Цитаты из книги «Зов пустоты»

Вознося на алтарь собственных чувств частицу своего естества, человек словно стремится удостоверить их подлинность: «Если я способен отречься от драгоценного, значит, любовь моя, сострадание или долг – не призрачный мираж, но истина, достойная жертвы». В глубине этого деяния дремлет жажда свидетельства – перед миром и собственной душой – что эмоции суть не рассеивающийся туман, а стихия, преображающая саму ткань бытия.

вот она, моя новая жизнь. Не поворот, а знакомый перекрёсток. Тот же путь, по которому я когда-то катился в пропасть, только теперь иду по нему без решёток на окнах. Но тот же холод в душе и тот же металлический привкус на языке – будто паечную миску до блеска вылизал. Свобода – всё та же зона, всё те же охранные вышки, всё тот же конвой. Вместо камеры – горизонт из бетона, накрывший меня колпаком этого душного города. Купол из улиц, дворов и переулков, не дающих забыть прошлое.

Даже в дерзких фантазиях не рисовал себе тёплых объятий, домашнего торта, как в детстве на день рождения. Хотя ирония судьбы налицо – сегодня и впрямь день моего рождения. День, когда жизнь должна начинаться заново… но что толку от даты, если душа всё ещё бьётся о стены и прутья?

Мир такой, что приходится держать людей под рукой, иначе они будут держать тебя сзади.

Но в любом сладком привкусе всегда есть срок годности – слишком уж быстро приходят к нему концы.

Губы, и те раньше были еле намечены, а теперь и вовсе смотрелись так, будто их обглодали голодные крысы, оставив лишь рваную линию, из которой выглядывает одинокий зуб. Висит на соплях, цепляется за остатки истлевших дёсен. А ну как ночью отвалится. Проглотит и задохнётся. Премию Дарвина выдавай, и смешно, и грешно.

Нос выеден мерзкими, жирными угрями, пожелтевшими от времени и торчащими из кожи тёмными, подозрительными головками. Меня даже дрожь пробрала от их наглого, пристального взгляда.

Это не горе. Это гниль. Ты не по нему рыдаешь. Ты воешь по себе. Жалеешь свою жалкую шкуру, потому что твоя теплая, живая игрушка разучилась дышать, и в твоем мирке образовалась дыра. Это – эгоизм. Примитивный, сопливый, животный эгоизм щенка, который ты и есть.

Прошлое не осталось там, за колючкой. Оно спит в соседней комнате, за тонкой перегородкой, на расстоянии вытянутой руки. И, что хуже всего – его дыхание всегда слышно лучше, отчётливее, чем собственное. Оно заполняет всё. Как когда-то заполняло всю мою жизнь.

Мой разум, оглушённый и опустошённый, ухватился за однуединственную, кристально-ясную и страшную истину: плакать – преступно. Чувствовать всем существом – смертельно опасно. Это делает тебя уязвимым для такой агонии, перед которой холодная тишина смерти старого пса казалась всего лишь тихим, безобидным сном. Боль от потери была ничто по сравнению с болью от этого насильственного, хирургического выжигания самой способности чувствовать.