Читать книгу: «Добрая мачеха»

Глава первая

Не успела я сделать шаг, как на меня набросились хищники.

– Такси! Такси недорого! Такси! Вам куда? Такси!

– Мне недалеко, спасибо, пешком дойду, – пробормотала я, отвыкшая за последние годы от такого напора. И, доказывая серьезность намерений, поправила лямку рюкзака и направилась вдоль здания терминала.

За спиной разъехались стеклянные двери, голодная стая кинулась к новой добыче. За мной еще метров тридцать бежал самый настойчивый, продолжая демпинговать, и я не могла решить, перетерпеть или послать его к черту. Таксист отчаялся и отстал.

Самолет заходил на посадку, и облака толпились над побережьем, но город будто обрадовался, что я вернулась, за двадцать минут с неба разогнало хмарь – неверная южная погода! Яркие солнечные лучи пробивались сквозь дорогие поляризационные линзы, и слезы сами собой наворачивались на глаза.

Я постарела, а город помолодел, все изменилось до неузнаваемости. А я убеждала себя, что у меня нет сердца, что ничего я не буду чувствовать от того, насколько чужим мне стал родной уголок на улице с выщербленным асфальтом.

Я помнила пышные виноградники, трескучие мотоциклы с колясками, запах парного молока, крикливое радио. В последний раз дребезжал звонок, успевшая прожариться под весенним солнцем школа закрывалась до сентября, и улицы заполнялись отдыхающими, на пляже яблоку негде было упасть, к зданию аэропорта с шести утра тянулись люди в надежде получить заветный счастливый билетик.

Сараи, в которых зимой жили куры, а летом – туристы, снесли, поставили на их месте картонные двухэтажки с гордыми вывесками «гостевой дом», а самые самоуверенные владельцы нарисовали еще и звезды.

Но комнаты оставались такими же «дикими», туристы – горластыми, но невзыскательными, им достаточно было кроватей, которые помнили «Пионерскую зорьку», мягкой мебели, пережившей лихие года, и покрывал, вытащенных из бабушкиных шкафов.

Я шагала по дорожке к такому вот самострою. Что тридцать пять лет назад, что сейчас никому ни до чего не было дела. Отзывы я прочитала от скуки, пока ожидала посадки на рейс. Гостевой дом назывался в лучших традициях последних лет – «У Прасковьи», туристы же, разочарованные соотношением цена – качество, с неймингом разобрались быстро, вникнув в самую суть.

Прекрасных принцев мне не досталось, а сердце разбито все равно. Как можно скорее закончить со всем и уехать, и никогда во сне больше не видеть ни улицу с виноградниками, не бредущую вдоль дороги корову, ни море, уставшее к октябрю от людей.

Возле калитки курила накрашенная девица с бейджиком.

– Бронировали? – не здороваясь, спросила она. Я помотала головой. – «Люкс» в мансарде остался, но дорого. Пять пятьсот.

И она уставилась на меня, прикидывая, хватит ли у меня денег на пару ночей.

– Я к хозяевам, – так же без приветствия хмуро отозвалась я. Девица растерянно оглянулась на гостевой дом. – Мне нужна Марина Серегина.

– А-а, – настороженно протянула девица, и на лице ее появилось подобострастие. – Я скажу Марине Георгиевне, что вы приехали. Как вас представить?

– Представьте меня в благостном настроении. Так будет лучше для всех.

Оставив девицу разгадывать эту загадку, я прошла в калитку. Жизнь некогда снисходительно спросила, чего же я от нее хочу, я, гордо вздернув голову, объяснила. Жизнь подивилась, но исполнила. Прошло тридцать пять лет, и вот я здесь.

Иду по тропинке, по которой бегала мимо жилых сараев, и дамы в бигуди посматривали на меня недовольно из общей открытой кухни или распахнутых настежь дверей клеток с двумя продавленными топчанами. Мужчины дымили за старым столом, покрытым прожженной клеенкой, и ждали, когда их пузатым величествам принесут жирные щи.

Я иду в дом, которого больше нет, в жизнь, которой давно не стало.

