление фиксировалось в протоколе. После лекции предоставлялось достаточно времени для обсуждения и общения. Само по себе «Общество среды» ни в коей мере не было группой Сопротивления, а некоторые его члены, например антрополог и специалист по евгенике Ойген Фишер, отличались ярыми нацистскими взглядами.

Тем не менее общая атмосфера клуба была скорее критической по отношению к системе, а несколько его видных членов, в частности Людвиг Бек и Ульрих фон Хассель, в конце концов вошли в ядро немецкого Сопротивления. В целом клуб оказался идеальным местом для революционной мутации: он предназначался только для своих (посторонние на собрания не допускались), и здесь терпимо относились к критике национал-социалистической идеологии. Что еще важнее, сильная солидарность между участниками снижала риск доноса. Гёрделер, который не входил в клуб, но дружил со многими его членами, счел это общество весьма перспективным местом для вербовки⁷³.

В этой зарождающейся подпольной сети Гёрделер, Остер и Гизевиус выполняли разные функции. Гёрделер и Остер были «продавцами», если воспользоваться типологией Малкольма Гладуэлла. То есть они занимались видоизменением уже существующих социальных сетей: импортировали туда идею сопротивления, наполняли ее жизнью и не давали потухнуть. Как и в других социальных сетях, то, что создали продавцы, поддерживали «объединители» – люди с нестандартными социальными навыками и контактами в различных социальных кругах, которые могли распространять подрывные идеи продавцов. Гизевиус и Остер, безусловно, относились к числу важных объединителей в ранний период Сопротивления, хотя и Гёрделер тоже в какой-то степени выполнял эту роль. В любом случае на этой стадии до четкого распределения ролей было еще далеко⁷⁴.

Зимой 1938 г. главной целью сети стал подрыв позиций СС посредством защиты Фрича⁷⁵. Это благородное дело получило определенную поддержку начальника Генерального штаба генерала Людвига Бека. В этот момент он даже близко не являлся борцом Сопротивления и хотел лишь помочь своему другу и командиру. Да, история с Фричем пошатнула его доверие к нацистскому руководству, но идея государственного переворота противоречила всем священным традициям прусской армии. «В лексиконе немецкого офицера нет слов “заговор” и “мятеж”», – якобы сказал Бек офицеру Генерального штаба Францу Гальдеру в ответ на предложение организовать жестокую расправу с гестапо⁷⁶.

По сути, Остер и его друзья сражались с ветряными мельницами. Какими бы ни были результаты суда, для Гитлера Фрич больше не существовал. Фюрер уже назначил новым главнокомандующим невыразительного компромиссного кандидата по имени Вальтер фон Браухич⁷⁷. Кроме того, вопреки представлениям Остера и его друзей, Фрич никогда не был ни тайным борцом Сопротивления, ни даже просто оппозиционером. Хотя он и озлобился, но до конца жизни продолжал восхищаться Гитлером. И все же кампания по его защите оказалась не совсем бесполезной деятельностью, поскольку помогла сплотить заговорщиков.

Одновременно с назначением Браухича Гитлер установил контроль над армией. Назначив начальником Верховного главнокомандования вермахта генерала Вильгельма Кейтеля, он заполучил в свои руки военный портфель. Кейтель, которого во время войны часто каламбурно называли Лакейтелем, являлся всего лишь мелким чиновником⁷⁸. Человек, от которого требовалось представлять интересы армии перед Гитлером, редко позволял себе задавать вопросы или выражать сомнения, не говоря о том, чтобы критиковать своего лидера. По словам историка Константина Фитцгиббона, Кейтель «заискивал перед старшими и оскорблял младших [и] вполне мог бы работать метрдотелем в дорогом, но убогом ночном клубе»⁷⁹. В каком-то смысле выдвижение Кейтеля символизировало новое ослабленное положение вермахта после перестановок 1938 г. Фрич был предан Гитлеру, но вполне мог высказать свое мнение. Кейтель даже не делал вид, что у него есть свой голос. Вермахт Кейтеля и Браухича оказался не «вторым столпом государства» наряду с партией, а инструментом, который фюрер использовал по своему усмотрению.

Перестановки коснулись не только военных. Гитлер воспользовался возможностью усилить нацификацию и некоторых крупных министерств⁸⁰. Чистка привела к появлению более надежного национал-социалистического чиновничества, необходимого для подготовки к войне, но одновременно с этим некоторые лица, потерявшие свои посты, перешли в оппозиционную группировку Остера, Гизевиуса и Гёрделера. Помимо личного чувства возмущения и общего стремления защитить Фрича, многих новых участников объединяло беспокойство по поводу безответственной внешней политики Гитлера и непрестанного применения насилия.

Первой площадкой для чисток стало Министерство иностранных дел. Консервативного министра Константина фон Нейрата Гитлер заменил своим соратником Иоахимом фон Риббентропом. Как и Бломберг с Фричем, Нейрат относился к числу верных последователей нацистской политики, но все же, на вкус Гитлера, был чересчур осторожен. Назначение Риббентропа, которое не понравилось некоторым консерваторам в Министерстве иностранных дел, спровоцировало появление небольшой оппозиционной группы в дипломатическом корпусе. Центральной фигурой здесь оказался Эрих Кордт, молодой советник в очках, считавшийся в министерстве восходящей звездой. Странным образом ему верил даже новый нацистский министр, который полагался на его опыт в международных делах и доверял ему совершенно секретные документы. Официально он состоял в партии и даже имел высокий почетный ранг в СС⁸¹.

Кордт, однако, был тайным антифашистом и доверенным лицом Ханса Остера. Благодаря своему высокому положению в министерстве, защите Риббентропа и эсэсовской форме он мог снабжать оппозицию ценной информацией. Как обычно, родственные и дружеские связи в министерстве использовали для революционной мутации. Самым верным союзником Кордта являлся его старший брат Тео, перспективный молодой дипломат, служивший в лондонском посольстве.

Еще одной ключевой фигурой заговора против инкумбента в Министерстве иностранных дел был посол Германии в Италии Ульрих фон Хассель – дипломат старой школы, хорошо образованный консерватор и патриот. Хассель тоже поддерживал Гитлера сразу после прихода того к власти, но позже ужаснулся гестаповскому террору, преследованию евреев и притеснению церкви. Кроме того, у него имелись серьезные профессиональные возражения против внешней политики национал-социалистов, в особенности в отношении объединения с Италией и Японией против западных держав⁸². В ходе перестановок 1938 г. его отправили в отставку – возможно, за инакомыслие.

Пользуясь своим влиянием в консервативных кругах, Гёрделер распространял идеи Сопротивления среди политиков старой школы и знати. Одним из его ближайших союзников в этом деле стал колоритный аристократ Эвальд фон Клейст-Шменцин, крупный землевладелец и политик из сельской Померании. Клейст, известный своей честностью и храбростью, враждовал с нацистским режимом с января 1933 г.⁸³ Этот неколебимый консерватор, монархист и антидемократ относился к числу тех немногих членов Немецкой национальной народной партии, которые считали, что настоящий враг не слева, а справа⁸⁴. Национал-социализм, новая языческая религия, неминуемо должен был разрушить Германию, поскольку культ расы диаметрально противоположен христианству и ценностям немецко-прусской традиции⁸⁵. Для библейски мыслящего Клейста Гитлер и его последователи выглядели реинкарнацией тех, кто поклонялся Ваалу и Ашере, старым ханаанским божествам. Чтобы противостоять им, требовалось объединить истинных защитников веры и нации, «всех сих колени не преклонивших пред Ваалом» (3 Цар. 19:18)⁸⁶.

Ненависть Клейста к соратникам-консерваторам, превратившимся в нацистов, не знала границ. Он утверждал, что лидеры немецких правых предали отечество, религию и народ и поэтому в будущем люди будут говорить: «Безбожный, как протестантский пастор, бесхарактерный, как прусский чиновник, и бесчестный, как прусский офицер». Сам он не пожертвовал нацистской партии ни единой марки и наотрез отказался вывешивать флаг со свастикой над своей усадьбой. Особая роль была уготована его сыну и последователю Эвальду-Генриху, одному из несостоявшихся убийц Гитлера⁸⁷.

С этого момента немецкое Сопротивление стало обретать очертания. Остер объединил офицеров и гражданских лиц и через Гёрделера познакомился с Эвальдом фон Клейст-Шменцином и его друзьями-консерваторами. Но главные усилия он направил непосредственно на армию. Самой крупной рыбой был начальник Генерального штаба Людвиг Бек. Тактика заключалась в том, чтобы окружить его врагами режима. Для этого Остер установил контакт с генералом Францем Гальдером, офицером Генштаба, являвшимся доверенным лицом Бека и ярым антинацистом. Одновременно Остер все сильнее давил на своего начальника, руководителя абвера адмирала Вильгельма Канариса, и постепенно убедил его поддержать заговор. «До последнего вздоха, – писал Остер, – мы будем стоять на своем, верные воспитанию, которое мы получили сначала детьми, а затем солдатами. Нам нечего страшиться, кроме гнева Божьего»⁸⁸.

Но что значит «стоять на своем»? Формирование оппозиционных сетей – дело хорошее, но Остер понятия не имел, как свергнуть режим. У него, правда, имелись важные союзники в армии, прежде всего Гальдер, но Гальдер ничего не мог сделать без поддержки генерала Бека, своего нерешительного командира. В любом случае сила нацистского режима и слабость армии исключали большинство вариантов с активным восстанием. Заговорщикам приходилось действовать медленно и осторожно, ведь даже одного осведомителя хватило бы, чтобы полностью уничтожить движение. Кроме того, гражданские лица не могли самостоятельно устроить государственный переворот, а среди военных заговорщикам симпатизировали лишь очень немногие генералы.

Пока крошечная сеть Остера медленно росла, Гитлер перетасовал политические карты. 12 марта 1938 г., после мощного дипломатического запугивания, немецкая армия вошла в Австрию, и родина Гитлера присоединилась к рейху. При этом Австрия активно поддержала аншлюс, и большинство населения громко приветствовало вторгшиеся войска. Первый неприкрытый акт международной агрессии со стороны нацистов увенчался ошеломительным успехом, причем без единого выстрела.

Газетные заголовки прославляли аншлюс, он стал главной темой для дискуссий среди элит и офицеров. За этой шумихой забылся безобразный заговор против Фрича. Военный трибунал под председательством Германа Геринга оправдал генерала, но тот так и не вернулся на пост главнокомандующего. В разговоре с руководством вермахта Гитлер выразил личное сочувствие судьбе Фрича, но настаивал на том, что как лидер не может отступить от своего слова⁸⁹. Фрустрированный Фрич разозлился, но от сотрудничества с оппозицией упорно отказывался. «Гитлер – это судьба Германии, к лучшему или худшему», – ответил он Хасселю, бывшему послу, который пытался вовлечь его в ряды противников режима⁹⁰.

Впрочем, главные вербовочные усилия сети сконцентрировались не на Фриче, а на начальнике Генерального штаба Беке, у которого постепенно назревал внутренний разрыв с нацистским режимом. Как и его сослуживцы, он принадлежал к твердым сторонникам аншлюса, но, в отличие от них, он был недоволен тем, как все обставили – через запугивание военной силой. Когда фюрер приказал ему разработать план военного вторжения в Австрию (под кодовым названием «Отто»), он согласился на это с большой неохотой, утверждая, что Германия еще не готова. После аншлюса он хвалил фюрера за то, что тот сумел осуществить свою мечту без пролития крови, однако пропасть между ним и правительством все увеличивалась. Начальник Генерального штаба начал сознавать, что присоединение Австрии – лишь первый этап в военных авантюрах Гитлера, которые могут привести к катастрофической мировой войне. Упорный и неизменно бдительный Остер тут же обнаружил трещины в броне Бека и превратил его вербовку в свой личный проект. Вскоре представилась и хорошая возможность – крупномасштабный международный кризис, который превращал теоретическое недовольство режимом со стороны Бека в практическое.

4
«В самых мрачных тонах»:
Решение генерала бека

К лету 1937 г. фельдмаршал Бломберг работал над планом «Грюн» – операцией вторжения в Чехословакию. Генералы понимали, что Гитлер стремится развалить чешское государство, оккупировав немецкоязычную Судетскую область. Таким образом он надеялся заполучить мощные пограничные укрепления, шахты, железную руду и другие природные ресурсы этого региона. Вялая реакция западных держав на аншлюс Австрии устранила последние препятствия для подобных действий, и на горизонте замаячил масштабный Судетский кризис.

Чехословакия, возникшая в результате распада Австро-Венгрии, представляла собой многонациональное демократическое государство, страдавшее от непрестанных распрей между чешским большинством и национальными меньшинствами⁹¹. Хуже всего обстояли дела с трехмиллионным немецким населением, сосредоточенным в основном в Судетской области. После 1933 г. многие чешские немцы стали ярыми нацистами, а их лидеры получали приказы непосредственно из Берлина. Местный филиал НСДАП – Судето-немецкая партия – требовал полного отделения от Чехословакии и объединения с рейхом. Председатель партии Конрад Генлейн изложил свою программу в секретном меморандуме 1937 г.: отвоевать в пользу германского рейха не только Судетскую область, но и другие части Чехословакии⁹². Гитлер все сильнее давил на Чехословакию, в то время как Великобритания и Франция, постоянно опасавшиеся новой европейской войны, ничего толком не делали, чтобы остановить фюрера.

В субботу 20 мая 1938 г. генерал Кейтель передал план «Грюн» Гитлеру. План представили всего через два месяца после аншлюса Австрии, и во многом он опирался на этот прецедент. В документе говорилось: «Я [Гитлер] принял бесповоротное решение сокрушить Чехословакию военными действиями в ближайшем будущем… Для успеха необходимо выбрать подходящий момент»⁹³. Согласно этому плану, Германия оккупирует Чехословакию, воспользовавшись какой-нибудь дипломатической провокацией, с помощью которой можно будет оправдать в глазах некоторых европейских государств военную «реакцию» и оккупацию. Документ не понравился многим офицерам, но мало у кого хватило смелости открыто выразить свое несогласие. Самой заметной фигурой в этой крошечной группе оказался генерал Людвиг Бек, начальник Генерального штаба.

Когда-то Бек одобрял нацистский режим и называл захват власти в 1933 г. «первым лучом света с 1918 года». Однако теперь возможные последствия гитлеровской внешней политики его ужасали⁹⁴. Он чувствовал себя какой-то военной Кассандрой – единственным человеком, который ясно видел приближающуюся пропасть. Будучи спокойным, сдержанным и образованным офицером, хорошо разбирающимся в стратегии и военной истории, Бек был согласен с изречением Клаузевица о том, что война – это «продолжение политики иными средствами» и поэтому ей должны предшествовать тщательные политические расчеты. Война – это не какое-то приключение, и лидер никогда не должен начинать ее без действительно серьезных причин. Кроме того, Бек являлся одним из немногих офицеров Генерального штаба, которые считали Верховное главнокомандование армии не только военным инструментом, но и полноправным партнером в формировании политики безопасности. Подобная точка зрения была абсолютно чужда Гитлеру, который видел себя всемогущим лидером, а генералов – своими армейскими подпевалами⁹⁵.

Когда Бломберг попросил его подготовить аналитическое исследование под кодовым названием «Шулунг» о нападении на Чехословакию в 1935 г., Бек высказался против подобного вторжения. Начальник Генерального штаба совершенно не хотел участвовать в разработке такого плана – теоретического или нет. На тот момент он сопротивлялся не по принципиальным, а по практическим соображениям: Германия могла бы вторгнуться в Чехословакию, но только после того, как будут исчерпаны дипломатические средства, и ни в коем случае не раньше 1940 г.⁹⁶

Расхождение во взглядах Бека и Гитлера было глубоким. Бек, безусловно, приветствовал «разрушение оков Версаля». Он тоже стремился к территориальной экспансии и немецкой гегемонии в Центральной Европе и тоже признавал потребность Германии в «жизненном пространстве» (Lebensraum), но его трактовка этого понятия отличалась от трактовки фюрера: не бесконечная экспансия на Восток, а точечные захваты (по возможности мирные) немецкоязычных территорий, главным образом Австрии и Судетской области. В отличие от Гитлера, Бек признавал принцип самоопределения и без энтузиазма относился к контролю над «негерманскими» нациями. После возвращения того, что принадлежало Германии «по праву», и восстановления границ 1914 г. (плюс Австрия и Судетская область) военная экспансия, считал он, должна будет смениться экономической. Гитлер, напротив, мечтал о полномасштабной европейской войне, которая приведет к поражению Франции, крушению России и обретению желанного лебенсраума на Востоке. Бек противился такой политике по моральным и практическим причинам. По его мнению, хотя война и является «частью божественного порядка», настоящий государственный деятель никогда не должен начинать ее без необходимости. В особенности он выступал против агрессивной войны с Великобританией и Францией. «Три страны делят Европу, – писал он в 1937 г., – и поэтому их проблемы следует решать дипломатическим путем, с учетом баланса сил»⁹⁷.

Действительно, ничего страшнее лобового столкновения между этим тремя странами по судетскому вопросу Бек представить себе не мог. Ужас, который вселяли в него подобный конфликт и его последствия, он излил в потоке меморандумов, адресованных его начальнику генералу Браухичу. Эти меморандумы были написаны профессиональным военным языком и не оспаривали общих установок политического руководства. Например, 30 мая 1938 г. Бек писал, что, «хотя Германия не может смириться с Чехословакией в ее современных границах, Британия и Франция не потерпят дальнейших изменений в балансе сил в пользу рейха, который не готов к новому конфликту». Поэтому, если план фюрера будет приведен в действие, «представить судьбу Германии в будущей войне можно будет только в самых мрачных тонах»⁹⁸.

На недовольство Бека, естественно, не обращали внимания, и с каждым днем он ощущал все большую изоляцию и озлобление. Тем не менее генерал убеждал себя, что Гитлер небезнадежен, нужен лишь кто-то, кто сумеет указать ему путь разума и сдержит партийных радикалов. В то же время общение с Гёрделером, Остером и критиками режима на собраниях «Общества среды» постепенно приближало его к революционной мутации. Бек все больше отдалялся от руководства, и его сопротивление такой мутации постепенно ослабевало.

