Читать книгу: «Оливковый венок»

JOHN RUSKIN

The Crown of Wild Olive

Перевод с английского А. П. Никифоровой

Введение¹

1. Двадцать лет тому назад береговая полоса источников Ванделя – включая низину Аддингтона и деревни Беддингтон и Каршальтон с их прудами и речками – представляла самый отрадный уголок Южной Англии, и кажется, во всем мире едва ли можно было найти другое местечко, где бы проще и трогательнее сказывались все прелестные стороны характера и жизни человека.

Едва ли где-нибудь вечно журчащие потоки, соединенные десницей, ниспосылающей дождь с неба, казались более чистыми и божественными, луга весной покрывались более яркими цветами, и уютные жилища радовали сердца прохожего большей отрадой мирного счастья, полускрываемого, но ярко бросающегося в глаза. Это местечко и теперь (в 1870 году) остается в общих чертах почти неизменившимся, но, говоря беспристрастно, я никогда ни в мареммах Пизы, ни среди гробниц Кампании, ни на песчаных отмелях Торселаны не встречал ничего столь ужасного по своему внутреннему трагическому значению, как то беспечное, наглое и чисто животное презрение к дивным прелестям природы, которое в этом уголке Англии сказывается решительно во всем. Насколько я обладаю чуткостью и пониманием, никакие кощунства, никакие святотатства, никакие неистовые проклятия или безбожные мысли не кажутся мне более возмутительными, чем это осквернение людскими толпами источников тех вод, которые служат им для питья.

Жалкие местные обитатели все свои уличные и домашние нечистоты – груды пыли и грязи, старые обломки и обрезки ржавого железа и клочья гнилых одежд – валят туда, где поток беспорочно чистой воды, журчащий и прозрачный, врывается, словно сноп солнечных лучей, в Каршальтонское озеро, проделывая себе блестящее ложе вплоть до песчаного дна и разрисовывая шелковистую, волнистую траву глубокими светлыми прожилками, которые кажутся халцедоном в агатовом мхе, испещренном звездочками белого лютика.

Не обладая ни достаточной энергией, чтоб удалить эту грязь, ни достаточным приличием, чтоб зарывать ее в землю, местные жители, повторяю, валят ее в поток, заставляя его разносить отраву этих нечистот по самым отдаленным уголкам, куда воды эти, по воле Бога, должны были доставлять здоровье и отраду. Несколько далее, среди деревни, позади домов, в небольшом пруду, из которого вытекает другой ручей, под беспорядочными грудами извести, шлака и остатков каменных работ лежат разбросанные и заваленные обломки фонтана и маленького размытого канала, некогда построенного и проведенного более благородными руками.

Чистые воды стремятся омыть и смыть эти груды, но бессильны пробиться до мертвой подпочвы, и потому стоячий край пруда, заваленный и запруженный разлагающимися отбросами, врезывается в слой черной тины, накопившейся здесь годами, благодаря беспечности жителей. Человек шесть, проработав всего один день, очистили бы эти пруды, и тогда берега их украсились бы пышными цветами, дыхание летнего воздуха над ними наполнилось бы освежающим благоуханием, и каждая переливающаяся волна стала бы целебной, как бы возмущаемая ангелом и вытекая из купальни Вифезды. Но люди не решились потратить этого дневного труда на очистку прудов, и я не думаю, что мы дождемся этого, дождемся, что сердца людей станут трепетать от радости у этих источников рек Англии.

2. В последнее мое посещение этих мест, я, не торопясь, шел по задней улице Кройдона, направляясь от старой кирки к госпиталю; и вот, влево, немного не доходя до ее перекрестка с верхней улицей, я увидал новую харчевню. Лицевая сторона ее была так остроумно построена, что между окнами и мостовой оставалось пространство всего в один аршин, которое немыслимо было употребить как-нибудь с пользой; если б даже, как в былое время, устроить здесь скамейку, то каждый проходящий спотыкался бы об ноги сидящего на ней. Но чтобы это пространство более соответствовало достоинству заведения для продажи крепких напитков, его отгородили от мостовой внушительной железной решеткой в шесть футов вышины, с множеством заостренных шпицев. Решетка эта, по-видимому, заключает в себе столько железа и работы, сколько мыслимо вместить на таком незначительном пространстве; и последнее, благодаря такому хитроумному приспособлению, превратилось в защищенное вместилище всяких отбросов: окурков сигар, устричных раковин и тому подобных вещей, обыкновенно выбрасываемых тороватой английской уличной толпой. Все эти отбросы, за невозможностью выгрести их, так и валяются там. Железная решетка, бесполезно (или даже в значительной степени хуже, чем бесполезно) отгораживающая этот клок земли и обращающая его в вонючую клоаку, вмещает в себе количество труда втрое большее, чем его необходимо для очисти Каршальтонских прудов. Труд, потраченный на изготовление ее, был отчасти опасен и вреден, поскольку производился в рудниках, отчасти тяжел и ужасен у плавильных печей и, наконец, бессмыслен при составлении дурных чертежей и рисунков недоучками художниками, т. е. весь этот труд с начала до конца, со всеми его подразделениями и разветвлениями, является вредным, смертоносным и жалким².