Мне было четырнадцать, когда пришли трое хмурых мужчин в пропахшей дымом одежде. Мы никогда не запирали двери, но эти трое стучали, и я открыла, недоумевая, зачем стучать в открытую дверь, а бледная как полотно мачеха сползала по стене. Вот здесь была та самая незапертая дверь, а теперь вся стена отделана пожелтевшим сайдингом. А здесь мы прощались с отцом, и во двор, загнав туристов в сараи, набились все пожарные города. Какой-то отдыхающий ухарь, услышав траурный марш, кинулся подпевать, и дядя Володя, папин сослуживец и лучший друг, набил весельчаку синюю морду.

Деревья – те же или другие выросли за столько лет? – громко зашелестели, ветер пронесся по двору, поднял пыль, выхватил бумажный стаканчик из переполненной урны. Мимо меня прошла семья, торопясь с пляжа – мужчина лет тридцати пяти, девочки младшего школьного возраста и женщина, обернувшаяся ко мне с завистью в глазах.

– Рюкзак у нее какой крутой, – сообщила она мужу, удивительно верно назвав редкий и дорогой бренд. – Тоже такой хочу.

– Перебьешься, – исчерпывающе ответил муж, и я получила злобный взгляд, а потом женщина исчезла за дверью.

Я подождала немного, поднялась на крыльцо, взялась за ручку.

Был план – окончить школу, отучиться в институте и каждый день начинать с «доброе утро, класс», смотреть на море за крышами и выводить на доске безупречные формулы.

Но мачеха не простила отца за то, что погиб, исполняя свой долг. Она не хотела прощать меня, я стала для нее внезапно обузой, мне нужно было повзрослеть и снять с нее обязанности, которые ее тяготили: уход за курами, уборку комнат, готовку, возню с капризной младшей сестрой. Мачеха решила, что настрадалась достаточно, и разругалась вусмерть с сестрой отца, которая предложила продать дом и переехать к ней за двести километров, купить квартиру. А следующей была я – хабалка, хамка и белоручка, неблагодарная тварь, не хочешь жить по моим правилам, так проваливай, у тебя больше нет дома.

Был декабрь, и город стыл от сильного ветра. Тетя, заместитель директора крупного универмага, персона по тем временам влиятельная, тряхнула связи, и меня взяли посреди учебного года в техникум «на бухгалтера». Всегда хлеб, сказала вечером тетя, утешая меня, а я обнимала ее в ответ и думала, что бухгалтерия – почти математика. И тетя права, можно жить.

Никто не подпустил студентку техникума к учету даже в «лихие девяностые», и я, нагло приврав о своем опыте в отрасли, устроилась администратором в небольшой, только что открывшийся частный отель.

За дальнейшую жизнь я повидала и убогие хостелы, и гостиницы, в которые людям с улицы доступ был запрещен, и ресепшн «Прасковьи» меня не удивил.

– Бронировали?

– Человека, пусть он просто зашел, нужно приветствовать так, словно он мать родная, – осклабилась я, глядя на женщину за стойкой. Вот они, тридцать пять лет. – И я имею полное право давать подобные советы… Марина.

– Господи, – выдохнула сестра и помрачнела. А может, это на улице солнце прикрылось тучами. – Что у тебя с лицом?

Ничего, пожала я плечами, всего-то лучшая клиника пластической хирургии в стране.

– Думала, я буду выглядеть на свои пятьдесят?

Я была против громкой свадьбы сына, но что делать, если невестка – восходящая кинозвезда. Я уступила, и Марина, конечно, видела меня на фотографиях. Видела, но не узнала.

Она бы ничего не узнала, но излишне борзый блогер написал, что Всеволод Морозов – сын владелицы авиакомпании «Up!» и отельера «Winter Hotels» Марьяны Георгиевны Морозовой.

Я полагала, что скрылась надежно. Имя здорово подвело.

– Я не думала, что ты приедешь, – занервничала Марина. – Лелька, встань за стойку, там эта дура из третьего номера опять орет, что воды нет. Пойдем, Маша, чаю попьем. Все родные сестры. А зачем ты приехала-то вообще?

За нами закрылась дверь крошечного кабинета. Пахло клопами. За окном совсем затянуло небо, ветер проскрежетал ветками юного деревца о немытое стекло.