В июле 1938 г. соперники переиграли Бека. Пронацистские офицеры Генерального штаба, прежде всего Вальтер фон Рейхенау и Эрнст Буш, с энтузиазмом поддержали планы фюрера, и даже военачальники, симпатизировавшие Беку, не захотели открыто занимать его сторону. На протяжении многих лет Бек добивался усиления политического влияния Генерального штаба, считая свою борьбу с Гитлером кампанией за институциональную независимость. Поэтому он с болью наблюдал, как один за другим дезертируют его товарищи⁹⁹. В отчаянии он предложил генералам массово подать в отставку, полагая, что лишь такая угроза сможет вернуть Гитлера на путь разума. Сам Бек был непреклонен: он никогда не возьмет на себя ответственность за катастрофическую конфронтацию Германии со всеми остальными западными державами. О расчетах генерала можно судить по меморандуму, составленному им 16 июля 1938 г. и ставшему впоследствии основополагающим текстом немецкого Сопротивления: «На карту поставлены важнейшие решения, касающиеся будущего нашей нации. История возложит кровавую вину на этих руководителей [вермахта], если они откажутся действовать в соответствии с тем, что велит им совесть, а также профессионализм и политический опыт. Военное подчинение обнаруживает свой предел, когда опыт, совесть и ответственность не позволяют выполнить приказ… Необычные времена требуют необычных действий»¹⁰⁰.

Легко представить, с какими мучениями Бек – человек, выросший в среде, где подчинение было основополагающей ценностью, – дошел до точки, в которой «подчинение обнаруживает свой предел». Всего несколькими месяцами ранее, во время истории с Фричем, он заявил Гальдеру, что «в лексиконе немецкого офицера нет слов “заговор” и “мятеж”». Теперь его отношение менялось. Внезапно оказалось, что на кону не только противодействие внешней политике и политике безопасности; требовалось также обуздать режим террора, установленный гестапо. Бек убеждал себя, что если освободить фюрера от влияния нацистских радикалов, то можно и нужно будет провести в Германии тотальные реформы. Потрясенный собственными идеями, Бек делился с генералами основными положениями своей новой программы: «За фюрера; против войны; против правления партийных функционеров; мир с церковью; свобода слова и конец чекистским методам; …восстановление законности; прекращение строительства дворцов; жилье для простых людей; прусская порядочность и простота»¹⁰¹.

В своем идеализме Бек так и не осознал, что движущей силой перечисленных им бед был сам фюрер. Как это часто бывает, за политический урок пришлось дорого заплатить. 4 августа Бек представил генералу Браухичу антивоенную речь, предназначенную для главных военачальников. Браухич тоже понимал, что мировая война станет катастрофой для Германии. Поначалу он принял план Бека, но в последний момент испугался и вместо этой новой, более критической речи зачитал старый меморандум Бека от 16 июля. Генералы, за исключением Рейхенау и Буша, в целом выразили согласие, но отказались принимать какие-либо практические меры. Гитлер, которому надоели бесконечные нудные меморандумы Бека, всерьез задумался о его увольнении. Начальник Генерального штаба все понял и 18 августа подал в отставку. В качестве своего преемника он рекомендовал генерала Франца Гальдера, который критиковал режим куда радикальнее, чем он сам. Сработала ли рекомендация Бека или что-то еще, но Гитлер действительно назначил Гальдера новым начальником Генерального штаба¹⁰².

Бек ужасно разочаровался в своих армейских товарищах. «Браухич бросил меня на произвол судьбы», – с отвращением сказал он. Руководители вермахта оказались всего лишь «посредственностями, дураками и преступниками», и Гитлер был ничем не лучше. Бек сообщил Гальдеру, что нацистский режим не сможет реформироваться. В другой раз он заявил, что никогда не будет участвовать в «авантюрных национал-социалистических войнах»¹⁰³. Человек, который отказался бунтовать ради защиты своего друга и начальника во время истории с Фричем, изменился после авантюры Гитлера с Судетской областью.

Майор Остер понял, что Бек готов к революционной мутации. Как писал Николас Рейнольдс, он снова и снова приезжал к Беку на Гётештрассе, «убеждая, прося, уговаривая. Если о ком-нибудь и можно сказать, что он вовлек Бека в сопротивление, так это об Остере»¹⁰⁴.

Теперь, освободившись от командования, Бек наконец-то мог переосмыслить свою жизнь и принципы. Бо́льшую часть времени он посвящал военной истории и все сильнее дрейфовал в сторону Остера, Гизевиуса и Гёрделера. Через несколько месяцев, в 1939 г., он признал, что выбора нет и государственный переворот – единственный выход. Слово «мятеж», похоже, вошло в лексикон немецкого офицера. Революционная мутация Бека завершилась.

Неизвестно, был ли согласен Бек с планами переворота, которые втайне разрабатывались в этот период. Генерал Гальдер вел долгие переговоры с лидерами заговорщиков и в итоге заключил секретное соглашение с майором Остером: в тот момент, когда Гитлер прикажет армии вторгнуться в Чехословакию, настанет время осуществить государственный переворот¹⁰⁵.

5
Птичка и ЕЕ клетка:
Первая попытка государственного переворота,
Сентябрь 1938 Г

Сентябрь 1938 г. выдался в Европе бурным. Судетский кризис достиг своего пика, и напряженность между Германией, Англией и Францией росла с каждым днем. По континенту расползался страх войны. Заговорщики, однако, были преисполнены надежд. 5 сентября им стало казаться, что до переворота осталось совсем немного. Надежды связывались главным образом с назначением на пост главы Генерального штаба генерала Франца Гальдера, известного своими антинацистскими настроениями. Ханс Остер, главный стратег и объединитель группы Сопротивления, был уверен, что новый начальник окажется полезнее, нежели его нерешительный предшественник генерал Бек. Ему представлялось, что Гальдер полон решимости любой ценой предотвратить войну на континенте, поскольку считает, что такая война приведет к концу Германии. Остер рассчитывал, что движение против войны перерастет в полномасштабное восстание против Гитлера и нацистского режима. У Гизевиуса подобной уверенности не было:

Я позвонил в дверь скромной квартиры в Целлендорфе. Я даже слегка улыбнулся, ибо хозяин ее, он же начальник Генштаба, не был уверен в том, насколько может доверять своей обслуге, а потому открыл мне сам. Не тратя лишних слов на любезности или на многозначительные намеки, Гальдер прямо перешел к делу. Мы откровенно говорили несколько часов, и у меня даже порой мелькала в голове мысль: «тот» ли генерал сидит передо мной?.. Удивление мое было безгранично! Я глазам своим не верил! Рядом со мной сидел невзрачный школьный учитель с зачесанными назад волосами и невыразительным, несколько ожесточенным лицом… По своей человеческой сути он являлся тем, что называют маленьким человеком. «Вот Гитлер и приобрел себе послушного функционера!» – думалось мне. Я просто понять не мог, как это другие рисуют его решительным или жаждущим действий¹⁰⁶.

Гизевиус был приятно удивлен, обнаружив, что внешность обманчива: генерал нападал на Гитлера основательнее, чем он сам. Например, когда Гизевиус заговорил о том, что злодеяния Гитлера связаны не столько с его личностью, сколько с неизбежной динамикой революции, Гальдер оборвал его: «Этот “душевнобольной”, этот “преступник”, ясно видя цель, рулил на войну – предположительно, вследствие своей “сексуально-патологической предрасположенности”, ибо хотел видеть кровь»¹⁰⁷. Гальдер ясно дал понять, что намерен предотвратить войну любыми средствами, и даже назвал фюрера кровопийцей. Однако о времени действия им договориться не удавалось. Гизевиус, вероятно выражавший позицию Остера, убеждал Гальдера немедленно отдать приказ о перевороте, обещая поддержку со стороны руководства полиции и вермахта.

Это не убедило Гальдера, который отнесся к обещаниям и прогнозам Гизевиуса с понятным скептицизмом. Он напомнил более молодому собеседнику о сложном положении в армии и подчеркнул (справедливо), что большинство молодых солдат и офицеров поддерживают фюрера. Нет, прямо сейчас устраивать переворот нельзя. Это можно сделать только после того, как режим будет разбит или хотя бы посрамлен какой-нибудь внешней силой. Поскольку большинство офицеров полагали, что война обернется катастрофой, Гальдер рассчитывал, что спусковым крючком станет объявление войны Францией и Великобританией. В этом случае армия сможет свергнуть Гитлера и стать спасителем мира в глазах общества. В конце концов, многие немцы все еще помнили ужасы Первой мировой войны, и только страх перед возобновлением общеевропейского конфликта мог бы избавить их от гитлеровских чар. Поэтому, заключал Гальдер, приказ о перевороте нужно отложить до последнего момента перед войной. Гизевиус вернулся к Остеру несколько разочарованным и удивился, узнав, что Гальдер поручил заговорщикам спланировать переворот до мельчайших деталей. Когда Гитлер прикажет армии вторгнуться в Чехословакию, Гальдер отдаст необходимые распоряжения. Вместо Праги вермахт двинется на Берлин¹⁰⁸.

Между тем внешняя политика национал-социалистов набирала обороты и нападение на Чехословакию приближалось. 3 августа министр иностранных дел Риббентроп самоуверенно написал всем послам рейха в Европе, что «никакой третьей стороне не хватит безрассудства, чтобы напасть на Германию». Этот документ свидетельствует, что Гитлер и его приближенные не опасались вмешательства Великобритании, Франции или Советского Союза. Они полагали, что Чехословакия находится в изоляции и станет легкой добычей¹⁰⁹.

Остер, Гёрделер и Гизевиус этого мнения не разделяли. Они верили в Англию и Францию. По их логике, Франция не могла бросить своего союзника, Чехословакию, поскольку это нанесло бы серьезный ущерб ее репутации в Европе. Они также полагали, что Великобритания, помня о балансе сил, не позволит Гитлеру доминировать в Центральной Европе. Президент Рейхсбанка и соратник Остера и Гизевиуса Ялмар Шахт, хвалившийся своим пониманием британской внешней политики, уверял, что Великобритания никогда не позволит Гитлеру беспрепятственно оккупировать Судетскую область¹¹⁰. Заговорщики знали, что побудить Гальдера совершить переворот может только решительное британское «нет», подкрепленное силой оружия. Однако Остер не собирался ждать, пока британцы соберутся сотрудничать. Он попытался ускорить процесс, отправив в Лондон собственных эмиссаров, чтобы проинформировать Даунинг-стрит о потенциальном перевороте. Он понимал, что вовлечен в государственную измену, а эмиссарам угрожает смертная казнь. Тем не менее все они были готовы рискнуть¹¹¹.

Первым добровольцем стал Карл Гёрделер. После его трений с нацистами в Лейпциге власти относились к нему с подозрением и поначалу отказались вернуть ему паспорт. Эту проблему Гёрделер решил хитростью: пообещал Герингу, что будет присылать отчеты об общественных настроениях в Великобритании и Франции. Это стало прикрытием для подлинной миссии – предупредить правящие круги Британии, что Гитлер собирается воевать и что любые попытки умиротворить его бесполезны¹¹².

Благодаря финансовой помощи богатых друзей и благотворителей Гёрделер мог свободно путешествовать по Европе и за ее пределами. В Великобритании ему пришлось столкнуться с изощренной национал-социалистической пропагандой, распространявшей по миру сияющий образ новой миролюбивой немецкой нации. Много лет спустя дочь Гёрделера Марианна Майер-Крамер вспоминала об этом так:

Национал-социалисты были мастерами пропаганды. На гигантский «праздник мира в Берлине» [летние Олимпийские игры 1936 г.] пригласили «молодежь мира». Приехали сотни высокопоставленных лиц, принеся дань уважения не только спорту, но и фюреру страны-хозяина. Одна из команд даже поприветствовала вождей на галерее словами «Хайль Гитлер». Партия умело организовала игры, и мероприятие получилось действительно великолепным: лучи прожекторов в небе, первая Олимпийская деревня в Берлине, созданная в качестве места встречи атлетов из всех стран… Реакция оказалась весьма позитивной. Вернувшись домой, спортсмены с энтузиазмом делились впечатлениями о «новой Германии»: чистые улицы, отрегулированные общественные взаимоотношения, счастливые люди – именно такой образ они и должны были передать. Пресса тоже отзывалась благожелательно… Люди не хотели понимать или догадываться, что за блестящей картинкой скрываются преступления и варварство¹¹³.

Все это заставляло Гёрделера тщательно просчитывать свои шаги. И тем не менее ему удалось не просто предупредить своих британских коллег о внешней политике Гитлера, но и рассказать о насилии и терроре внутри Германии. Этим он надеялся убедить собеседников, что Гитлер не разумный политик, с которым можно договориться, а опасный противник, компромисс с которым попросту невозможен.

Гёрделер посетил Британию в июне 1937 г. и выступил с речью в Либеральном клубе в Лондоне. Его хозяин промышленник Артур Янг рассказывал позже:

Волевая, остроумная и располагающая к себе личность Гёрделера произвела впечатление на всех нас; в этом человеке доминировала высшая сила духа. Он не оставил у нас сомнений в том, что Гитлер и его пособники творят зло и, если не принять никаких мер, продолжат творить его с нарастающей скоростью. Он считал, что источником таких мер могла бы стать Британия, если проявит больше решительности в переговорах с Гитлером и его окружением. Он настоятельно выступал за жесткую политику в отношениях с Гитлером, считая, что только ее Гитлер поймет правильно и только она может помешать его ужасным намерениям. Мы должны быть тверды во всех своих действиях и называть «черное черным, а белое белым», как он выразился. Увиливания и примиренчество будут истолкованы как слабость, раздуют манию величия Гитлера и ослабят либеральные силы внутри Германии, которые не питают иллюзий в отношении режима и, как утверждал Гёрделер, страстно желают сотрудничать с нами, чтобы найти способ разобраться с Гитлером¹¹⁴.

Одним из гостей на ужине был британский политик, который организовал для Гёрделера встречу с глазу на глаз с сэром Робертом Ванситтартом, заместителем министра иностранных дел и одним из самых серьезных противников концепции умиротворения Германии. Ванситтарт согласился получить от Гёрделера меморандум и передать его в кабинет министров, однако на этом дело застопорилось. Министр иностранных дел Энтони Иден отверг документ из-за глубокого недоверия к немецким заговорщикам. Как и многие другие британские государственные деятели, он не жаждал сотрудничать с антиправительственными политиками из других стран, не понимая до конца их мотивов и намерений. Поэтому кабинет Его Величества о визите Гёрделера так и не узнал.

В апреле 1938 г., еще на начальных стадиях Судетского кризиса, когда Остер вместе со своими доверенными лицами уже начали планировать переворот, Гёрделера снова отправили в Лондон, чтобы получить от британцев гарантии жесткого отношения к Гитлеру. На этот раз он путешествовал с женой и дочерью, но, пока те посещали Королевские ботанические сады Кью, Британский музей и Букингемский дворец, он встречался с британскими политиками, продолжая предупреждать их о реальных намерениях фюрера. В этот раз он также затронул вопрос о немецких евреях, ужасное отношение к которым наблюдал, еще будучи бургомистром Лейпцига. Британцам, заявлял он, нужно бойкотировать нацистских лидеров, пока те не отменят свою антиеврейскую политику. Янг писал: «X [Гёрделер] боится катастрофы. Он очень встревожен тем, что в демократических странах – со стороны прессы, церкви и парламента – до сих пор не наблюдается признаков какой-либо существенной реакции на варварское, садистское и жестокое преследование 10 000 польских евреев в Германии. Этих бедных созданий, словно диких животных, гонят пулеметами за Рейн в Швейцарию или за польскую границу. Десять тысяч этих людей находятся в отчаянии»¹¹⁵.

Гёрделер даже связался с сионистским лидером Хаимом Вейцманом, будущим первым президентом Израиля, и передал ему составленный в резких выражениях меморандум с «детальным разоблачением ситуации в Германии». Потрясенный Вейцман попытался показать этот документ премьер-министру Чемберлену:

Я показал этот документ знакомому члену правительства и попросил передать его Чемберлену. Ему это не удалось. Тогда я отправился к сэру Уоррену Фишеру, одному из руководителей гражданской администрации и близкому другу Чемберлена, живущему рядом с ним на Даунинг-стрит. Я показал ему документ и объяснил, что Гёрдлер [sic] наверняка не раз рисковал жизнью, собирая эту информацию. Фишер открыл ящик стола и достал оттуда точную копию моего документа. «Это лежит здесь уже десятый день, – сказал он, – и все это время я пытаюсь заставить Чемберлена хотя бы взглянуть. Безнадежно»¹¹⁶.

Миссия Гёрделера была провалена. Чтобы принять его требования, следовало отказаться от всей политики умиротворения, что противоречило точке зрения Чемберлена¹¹⁷. Премьер-министру прежде всего хотелось избежать войны – не только из-за личного морального отвращения к кровопролитию, но и из более практических соображений: британская военная мощь представлялась ему недостаточной. Он также опирался на профессиональное мнение начальников штабов, которые считали, что Великобритания, вероятно, проиграет, если ее вынудят вступить в конфронтацию с Германией¹¹⁸.

Еще одной проблемой оказались национальные чувства самого Гёрделера. Так, в беседах с сэром Робертом Ванситтартом он, с одной стороны, настаивал на том, что Судетская область – это немецкая территория, которая должна войти в состав рейха, а с другой – умолял британцев проявить твердость и не позволить Гитлеру аннексировать ее силой. Это вызывало недоумение у собеседников. Если Судетская область должна принадлежать Германии, почему не отдать ее Гитлеру? Зачем резко менять политику страны, рисковать, поддерживая заговорщиков, которым еще только предстояло доказать свою эффективность, чтобы потом получить от нового режима те же самые требования? Александр Кадоган, заместитель министра иностранных дел, записал в дневнике, что требования Гёрделера следует отклонить, поскольку они слишком напоминают «Майн кампф»¹¹⁹ ¹²⁰. Отчаянные заверения Гёрделера, что для Гитлера Судетская область – это лишь предлог для дальнейшей территориальной экспансии, британцев не убедили. Ведь в основе политики умиротворения лежало представление, что Гитлер – рациональный, пусть и радикальный политик, с которым можно иметь дело.

После неудачи Гёрделера Остер и его коллеги посылали и других эмиссаров, но реакция оставалась той же. Эвальд фон Клейст-Шменцин, располагавший наиболее ценной информацией о перевороте, отправился в Лондон 18 августа, когда заговорщики уже планировали военную операцию. В отличие от Гёрделера, который делал общие заявления, Клейст напрямую объявил британцам, что готовится военный переворот и что он представляет военачальников из Генерального штаба. По его словам, все зависело от правительства Его Величества. Если оно проявит решительность, Гитлер падет¹²¹. Друг Клейста британский журналист Иэн Колвин организовал для него встречи с видными противниками политики умиротворения, включая Ванситтарта и Черчилля. Однако Ванситтарт уже сошел с политической сцены и терял влияние, а Черчилль на тот момент являлся рядовым парламентарием-консерватором. 19 августа с Клейстом встретился и премьер-министр Чемберлен, однако не воспринял его всерьез. Помимо уже упомянутых соображений, он находил неприемлемым вмешательство в суверенные дела другой страны: «Я считаю, что фон Клейст яростно настроен против Гитлера и весьма озабочен тем, чтобы подтолкнуть своих друзей в Германии к попытке его свержения… Я думаю, что все, что он говорит, нужно делить надвое»¹²².