– Ну, ты просила немного денег, – светски улыбнулась я толстому неторопливому таракану. Определенно этот гражданин тут жил на всем готовом без оплаты туристического сбора. – Это раз. Два, это и мой дом тоже. Я бы сказала, мой отель.

Я блефовала. Участок и дом принадлежали мачехе задолго до брака с моим отцом. Когда тетя позвонила поздравить мачеху с Новым годом и узнала, что та три месяца как умерла, я уже открыла второй мини-отель в столице. А Марина, услышав мой голос в трубке, заявила: «И даже не вздумай приезжать, как ты в канаве еще не сдохла». Ну, нет так нет.

Но мне понравилось, как изменилось ее лицо. Не месть, слишком звучно для такой мелочи, но приятно, как жизнь все расставляет по местам.

– Зачем тебе… – прохрипела сестра, но тут же пошла в наступление: – Мать оставила завещание. Все принадлежит мне.

За окном сверкнула первая молния, потом громыхнуло. Пока еще осторожно, испытывая простых смертных.

– Ты разыскала меня, нашла мою почту, что, право, неудивительно в наши дни, никакой конфиденциальности, – поморщилась я, прикидывая, садиться в сомнительной свежести кресло с пятном или нет. – Сказала, что жалеешь о нашем разрыве, что мы были молоды и глупы. Я, кстати, глупа не была, как ты догадалась. Ты сказала, что задолжала денег в бюджет, счета арестованы, я проверила, это так. Оставила мне телефон – надеялась, что я тебе денег переведу? Все полмиллиона? Чего так мало, диджей на свадьбе стоил дороже.

– Маша, мы же родная кровь.

Родными мне были отец, тетя и ее семья, хотела сказать я, но промолчала. Мой муж, курсант летного училища, а позже основатель авиакомпании. Мой сын, теперь и его жена. Ее семья мне станет родной, возможно, но не та, кто визжал и швырялся в меня тетрадками, пока мачеха орала – нахлебница, белоручка, убирайся. И десять лет – не возраст, который оправдывает безумие.

– Я денег тебе не дам, но выкуплю все как есть, со всеми долгами. Цена – триста тысяч, расходы на оформление пополам. Я сделаю здесь дом отдыха для сотрудников МЧС в память об отце. Взгляни, у них сегодня будет много работы.

Я повернулась к окну, и меня ослепила вспышка. Грохнуло прямо над головой, дом подпрыгнул, беззвучно лопнуло стекло, и я сквозь белые всполохи рассмотрела, как высокое старое дерево трескается и изнутри наливается желто-алым. Ветер и щепки влетели в разбитое окно, я еле успела зажмуриться.

Остро пахло озоном и горелой древесиной, я наткнулась на что-то, не понимая, куда бежать. Сестра визжала, я шагнула назад. Убитое дерево разгоралось, кренилось, пламя становилось все крепче.

– Немедленно выводи людей! – заорала я, отшвыривая с дороги стул. – Сколько гостей в отеле? Сколько! Людей! В отеле!

Кто-то подполз ко мне, вцепился в ноги – кому же это еще быть! – и я дернула сестру за плечо вверх и отвесила ей оплеуху.

– Десять… девять… не знаю, сколько их там!

– Персонал?

Марина вырвалась и как была на коленях поковыляла к двери. Я бросилась за ней, успев увидеть, как дерево падает прямо на нас.

Чертов сайдинг, а под ним – дрянная фанера.

Я схватила телефон и нажала тревожную кнопку.

– Пожар на Приморской, двадцать три! – завопила я, услышав голос диспетчера. – Гостевой дом, есть люди, больше десяти человек!

– Принято, – диспетчер была воплощение хладнокровия. – Ждите.

Мне некогда было ждать. Крыша горела, дом шатался, и я молилась, чтобы мне это только казалось. Со второго этажа бежал знакомый мужчина с двумя девочками на руках, а его жена на середине лестницы завизжала и кинулась обратно.

– Куда! Бегите на улицу! Бегите! Идиот, быстро! – крикнула я мужчине, и он послушался. Сестра голосила где-то на ресепшн, меня чуть не сбила полуголая озлобленная женщина лет пятидесяти с телефоном и документами в руках, и я, подбегая к лестнице, поставила «лайк» всему, что успела от нее услышать о бизнесе моей сестры.

Я дергала двери, которые мне попадались, часть была уже распахнута, и постояльцы неслись к лестнице, матеря гостевой дом. Мужчина тащил на руках бессознательную старушку и клялся оторвать Марине голову – я и ему поставила плюс. Эта дура даже не озаботилась наличием громоотвода, я еще подержу ее, мужик, чтобы она не сопротивлялась.

Женщина в панике кидала вещи из шкафов в чемоданы.

– Отель уже горит! Брось барахло!

– Иди ты знаешь куда? – вызверилась она, не отвлекаясь от тряпок ни на секунду. – Я это все заработала, в отличие от тебя!

– Детей сиротами хочешь оставить?

Я оторвала ее от чемодана и оглохла от верещания. Женщина была моложе меня и сильная, но для меня годы в спортзале не прошли зря, и я с трудом, но доволокла ее до двери.

– Пошла!

Я вытолкнула ее в коридор, и мир стал испепеляющим, будто дракон пыхнул на меня напалмом. Я вывалилась в затянутый едким пластиковым дымом коридор, и уже не было времени выяснять, остался ли кто в гостинице.

Я совсем как мой отец, мелькнула у меня мысль. Он мог бы мной гордиться.

Раскаленный воздух обжигал легкие, дышать было нельзя, не дышать – невозможно, и все-таки я доползла до лестницы, но как летела с нее, уже не помнила. Просто в один момент истертое дерево исчезло из-под руки, меня швырнуло на что-то жесткое, что-то хрустнуло, но боли не было, лишь удушливая темнота. Глаза резало, словно я рыдала всю ночь напролет, а пекло пропало, и запах сменился на теплый, древесный, как от натопленной печи, и навязчиво кислый.

Я, зажмурившись, полежала какое-то время, надеясь, что все обошлось. Лестница не такая высокая, думала я, осторожно двигая руками, ногами, бережно поворачивая голову. Грудь давило, сильно саднило в виске, но это была единственная боль, которую я ощущала. Мне нужно встать и выбираться, пока старый дом не погреб меня под обломками. Я все еще слышала визги, крики и плач как сквозь вату.

– Батюшка! Батюшка, пощадите! Батюшка, не надо, я не хочу! Пожалуйста, нет!

Голос был молодой и затравленный, и я, пребывая между жизнью и смертью, подумала – не закрыли же кого-то специально в горящем доме? Но к мольбам примешивался неразборчивый мужской бас, крики, похожие на карканье, и я открыла глаза.

– Матушка! Помогите мне! Пожалуйста, нет, я не хочу!

Голова кружилась, перед глазами складывались в линялый пазл выцветшая стена, стол со стряпней, стоящие в ряд венские стулья с потертой обивкой, все это мешалось с белыми вспышками – молния, это была молния, а после – пожар. Крики девушки превратились в истерические рыдания, громыхала мебель, и я наконец попробовала встать.

Капля крови шмякнулась с разбитого лица на кружевные рукава. Я опустила взгляд ниже, увидела пышную юбку, ободранный сизый ковер, некогда роскошный паркет. До двустворчатой двери, откуда неслись душераздирающие крики, мне нужно было пройти всего ничего, но тело, как не мое, не подчинялось.

Это галлюцинации. Я уже в реанимации. Все хорошо. Мертвые галлюцинаций не видят. В палате интенсивной терапии я могу делать все, что хочу, при условии, что смирно лежу на своей кровати, подумала я, поэтому распахнула дверь.

Грузный мужчина лет пятидесяти, но в целом я не могла определить, сколько ему лет, повернулся ко мне и выпустил из рук рыдающую добычу. Юная девушка в белом платье тут же вцепилась в ножку стола, но поняла, что никто ее больше не держит, и забилась под стол, потеряв старенькую туфлю. К стене жались две перепуганные, заплаканные девочки помладше, и тощая, как жердь, старуха в побитом молью чепце, опираясь на клюку, смотрела на меня колючими темными глазами.