Тем временем Остер продолжал давить на Гальдера. 12 августа (или 26-го, по версии Гальдера) заговорщики снова встретились с начальником Генерального штаба. Силы Сопротивления были представлены Гизевиусом и Шахтом. Однако, по воспоминаниям Гизевиуса, эта встреча оказалась куда менее приятной, чем предыдущая: «Встреча с ним проходила бурно. Мы с Шахтом не обманывались: Гальдер уже не был настроен так решительно, как несколькими неделями раньше. Он как-то стремился занять линию отступления… Уверенно можно сказать только одно – начальник Генерального штаба хочет дать нам ясно понять: Гитлер получит от западных держав “пропуск на Восток”»¹²³.

12 августа заговорщики осознали, в чем сосредоточена фундаментальная слабость их сети. Чтобы устроить переворот, им требовалось согласие Гальдера, а он не был одним из них. Чтобы получить его согласие, требовалось основательное сотрудничество с Великобританией. Таким образом, заговорщики полностью зависели от двух серьезных факторов, находившихся вне их контроля: им следовало убедить британцев в необходимости кардинально изменить внешнюю политику и подтолкнуть к действиям нерешительного Гальдера. В 1938 г. все Сопротивление представляло собой лишь небольшой круг друзей. Это давало много преимуществ, включая атмосферу доверия, крайне важную в таких делах, и относительную защиту от осведомителей гестапо. Но был и существенный недостаток: для успеха заговорщикам приходилось полагаться на то, что люди, не принадлежащие к их сети, как в Берлине, так и в Лондоне, в точности выполнят то, что от них требуется. А у этих людей в обеих столицах хватало и более насущных проблем, нежели выполнение пожеланий небольшой группы немецких заговорщиков.

Частичным решением проблемы могло стать расширение круга посвященных. В частности, Остер хотел привлечь более сговорчивых генералов – военачальников, которые могли бы стать не только осторожными партнерами, как Гальдер, но и полноправными участниками заговора. Такие военачальники имели в подчинении определенные силы, а некоторые из них, близкие к Гальдеру, могли оказать на него дополнительное давление. Это, впрочем, не решало проблему полной зависимости от британской внешней политики, поскольку трудно было вообразить себе восстание без Гальдера, а его позиция полностью зависела от твердости Великобритании в отношении Гитлера. Поэтому в британском вопросе заговорщикам оставалось только надеяться на лучшее.

Несколько генералов действительно удалось привлечь. Активным участником заговора, оставшимся верным ему до конца, стал один из заместителей Гальдера в Генеральном штабе генерал-майор Карл-Генрих фон Штюльпнагель. Кроме того, Остеру удалось завербовать своего непосредственного начальника, главу абвера адмирала Вильгельма Канариса, и генерал-лейтенанта Георга Томаса из экономического отдела Генерального штаба. Все трое согласились сотрудничать, однако ни у одного из них не имелось войск в непосредственном подчинении¹²⁴.

В связи с этим срочно требовался полевой командир, который обеспечил бы им верные войска в столице. Остер и Гизевиус положили глаз на командующего Берлинским оборонительным округом генерала Эрвина фон Вицлебена, известного своим враждебным отношением к режиму. В разговорах с другими офицерами он часто отказывался признавать Гитлера фюрером, называя его вместо этого «ваш начальник» или «Адольф»¹²⁵. Чтобы прозондировать почву, Остер организовал встречу генерала с Гизевиусом. Между ними мгновенно возникло взаимопонимание:

Вицлебен был человеком, не склонным что-либо усложнять. Политические тонкости кабинетного генерала Гальдера были ему чужды. Он являлся типичным офицером-фронтовиком. Пожалуй, не слишком начитанный, наверняка далекий от высокого искусства, но зато прочно придерживающийся рыцарских традиций старого прусского офицерского корпуса. Связанный с поместной жизнью, страстный охотник, он отнюдь не обладал менторской натурой тогдашнего начальника Генерального штаба. Стоило Остеру слегка намекнуть на щекотливую тему, как Вицлебен сразу ухватил суть и безоговорочно предоставил себя в наше распоряжение¹²⁶.

Безоговорочно? Не совсем. Нетипичная для Гизевиуса, обычно ругавшего генералов, симпатия к Вицлебену не должна затмевать того факта, что даже самый антинацистски настроенный генерал ставил условием своего участия твердость Великобритании и Франции в отношениях с Гитлером, равно как и Гальдер. Различались они своими взглядами на государственный переворот. Для Гальдера надвигающаяся война, которую Германия не могла выиграть, и была причиной переворота. Вицлебен же рассматривал войну как триггер, нечто, что сделает переворот возможным. Вицлебен останется верен Сопротивлению до самого конца. Заговорщики понимали, что, в отличие от осторожного и искушенного Гальдера, на Вицлебена можно положиться¹²⁷.

Первая встреча состоялась в начале сентября. Вицлебен приехал в загородное поместье Шахта, которому предстояло возглавить гражданское правительство после переворота¹²⁸. Берлинский командующий появился вместе с одним из своих офицеров, командиром пехотной дивизии «Потсдам» генерал-лейтенантом Вальтером фон Брокдорф-Алефельдом. Подобно своему командиру, он был антифашистом и полностью поддержал заговорщиков. После этой встречи Вицлебен приступил к разработке плана военного переворота и попытался привлечь новых партнеров, также имевших в своем распоряжении войска. В каком-то смысле Вицлебен заделал дыру в сети заговорщиков. До сих пор берлинская группировка состояла в основном из офицеров разведки и штаба и круги их доверенных лиц в значительной степени совпадали. Вицлебен связал их с совершенно новым миром – командиров военных подразделений из Большого Берлина. Через него у заговорщиков появился доступ к военным силам, которые раньше оставались вне их досягаемости.

У Вицлебена, который открыто сообщил Гальдеру о своей вовлеченности в заговор, имелось два главных сторонника в Берлине: уже упоминавшийся генерал-лейтенант Брокдорф, который планировал возглавить восстание в самом Берлине, и генерал-майор Пауль фон Хазе, имевший в своем распоряжении дополнительные войска. Еще одним союзником стал генерал-лейтенант Эрих Гёпнер, командир бронетанковой дивизии в Тюрингии. Вицлебен понимал, что для военного восстания одной пехоты недостаточно. Чтобы обезопасить заговорщиков в Берлине, нужны танки. По одной из версий, задачей Гёпнера было блокировать подкрепления СС, которые будут направлены из Мюнхена в Берлин. По другой, выглядящей более правдоподобно, он планировал проследовать со своими танками на север, чтобы поддержать заговорщиков в самом Берлине¹²⁹.

Гитлер тем временем продолжал давить на Чехословакию. Казалось, он вообще не подозревал, что в высших военных кругах готовится какой-то переворот. Настроенный на захват Судетской области и, возможно, других чешских территорий (с согласия Британии и Франции или без него), он в начале сентября проинформировал Кейтеля и Браухича о планируемом вторжении. Операция должна была начаться месяцем позже. Запуганные руководители Чехословакии уступили. 7 сентября президент Эдвард Бенеш вызвал судетских лидеров и пообещал полностью удовлетворить их требования. «Боже мой, – сказал один из них, – он дал нам все!»¹³⁰ Однако нацисты жаждали военного конфликта и с каждым днем становились все более агрессивными. Немецкие выпады против Чехословакии достигли новых высот, геббельсовские заголовки кричали о чудовищных зверствах чехов по отношению к судетским немцам. 10 сентября Геринг, как будто разогревая аудиторию перед роковой речью Гитлера на партийном митинге в Нюрнберге, обрушился на Чехословакию: «Обломок нации неизвестного происхождения постоянно подавляет культурный народ… Мы знаем, кто за этим стоит: Москва и еврейско-большевистский дьявол»¹³¹.

Американский журналист Уильям Ширер, который находился в те лихорадочные дни в Праге, встретил мрачного Эдварда Бенеша, прекрасно понимавшего, что его загнали в угол. Да, Чехословакия располагала сильной и решительной армией, укреплениями и современными военно-воздушными силами, но вряд ли она могла выстоять при нападении рейха. Более того, после аннексии Австрии гитлеровская империя окружила чехов с трех сторон. Ширер писал, что и вокзал, и аэропорт «были заполнены евреями, которые искали способ перебраться в более безопасные части страны»¹³².

Невилл Чемберлен, верный своей политике умиротворения, по-прежнему надеялся на разумный компромисс. 14 сентября Гитлеру была доставлена срочная депеша с Даунинг-стрит: «Ввиду того, что ситуация становится все более критической, я предлагаю немедленно приехать к Вам, чтобы попытаться найти мирное решение. Могу прибыть самолетом и готов вылететь завтра. Пожалуйста, сообщите самое раннее время, когда Вы можете меня принять, и предложите место встречи. Благодарю за быстрый ответ»¹³³.

Теодор Кордт, советник посольства Германии в Лондоне и агент Сопротивления, не сумел открыть британцам глаза на «истинные намерения» Гитлера и убедить их подыграть заговору. В Берлине его брат Эрих уведомил конспираторов, что Чемберлен предложил Гитлеру немедленно встретиться для решения судетского вопроса. Он также изложил им позицию премьер-министра. Остер и его друзья, которые уже начали отчаиваться в отношении Великобритании, все же рассчитывали на своего фюрера. По крайней мере некоторые из них не сомневались, что он настолько охвачен манией величия, что отвергнет все британские предложения, даже самые умеренные.

Поэтому можно представить себе их ужас, когда Гитлер принял предложение Чемберлена и предложил встретиться с ним в своей резиденции в Берхтесгадене в Баварских Альпах. На самой встрече, впрочем, фюрер демонстрировал воинственный настрой. Он не потерпит никакого насилия против своего народа в Судетской области. Он в любом случае планирует решить эту проблему – так или иначе¹³⁴. Спорная территория должна быть аннексирована Германией. Никакое другое решение невозможно.

Британский премьер-министр вновь занял мягкую миролюбивую позицию. Война, которой он страшился как с моральной, так и с практической точки зрения, стояла на пороге. Чемберлен попытался выиграть время, объяснив Гитлеру, что, прежде чем принять его требования, он должен посоветоваться со своим кабинетом. Фюрер, уверенный в том, что Британия и пальцем не пошевелит ради Чехословакии, в очередной раз утвердился в этом мнении. Как следовало из циркуляра, разосланного Министерством иностранных дел Германии, настало время поднимать ставки:

Фюрер сообщил вчера Чемберлену… что он решил в ближайшее время тем или иным образом положить конец недопустимому положению дел в Судетской области. Вопрос автономии судетских немцев больше не обсуждается; на повестке исключительно присоединение к рейху. Чемберлен дал свое личное согласие. Сейчас он консультируется с британским кабинетом и связывается с Парижем. Вторая встреча Чемберлена и фюрера запланирована в ближайшие несколько дней¹³⁵.

Заговорщики еще не знали о таком развитии событий. Не имея информации о беседе Гитлера и Чемберлена, они по-прежнему надеялись, что Британия не примет новых, более радикальных требований, выдвинутых в Берхтесгадене.

Следующие две недели, с 15 по 29 сентября, ушли на лихорадочное, граничившее с паникой планирование – как политическое, так и военное. Оставались открытыми два ключевых вопроса. Первый касался нового режима, который установится после свержения национал-социализма. Генерал Гальдер, всегда обращавший внимание на проблемные зоны, был глубоко обеспокоен тем, что заговорщики как будто игнорируют этот важнейший пункт: «Переворот и убийство Гитлера – это всего лишь отрицательная сторона. Каждый человек, заинтересованный в судьбе своей нации, должен позаботиться и о положительной стороне. Что произойдет далее? Об этом мне никто ничего не говорил. Солдат попросили только “убрать в помещении”, как горничных, но что там будет потом? Об этом я ничего не слышал ни от Бека, ни от Гёрделера. Это было слабое место движения Сопротивления в целом»¹³⁶.

Большинство участников заговора все же сходились в главном. После устранения Гитлера управление страной на короткий переходный период будет возложено на военную диктатуру, после чего будет восстановлено верховенство закона. СС и гестапо будут объявлены вне закона, затем пройдут выборы в соответствии со старой Веймарской конституцией. В какой-то момент Шахт даже упомянул о парламентском государстве, хотя бо́льшая часть заговорщиков выступала за авторитарный режим, возможно даже за восстановление монархии.

Вторым, не менее напряженным вопросом являлась участь Гитлера. Здесь мнения заговорщиков расходились. Гальдер категорически возражал против убийства (возможно, потому, что опасался появления легенды об «ударе в спину», в которой он окажется убийцей) и предлагал вместо этого арестовать фюрера и устроить публичный суд. Гёрделер, который противился убийству по религиозным соображениям, вероятно, также поддерживал вариант с судом. Ханс фон Донаньи, антинацистский юрист и видный участник заговора из абвера, годами собирал уличающие нацистов документы и обещал опубликовать их после переворота. Он предлагал свой план: организовать медицинскую комиссию, которая признает Гитлера невменяемым, после чего запереть его в психиатрической лечебнице¹³⁷. Однако некоторые конспираторы придерживались другого мнения. Они понимали, что именно харизма Гитлера – тот цемент, что скрепляет Третий рейх, и, пока фюрер жив, нацизм будет существовать. Поэтому появился еще один план – «заговор внутри заговора»: убить Гитлера во время военной операции без ведома Гальдера.

Эту идею предложил Ханс Остер, отец-основатель военного Сопротивления и один из самых радикальных заговорщиков. Поскольку он занимался общим планированием переворота, он поручил проработать детали двум своим молодым агентам – Фридриху Вильгельму Хайнцу и Францу Марии Лидигу. Эти юные офицеры, активные борцы и бывшие члены фрайкора¹³⁸, были готовы на все, чтобы покончить с режимом. Во времена Веймарской республики Хайнц был известным террористом, затем стал фанатичным нацистским головорезом. В 1930-е гг., однако, его исключили из Национал-социалистической партии, и Хайнц обратил свой революционный пыл против нового режима. Он придерживался прежних методов: этот режим можно изменить только с помощью насилия, террора и убийств. В отличие от большинства членов группы Остера – лояльных государственных служащих, которые присоединились к Сопротивлению после долгих колебаний и опасений, – Хайнц являлся прирожденным революционером. Подполье было для него образом жизни.

Остер поддерживал связь с Хайнцем и Лидигом в течение всего сентября и примерно 10-го числа приказал Хайнцу сформировать элитный штурмовой отряд. «Спецотряд Хайнца», 50–60 человек под руководством офицеров абвера, возник с головокружительной скоростью. Здесь можно было найти кого угодно: вооруженных гражданских лиц, правых активистов с революционным прошлым, студенческих лидеров и солдат. Остер снабдил их оружием из запасов абвера. Примерно 15 сентября отряд укомплектовали и разместили на конспиративных квартирах в окрестностях Берлина – ждать сигнала от Остера. После того как войска Вицлебена займут столицу, отряду предстояло арестовать Гитлера и нацистских лидеров. Во время этой операции Хайнц и Лидиг – с согласия Остера – планировали застрелить Гитлера под предлогом того, что он пытался избежать ареста. (По иронии судьбы многие люди в Третьем рейхе погибли по той же причине.)¹³⁹

Большинство историков считают, что об этом замысле знали всего три человека – Остер, Хайнц и Лидиг¹⁴⁰. Однако в архиве американской армии в Карлайле обнаружился редкий документ, который свидетельствует, что Вицлебен тоже был в числе посвященных и поддерживал этот план. Урсула фон Вицлебен, родственница генерала, вспоминала, как 12 сентября Эрвин и его жена пригласили ее с мужем на ужин:

Это был отвратительный день: холодный, дождливый и ветреный. Я удивилась, когда после чая мой кузен [Эрвин] решил прогуляться в парке Генерального штаба на Курфюрстенштрассе… В районе шести часов там было полно людей. Проходившие мимо офицеры, солдаты и унтер-офицеры могли слышать, о чем мы разговариваем. Затем мой кузен свернул на узкую дорожку в парке и остановился… «Мы не можем говорить в квартире, потому что я уверен, что она набита микрофонами». Затем он посмотрел на меня и продолжил: «То, что я вам сейчас скажу, потребует от вас доверия и большой ответственности… Гитлер должен уйти, потому что руководство армии ни в коем случае не может согласиться с реализацией его грандиозных планов… Я пойду к нему в кабинет, поговорю с ним как мужчина с мужчиной, как ответственный командир, и скажу, что так не руководят…» Я встревожилась, потому что план казался неисполнимым. В результате единственное, что я смогла ответить, было: «Боюсь, ты не понимаешь ситуации. Ты уже не генерал, близкий к прусскому королю. Ты едешь к Адольфу Гитлеру. Ты войдешь в его кабинет, но живым оттуда не выйдешь». Кузен глянул на меня и сказал: «Другие думают так же, и поэтому у нас есть только один вариант: убийство». – «И нет другого выхода?» – спросила я. «Нет, – ответил он. – Гитлер хочет войны, он ее провоцирует, а это будет конец Германии».

Здесь Вицлебен сделал пророческое замечание:

Народу придется нести бремя коллективной вины, но он не поймет этого и не сможет этого выдержать¹⁴¹.

Таким образом, похоже, что Вицлебен знал о плане Хайнца и одобрил его, хотя и не без сомнений. Подобно Остеру и Гизевиусу, он понимал, что для достижения успеха необходимо кропотливое военное планирование. Гизевиус, в свою очередь, работал над тем, чтобы обеспечить участие полиции, и полагался в этом на помощь двух старых друзей – начальника берлинской полиции графа Вольфа-Генриха фон Хелльдорфа и его коллеги из криминальной полиции рейха полковника СС Артура Небе.

Прошлое обоих полицейских было запятнано участием в нацистских преступлениях. Хелльдорф, бывший функционер СА и «старый боец»¹⁴², имел дурную славу кутилы, а также продажного и жадного начальника полиции. В 1930-е гг. он участвовал в насилии над евреями и их шантаже. Он приблизился к нацистскому руководству и хвалился своими связями с министром иностранных дел Риббентропом¹⁴³. И тем не менее в 1938 г. его стало тянуть в другую сторону. Причины не ясны, однако с этого года он присоединился к заговорщикам и уже их не покидал. Теперь он обещал Остеру, что его подчиненные в случае переворота как минимум сохранят нейтралитет¹⁴⁴.

Как и Хелльдорф, Артур Небе, глава криминальной полиции рейха, остается загадкой. Он работал в СС и участвовал в самых отвратительных преступлениях нацистского режима. С июня по ноябрь 1941 г. Небе командовал айнзацгруппой B – одним из подразделений, занимавшихся массовыми расстрелами евреев на Восточном фронте. И тем не менее, как и Хелльдорф, с 1938 г. он сотрудничал с заговорщиками. Его вклад оказался весьма важен, поскольку он снабдил Гизевиуса информацией о ключевых правительственных зданиях, лагерях и секретных объектах СС¹⁴⁵.

Опираясь на ценные сведения, полученные от Небе, заговорщики начали планировать детали военной операции. В главе 3 мы видели, как сложные семейные, родственные и дружеские связи в среде заговорщиков аристократического происхождения легли в основу конспиративных сетей берлинской группировки. Теперь те же связи стали использовать для маскировки. Вицлебен, серьезно рискуя, предоставил Гизевиусу кабинет в своем военном штабе под предлогом, что тот является неким дальним родственником, работающим над «семейными документами». Трудно вообразить, чтобы к подобной уловке прибегнул какой-нибудь офицер неаристократического происхождения. Гизевиус действительно работал с бумагами, только не династическими. На самом деле он изучал подробную карту Большого Берлина, отмечая ключевые точки, главные объекты и маршруты для передвижения войск.

Вскоре после 12 сентября Вицлебен отправил Гизевиуса и генерал-лейтенанта Брокдорфа «в полевые условия». Они встретились у пригородного вокзала, где их забрал автомобиль. За рулем находилась энергичная женщина по имени Элизабет Штрюнк; ее муж, крупный страховой агент, входил в ближайшее окружение Гёрделера. Пассажиры – гражданский чиновник и офицер – сели в машину, и Элизабет завела двигатель. Трое «безобидных любителей достопримечательностей» проехались по всем стратегическим объектам, которые требовалось занять в день X, изучив возможные пути отхода через сад или черный ход. Брокдорф «уверенно писал и рассчитывал минимально необходимое количество войск». Было решено, что особенно крупные подразделения привлекут для выполнения трех важнейших задач: освобождения концентрационного лагеря Заксенхаузен, захвата радиостанции в Кенигс-Вустерхаузене и захвата штаба полка охраны в Лихтерфельде¹⁴⁶.

Так план, предполагавший сложное взаимодействие между солдатами, штурмовыми отрядами и (если повезет) полицейскими, постепенно обретал форму. В беседах с коллегами Гальдер высказывал предположение, что мобилизационные планы окажутся у него как минимум за три дня до начала войны. Как только поступит приказ о наступлении, он отдаст распоряжение Вицлебену начать переворот. Войска Брокдорфа и Хазе займут столицу и возьмут в осаду правительственный квартал. При оптимистичном сценарии полиция пойдет на сотрудничество. Если же Хелльдорф не сможет этого добиться, его подчиненные как минимум сохранят нейтралитет. Ударные отряды Хайнца выйдут из своих укрытий, возьмут штурмом правительственные здания и арестуют нацистских лидеров. Как уже отмечалось, Хайнц и Остер тайно договорились ликвидировать Гитлера якобы во время попытки скрыться. Одновременно Вицлебен свяжется с Гёпнером, чтобы заполучить необходимые для переворота бронетанковые части.

После этих военных мер заговорщики захватят радиостанции. В обращении к населению они объяснят, что всего лишь поддерживают общественный порядок, подавляя восстание эсэсовцев и гестаповцев. Будет объявлено о введении локального военного положения, а затем о новом правительстве, возможно о восстановлении монархии. Хайнц, в начале карьеры имевший дело с бывшей императорской семьей, поддерживал связь с Вильгельмом, бывшим кронпринцем. По некоторым сведениям, последний проявлял определенный интерес к этим планам и обменивался с заговорщиками шифрованными письмами. 15 сентября Вицлебен сообщил одному из своих офицеров, что все готово, и теперь заговорщикам оставалось только дождаться приказа о вторжении в Чехословакию. Дни летели, и 20 сентября лидеры заговора снова собрались в квартире Остера. После их ухода Остер встретился наедине с капитаном Хайнцем и окончательно утвердил план убийства Гитлера¹⁴⁷. Теперь все ждали фюрера и Чемберлена.

Но что насчет Гиммлера и его тайной полиции? Если учесть огромный риск, с которым сталкивались заговорщики, весьма поразительно, что гестапо ничего не знало о заговоре даже много лет спустя. Отчасти это, по-видимому, было связано со спаянной структурой сети. В 1938 г. эта группировка представляла собой небольшой тесный круг друзей и родственников – в основном из представителей элиты. Это практически исключало предательство. Кроме того, гестапо проявляло невероятную небрежность в отношении традиционных элит – дворянства и армии. Бо́льшая часть ресурсов уходила на бесконечное выискивание ячеек разбитых левых, которые все еще считались главной угрозой режиму. Правые силы и традиционные элиты не рассматривались как угроза, хотя именно там крылась реальная опасность для национал-социализма. Подобное пренебрежение со стороны грозной нацистской тайной полиции будет наблюдаться и далее, и это позволит заговорщикам выжить и продолжить свою деятельность вплоть до 20 июля 1944 г.

Все понимали, что Германия и Европа балансируют на острие ножа. 22 сентября Чемберлен снова отправился на переговоры в Германию и встретился с Гитлером в городке Бад-Годесберге, под Бонном. Помимо напряженности во внешней политике, Чемберлена беспокоили проблемы внутри страны. Некоторые из его советников сообщали, что в Британии нарастает сопротивление его политике умиротворения. Гитлер не выглядел хоть сколько-нибудь умиротворенным. Уильям Ширер, приехавший в Годесберг для освещения этой встречи, описывал напряженную атмосферу в городе на Рейне:

Гитлер заметно нервничал. Утром 22-го я завтракал на террасе гостиницы «Дризен», где должна была состояться встреча. Гитлер прошел мимо. Он направлялся на берег, чтобы взглянуть на свою яхту… Через каждые несколько шагов у него странно подергивалось правое плечо и одновременно дергалась левая нога. Под глазами залегли неестественные синие круги. Похоже (об этом записано в моем дневнике), он находился на грани нервного срыва. «Teppichfresser», – пробормотал мой сосед-немец, редактор одной из газет, человек, втайне ненавидевший нацизм. Он объяснил, что события, разворачивающиеся вокруг Чехословакии, довели Гитлера до маниакального состояния, что за предшествующие несколько дней он не единожды терял контроль над собой, падал на пол и грыз угол ковра, отсюда и прозвище – Ковроед¹⁴⁸.

Огромное напряжение в эти дни испытывали не только Гитлер с Чемберленом, но и заговорщики, с нетерпением ожидавшие, когда в Годесберге разразится кризис¹⁴⁹. В последний момент Гитлер, по своему обыкновению, взвинтил ставки. К ужасу Чемберлена, фюрер решительно отверг его предложение о присоединении Судетской области к Германии без проведения референдума. Теперь Гитлер хотел не только аннексировать Судеты, но и осуществить это путем военной оккупации. «С чувством глубочайшего сожаления и разочарования, канцлер, я должен констатировать, что вы не приложили никакого усилия, чтобы поддержать мои попытки спасти мир»¹⁵⁰.

То, что разочаровало Чемберлена, укрепило дух немецких заговорщиков. Теперь у них снова появилась надежда, что Британия не отступит и объявит войну в ответ на радикальные требования Гитлера. Какое-то время Остера беспокоило, что Гитлер остается в Годесберге. Чтобы заговорщики могли арестовать или убить его, он должен был находиться в Берлине. Как выразился Остер, «птичка должна вернуться в клетку»¹⁵¹. И она вернулась днем 24 сентября.

События в Лондоне в какой-то степени обнадеживали. Поведение Чемберлена в Годесберге выглядело настолько соглашательским, что вызвало неприятие даже у его ближайших соратников. Ночью 24 сентября по пути домой у министра иностранных дел Галифакса состоялся серьезный разговор с другом и доверенным лицом – заместителем министра сэром Александром Кадоганом. Последние несколько дней Кадоган настаивал, что Гитлер не заинтересован в разумном мире и что война неизбежна¹⁵². Он практически убедил в этом Галифакса, прежде активно выступавшего за политику умиротворения. Утром 25 сентября на решающем заседании кабинета министр повторил мнение Клейста и других немецких эмиссаров перед Чемберленом и другими присутствующими. Он заявил, что Гитлер не удовлетворится решением судетского вопроса. Более того, «пока существует нацизм, мир нестабилен… По этой причине [Галифакс] не считал правильным оказывать давление на Чехословакию, чтобы она согласилась… Если они отвергнут [предложение Гитлера], то, как он полагает, к ним присоединится Франция, а если Франция начнет войну, то и им следует присоединиться… Если довести [Гитлера] до войны, это может содействовать свержению нацистского режима»¹⁵³. Чемберлен не верил своим ушам. В одной из записок, которыми он обменивался с Галифаксом во время этой встречи, он написал: «Такая полная перемена взглядов с того момента, как я видел вас вчера вечером, – это ужасный удар для меня. Но, конечно, вы должны сами составить свое мнение. Остается дождаться, что скажут французы. Если они скажут, что вступают в войну, тем самым втягивая и нас, я не думаю, что смогу взять на себя ответственность за принятие этого решения»¹⁵⁴.

Оба государственных деятеля продолжали обмениваться разгоряченными записками на протяжении всего заседания кабинета. Галифакс извинился перед Чемберленом за внезапную смену убеждений и признался, что провел бессонную ночь в тревоге из-за чешского вопроса. Премьер-министр сардонически ответил, что «ночные умозаключения редко оказываются взвешенными». На какой-то миг показалось, что политика Чемберлена вот-вот рухнет. Но этого не произошло. Большинство министров, за исключением Галифакса, первого лорда Адмиралтейства Альфреда Даффа Купера и еще двух-трех человек, по-прежнему поддерживали премьер-министра. Вечером же случилась еще одна неожиданность: Чемберлен вновь собрал кабинет и сообщил министрам, что французы намерены поддержать чехов¹⁵⁵.

26 сентября обнадеживающее событие произошло и в Берлине. Адмирал Канарис, глава военной разведки и начальник Остера, наконец решил поддержать антинацистское восстание. И он, и Остер знали, что Гитлер отверг в Годесберге предложения Чемберлена. Переворот был близок как никогда.

В Лондоне происходили не менее драматичные события. Чемберлен с огорчением узнал, что миссия его близкого советника Хораса Вильсона провалилась. Гитлер накричал на него и не стал даже слушать послание Чемберлена. Вильсон предупредил фюрера: «Если Франция, выполняя свои договорные обязательства, примет активное участие в военных действиях против Германии, Соединенное Королевство сочтет себя обязанным поддержать Францию». Гитлер в бешенстве ответил: «Если Франция и Англия решили напасть, пусть они это делают! Меня это нисколько не волнует. Сегодня вторник. К следующему понедельнику мы будем в состоянии войны»¹⁵⁶.

Момент истины наступил на следующий день. Пытаясь разжечь в народе воинственный дух, Гитлер приказал генералу Вицлебену вывести на улицы вооруженных солдат. Вицлебен подчинился, но позже признался Гизевиусу, что «предпочел бы направить своих людей маршем в рейхсканцелярию»¹⁵⁷. Гитлер наблюдал за парадом с балкона своего кабинета. Будучи ветераном Первой мировой войны, он хорошо помнил, с каким энтузиазмом народ принимал марширующих солдат. Однако сейчас он был до крайности разочарован и расстроен. Народу на улицах собралось мало, да и пришедшие стояли недолго. Даже члены партии не проявляли ожидаемого энтузиазма. В некоторых рабочих районах смельчаки приветствовали солдат сжатыми кулаками. «Я недолго простоял на углу улицы, когда от здания рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе пришел полицейский и прокричал немногочисленным прохожим, стоявшим на обочине, что фюрер проводит с балкона смотр войск. Некоторые двинулись посмотреть. Я тоже пошел взглянуть. Гитлер действительно стоял там, а на улице и громадной площади Вильгельма не было и двухсот человек. Гитлер выглядел сначала мрачным, потом злым и вскоре ушел с балкона внутрь здания, оставив свои войска маршировать без присмотра. От того, что я увидел сегодня, вновь вспыхнула слабая вера в немецкий народ. Они совершенно не хотят войны»¹⁵⁸.

Заговорщики нервничали все сильнее. В день парада Гизевиус и Остер поссорились. Последний заявил, что Гитлер в итоге восторжествует, а «западные державы уступят». Гизевиус ответил, что тот «заслуживает поста в министерстве пропаганды». Оба предводителя, терзаемые надеждой и страхом, ждали в штаб-квартире абвера. Верные сторонники занимали другие ключевые позиции: в Верховном главнокомандовании вермахта, Министерстве внутренних дел, управлении полиции и Министерстве иностранных дел. Все они находились в состоянии повышенной готовности и регулярно докладывали Остеру о развитии событий.

В Лондоне уже началась подготовка к войне. Чемберлен стремительно терял поддержку в кабинете. Большинство министров во главе с Даффом Купером, включая Галифакса, отвергли последнее предложение премьер-министра – отправить в Прагу телеграмму с просьбой принять требования Гитлера. Чемберлен по-прежнему верил, что войны можно избежать, и выступил с обращением к нации:

Как ужасно, невообразимо, невероятно, что мы должны рыть окопы и примерять противогазы из-за каких-то распрей в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем… Сам я человек мирный до глубины души. Вооруженный конфликт между народами – кошмар для меня; но если бы я был убежден, что какая-нибудь страна вознамерилась владычествовать над миром, угрожая силой, я чувствовал бы, что ей надо противостоять. Под таким владычеством жизнь людей, верящих в свободу, не будет стоить того, чтобы жить; однако война – страшная вещь, и, прежде чем вступать в нее, мы должны четко уяснить, что на кону действительно стоят важные вопросы¹⁵⁹.

Рано утром 28 сентября Хайнц приказал своим людям покинуть убежища и сосредоточиться в штабе армии. Он раздал винтовки, боеприпасы и ручные гранаты, полученные от Остера и Канариса. Все было готово для атаки. Хайнц знал, что, когда его люди приблизятся к рейхсканцелярии, им с радостью откроет ворота Эрих Кордт, агент Сопротивления в Министерстве иностранных дел. По словам Терри Парссинена, «тишину предрассветного Берлина нарушали щелчки патронов, заряжаемых в карабины и автоматы. Чтобы натравить своих молодых львов на рейхсканцелярию Гитлера, Хайнцу требовалось лишь получить сообщение, что двадцать третья дивизия Брокдорфа движется из Потсдама [на Берлин]»¹⁶⁰.

Атмосфера казалась весьма подходящей для восстания. Руководители армии нервничали так же, как и простые немцы. Вечером 27 сентября Остер передал Гизевиусу ответ фюрера Чемберлену, который заговорщики сочли отказом Германии от переговоров по Чехословакии. На следующее утро Гизевиус поспешил с этим письмом к Вицлебену, а тот предъявил его Гальдеру в качестве решающего довода. Гальдер пришел в ярость. Воспользовавшись его негодованием, Вицлебен побудил его встретиться с Браухичем и склонить того к перевороту. Через некоторое время Гальдер вернулся с хорошими новостями: Браухич тоже разозлился и, вероятно, поддержит заговорщиков¹⁶¹.

Генерал Вальтер фон Браухич, главнокомандующий армией и послушный слуга нацистского режима, понимал, что война означала конец Германии. Он сказал Гальдеру, что хотел бы еще раз оценить ситуацию, прежде чем принять решение, и направился в рейхсканцелярию, чтобы выяснить правду. К путчу все было готово. Вицлебен ворвался в кабинет Гизевиуса и воскликнул: «Гизевиус, время пришло!»¹⁶²

Когда Браухич вошел в рейхсканцелярию, события приняли совершенно неожиданный оборот. В 11:00 в кабинете Эриха Кордта зазвонил телефон: министр иностранных дел Италии просил соединить его со своим послом Бернардо Аттолико. Муссолини решил взять инициативу в свои руки и приказал итальянскому послу в Берлине пригласить Гитлера на «мирную конференцию» в Мюнхен, чтобы решить судетский вопрос вместе с Чемберленом.

Капитуляция Чемберлена имела далеко идущие последствия. После того как Гитлер принял предложение Муссолини о мирной конференции в Мюнхене, британский премьер-министр выступил перед парламентом с ликующей речью. Он считал, что предотвратил крупную катастрофу не только для Великобритании, не готовой к войне, но и для всей Европы: «Мне еще есть что сказать палате. Герр Гитлер сообщил мне, что приглашает меня встретиться с ним в Мюнхене завтра утром. Он также пригласил синьора Муссолини и месье Даладье. Синьор Муссолини согласился, и я не сомневаюсь, что месье Даладье тоже примет приглашение. Нет нужды говорить, каким будет мой ответ»¹⁶³.

Конференция в Мюнхене состоялась 29 и 30 сентября. Чемберлен и Эдуар Даладье без особых споров приняли итальянское предложение, которое фактически представляло собой несколько смягченный вариант условий, выдвинутых Гитлером в Годесберге: Судетская область передается Германии посредством военной оккупации. Чехам не разрешается вывозить из этого региона ничего – даже скот и сельскохозяйственное оборудование. Судьба Чехословакии, таким образом, была решена, в то время как Чемберлен, вероятно, продолжал верить, что это окажется последним территориальным требованием Гитлера, как тот уже не раз обещал¹⁶⁴. Однако популярная немецкая шутка того времени гласила, что последнее территориальное требование Гитлера будет удовлетворено только в его могиле. Когда Чемберлен вернулся на балкон своего кабинета на Даунинг-стрит, он размахивал перед ликующими толпами Мюнхенским меморандумом: «Мы, германский фюрер и канцлер и британский премьер-министр, провели сегодня очередную встречу и признали, что вопрос англо-германских отношений имеет первостепенную важность для наших стран и для Европы. Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское морское соглашение как воплощение желания наших народов никогда больше не вступать в войну друг с другом»¹⁶⁵.

«Я верю, что это мир для нашего поколения», – заявил он. Толпа приветственно махала и аплодировала. В последующие дни приемную Чемберлена захлестнул бесконечный поток писем поддержки из Великобритании и со всего мира. Однако, помимо похвал, были и другие реакции. Галифакс по-прежнему демонстрировал скептицизм, а первый лорд Адмиралтейства Дафф Купер в знак протеста подал в отставку. Уинстон Черчилль выступил с характерным пророческим предупреждением:

На наших глазах Великобритания и Франция обрекли себя на поистине трагическую участь, оказавшись в полной изоляции. Давайте смотреть правде в глаза. Сейчас уже не подлежит сомнению тот факт, что в ближайшем будущем все страны Центральной и Восточной Европы постараются заключить максимально выгодный для них союз с торжествующей нацистской державой. Система союзных соглашений со странами Центральной Европы, на которую Франция полагалась как на средство обеспечения собственной безопасности, фактически уничтожена, и я не вижу никаких предпосылок для ее восстановления. Путь вниз по Дунаю к Черному морю, гарантирующий доступ к столь значимым ресурсам, как пшеница и нефть, открыт вплоть до границ Турции. Если рассматривать геополитическую ситуацию не формально, а по существу, то, по моему мнению, вскоре страны Центральной Европы, то есть все придунайские государства, постепенно окажутся вовлечены в сложнейшую систему политических отношений, организованную Берлином¹⁶⁶.