Мужчина тяжело задышал и шагнул ко мне. Со старухой он был одно лицо.

– Ах ты дрянь, – проревел он, с угрозой поднимая руку, – платье заляпала! Настойку нашла? Настойку нашла, спрашиваю, паршивка? Или тебе сызнова морду разукрасить?

Он замахнулся на меня и в момент сложился, как старый сундук захлопнул крышку. Завыть он не смог и корчился, пуча глаза и задыхаясь от боли. Я переступила через упавший с его головы картуз и подошла к девушке в белом платье.

– Матушка, – прошептала она одними губами, глядя на меня из-под стола. – Не губите, матушка. Не велите мне замуж идти!

– Акулька! Рот свой закрой! – опомнилась старуха, замахнулась клюкой и не швырнула ее в нас лишь потому, что не устояла бы на ногах. – Тебя, ледащую, осчастливили! Марьяшка, вон пошла, ишь осмелела, мозгля пустотелая!

– Убью!.. – очнулся мужик, и я быстро оглянулась. Дар речи к нему вернулся, но удар у меня поставлен великолепно, запас по времени есть.

– Быстро в комнату к себе, – приказала я невесте. – Девочек забери и запритесь там. Ну! Живо!

Разбираться, кто кому матушка, я буду после.

– Убью, Марьяшка! – взвыл мужик, и невеста испуганно завизжала, но выбралась из-под стола, вскочила, увернулась от старухи, опять замахнувшейся клюкой, и белым облачком пропала в дверном проеме. За ней кинулись младшие девочки, я мгновенно сориентировалась и, пока мужик, шатаясь, выпрямлялся, отпихнула старуху в кресло и вырвала у нее клюку.

Кнут эффективней пряника, если нужно себя защитить, отстраненно думала я, глядя, как мужик ковыляет ко мне на широко расставленных ногах и орет дичь. Может быть, его никто никогда не бил в пах ударом голени, но он уже прикинул, что палка в моей руке ему не сулит ничего хорошего, и решил принять меры заранее. Я спокойно подождала, пока он протянет пятерню, чтобы выхватить из моего сознательно неумелого замаха клюку, и расстояние между нами станет достаточным для удара пальцами в шейную ямку.

Мужик схватился за горло и захрипел, я с силой толкнула его в грудь и, уже не смотря, как он рухнул, повернулась к старухе.

– Марьяшка! – прошипела она сквозь зубы, полосуя меня слепой яростью. – Гадина! Со свету сживу!

– Ну вот, первый урок усвоен, – удовлетворенно кивнула я. – А палка побудет у меня.

Пока не выйду из комы, она мне понадобится. Я, подивившись собственной удали, но не слишком – во сне мы все молодцы! – хотела уйти за девочками, но кто-то заколотил во входную дверь.

– Антипка! – завопили на улице несколько голосов, и дверь вместе с домом содрогнулись от мощных ударов. Видимо, били со злости и ногой. – Открывай, лисий сын! Отворяй, не то худо будет!

Глава вторая

Лицо старухи окаменело, из чего я заключила: кто бы снаружи ни орал, ничего хорошего их визит не предвещает. От ударов дрожал дом, и над столом, за ножку которого только что как за соломинку хваталась несчастная девчонка, раскачивалась пыльная, лишенная половины хрустальных цацек люстра.

– Антипка, смерд! Отворяй!

Я перехватила клюку, хотя старухе она была, несомненно, нужнее, и, напоследок бросив взгляд на хрипящего мужика, направилась за девочками. Поверженный Антип сипел угрозы в мой адрес, я бодро улыбалась сама себе. Еще один сильный удар, и входная дверь оглушительно грохнула о стену.

Сбежать я не успела, но выгодно оказалась за креслом старухи.

– Песий потрох! Гляди, Фока, он уже нажрамшись! – и здоровенный, по-праздничному одетый бородатый мужик широким шагом прошел к Антипу и рывком поднял того на ноги.

Антип шатался, высоченный мужик его обнюхивал с подозрением. Такую тушу мне не одолеть несмотря на все, чему меня когда-то учили, подумала я и начала отступать, пока меня не заметили. С улицы тянуло прелой гнилью, последний из вошедших мужчин закрыл дверь. Я оказалась в ловушке, одна против целой банды: старуха, Антип и четверо крепких мужиков.