После недолгих колебаний чешский президент Бенеш решил сдаться. Он подал в отставку, а его преемник позволил немцам беспрепятственно оккупировать Судетскую область. Одним махом Чехословакия потеряла свои укрепления, две трети угольных шахт и природные оборонительные рубежи. Она умирала, и решающий удар был лишь вопросом времени. «Нас бросили. Мы остались в одиночестве», – сказал преемник Бенеша в обращении к нации тем вечером¹⁶⁷.

Почти в таком же жалком положении оказались и берлинские заговорщики. Надежда на то, что их время пришло, была разрушена неспособностью Великобритании обуздать внешнюю политику Гитлера. В своих мемуарах Эрих Кордт сокрушался: «Впервые с 1933 г. у нас был отличный шанс освободить Германию и весь мир»¹⁶⁸. Убитые горем заговорщики собрались в квартире Вицлебена и выбросили планы переворота в камин. Там они и сгорели – вместе с большей частью надежд и уверенности молодой берлинской группировки. Никогда больше в их распоряжении не будет бронетанковой дивизии, дружественного командующего берлинскими войсками, ударных отрядов и сочувствующего начальника штаба¹⁶⁹. Независимость Чехословакии практически уничтожена, последний шанс на мир в Европе исчез. Озлобленные заговорщики, естественно, обрушили свой гнев на Чемберлена. Шесть с лишним лет спустя Гальдер заявил на заседании международного трибунала в Нюрнберге: «Я уже передал Вицлебену приказ о начале переворота, когда до нас дошла информация, что Чемберлен и Даладье приезжают в Мюнхен, и поэтому я был вынужден отозвать свой приказ… Оправдание государственного переворота перед народом состояло в том, что Гитлер провоцирует войну и что без такого государственного переворота ее не предотвратить. Теперь же такого оправдания уже не было»¹⁷⁰.

Заговорщики не просто потерпели неудачу, они выставили себя на посмешище перед своими бывшими союзниками в армии. Разве не уверял Шахт любого генерала, готового его выслушать, что Британия никогда не сдаст Чехословакию? После войны он по-прежнему яростно и неумолимо утверждал:

Из последующих событий ясно, что наша с Вицлебеном первая попытка устроить государственный переворот была единственной, которая могла существенно изменить судьбу Германии… Осенью 1938 г. еще можно было судить Гитлера в Верховном суде, но уже все последующие попытки подразумевали убийство… Я спланировал восстание в подходящий момент и почти привел его к успеху, но история была против меня. Вмешательство иностранных государственных деятелей – фактор, который я не мог учесть¹⁷¹.

Гизевиусу и Остеру пришлось тихо распустить спецотряды Хайнца. Снова собрать их им уже не удастся. Солдаты разъехались по стране и впоследствии выполняли различные военные задания во время боевых действий. Генерал-лейтенант Брокдорф, партнер Вицлебена по заговору, навсегда отошел от Сопротивления. Он пришел к выводу, что нацистские настроения в вермахте не оставили движению никаких шансов¹⁷². Гизевиус обобщил чувства участников заговора, царившие тогда и позже: «Случилось невозможное. Чемберлен и Даладье летели в Мюнхен. С нашим переворотом было покончено. Еще несколько часов я продолжал верить, что мы все равно можем устроить мятеж, но Вицлебен вскоре указал мне, что войска никогда не поднимутся против победоносного фюрера… Мир для нашего поколения? Давайте посмотрим на это более реалистично. Чемберлен спас Гитлера»¹⁷³.

Спас ли Чемберлен Гитлера? Возможно. Очевидно (и более интересно), что неудача заговорщиков не стала результатом их ошибок. По сути, у них не было времени совершить ошибку. Скорее их неудача связана с самой структурой их сети, состоявшей из небольшой тесной группы друзей. С одной стороны, в этом заключалась их сила, поскольку так они оказывались защищены от внимания гестапо, а руководителям вроде Остера было легко контролировать и координировать их действия. Однако в то же время маленький размер группы означал, что для реального функционирования ей необходима кооперация с посторонними лицами – например, генералом Гальдером и премьер-министром Чемберленом. Ее лидерам приходилось полагаться на то, что решения, принятые в Лондоне, окажутся благоприятными для них. Когда этого не произошло, заговорщики потеряли наилучший шанс совершить переворот и уничтожить нацистский режим. Как мы увидим в следующей главе, одиночка, не располагавший никакой сетью, сумел подобраться к убийству Гитлера ближе, чем это когда-либо удавалось верхушке немецких вооруженных сил.

6
Без сети:
Одинокий убийца

До конца 1944 г. в специальном помещении концлагеря Заксенхаузен отдельно от других заключенных содержался необычный узник по имени Георг Эльзер. Он был вежлив, но неразговорчив и в основном занимался тем, что вырезал деревянные вещицы для охранявших его эсэсовцев. Он также изготовил себе цитру и хорошо на ней играл¹⁷⁴.

В отличие от многих других заключенных Заксенхаузена, он не был ни евреем, ни гомосексуалом, ни преступником, ни левым политическим активистом. Обычный немецкий плотник и часовщик невысокого роста с зачесанными назад черными волосами. Его простой язык и сильный швабский акцент свидетельствовали о скромном образовании и южногерманских корнях. «У него нетипичное для преступника лицо, – писала нацистская газета Völkischer Beobachter 22 ноября 1939 г. – Его глаза мудры… прежде чем ответить, он долго и тщательно думает… Когда смотришь на него, можно на миг забыть, каким исчадием ада он является, какую вину, какое страшное бремя с такой недопустимой легкостью несет его совесть»¹⁷⁵.

В глазах нацистов вина Эльзера вряд ли могла быть тяжелее. Он в одиночку организовал изощренное покушение на Адольфа Гитлера. За всю историю Третьего рейха ни одна попытка убийства – включая знаменитый заговор Штауффенберга 20 июля 1944 г. – не была так тщательно спланирована и не оказалась так близка к успеху. В отличие от Штауффенберга, Остера и прочих людей из движения Сопротивления, мечтавших убить Гитлера, у Эльзера не было помощников – ни союзников, ни контактов в армии, ни друзей в полиции. Никто не обеспечивал его ни прикрытием, ни бомбами, ни конспиративными квартирами, ни ценным опытом. Сам же он ни разу не попытался облегчить совесть и поведать о своей ужасной миссии другу.

Георг Эльзер, старший из пяти детей, родился в 1903 г. У него было три сестры и брат. Он вырос в Кёнигсброне, небольшой сельской общине в Швабских Альпах. Родители зарабатывали на жизнь плотницкой работой и сельским хозяйством и, как и многие другие деревенские жители в Германии, с трудом сводили концы с концами. В какой-то момент отец пристрастился к алкоголю, каждый вечер возвращался домой пьяным и избивал жену¹⁷⁶. Детство Эльзера не назовешь счастливым. Он посредственно учился и мало общался с одноклассниками. Подобно многим другим сельским детям, после школы он занимался домашней работой и огородом. В 1914 г., после начала Первой мировой войны, финансовое положение семьи стало еще хуже. Георг бросил школу и отправился искать работу; сначала попал на металлургический завод, затем занялся столярным делом. В 1917 г., в возрасте 14 лет, он ушел из дома.

Георг мало чем интересовался в жизни, помимо работы и близких друзей и родственников. Он не читал книг, а до конца 1930-х гг. – даже газет. Во время Первой мировой войны он занимался тяжелым физическим трудом, а свободное время посвящал единственному хобби – музыке. Эльзер хорошо играл, особенно на губной гармонике и флейте. Он обучился столярному делу, и его высоко ценили работодатели, понимавшие, что перед ними не обычный работник. Георг оказался техническим гением, прекрасно разбирающимся в сложных механизмах. Однако зарабатывал он мало, а из-за беспокойной натуры он не мог долго оставаться на одном рабочем месте. Неусидчивый Эльзер менял мастерские, ходил по деревням, зарабатывая и откладывая деньги. В 1922 г. его занесло в Швейцарию. Там он работал в разных столярных мастерских, играл в танцевальных клубах и завел несколько мимолетных романов с немками и швейцарками¹⁷⁷.

В 1929 г. на Германию обрушилась Великая депрессия, и семья Эльзера, которая нуждалась и в лучшие времена, оказалась на краю пропасти. Отец-алкоголик усугублял ситуацию: чтобы покрыть долги и обеспечить себя выпивкой, он начал продавать семейную землю. В 1932 г., несмотря на плохие отношения с семьей, Эльзер откликнулся на настоятельную просьбу матери и вернулся в Кёнигсброн. Он старался помочь семье, но найти постоянную работу в условиях кризиса было почти невозможно. За два года до этого у него родился первый и единственный сын Манфред – результат короткого романа с какой-то местной женщиной. Сразу после этого женщина его бросила и вышла замуж за другого. Эльзер больше никогда не видел ни ее, ни ребенка¹⁷⁸.

Молодой плотник не интересовался бурной политикой того времени, однако из практических соображений голосовал за Коммунистическую партию. Как и многие другие рабочие, он верил, что коммунисты добьются повышения зарплаты и более доступного жилья для рабочего класса. В январе 1933 г., когда Гитлер возглавил правительство, Эльзер по-прежнему оставался равнодушен к политике, хотя нацисты ему никогда не нравились. Но со временем безразличие сменилось враждебностью. Через несколько лет Эльзер будет рассказывать следователям гестапо, что в нацистской Германии его тяготили низкая зарплата, высокие налоги, ограниченная личная свобода. Прирожденным индивидуалистам вроде него было сложно приспособиться к жизни в условиях тоталитарного режима¹⁷⁹.

Кроме того, существовала еще и проблема религии. Набожному протестанту Эльзеру не нравилась церковная политика нацизма. «Я верю в то, что Бог сотворил мир и всех людей… рай и ад, как меня учили на уроках богословия», – говорил он¹⁸⁰. Его не интересовали теологические споры, однако попытки нацистского режима насильственно менять традиции вызывали у него отторжение. Несмотря на все это, его путь к активному сопротивлению оказался долгим и мучительным.

Роковое решение «что-нибудь предпринять» в итоге спровоцировала надвигающаяся европейская война. В отличие от генерала Бека, Эльзер сразу же понял, что ответственность за разжигание войны в первую очередь лежит на самом Гитлере, а не на «радикалах в партии». Он осознал, что нацистская политика приведет к полному уничтожению родины. Его беспокоили не только общепатриотические соображения. Кто, как не рабочие, окажется в числе первых жертв? Кому первому придется сражаться и умирать? «Я убежден, что Мюнхенское соглашение не выполнят, – говорил он, – и Германия продолжит предъявлять претензии и аннексировать другие страны. Поэтому война неизбежна»¹⁸¹. Он пришел к ужасному, но кристально ясному выводу: «Я надеялся предотвратить массовое кровопролитие… Я понимал, что положение дел в Германии можно изменить исключительно путем устранения руководства. Под “руководством” я подразумеваю лидеров: Гитлера, Геринга и Геббельса… Я надеялся, что после уничтожения этих троих к власти придут другие люди… не стремящиеся захватить другие страны, [люди] которые будут заботиться об улучшении жизни рабочих»¹⁸².

Миссия Эльзера казалась нереализуемой во многих отношениях. Он должен был в одиночку раздобыть взрывчатку, изготовить бомбу, найти доступ к Гитлеру (неочевидная задача даже для высших офицеров, не говоря уже о простом рабочем) и преодолеть личную охрану фюрера. Ему требовалось собрать точные данные, что представлялось практически невозможно сделать в одиночку, без агентов и помощников. И все же Эльзеру все это удалось благодаря знаниям, необычным способностям и счастливому стечению обстоятельств.

Эльзера нельзя назвать «обыкновенным» человеком в том смысле, который подразумевают большинство определений этого слова. Он стал совершеннолетним в начале 1920-х гг., когда в Германии хватало экономических трудностей, зато царила свобода передвижения. Он без устали преодолевал пешком многие километры и овладел разнообразными умениями: занимался плотницким и часовым делом и научился вещам, которые впоследствии пригодились ему при конструировании бомбы. Кроме того, в 1938 г. он работал на фабрике боеприпасов, а затем в каменоломне, поэтому имел возможность приобрести взрывчатые вещества и опыт взаимодействия со взрывчаткой¹⁸³.

Всего этого, конечно, было недостаточно. Даже если бы Эльзер обладал всеми мировыми знаниями о часовом деле и производстве бомб, ему все равно требовалось подобраться к Гитлеру, которого прекрасно охраняли. И тут на помощь пришли внешние обстоятельства: «Итак, я решил сам убить руководство. Я подумал, что это получится сделать, только когда все они будут участвовать в какой-нибудь церемонии. Однажды я прочитал в газете, что в следующий раз все трое соберутся вместе 8–9 ноября 1938 г. в мюнхенской пивной “Бюргербройкеллер”»¹⁸⁴.

Сам того не подозревая, плотник выбрал наилучший способ убить фюрера и его ближайшее окружение. Упомянутое им мероприятие было посвящено годовщине «пивного путча» – провалившейся попытки Гитлера устроить государственный переворот в 1923 г. Это неудавшееся восстание, приобретшее статус легендарного события в истории Национал-социалистической партии, «старые бойцы» отмечали каждый год – и Гитлер неизменно присутствовал. Гордившиеся своим наследием и традициями ветераны настаивали на том, что мюнхенской полиции там не место. Если они смогли защитить Гитлера в 1923 г., то разве не обеспечат его безопасность и сейчас? Фюрер (вероятно, из сентиментальных соображений) не возражал. «На этом собрании, – распорядился он, – меня защищают старые бойцы во главе с Кристианом Вебером. Ответственность полиции заканчивается у входа»¹⁸⁵. Как следствие, именно в день церемонии прилегающие к пивной улицы оказывались заполнены сотрудниками СС и службы безопасности, но внутри за безопасность отвечали два ветерана (оба офицеры СС), демонстрировавшие невероятную небрежность¹⁸⁶. Это было удивительное стечение сразу четырех обстоятельств: необычных умений Эльзера, его решения выбрать именно эту церемонию, сентиментальности Гитлера и самонадеянности ветеранов.

Эльзер умел тщательно планировать. В 1938 г. он приехал на церемонию, чтобы изучить положение дел на месте, и наметил операцию на следующий год. 8 ноября 1938 г. около 19:00 на главный железнодорожный вокзал Мюнхена прибыл невысокий, просто одетый мужчина с самодельным деревянным чемоданчиком. На вокзале толпились пассажиры, на многих была коричневая униформа национал-социалистов. Ветераны со всей Германии съехались, чтобы принять участие в церемонии и снова увидеть своего дорогого вождя. К ним присоединилось множество любопытствующих горожан.

В 20:00 Эльзер добрался до снятой им комнаты и спросил у хозяина дорогу к пивной. Он отправился туда пешком и преодолел значительное расстояние вдоль реки, прежде чем увидел плотную толпу и вдалеке двойные двери «Бюргербройкеллера». Протиснувшись, он вошел в здание и пересек питейный зал, направляясь к дверям большого зала: «Я прошел от входа до середины, огляделся и заметил трибуну… Тогда я еще не решил, как лучше всего осуществить покушение в этом помещении. Я вышел из большого зала через гардеробную в малый питейный зал… Там я сел за первый столик и заказал ужин. Было около одиннадцати»¹⁸⁷.

Затем в глубоких раздумьях Эльзер вернулся в свою комнату. В голове вертелся план будущего покушения. Следующий день, когда Гитлер должен был произнести традиционную речь, Эльзер снова провел в пивной. Теперь уже он ясно видел халатное отношение ветеранов к своим обязанностям: меры безопасности в здании почти не соблюдались. Эльзер быстро понял: «Этот зал – отличное место для убийства правящей верхушки». Само покушение, решил он, можно осуществить только одним способом – с помощью взрывного устройства. Его можно будет установить в колонне позади трибуны – с расчетом, что взрыв обрушит крышу и убьет Гитлера и других нацистских лидеров.

Вернувшись в Кёнигсброн, Эльзер взялся за конструирование взрывного устройства. У него имелось 12 месяцев. По ночам он незаметно пробирался в цех боеприпасов и понемногу воровал взрывчатку. Через некоторое время он уволился и устроился на работу в каменоломню, где использовали динамит для взрыва скал. Теперь по ночам он ходил к складу, вскрывал примитивный замок самодельным ключом и брал то, что ему требовалось. Никто не обратил внимания на его подозрительное поведение¹⁸⁸.

Летом Эльзер взял отпуск по болезни и снова отправился в Мюнхен, чтобы начертить схему зала и измерить колонну за трибуной. Во время этой рекогносцировки он жил за счет своих сбережений. Он снял квартиру неподалеку и каждый день обедал в пивном зале, внимательно отмечая в уме устройство помещения, размеры и расстояния. Он быстро выяснил, что в большой зал можно попасть через гардеробное помещение и что его двойные двери открыты в течение всего рабочего дня. Кроме того, в большом зале обнаружился задний выход, через который можно было выбраться в сад и затем на улицу¹⁸⁹.

Эльзер бродил по большому пустынному залу, начертил колонну и внимательно ее изучил. С помощью фотоаппарата, подаренного ему на день рождения десять лет назад, он сделал несколько снимков. Учтивость и наличие фотоаппарата снискали ему расположение официанток. Один раз он даже сделал их групповой снимок. За кружкой пива он узнал у сторожа, что того скоро заберут в армию. Быстро заметив представившуюся возможность, он попросил своего нового приятеля поговорить с хозяевами – может быть, ему удастся получить эту работу? Сторож пообещал поговорить с начальством, но не сделал этого. Тогда Эльзер стал покупать ему пиво и предлагать деньги. Когда настало время возвращаться в Кёнигсброн, он попросил сторожа написать ему, когда тот уйдет с работы. Тот снова нарушил свое обещание, и Эльзер так и не получил место. Домой он приехал с сильно отощавшим кошельком.

Он снова вернулся в каменоломню. По вечерам он сидел в своей комнате и изучал чертежи пивной. Не имея никакого опыта, он разработал весьма сложную бомбу, состоявшую из двух часов, взрывчатки, батареи и системы зубчатых колес. Часовая стрелка одних часов была соединена с ручкой, которая приводила в действие устройство, скрытое за циферблатом. Когда часовая стрелка делала пол-оборота, эта ручка поворачивала внутреннее зубчатое колесо на 30 градусов. Вторые часы с аналогичным механизмом нужны были для подстраховки. Когда зубчатое колесо докручивалось до определенного положения, ударник бил по детонатору, вызывая взрыв. Благодаря часам запал не требовался, так что Эльзер мог покинуть здание до взрыва. На протяжении двух месяцев он проводил эксперименты в саду своих родителей и в конце концов составил подробную схему своего устройства. Он ни разу не обратился ни к профессионалам, ни к специальной литературе¹⁹⁰.

19 мая 1939 г. один из товарищей по работе случайно уронил на Эльзера тяжелый камень и травмировал ему ногу. Несколько недель он отлеживался в своей комнате и дорабатывал проект бомбы. Оправившись примерно к концу июня, Эльзер решил бросить работу и дальше жил только на сбережения. «С этого момента, – объяснял он позже дознавателям, – у меня было одно дело – подготовка к убийству»¹⁹¹.

Последний акт начался 5 августа. Эльзер отправился в Мюнхен, снова снял квартиру неподалеку от пивной, ужинал там каждый вечер, а ближе к закрытию пробирался в главный зал. Там он прятался в углу среди груды картонных коробок и ждал ночи. Когда двери запирали, он приступал к работе: с помощью скальпеля аккуратно проделывал полость в массивной колонне, скрывая ее за потайной «дверкой», которую можно было закрывать и открывать. Он использовал металл, чтобы кто-нибудь не обнаружил пустоту, случайно постучав по колонне. Он работал примерно до двух часов ночи, затем без сил ложился на груду коробок. В 6:30 он просыпался и покидал здание через запасной выход, ведущий в сад¹⁹².

Дни Эльзер проводил в квартире. Запершись, он изучал свои чертежи и собирал устройство. Хозяину квартиры он объяснил, что работает над секретным изобретением, которое сделает его богатым и знаменитым. Между августом и ноябрем это изобретение обрело форму. Время от времени возникали неожиданные трудности. В сентябре, после начала войны, наблюдатели из гражданской обороны стали следить за вражескими самолетами с крыши здания. Однажды произошел случай, который Эльзер описывал так: «Когда зал открыли… как раз перед тем, как я собрался покинуть свое убежище, появился какой-то человек. Он хотел взять здесь коробку и поэтому заметил меня. Он забрал коробку и вышел из зала, не говоря ни слова. Вскоре он вернулся с хозяином – он зашел в галерею слева, а хозяин – справа. Я тем временем поднялся на восточную галерею, сел за стол и притворился, что пишу письмо». Чтобы не вызвать подозрений, Эльзер, вероятно, прикинулся пьяным: «На вопрос хозяина я ответил, что у меня фурункул на ноге и я хотел его выдавить. На вопрос, что я делаю в подсобном помещении, я ответил, что хотел выдавить фурункул. Еще я сказал ему, что собирался написать письмо. Он велел мне идти писать в сад… Я сел в саду пивной и выпил кофе, чтобы избежать подозрений»¹⁹³.

Тем временем Гитлеру и его военачальникам предстояло принять непростые решения. Многие генералы считали самоубийственным план вторжения в Западную Европу, прежде всего во Францию. Мало кто верил, что Германия, какой бы сильной она ни была, сможет разбить Францию и Нидерланды¹⁹⁴. Против этого плана решительно выступал главнокомандующий армией генерал Браухич, и даже такой верный нацистский офицер, как Вальтер фон Рейхенау, не поддерживал своего фюрера. Из-за напряженной обстановки Гитлер решил не ехать на празднование годовщины «пивного путча», а отправить вместо себя Рудольфа Гесса. Вечером 2 ноября 1939 г. Эльзер снова направился в пивную, на этот раз взяв с собой бомбу в деревянном чемоданчике. Перед выходом он установил часы: бомба должна была взорваться 8 ноября, через шесть дней, или 144 часа.

Следующие три ночи террорист-одиночка устанавливал устройство в полость колонны. Утром 6 ноября он в последний раз проверил систему. Она работала великолепно. Затем он вернулся в квартиру, собрал вещи и поспешил на главный железнодорожный вокзал. Еще осенью 1938 г., принимая решение убить Гитлера, он понял, что должен будет покинуть Германию до взрыва. Эльзер планировал скрыться от гестапо в Швейцарии и работать там плотником. Не желая, чтобы вместо него осудили других людей, он намеревался написать властям Германии подробное письмо и взять единоличную ответственность за убийство. Он также приготовился сделать швейцарцам небольшой «подарок» за предоставление ему политического убежища: документ, в котором будет изложено все, что он знал о цехах по производству боеприпасов, в которых ему довелось работать. В случае отказа в убежище в Швейцарии Эльзер планировал отправиться во Францию. Она уже находилась в состоянии войны с рейхом и, несомненно, с радостью защитила бы человека, убившего ее заклятого врага.

Однако 6 ноября бежать было еще рано. Требовалось завершить дела. Сначала Эльзер отправился в Штутгарт, чтобы попрощаться со своей любимой сестрой Марией, последним членом семьи, с которым его связывали близкие отношения. Ее муж Карл, добродушный мясник, любил своего таинственного шурина. Прибыв на вокзал в полдень, Эльзер направился в гостиницу, где работал Карл. Муж Марии радостно поприветствовал его, отпросился с работы и помог донести чемодан до квартиры: «Во время моего короткого пребывания в Штутгарте сестра и зять постоянно спрашивали меня, куда я собираюсь. “Я должен попасть за ограду [границу]”, – отвечал я. На их вопросы о том, когда и зачем, я просто отвечал: “Я должен”»¹⁹⁵.

Эльзер провел у Марии и Карла всего одну ночь. Днем 7 ноября он попрощался с сестрой, но затем внезапно передумал ехать к швейцарской границе и решил вернуться в Мюнхен. Его мучил страх, и он решил проверить систему в последний раз. Все его имущество составлял чемодан, в котором лежали одежда, кусок колбасы, немного денег, рабочие инструменты и кое-какие запасные детали для бомбы. В 21:30 он добрался до Мюнхена и направился в пивную, которая все еще была открыта: «Я вошел в зал и поднялся на галерею… Приложив ухо к колонне, я услышал тихое тиканье часов. Затем я открыл потайную дверку ножом… [и] проверил с помощью своих карманных часов, не идут ли часы в бомбе слишком быстро или слишком медленно. Все оказалось отлично»¹⁹⁶.

Эльзер был счастлив. Шедевр, который он кропотливо собирал в течение долгих месяцев, исправно тикал, никем не обнаруженный. Первым же поездом он выехал из Мюнхена в Констанц – город недалеко от швейцарской границы.

На следующий день обстоятельства снова сложились в пользу Эльзера. Гитлер резко изменил свои планы и решил все же выступить на годовщине «пивного путча». 8 ноября, когда поезд Эльзера въезжал в Констанц, Гитлер покинул свою мюнхенскую резиденцию и на черном мерседесе отправился в «Бюргербройкеллер». Там его радостно приветствовала толпа возбужденных ветеранов. Гитлер вошел в большой зал и поднялся на трибуну. Прямо за его спиной тикали заведенные Эльзером часы.

В своей речи Гитлер обрушился на капиталистический Запад, противопоставляя мирную внешнюю политику Германии провоцирующей войну Великобритании. Последняя была в этот раз его главной мишенью:

Ложь тогдашняя [1914 г.] идентична лжи сегодняшней. Почему Англия вступила в войну? Уже в 1914 г. они говорили: Англия сражается за малые народы… Позже мы увидели, как… ее государственные деятели трактуют свободу этих малых народов, как они подавляют меньшинства, издеваются над нациями… Кроме того, они утверждали: Англия борется за справедливость… Триста лет Англия борется за справедливость и поэтому захватила 40 миллионов квадратных километров этой планеты… Они заявляли: британский солдат сражается не за свои интересы, а за право других наций на самоопределение. Англия также сражалась за цивилизацию, которая существует, разумеется, только в самой Англии. Только там, где живут шахтеры, в Уайтчепеле и других бедных районах, только там можно найти цивилизацию и социальное вырождение¹⁹⁷.

Ветераны аплодировали и одобрительно кричали. Затем, изменив своей привычке говорить часами, Гитлер внезапно закончил свою речь. На часах было 21:05. Быстро попрощавшись с ветеранами, он велел шоферу мчаться на вокзал. У фюрера хватало неотложных дел в Берлине, и он хотел оказаться там как можно быстрее. Он собирался сесть на специальный поезд (погодные условия исключали перелет), и из-за загруженности улиц в тот день пришлось выехать пораньше, чтобы успеть. Непредвиденные события раз за разом играли на руку Эльзеру. Но теперь случай был не на его стороне¹⁹⁸.

Ветераны не собирались покидать зал. Они продолжали пить, болтать и рассказывать истории из славного прошлого. Официантки торопливо разносили подносы с баварским пивом. Одна из них, Мария Штробль, прошла мимо колонны ровно в 21:20.

Часы тикнули в последний раз. Зубчатое колесо сделало последний оборот, запустив ударник. Детонатор сработал, бомба взорвалась. Колонна разлетелась, похоронив трибуну Гитлера под двумя тоннами обломков. Бедную официантку тяжело ранило, одну из ее коллег убило, на месте погибло семь ветеранов. Послышались крики, люди бросились на улицу. Многие решили, что это воздушный налет. Возле дверей громко плакали женщины в униформе. Все выглядели бледными и взволнованными. Мелькали машины скорой помощи; появилась полиция, стали увозить арестованных. Взрыв имел колоссальную силу¹⁹⁹. Шедевр Эльзера сработал вовремя, как и планировалось. Если бы Гитлер задержался чуть дольше, он бы погиб.

Несколькими минутами ранее, когда фюрер еще выступал, Эльзер попытался пересечь границу. Ночь выдалась морозной, и начинающий террорист был изнурен и напуган. Его одежда порвалась, он забыл избавиться от остатков бомбы и запасных деталей, но что хуже всего, в кармане пальто у него по-прежнему лежал чертеж зала. Около 20:45 он миновал темный сад возле пограничной таможни. Два сотрудника сидели внутри освещенного здания, слушая речь Гитлера. Один из них посмотрел в окно и заметил Эльзера, направляющегося в сторону границы. Он приказал ему остановиться. «Я сразу же остановился, – вспоминал позже Эльзер, – и если вы спросите меня, о чем я подумал в тот момент, то должен признаться, что я разозлился на себя за безрассудство»²⁰⁰. Полицейские обыскали его и нашли улики. Вскоре на все пограничные пункты пришла телеграмма с сообщением о покушении и инструкциями по поиску лазутчиков. Один из полицейских, бывший солдат, осмотрел запасные детали и сразу же опознал в них компоненты бомбы²⁰¹.

1.Альбрехт Хаусхофер – немецкий географ, дипломат, участник заговора против Гитлера, казненный в 1945 г. «Моабитские сонеты», сонет XXXIX «Вина». Перевод Д. Гарбара. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2.Hans Rothfels, The German Opposition to Hitler: An Assessment, trans. Lawrence Wilson (London: Wolff, 1970), 71–72.

3.Eckart Conze, “Aufstand des preußischen Adels: Marion Gräfin Döhnhoff und das Bild des Widerstands gegen den Nationalsozialismus in der Bundesrepublik Deutschland”, Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte 51, no. 4 (2003): 499.

4.Peter Hoffmann, The History of the German Resistance, 1933–1945, trans. Richard Barry (Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1985), x.

5.Hans Mommsen, “Beyond the Nation State: The German Resistance Against Hitler and the Future of Europe”, in Working Towards the Führer: Essays in Honour of Sir Ian Kershaw, ed. Anthony McElligott and Tim Kirk (Manchester, U.K.: Manchester University Press, 2003), 246–57; Hans Mommsen, Alternative zu Hitler – Studien zur Geschichte des deutschen Widerstandes (Munich: Beck, 2000), 7–9.

6.Christoph Dipper, “Der Widerstand und die Juden”, in Der Widerstand gegen den Nationalsozialismus: Die deutsche Gesellschaft und der Widerstand gegen Hitler, ed. Jürgen Schmädecke and Peter Steinbach (Munich: Piper, 1985), 598–616.

7.Christian Gerlach, “Männer des 20 Juli und der Krieg gegen die Sowjetunion”, in Vernichtungskrieg – Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944, ed. Hannes Heer and Klaus Naumann (Hamburg: Hamburger Edition, 1995), 439–41.

8.Danny Orbach, Valkyrie: Ha-Hitnagdut Ha-Germanit Le-Hitler (Or Yehuda, Isr.: Yedioth Ahronot Press, 2009).

9.Критический разбор Кристофа Диппера, Кристиана Герлаха и других см. в работе: Danny Orbach, “Criticism Reconsidered: The German Resistance to Hitler in Critical German Scholarship”, Journal of Military History 75 (April 2011):1–25.

10.Aviad Kleinberg, Flesh Made Word: Saints’ Stories and the Western Imagination (Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 2008), 88.

11.Существует одно важное исключение: Линда фон Кайзерлинг из Потсдамского университета работает над диссертацией, посвященной количественному анализу сетей немецкого Сопротивления. Фрагмент этой многообещающей работы см.: Linda von Keyserlingk, “Erkenntnisgewinn durch die historische Netzwerkforschung: Eine qualitative und quantitative Analyse des Beziehungsgeflechts von zivilem und militärischem Widerstand, 1938–1944”, in Das ist Militärgeschichte! Probleme – Projekte – Perspektiven, ed. Christian Th. Müller and Matthias Rogg (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2013), 464–68.

12.Движение французского Сопротивления. До 1942 г. – «Сражающаяся Франция», после – «Свободная Франция».

13.Benjamin Carter Hett, Burning the Reichstag: An Investigation into the Third Reich’s Enduring Mystery (New York: Oxford University Press, 2014), 14.

14.Rudolf Diels, Lucifer ante Portas – Zwischen Severing und Heydrich (Zurich: Interverlag, 1949), 143.

15.Ian Kershaw, Hitler, 1889–1936: Hubris (New York: Norton, 1999), 460.

16.Sebastian Haffner, Defying Hitler: A Memoir, trans. Oliver Pretzel (London: Weidenfeld & Nicolson, 2002), 126. (Текст приводится по изданию: Хафнер С. История одного немца: Частный человек против тысячелетнего рейха / Пер. Н. Елисеева. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. С. 133–134. – Прим. ред.)

17.Wolfgang Michalka, ed., Das Dritte Reich: Dokumente zur Innen und Außenpolitik (Munich: Deutscher Taschenbuch Verlag, 1985), 1:291.

18.Kershaw, Hubris, p. 461.

19.Лучшее и наиболее актуальное исследование пожара в Рейхстаге: Benjamin Carter Hett, Burning the Reichstag: An Investigation into the Third Reich’s Enduring Mystery (New York: Oxford University Press, 2014).

20.Hans B. Gisevius, To the Bitter End, trans. Richard Winston and Clara Winston (New York: Da Capo Press, 1998), 3.

21.Уравнивание (нем. Gleichschaltung, от Gleich – «равный», Schaltung – «включение, схема»).

22.Haffner, Defying Hitler, 101. (Текст приводится по изданию: Хафнер С. Указ. соч. С. 134–135. – Прим. ред.)

23.Peter Hoffmann, Widerstand, Staatsstreich, Attentat – der Kampf der Opposition gegen Hitler (Munich: Piper, 1985), 18–19.

24.Friedrich Stampfer, Erfahrungen und Erkenntnisse – Aufzeichnungen aus meinem Leben (Cologne: Verlag für Politik und Wirtschaft, 1957), 264.

25.На выборах в рейхстаг 5 марта 1933 г. КПГ получила 12,5% голосов, но депутаты были лишены своих мандатов. 28 мая 1933 г. КПГ была запрещена. – Прим. науч. ред.

26.Michalka, Das dritte Reich, 1:34.

27.Max Domarus, Hitler: Reden und Proklamationen, 1932–1945: Kommentiert von einem deutschen Zeitgenossen (Würzburg: Schmidt, Neustadt a. d. Aisch, 1962), 1:242–46.

28.Michalka, Das dritte Reich, 1:34.

29.СС (Schutzstaffel, «отряды охраны») – военизированные отряды НСДАП. Гитлерюгенд – молодежная организация НСДАП.

30.Lucas Erhard, Vom Scheitern der deutschen Arbeiterbewegung (Basel: Stroemfeld, 1983), 164–65; Nuremberg Blue (USA–238, 392–PS), 25:534–36.

31.7 апреля 1933 г. был принят закон «О восстановлении профессионального чиновничества», заложивший принцип, согласно которому государственными служащими могли быть только арийцы (за редким исключением, касавшимся ветеранов Первой мировой войны). – Прим. науч. ред.

32.Erich Ebermayer, Denn heute gehört uns Deutschland: Persönliches und politisches Tagebuch, trans. Sally Winkle (Hamburg: Zsolnay, 1959), 46–47.

33.Dieter Nohlen and Philip Stöver, eds., Elections in Europe: A Data Handbook (Baden-Baden: Nomos, 2010), 762.

34.Рейхсвер (Reichswehr) – название вооруженных сил Германии, ограниченных по условиям Версальского договора, с 1919 по 1935 г. В 1935 г. Германия в нарушение этого договора организовала военно-воздушные силы (люфтваффе), ввела всеобщую воинскую повинность и переименовала рейхсвер в вермахт (Wehrmacht).

35.Hoffmann, Widerstand, Staatsstreich, Attentat, 46.

36.Statistiches Jahrbuch für das deutsche Reich, 1938 (Berlin: Puttkammer & Mühlbrecht), 371, http://www.digizeitschriften.de/. Наглядное представление данных об уровне безработицы см.: Statista 2015, ed., “Anzahl der Arbeitslosen in der Weimarer Republik in den Jahren 1926 bis 1935”, http://de.statista.com/statistik/daten/studie/277373/umfrage/historische-arbeitslosenzahl-in-der-weimarer-republik/. Изменение уровня реальных зарплат см.: U. Pfister, “Deutsche Wirtschaft seit 1850: Die Wirtschaft in der Ära des Nationalsozialismus, 1933–1939”, http://www.wiwi.uni-muenster.de/wisoge/md/personen/pfister/Vorlesungsdateien/Deutsche_Wirtschaft_seit_1850/S02-NS-Folien.pdf.

37.Haffner, Defying Hitler, 128–29. (Текст приводится по изданию: Хафнер С. Указ. соч. С. 143–144. – Прим. ред.)

38.Ian Kershaw, Hitler, the Germans, and the Final Solution (Jerusalem: Yad Vashem Press; New Haven, Conn. 2008), 248.

39.Haffner, Defying Hitler, 146. (Текст приводится по изданию: Хафнер С. Указ. соч. С. 164–165. – Прим. ред.)

40.Rudolph Herzog, Heil Hitler, das Schwein ist tot!: Lachen unter Hitler: Komik und Humor im dritten Reich (Frankfurt am Main: Eichborn, 2006), 72. Эта мрачная частушка – пародия на немецкую детскую молитву: Lieber Gott, mach mich fromm, / dass ich in den Himmel komm («Боже, сделай меня благочестивым, чтобы я на небеса попал»).