– А! Мамка! – повернувшись ко мне, гаркнул нарядный здоровяк, выпустил Антипа, и тот повалился на пол мешком с дерьмом. – Где невеста? Припрятала? А ну тащи ее сюда!

Я набрала в рот воды и молчала. Со мной ведь ничего не случится, так? Никто не может пострадать в собственном сне. В крайнем случае я проснусь.

– А у Марьяшки поспрашивай, поспрашивай, батюшка Федор Кузьмич! – мерзенько захихикала старуха, по-черепашьи втягивая шею в плечи. – Белены наша матушка накушалась, девку спровадила, говорит – свадьбе не бывать.

Так, предположим, я не говорила, но суть старуха уловила верно. Я, сжимая клюку, осматривала вломившихся в дом мужиков. С двумя, включая Федора, даже не стоит пытаться справиться, третий толстяк и выглядит неповоротливым, четвертый безусый мальчишка.

Мне остаются только переговоры.

– Не бывать, батюшка Федор Кузьмич, – с достоинством кивнула я и еле удержалась, чтобы не вытянуть старуху палкой по башке за неумеренно длинный язык. – Коли невеста против, неволить ее да силой принуждать не могу.

– Гляди-ка, как заговорила! – прогундосил самый толстый мужик, остальные согласно закряхтели. – И впрямь откушала белены. Марьяшка, не дури, веди девку. Люди собрались. Чай, Федор Кузьмич, батюшка-благодетель, в законные жены Акулину берет. В шелках ходить будет, сальцо кушать, а то у вас суп из тараканов, и тот по светлым дням.

– Нет.

В собственном сне, пусть кошмарном, у меня все еще достаточно власти.

– Я тебе… – хрипло, будто его душили, заорал Антип, силясь встать на ноги. – Я тебе, курья башка, нутренности отшибу, седмицу ходить не сможешь! Веди Акульку! Веди, а не то…

Он с трудом поднялся, схватился за спинку стула, под его весом затрещавшего. На меня Антип смотрел с такой ненавистью, что я поняла – да, он меня изобьет до смерти, как только эти четверо уберутся. Я буду сопротивляться, может, мне повезет от него удрать, но тогда три девочки останутся с ним один на один. Старуха им не защита, даже наоборот.

– А не приведешь… – Антип повернулся к мужикам, и на лоснящейся харе была намалевана сальная сытость, – не приведет Акульку, так саму Марьяшку берите.

В наступившей тишине я слышала гаденькое хихиканье старухи, похожее на скрип несмазанных ворот, и размеренное тиканье ходиков. Руки и ноги сковал озноб, я на мгновение прикрыла глаза и решила, что наркоз уже ослабевает и вот-вот я приду в себя.

– Ты, Антип, – неуверенно дернулся толстый мужик, – гляди, тоже тронутый? Марьяшка же мужняя. Куда ее в жены?

– А и не в жены, – выдохнул Антип, переводя осатанелый взгляд с меня на незваных гостей. – Глядишь, посмирнее станет. А нет, так выкиньте ее в подворотне, одно от нее ни приплода, ни проку нет.

Толстый мужик побледнел, парнишка в ужасе разинул рот, третий мужик, державшийся в стороне, вышел вперед, и я с тоской убедилась, что он еще здоровее Федора.

Попробовать убежать? Допустим, у меня получится. А Акулина, что будет с ней?

Великан отодвинул Федора, навис над Антипом, секунду подумал и так шарахнул кулачищем по столу, что дерево затрещало.

– Подлый ты потрох! – удивился он, легко, как кутенка, приподнимая Антипа за шиворот. – Это что же, жену родную на потеху отдать готов? Это ты нас, почтенных купцов, за душегубов да за сквернавцев держишь? Это ты, волчий огрызок, девку за брата моего родного против ейного согласия отдавал? А? Марьяна, повтори как на духу – против?