41.Robert Gallately, “The Political Policing of Nazi Germany”, in Germans Against Nazism: Nonconformity, Opposition, and Resistance in the Third Reich: Essays in Honour of Peter Hoffmann, ed. Francis R. Nicosia and Lawrence D. Stokes (New York: St. Martin’s Press, 1990), 27–31.

42.Peter Hoffmann, History of the German Resistance, 1933–1945, trans. Richard Barry (Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1985), 22.

43.Karl-Heinz Janssen, Fritz Tobias, Der Sturz der Generäle: Hitler und die Blomberg-Fritsch Krise, 1938 (Munich: Beck, 1994), 24.

44.Klaus Jürgen Müller, “Die Blomberg-Fritsch Krise, 1938: Elemente eines politisch-militärischen Skandals”, in Der politische Skandal, ed. Julius H. Schoeps (Stuttgart: Burg, 1992), 129–31.

45.Franz Halder, “Zu den Aussagen des Dr. Gisevius in Nürnberg, 24. Bis 26.4.1946”,BA-MA BAarch N/124/10. См. также: Ian Kershaw, Hitler, 1889–1936: Hubris (New York: Norton, 1999), 391.

46.Janssen and Tobias, Der Sturz der Generäle, 24.

47.Müller, “Die Blomberg-Fritsch Krise”, 116–17; Abschrift Walther Huppenkothen, 11.7.1947, IfZ, 0249–1, pp. 8–10, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zs/zs-0249_1.pdf.

48.Nicholas Reynolds, Treason Was No Crime: Ludwig Beck, Chief of the German General Staff (London: Kimber, 1976), 132; Janssen and Tobias, Der Sturz der Generäle, 56–63.

49.Janssen and Tobias, Der Sturz der Generäle, 129.

50.Harold C. Deutsch, The Conspiracy Against Hitler in the Twilight War (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1970), 140; Abschrift Huppenkothen, 11.07.1947, IfZ 249–1, p. 3.

51.Müller, “Die Blomberg-Fritsch Krise”, 123–27; Kershaw, Hubris, 396–98.

52.Klaus-Jürgen Müller, “Die Blomberg-Fritsch Krise, 1938: Elemente eines politisch-militärischen Skandals”, in Der politische Skandal, ed. Julius H. Schoeps (Stuttgart: Burg, 1992), 129–30; Abschrift Huppenkothen, 11.07.1947, IfZ 0249–1, p. 4.

53.Франц Ксавер Зондереггер – Фрайхерру фон Зиглеру, Хельмуту Крауснику и Херманну Мау, 14.10.1952, IfZ, ZS–303–1, p. 43, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zs/zs-0303_1.pdf.

54.Hans A. Jacobsen, ed., “Spiegelbild einer Verschwörung”: Die Opposition gegen Hitler und der Staatsstreich vom 20. Juli 1944 in der SD-Berichterstattung: Geheime Dokumente aus dem ehemaligen Reichssicherheitshauptamt (Stuttgart: Seewald, 1984), 1:302.

55.Terry Parssinen, The Oster Conspiracy of 1938: The Unknown Story of the Military Plot to Kill Hitler and Avert World War II (New York: HarperCollins, 2003), 7.

56.Jacobsen, “Spiegelbild einer Verschwörung”, 1:451.

57.Heinz Höhne, Canaris, trans. J. Maxwell Brownjohn (London: Secker & Warburg, 1979), 260–63.

58.Ibid., 303; см. также беседу Хельмута Краусника с Францем Марией Лидигом (дата неизвестна), 1, 15–6, Harold C. Deutsch Papers, USAMHI, series 4, box 15, Liedig. Гораздо менее лестное описание содержится в свидетельствах генерала Гальдера: Halder an Deutsch, 23.10.1954, 2–3, Гальдер – Крауснику, 28.4.1955, 2(11), Deutsch Papers, series 3, box 2.

59.Walter Laqueur and Richard Breitman, Breaking the Silence: The German Who Exposed the Final Solution (Hanover, N.H.: University Press of New England for Brandeis University Press, 1994), 168.

60.Ibid., 169–70.

61.Нюрнбергские расовые законы, принятые в 1935 г., – Закон о гражданине Рейха (Reichsbürgergesetz) и Закон об охране немецкой крови и немецкой чести (Gesetz zum Schutze des deutschen Blutes und der deutschen Ehre), которые ущемляли евреев.

62.Peter Hoffmann, Carl Goerdeler and the Jewish Question, 1933–1942 (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), 42; письмо гауляйтеру Мучману от имени Бруно Базарке (настоящее имя автора неизвестно) 19.09.1933, BA, PK/A201, pp. 2724–27.

63.Peter Hoffmann, “The Persecution of the Jews as a Motive for Resistance Against National-Socialism”, in The Moral Imperative: New Essays on the Ethics of Resistance in National Socialist Germany, 1933–1945, ed. Andrew Chandler (Boulder, Colo.: Westview Press, 1998), 86.

64.Harold C. Deutsch, The Conspiracy Against Hitler in the Twilight War (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1970), 11. (Текст приводится по изданию: Дойч Г. С. Заговор против Гитлера. Деятельность Сопротивления в Германии. 1939–1944. М.: Центрполиграф, 2008. – Прим. ред.)

65.Wolf an Kunz, 07.12.1936, SAL, Kap 10 G Nr.685 Bd.1, 270R.

66.Хааке – Мучману, 04.12.1936, SAL Kap 10 G Nr.685 Bd.1, 267R–268; Marianne Meyer-Krahmer, Carl Goerdeler – Mut zum Widerstand: Eine Tochter erinnert sich (Leipzig: Leipziger Universitätsverlag, 1998), 143–44.

67.Sabine Gillmann and Hans Mommsen, eds., Politische Schriften und Briefe Carl Friedrich Goerdelers (Munich: Saur, 2003), 2:1223.

68.Meyer-Krahmer, Carl Goerdeler, 144; Ines Reich, Carl Friedrich Goerdeler: Ein Oberbürgermeister gegen den NS-Staat (Cologne: Böhlau, 1997), 266–73; SAL Kap 10 G Nr.685 Bd.1, 263, 65.

69.W. Lloyd Warner and Paul S. Lunt, The Social Life of a Modern Community (New Haven, Conn., 1941), 32, 110. Подробнее об определении клики см.: John Scott, Social Network Analysis: A Handbook (London: SAGE, 2009), 20–21.

70.Jacobsen, “Spiegelbild einer Verschwörung”, 1:523.

71.David Knoke, Political Networks: The Structural Perspective (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 68.

72.Jacobsen, “Spiegelbild einer Verschwörung”, 1:525–7; Abschrift Huppenkothen, 11.07.1947, IfZ ZS 0249–1, p. 7. Анализ обвинительных заключений на процессах по делу 20 июля 1944 г. показал, что многие обвиняемые не участвовали в заговоре и не поддерживали его, а всего лишь были знакомы с главными участниками заговора, такими как Гёрделер или Лёйшнер, или просто принадлежали к тем же социальным кругам. Но даже при наличии политических разногласий с заговорщиками все они отказывались выдавать товарищей властям. Один из множества примеров см. в документе: Anklageschrift gegen Richter, Lenz, Zitzewitz, and Korsch, 18.11.1944, Eberhard Zeller Papers, IfZ ED 88/3, pp. 371–90.

73.Jacobsen, “Spiegelbild einer Verschwörung”, 1:117.

74.Malcolm Gladwell, The Tipping Point: How Little Things Can Make a Big Difference (Boston: Back Bay Books, 2002), 30–89.

75.Беседа Хельмута Краусника с Францем Марией Лидигом (дата неизвестна), 1, Deutsch Papers, series 4, box 15, Liedig; Jacobsen, “Spiegelbild einer Verschwörung”, 1:430.

76.Nicholas Reynolds, Treason Was No Crime: Ludwig Beck, Chief of the German General Staff (London: Kimber, 1976), 135. Ср.: Зальмут – Крауснику, 07.08.1955, 1–2 Deutsch Papers, series 3, box 3, round 1. Mat.

77.Niederschrift der Unterredung zwischen Herrn Ministerialdirigent Dr. v. Etzdorf und Herrn Dr. H. Krausnick im Auftrage des Instituts für Zeitgeschichte München, durchgeführt am 26.9.1953 in Bonn, 6, Deutsch Papers, series 3, box 2, material on Groscurth.

78.Reynolds, Treason Was No Crime, 128; Nuremberg Red, (3704–PS), 6:419–20.

79.Constantine FitzGibbon, The Shirt of Nessus (London: Cassell, 1956), 25.

80.Abschrift Huppenkothen, 11.07.1947, IfZ 0249–1, p. 8.

81.Eckart Conze et al., Das Amt und die Vergangenheit: Deutsche Diplomaten im Dritten Reich und in der Bundesrepublik (Munich: Karl Blessing Verlag, 2010), 155, 296.

82.Gregor Schöllgen, Ulrich von Hassell, 1881–1944: Ein Konservativer in der Opposition (Munich: Beck, 1990), 89–90.

83.Ewald von Kleist-Schmenzin, “Selbsterlebte wichtige Begebenheiten aus den Jahren 1933 und 1934”, Bodo Scheurig Papers, IfZ ZS/A 31–8, pp. 64–68.

84.Шлабрендорф – Шойригу (беседа, 19.09.1965), Scheurig Papers, IfZ ZS/A 31–8, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0031_08.pdf, pp. 11, 17; Ewald von Kleist-Schmenzin, “Adel und Preußentum”, Süddeutsche Monatshefte 51 (August 23, 1926): 378–84.

85.Ветцель – Шойригу, 29.04.1965, Scheurig Papers, IfZ ZS/A 31–8, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0031_08.pdf, p. 35; Ewald von Kleist-Schmenzin, Der Nationalsozialismus: Eine Gefahr (Berlin-Britz: Werdermann, 1932).

86.Ewald von Kleist-Schmenzin, “Glaubt ihr nicht, so bleibt ihr nicht”, in Bodo Scheurig, Ewald von Kleist-Schmenzin: Ein Konservativer gegen Hitler (Oldenburg: Stalling, 1968), 265 and 140.

87.Ibid., 132, 144; Ewald von Kleist-Schmenzin, “Selbsterlebte wichtige Begebenheiten aus den Jahren 1933 und 1934”, Scheurig Papers, IfZ ZS/A 31–8, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0031_08.pdf, pp. 64–68; Fabian von Schlabrendorff, The Secret War Against Hitler, trans. Hilda Simon (Boulder, Colo.: Westview Press, 1994), 41–45. С 1933 по 1944 г. Клейста часто арестовывали власти. Во время одного из таких арестов члены СА попытались взять штурмом его замок, чтобы водрузить над ним свастику. Однако им помешали преданные Клейсту деревенские жители, забаррикадировавшиеся в замке. В конце концов местный лидер мудро решил уступить, чтобы избежать скандала. Об идеологии Клейста см. также: Ekkehard Klause, “Ewald von Kleist-Schmenzin (1890–1945): Ein altpreußischer Konservativer im Widerstand gegen den Nationalsozialismus”, Forschungen zur Brandenburgischen und Preußischen Geschichte 19, no. 2 (2009): 243–55.

88.Michael Balfour, Withstanding Hitler in Germany, 1933–1945 (London: Routledge, 1988), 163.

89.Ibid., 147; Abschrift Huppenkothen, 11.07.1947, IfZ 0249–1, p. 8.

90.Ulrich von Hassell, Die Hassell-Tagebücher, 1938–1944: Aufzeichnungen vom anderen Deutschland, ed. Friedrich Freiherr Hiller von Gärtringen (Munich: Goldmann, 1994), 71; Зальмут – Крауснику, 07.08.1955, 2 Deutsch Papers, series 3, box 3, round 1. Mat; Franz Halder, “Zu den Aussagen des Dr. Gisevius in Nürnberg 24. Bis 26.04.1946”, BA-MA BAarch N/124/10, pp. 1–2. Те же самые слова Фрич повторил Гальдеру. См. показания Гальдера: “Protokoll der öffentlichen Sitzung der Spruchkammer Muenchen X, BY 11/47, am 15.09.1948”, p. 4(68).

91.R. W. Seton-Watson, A History of the Czechs and Slovaks (Hamden, Conn.: Archon, 1965), 325.

92.Johann W. Brügel, Tschechen und Deutsche, 1918–1938 (Munich: Nymphenburger Verlagshandlung, 1967), 332.

93.Walther Hofer, ed., Der Nationalsozialismus: Dokumente, 1933–1945 (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1957), 204.

94.Klaus-Jürgen Müller, Generaloberst Ludwig Beck: Eine Biographie (Paderborn: Schöningh, 2008), 100.

95.Ludwig Beck, Studien, ed. Hans Speidel (Stuttgart: K. F. Koehler, 1955), 119; Nicholas Reynolds, Treason Was No Crime: Ludwig Beck, Chief of the German General Staff (London: Kimber, 1976), 148–59; Müller, ibid., 319–21, 375–76.

96.Reynolds, Treason Was No Crime, 99–100.

97.Beck, Studien, 119; Klaus-Jürgen Müller, Armee und Drittes Reich, 1933–1939: Darstellung und Dokumentation (Paderborn: Schöningh, 1987), 73–82; Müller, Generaloberst Ludwig Beck, 332–33.

98.Peter Hoffmann, Widerstand, Staatsstreich, Attentat: Der Kampf der Opposition gegen Hitler (Munich: Piper, 1985), 98–99; Wolfgang Foerster, Ein General kämpft gegen den Krieg: Aus nachgelassenen Papieren des Generalstabchefs Ludwig Beck (Munich: Münchener Dom-Verlag, 1949), 94.

99.Müller, Generaloberst Ludwig Beck, 320, 322–23, 377.

100.Foerster, Ein General kämpft, 103.

101.Ibid., 106.

102.Müller, Generaloberst Ludwig Beck, 319–21; Franz Halder, “Zu den Aussagen des Dr. Gisevius in Nürnberg 24. Bis 26.04.1946”, BA-MA BAarch N/124/10, p. 2; Halder, “Protokoll der öffentlichen Sitzung der Spruchkammer Muenchen X, BY 11/47, am 15.09.1948”, BA-MA Msg 2/213, p. 5(69).

103.Halder, “Zu den Aussagen”, BA-MA BAarch N/124/10, p. 2; Reynolds, Treason Was No Crime, 168, 171, 181; Helmut Groscurth, Tagebücher eines Abwehroffiziers, 1938–1940: Mit weiteren Dokumenten zur Militäropposition gegen Hitler, ed. Helmut Krausnick and Harold C. Deutsch (Stuttgart: Deutsches Verlagsanstalt, 1970), 168; Müller, Generaloberst Ludwig Beck, 377, 386–87.

104.Reynolds, Treason Was No Crime, 181; Halder an H. von Witzleben, 06.09.1952, Deutsch Papers, series 4, box 9, General Opposition.

105.Историки расходятся в вопросе, привлекли ли Бека к попытке переворота в 1938 г. и если да, то в какой степени. Клаус-Юрген Мюллер, автор недавней биографии Бека, считает, что нет (Generaloberst Ludwig Beck, 368). Однако есть убедительные свидетельства, указывающие на обратное. Например, Франц Гальдер сообщил историку Хельмуту Крауснику, что Бек участвовал в тех событиях. Трудно поверить, что Гальдер, презиравший Бека, хотел таким образом защитить его посмертную репутацию. См.: Гальдер – Крауснику, 1952, 3–4, Deutsch Papers, series 4, box 9, Plot to Assassinate Hitler.

106.Hans B. Gisevius, To the Bitter End, trans. Richard Winston and Clara Winston (New York: Da Capo Press, 1998), 288. (Текст приводится по изданию: Гизевиус Г. Б. До горького конца. Записки заговорщика. Смоленск: Русич, 2002. С. 262–263. – Прим. ред.)

107.Ibid., 289; Klaus-Jürgen Müller, Generaloberst Ludwig Beck: Eine Biographie (Paderborn: Schöningh, 2008), 381–82. Неприязнь, похоже, была взаимной. В своих более поздних показаниях Гальдер отрицал сам факт этой встречи и утверждал, что встречался с Гизевиусом только один раз – 26 сентября. По словам Гальдера, Шахт привел Гизевиуса на встречу, не спросив его предварительного разрешения, и он (Гальдер) был «очень зол» из-за этого. См.: Гальдер – Крауснику, 28.04.1955, 2(10), Deutsch Papers, series 3, box 3, rd. 1; Franz Halder, “Zu den Aussagen des Dr. Gisevius in Nürnberg 24. Bis 26.04.1946”, BA-MA BAarch N/124/10, p. 3.

108.Erich Kordt, Nicht aus der Akten (Stuttgart: Union deutsche Verlagsgesellschaft, 1950), 244; Hans B. Gisevius, Bis zum bittern Ende (Zurich: Fretz & Wasmuth, 1946), 329.

109.Akten zur deutschen auswärtigen Politik, 1918–1945 (Baden-Baden: Impr. Nationale, 1950–95), 2:421.

110.Gisevius, Bis zum bittern Ende, 339–40.

111.Erich Kordt, “Kommentar zu einer Erklärung von Lord Vansittart”, 2–3, Deutsch Papers, series 3, box 3, rd. 1 Mat.

112.Gerhard Ritter, Carl Goerdeler und die deutsche Widerstandsbewegung (Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1954), 158–61.

113.Marianne Meyer-Krahmer, Carl Goerdeler – Mut zum Widerstand: Eine Tochter erinnert sich (Leipzig: Leipziger Universitätsverlag, 1998), 149.

114.Arthur P. Young, X Documents (London: Deutsch, 1974), 24.

115.Ibid., 139. Гёрделер несколько раз затрагивал еврейский вопрос во время переговоров с Янгом и даже потребовал, чтобы Англия прекратила всякое обсуждение «ключевых вопросов» с Германией, пока преследования евреев продолжаются. Ibid., 59, 136, 139, 161, 177.

116.Chaim Weizmann, Trial and Error: The Autobiography of Chaim Weizmann (New York: Harper, 1949), 411. (Текст приводится по изданию: Вейцман Х. В поисках пути: в 2 кн. Иерусалим: Библиотека-Алия, 1983. Кн. 2. С. 394. – Прим. ред.)

117.Andrea Mason, “Opponents of Hitler in Search of Foreign Support: The Foreign Contacts of Dr. Carl Goerdeler, Ludwig Beck, Ernst von Weizsäcker, and Adam von Trott zu Solz” (магистерская диссертация, Макгиллский университет, 2002), 50–51, http://digitool.library.mcgill.ca/webclient/StreamGate?folder_id=0&dvs=1340873715337~113.

118.Обсуждение вопросов умиротворения см.: Andrew D. Stedman, Alternatives to Appeasement: Neville Chamberlain and Hitler’s Germany (New York: Tauris, 2011), 232–47; Sidney Aster, “Guilty Men: The Case of Neville Chamberlain”, in Origins of the Second World War, ed. Patrick Finney (New York: St. Martin’s Press, 1997), 62–78. Обзор обсуждения см.: Mason, ibid., 6–15.