Антип дергаться не пытался, болтался в хватке гиганта покорно, словно вся жизнь его стояла сейчас на кону, но может, он недалек был от истины. Я облизала пересохшие губы, не веря, что купчина не только не поволок меня на поругание и не велел притащить девчонку, но и нешуточно из-за обмана рассвирепел. Это было, конечно, почти что чудо.

– Против, батюшка, – со смиренным достоинством подтвердила я. Дышать получалось плохо, я все еще не верила в благополучный исход. – Акулина плакала, идти не хотела, милости у меня просила – «матушка, не губи».

Матушка… неужели эта красавица, которой уже лет девятнадцать-двадцать, моя дочь?

– А чего «не губи»? – с досадой хмыкнул Федор, посматривая на брата, который продолжал держать Антипа на весу, а я гадала – надолго ли их обоих хватит, Антип уже начинал синеть. – Ясно, девке-то я не люб… Но чтобы неволить – такое, – он состроил благостное лицо и вытянул указательный палец вверх, – Сущая Матерь не благословит. Чего, чего ты там, Антип, бормочешь?

Брат Федора брезгливо стряхнул Антипа с руки, и тот, ощипываясь, как курица, мгновенно залебезил:

– Сказала бы Акулька, что согласна, Фока! Куда бы она, дурная, делась? Да я ее приве…

– А не спеши, – пробасил Фока Кузьмич и толкнул Антипа в плечо, тот екнул, но устоял. – Не спеши, задница свиная. Уговор какой был? Федор на Акулине женится, я тебе долг по-родственному прощаю. Так было дело? – он уставился на Антипа, тот согласно затряс головой. – А как девка доброй волей замуж идти не желает, так, значит, тому и не бывать. Иди-ка, обсудим с тобой дела, обговорим, иди, иди, разговор у нас будет долгий…

Он развернул Антипа в сторону двери, за которой очнулась от беспамятства я, но затолкал его в комнату по соседству. За ним прошел и Федор, молодой парень и третий мужик остались. Дверь закрылась, и наступила тишина.

Я поискала, где тикает чертова бомба с часовым механизмом, наивно надеясь, что через это занудное «тик-так» прорвется долгожданный писк медицинского оборудования. Но как я ни напрягала слух, моля кого-то там, наверху, что насмотрелась достаточно и пора мне прийти в себя, – я видела грязную, неухоженную комнату с высокими облупившимся потолками, выцветшие от времени стены, пыльную паутину по углам и свежую трещину на старом, рассохшемся деревянном столе. Пахло кислым, перебивая все прочие запахи, и немного – печью.

Да, здесь топили печь. Закрыть глаза и на секунду представить, что мне снова двенадцать лет и я сижу за столом в своем доме, учу уроки, и все еще хорошо.

– Марьяшка стол накрыла, – миролюбиво проскрипела старуха, указывая на дверь столовой. – Подите, откушайте, чем богаты, уж не побрезгуйте. У купчихи Рогозиной на ее вон, – старуха ткнула в меня пальцем, – цацки последние теленка взяла. Не пропадать же теперь. Щец наварили, капустки кислой.

Купцы переглянулись, но спорить не стали, очевидно, догадываясь, что Федор с Фокой Антипа скоро не выпустят, и ушли. Я посмотрела на старуху, вышла из-за кресла, сунула ей в руки клюку и собралась наконец уйти.

– Девке, значит, своей судьбы не захотела, – в пустоту проговорила старуха, и я с изумлением уловила в ее голосе нотки одобрения. – Ишь, как цесарка на коршуна кинулась, девку-то оберегая. А она же и не родная тебе, Марьяшка. Неужто саму себя не жаль?

Я обернулась. Старуха сидела ко мне спиной, я только макушку ее в чепце видела из-за спинки кресла и подходить для беседы не стала.

– Сживет тебя Антипка со свету, – убежденно продолжала пророчить старуха. – Сегодня же ночью и сживет. А спробуешь убежать – Акульке не жить. За расстроенную свадьбу сдаст ее Антипка в веселый дом, и поминай как звали. И пикнуть не сможешь, Марьяшка, супротив.

Да, старая ты калоша, ты права. Но лишь отчасти. И, несмотря на никуда не пропавшее желание приласкать старуху чем-то тяжелым, я потянула на себя неожиданно тугую дверь.

Из зала, где на последние деньги накрыла Марьяша свадебный стол, донесся глухой изматывающий кашель, там, где два брата расписывали Антипа под хохлому, было тихо. Он покладист, Антип, если применить к нему правильную мотивацию, а насколько покладистой окажусь я?

Фока и Федор испортят Антипу настроение окончательно, хотя он и без того до крайности взбешен, и я испытаю на себе, что значит быть мужней женой. Каково это, когда тебя бьют до полусмерти, а издать хоть звук значит подписать себе приговор и быть избитой уже до погоста?

Поднимается ли Антип по этой лестнице, такой ненадежной и шаткой, что даже мне не по себе? Что за пятно на облезлых обоях, так похожее на кровь, и вот еще застарелые пятна…

На втором этаже было так холодно, что я списала все если не на нервы, то на наркоз. Меня колотило, но я приказала себе остановиться, осмотреться и выяснить, что сквозит из щели шириной сантиметра три. Я присела, подобрав юбку, выглянула через прореху на улицу и увидела серую осень, палую, уже подгнившую листву и деревья, ловящие голыми ветками низкие тучи.

С первого этажа долетел неразборчивый вскрик, и я не поняла, кто орет – Федор, Фока или Антип, потому что обманутые кредиторы перестали с ним церемониться. Я, быстро поднявшись на оставшийся пролет, среди десятка дверей вычислила ту, за которой могли скрыться девочки.

Когда-то в двери был замок, но его безжалостно выломали, вероятно, топором. Я постучала, вместо шагов различила всхлипывание, постучала еще раз.

– Откройте! Акулина, это я, Марьяна. Не бойтесь. – Никакого ответа, и я позвала снова: – Откройте. Антип… отец сейчас с Федором Кузьмичом и…

Зря я назвала это имя, конечно, зря. Всхлипы перешли в рыдания, задвигалась мебель, и через минуту заплаканная, с опухшим личиком Акулина приоткрыла мне дверь.

– Матушка? – прошептала она, будто не чаяла меня вновь увидеть. – Матушка, вы…

– Ну, я пока жива, как видишь, – выдохнула я сквозь зубы, не скрывая нахлынувшего раздражения. Между дверью и стеной вряд ли протиснулась бы кошка, не говоря уже обо мне. Пара толчков, и щель стала достаточной, чтобы я смогла пройти.

– Матушка, я замуж… – умоляюще прохныкала Акулина, все еще в свадебном наряде.

Я посмотрела на младших девочек.

– Не пойдешь, – устало заверила я, рассматривая ее лицо и, к великому облегчению, не находя следов побоев. Но может, Антип перед свадьбой невесту берег. – Фоке Кузьмичу и Федору Кузьмичу не понравилось, что Антип тебя неволей отдавал.

Подпоркой для двери служил старый комод, и это девочки передвинули его с трудом и еле смогла отодвинуть я, а для Антипа труда зайти сюда не составит. А он зайдет, спустя полчаса, час, два, но зайдет, и горе тогда нам будет.

Обстановка в комнате непонятная, словно из дворцов стащили в эту халупу всякое разное. Три узкие кровати под покрывалами, шкаф, венские стулья, обитые на удивление дорогой, яркой тканью, гардины на окнах, подсвечники… я взвесила один, удовлетворилась. Банально прикончить мужа канделябром, но не бежать же вниз за сковородой.

Я, распахнув створки шкафа, оценила гардероб девочек. Нищета, сплошные обноски, ничего теплого нет. Убегать в промозглую осень – верная смерть. Время к вечеру, если мы не найдем приют – а мы его не найдем и будем скитаться до рассвета, – то до утра не доживем. Ночи стылые.

– Кто выбил замок? – спросила я, и Акулина, разбиравшая затейливую свадебную прическу, выпустила косу из рук.

– Батюшка, – прошептала она, глядя на меня во все глаза, и взгляд ее настолько был полон страха, что я поняла – это не ответ на мой вопрос.

Подсвечник остался далеко, я не могла до него дотянуться и оборачиваться прежде, чем вооружилась бы хоть чем-нибудь, тоже не могла.