119.Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

120.The Diaries of Sir Alexander Cadogan, O.M., 1938–1945, ed. David Dilks (London: Cassell, 1971), 123–24, 128–29. О взглядах Гёрделера на судетский вопрос см.: Sabine Gillmann and Hans Mommsen, Politische Schriften und Briefe Carl Friedrich Goerdelers (Munich: Saur, 2003), 2:1151, 1179–80.

121.“Notiz über ein Gespräch zwischen Sir R. Vansittart und Herrn von Kleist”, C/8520/1941/18 (18.08.1938), Scheurig Papers, IfZ ZS–1 31–8, pp. 40–45.

122.“Note of Conversation at Chartwell Between Monsieur de K. and Mr. Winston Churchill”, 19.08.1938, Sir Winston Churchill Papers, reel 534, CHAR 2/340 B, HULL; David Faber, Appeasement and World War II (New York: Simon & Schuster, 2008), 226.

123.Gisevius, To the Bitter End, 298. (Текст приводится по изданию: Гизевиус Г. Б. Указ. соч. С. 274. – Прим. ред.)

124.Версию Томаса о том, каковы были его мотивы, см.: Georg Thomas, “20. Juli 1944,“ 20.7.1945, BA-MA Msg 2/213, pp. 4–6.

125.Hans A. Jacobsen, ed., “Spiegelbild einer Verschwörung”: Die Opposition gegen Hitler und der Staatsstreich vom 20. Juli 1944 in der SD-Berichterstattung: Geheime Dokumente aus dem ehemaligen Reichssicherheitshauptamt (Stuttgart: Seewald, 1984), 1:366.

126.Gisevius, To the Bitter End, 304. (Текст приводится по изданию: Гизевиус Г. Б. Указ. соч. С. 281. – Прим. ред.)

127.Peter Hoffmann, Widerstand, Staatsstreich, Attentat: Der Kampf der Opposition gegen Hitler (Munich: Piper, 1985), 118; Halder an Deutsch, 28.04.1952, 1, Deutsch Papers, series 3, box 2.

128.Основано на версии Гизевиуса. Гальдер после войны отрицал, что когда-либо предлагал Шахту пост канцлера. См.: Franz Halder, “Zu den Aussagen des Dr. Gisevius in Nürnberg 24. Bis 26.04.1946”, BA-MA BAarch N/124/10, p. 4.

129.Heinrich Bücheler, Generaloberst Erich Hoepner und die Militäropposition gegen Hitler (Berlin: Landeszentrale für politische Bildungsarbeit, 1981), 9–10; Halder, “Protokoll der öffentlichen Sitzung der Spruchkammer München X, BY 11/47, am 15.09.1948”, BA-MA Msg 2/213, p. 6(70). Ср. с версией сына Гёпнера, который считал (вероятно, ошибочно), что в задачу его отца входило блокирование подкреплений СС из Мюнхена, см.: Йоахим Гёпнер – Петеру Хоффманну 03.04.1964, IfZ ZS–2121, p. 2, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zs/zs-2121.pdf.

130.Hugh Ragsdale, The Soviets, the Munich Crisis, and the Coming of World War II (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), 48–49.

131.Hermann Göring, Reden und Aufsätze (Munich: F. Eher Nachf, 1938), 387; Max Domarus, Hitler: Reden und Proklamationen, 1932–1945: Kommentiert von einem deutschen Zeitgenossen (Würzburg: Schmidt, Neustadt a. d. Aisch, 1962), 888–89.

132.William L. Shirer, Rise and Fall of the Third Reich: A History of Nazi Germany (New York: Simon & Schuster, 1960), 1:383. (Текст приводится по изданию: Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М.: АСТ, 2015. С. 426. – Прим. ред.)

133.Keith Feiling, The Life of Neville Chamberlain (London: Macmillan, 1970), 363.

134.Ibid., 367; ср. со свидетельством Пауля Шмидта, личного переводчика Гитлера; см.: Paul Schmidt, Statist auf diplomatischer Bühne, 1923–1945: Erlebnisse des Chefdolmetschers im Auswärtigen Amt mit den Staatsmännern Europas (Bonn: Athenäum Verlag, 1949), 396–97; 2.Teil, Fortsetzung der Befragung Professor Deutsch von Botho von Wussow (undated), pp. 4–6, Deutsch Papers, series 3, box 3, rd. 1 Material.

135.Akten zur deutschen auswärtigen Politik, 2:648; Horace Wilson, Report on Berchtesgaden, 17.09.1938, Papers of Neville Chamberlain, HULL, reel 45, NC8/26/2.

136.Halder, “Protokoll”, BA-MA Msg 2/213, p. 86(62); аналогичные претензии см. в: Halder, “Zu den Aussagen des Dr. Gisevius in Nürnberg 24. Bis 26.04.1946”, BA-MA BAarch N/124/10, pp. 2, 4.

137.Гальдер – Дойчу, 23.10.1954, 3, Deutsch Papers, series 3, box 2; Franz Halder, “Zu den Aussagen des Dr. Gisevius in Nürnberg 24. Bis 26.04.1946”, BA-MA BAarch N/124/10, p. 5.

138.Фрайкор (нем. Freicorps – «вольный корпус») – иррегулярная милиция, военизированные формирования, существовавшие в Германии в XVIII–XX вв.

139.Susanne Meiml, Nationalsozialisten gegen Hitler: Die nationalrevolutionäre Opposition um Friedrich Wilhelm Heinz (Berlin: Siedler, 2000), 283–98. В показаниях Лидига о штурмовых отрядах он ошибочно датирует их 1939 г. Однако тот факт, что подобная схема родилась в 1938 г., очевиден из текста на с. 10 («эти планы приняли систематическую форму уже в 1938 г.»). См.: Hauptquartier, Streitkräfte der Vereinigten Staaten, Europäische Abteilung, Zentrum des militärischen Geheimdienstes APO 757, Sonderbericht seiner Vernehmung (CSIR) No. 6, Ereignisse des Monats Juli 1944, Franz Maria Liedig, 7, 10 Deutsch Papers, series 4, box 9, General Opposition.

140.Meiml, Nationalsozialisten gegen Hitler, 292–93.

141.Unterhaltung mit Frau Ursula von Witzleben, 10.02.1970, 2 Deutsch Papers, series 3, box 3, rd. 1 Material.

142.«Старый боец» (Alter Kämpfer) – традиционное именование членов НСДАП, вступивших в партию до выборов 1930 г.

143.Ted Harrison, “’Alter Kämpfer’ im Widerstand: Graf Helldorff, die NS-Bewegung, und die Opposition gegen Hitler”, Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte 45, no. 3 (July 1997): 385–423; рапорт СД, 11.08.1944. ГАРФ. Ф. Р–9401. Оп. 2. Д. 97. Л. 208. Юрист СС Вальтер Хуппенкотен, который активно участвовал в расследованиях событий 20 июля 1944 г., после войны сообщил, что заговорщики планировали заменить Хелльдорфа Тресковом из-за «плохой репутации» первого. См.: Abschrift Huppenkothen, IfZ ZS 0249–1, p. 51.

144.Существует интересное свидетельство о причастности Шуленбурга к заговору 1938 г. Графиня Шверин фон Шваненфельд (подтверждавшая свои воспоминания дневником сестры) рассказала Гарольду Дойчу, что 17 сентября (вероятно, ошибочная дата; это должно было происходить несколькими днями ранее, еще до встречи в Берхтесгадене) она и ее муж ехали с Шуленбургами в их машине. Когда они проезжали мимо какой-то военной колонны, Шуленбург сказал ей: «Скоро эта армия освободит нас от Гитлера и всех его подручных». Ее рассказ подтверждается независимым свидетельством Шарлотты, жены Шуленбурга, также зафиксированным Гарольдом Дойчем. Подробнее см.: “2.Teil, Fortsetzung der Befragung Professor Deutsch von Botho von Wussow [und Gräfin Schwerin]” (undated), pp. 3–4, Deutsch Papers, series 3, box 3, rd. 1 Material.

145.После войны некоторые выжившие заговорщики (наиболее известны из которых Гизевиус, Герсдорф и Шлабрендорф) начали кампанию по посмертному очищению имени Небе. Они утверждали, что Небе помогал им в заговоре против Гитлера, а также пытался сделать все возможное, чтобы уменьшить масштабы резни на востоке. Историки к этим свидетельствам относятся скептически: данными они не подтверждаются. На одном из Малых Нюрнбергских процессов, где рассматривались дела государственных министерств, прокурор цинично спросил Шлабрендорфа, «сколько миллионов евреев» допустимо убить, если «конечной целью является свержение Гитлера». «Ни одного», – ответил Шлабрендорф, и прокурор на этом остановился. См.: Nuremberg Green, 13:402.

146.Вицлебен отправил Гизевиуса: Gisevius, To the Bitter End, 320.

147.Hoffmann, Widerstand, Staatsstreich, Attentat, 121; Meiml, Nationalsozialisten gegen Hitler, 290–93; Terry Parssinen, The Oster Conspiracy of 1938: The Unknown Story of the Military Plot to Kill Hitler and Avert World War II (New York: HarperCollins, 2003), 132–35.

148.Shirer, Rise and Fall of the Third Reich, 1:391. (Текст приводится по изданию: Ширер У. Указ. соч. С. 433–434. – Прим. ред.)

149.“2.Teil, Fortsetzung der Befragung Professor Deutsch von Botho von Wussow, [und Gräfin von Schwerin]” (без даты), pp. 6–7, Deutsch Papers, series 3, box 3, rd. 1 Material.

150.Paul Schmidt, Hitler’s Interpreter, ed. R. H. C. Steed (New York: Macmillan, 1951), 101. (Текст приводится по изданию: Шмидт П. Переводчик Гитлера / Пер. Т. Шестопала. Смоленск: Русич, 2001. – Прим. ред.)

151.Romedio G. Grav von Thun-Hohenstein, Der Verschwörer: General Oster und die Militäropposition (Berlin: Severin & Sielder, 1982), 113.

152.Halifax Papers, CAC HLFX I/3/3.6, A4.410.3.7, p. 3; Cadogan, Diaries, 105–6.

153.Cabinet Papers, NA CAB 23/95, pp. 198–200.

154.Halifax Papers, CAC, HLFX I/3/3.6, A4.410.3.7 pp. 1–2. В предисловии к соответствующему разделу своих документов Галифакс не смог вспомнить точную дату обмена этими записками, указав лишь, что это было в разгар судетского кризиса. Однако сравнение с описанием того же случая в дневнике Александра Кадогана (см. прим. 111) и протоколом заседания кабинета министров от 25 сентября (см. прим. 142) показывает, что правильной датой, скорее всего, является 25 сентября 1938 г., как утверждает Парссинен (Oster Conspiracy of 1938, 146).

155.Halifax Papers, CAC, FLFX I/3/3.6, A4.410.3.7, p. 6; Cabinet Papers, NA, CAB/23/95, pp. 234–35.

156.Schmidt, Statist auf diplomatischer Buhne, 409; согласованный текст послания Вильсона см.: Cabinet Papers, NA, CAB 23/95.

157.Gisevius, To the Bitter End, 324.

158.William L. Shirer, Berlin Diary: The Journal of a Foreign Correspondent, 1934–1941 (London: Hamilton, 1943), 27.09.1943, p. 119. (Текст приводится по изданию: Ширер У. Берлинский дневник. М.: АСТ, 2012. С. 136. – Прим. ред.) Ср. с версиями Гизевиуса (To the Bitter End, 324) и немецкого журналиста Рута Андреаса-Фридриха, наблюдавшего этот парад: Schauplatz Berlin: Ein deutsches Tagebuch (Munich: Rheinsberg Verlag G. Lentz, 1962), 27.09.1943, pp. 5–6.

159.Chamberlain Papers, HULL Roll 31, NC 4/5/24: 2,6–7, 42: 3.

160.Parssinen, Oster Conspiracy of 1938, 161.

161.Gisevius, To the Bitter End, 325.

162.Ibid.

163.Feiling, Life of Neville Chamberlain, 374.

164.Chamberlain Papers, HULL, NC 4/5/40, 7–8.

165.Chamberlain Papers, HULL, NC 4/5/29, NC 4/5/30, 13.

166.Chamberlain Papers, HULL, NC 13–11–274–811; Winston S. Churchill, Into Battle: Speeches by the Right Hon. Winston Churchill, ed. Randolph S. Churchill (London: Cassell, 1941), 42–53. (Текст приводится по изданию: Черчилль У. Никогда не сдаваться! Лучшие речи Черчилля. М.: Альпина нон-фикшн, 2014. С. 251. – Прим. ред.)

167.Robert Kee, Munich: The Eleventh Hour (London: Hamilton, 1988), 204.

168.Erich Kordt, Wahn und Wirklichkeit (Stuttgart: Union deutsche Verlagsgesellschaft, 1947), 126.

169.Halder, “Protokoll der öffentlichen Sitzung der Spruchkammer München X, BY 11/47, am 15.9.1948”, BA-MA Msg 2/213, p. 8(71).

170.Nuremberg Green, 12:1083.

171.Hjalmar Schacht, Abrechnung mit Hitler, WC-TAU N4F SCHA.

172.Gerhard Ringshausen, Hans-Alexander von Voss: Generalstabsoffizier im Widerstand, 1907–1944 (Berlin: Lukas Verlag, 2008), 37–38.

173.Gisevius, To the Bitter End, 326.

174.Peter Steinbach and Johannes Tuchel, Georg Elser: Der Hitler Attentäter (Berlin: Be. Bra Wissenschaft, 2008), 108–27; Вальтер Услепп (беседа, 10.05.1964), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–4, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_04.pdf, pp. 42, 84, 86–89, 137. В аналогичных условиях Эльзер жил во втором и последнем месте заключения – концентрационном лагере Дахау. Там его тоже держали в строгой изоляции, но дали столярные инструменты и старую цитру. См.: Франц Лехнер (беседа, 05.12.1959), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–2, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_02.pdf, pp. 20–21.

175.Völkischer Beobachter, 22 ноября 1939 г. Поскольку Эльзер практически не оставил после себя никаких записей, существует один основной первичный источник информации о его жизни и деятельности – детальный допрос в гестапо, который можно рассматривать как своеобразную автобиографию. Эта глава базируется в основном на этом источнике, а также на других документах и свидетельствах, хранящихся в IfZ, BA и GEAH. Текст допроса, его анализ и сопоставление см.: Georg J. Elser, Autobiographie eines Attentätters: Der Anschlag auf Hitler in Bürgerbräukeller, 1939, ed. Lothar Gruchmann (Stuttgart: Deutsche Verlagsanstalt, 1989), 22.

176.Антон Эгетемайер (беседа, без даты), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–1, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_01.pdf, p. 48.

177.Ibid., pp. 51–52; Леонард Эльзер (допрос, без даты), Фридрих Групп (беседа, без даты), Эльза Фоттелер (беседа, 28.7.1950), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–1, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_01.pdf, pp. 61–63, 102–6; Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–3, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_03.pdf, p. 15. О времени, проведенном Эльзером в Швейцарии, см. ответы швейцарской полиции на запросы гестапо, 1.2.1940: BA, E 4320 (B) 1970/25 Bd 1–4, Dossier C.2.102, Ermittlungsbericht VI.

178.Хильда Ветцель (беседа, без даты), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 173, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_03.pdf, p. 140.

179.Elser, Autobiographie, 80.

180.Ibid., 75–74, 79, 80.

181.Ibid., 81; ср. с допросом Отто Кесслера, 15.08.1950, Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–1, https://www.ifz-muenchen.de/archiv/ed_0088.pdf, p. 141.

182.Elser, Autobiographie, 75, 84.

183.Леонард Эльзер (допрос, без даты), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–1, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_01.pdf, p. 61–6311 Elser, Autobiographie, 84–85.

184.Elser, Autobiographie, 84–85.

185.Peter Hoffmann, Hitler’s Personal Security (London: Macmillan, 1979), 106–7. См. также: Реш – Хоху (18.1.1966), Шмитт – Хоху (29.03.1966), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–2, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_02.pdf, p. 147; ZS/A 17–3, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_03.pdf, p. 33.

186.Мария Штробль (беседа, 15.10.1959), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–3, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_03.pdf, pp. 63–64.

187.Elser, Autobiographie, 87.

188.Вильгельм Раушенбергер (допрос, 09.08.1950), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–2, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_02.pdf, p. 135.

189.Мария Штробль (беседа, 15.10.1959), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–3, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_03.pdf, p. 64.

190.Ойген Эльзер (беседа, без даты), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–1, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_01.pdf, p. 58.

191.Elser, Autobiographie, 104; Каролина Шмаудер (беседа, без даты), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–3, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_03.pdf, p. 21.

192.Ibid.; Вильгельм Раушенбергер (допрос, 09.08.1950), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–2, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_02.pdf, p. 135.

193.Elser, Autobiographie, 126.

194.См. главу 8.

195.Elser, Autobiographie, 38; ср. с версией Карла: Карл Хирт (беседа, 5.8.1950), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–1, https://www.ifz-muenchen.de/archiv/ed_0088.pdf, p. 111.

196.Elser, Autobiographie, 152.

197.Max Domarus, Hitler: Reden und Proklamationen, 1932–1945: Kommentiert von einem deutschen Zeitgenossen (Würzburg: Schmidt, Neustadt a. d. Aisch, 1962), 1406.

198.Hoffmann, Hitler’s Personal Security, 107–8; Steinbach and Tuchel, Georg Elser, 74–75.

199.Steinbach and Tuchel, Georg Elser, 76–77; Мария Штробль (беседа, 15.10.1959), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–3, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_03.pdf, pp. 67–68; Elser, Autobiographie, 8–9. Цитата взята из отчета анонимного очевидца, переведенного британским Министерством иностранных дел: “The Black Night of Munich”, Der Bund No.532, 14.11.1939, NA, FO 371/23012, p. 112.

200.Elser, Autobiographie, 154; ср. с версией охранников: Ксавер Ригер (допрос, 23.10.1950), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–2, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_02.pdf, pp. 146–49.

201.См. официальные отчеты об аресте Эльзера: Xaver Rieger and Othmar Zipperer “Schilderung des Aufgriffs des Georg Elser”, 15.12.1939, Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–5, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_05.pdf, pp. 29–33; ср. с Отто Грете (беседа, 30.04.1964), Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–1, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_01.pdf, pp. 92–100; Karl Metzen an den Generalstaatsanwalt bei dem Oberlandesgericht München, 16.10.1956, Bürgerbräuattentat, IfZ ZS/A 17–2, http://www.ifz-muenchen.de/archiv/zsa/ZS_A_0017_02.pdf, pp. 77–80.

Бесплатный фрагмент закончился.