3. Теперь возникает вопрос: как и в силу чего произведена эта работа, а не та? Почему сила и жизнь английских рабочих потрачена на загрязнение, а не на очистку почвы, на производство вполне (в данном случае) бесполезной металлической вещи, которая не служит ни для питания, ни для дыхания, тогда как взамен ее можно было получить целебно свежий воздух и чистую воду?

4. Объяснить это можно только тем, что капиталист мог нажить выгодный процент в одном случае и не мог этого достигнуть в другом. Если я, имея в своем распоряжении известный фонд для производства работ, употреблю его на то, чтоб привести в порядок мой участок земли, то деньги мои будут потрачены тут разом; но если я употреблю его на добывание железа из моей земли, на литье и выковку его и затем продам полученное изделие, то могу получить ренту за землю, доход с производства и с продажи, так что капитал принесет мне втрое больший барыш. Капитал в настоящее время приносит большею частью наибольшую выгоду в операциях подобного рода, при которых публика склоняется покупать вещи, ей совершенно бесполезные, но от производства или продажи которых капиталист может получить выгодный процент; и при этом публика остается все время в полной уверенности, что процент, полученный таким способом, представляет действительный прирост национального богатства, а не есть просто выуживание денег из более легких карманов в более тяжелые.

5. Кройдонский трактирщик покупает, таким образом, железную решетку, желая выдвинуться в глазах любителей выпивки. Чтоб не отстать от него, содержатель кабака, помещающегося на другой стороне улицы, покупает другую решетку. Оба они в деле привлечения публики ничего не выиграли, но лишились стоимости решеток, которую они должны или выплатить из своего кармана, или заставить заплатить своих посетителей, пленяющихся этими решетками, возвышая цену на пиво, или прибавляя к нему разные подмеси. Или трактирщики или их посетители станут таким образом беднее именно на ту сумму, какую приобретет капиталист, а нация ничего не выиграет от такой промышленности, так как решетки, в данном случае, окажутся вполне бесполезными.

6. Этот способ обложения богатыми бедных я рассматриваю дальше, в § 34, сравнивая современную власть капитала в деле приобретения с властью копья и сабли; единственная разница между ними состоит в том, что в былое время мародеры собирали дань силой, а теперь обманом. Прежний мародер или грабитель открыто обирал трактирщика, являясь к нему погулять на ночь; современный же облекает свое копье в форму железных шпицев и убеждает хозяина купить их. Один является как явный грабитель, другой как обманывающий продавец; результат же для кармана в том и в другом случае совершенно одинаков. Бесспорно, что многие полезные производства примешиваются к бесполезным и служат им оправданием, и в деле возбуждения энергии, вызываемой борьбой, это не лишено некоторой прямой пользы. Конечно, лучше потратить сорок тысяч на пушку и взорвать ее, чем проводить всю жизнь в праздности. Только не называйте этот процесс политико-экономическим.

7. В уме очень многих лиц существует ложное понятие о том, что скопление собственности бедняков в руках богача не представляет, в сущности, ничего вредного, так как она, в конце концов, должна же быть израсходована и таким образом, по их мнению, вернуться к беднякам. Ложность этого взгляда часто выяснялась, но, даже допустив, что это рассуждение верно, мы должны, однако, заметить, что им оправдывается и мародерство и любая форма грабежа. Может случиться (хотя в действительной жизни этого никогда не бывает), что для нации безразлично, кто потратит деньги: грабитель или ограбленный собственник, – но все же это не оправдывает грабежа. Если б я устроил заставу в воротах, где дорога пересекает мои владения, и старался взимать по полтиннику с каждого прохожего, публика не замедляла бы уничтожить мои ворота и не стала бы выслушивать мои доводы, что ей, в конце концов, безразлично, я ли потрачу ее полтинники или она сама. Но если б вместо того, чтоб нагло обирать ее при помощи заставы, я убедил бы ее покупать у меня камни, старое железо или другие столь же бесполезные вещи, то мог бы отлично грабить ее и к тому же пользоваться репутацией общественного благодетеля, содействующего процветанию промышленности. И этот важный вопрос, имеющий существенное значение для бедняков не только Англии, но и всех стран, упускается из виду во всех обычных трактатах о богатстве. Даже сами рабочие рассматривают влияние капитала только по его воздействию на их непосредственные интересы, а не в его еще более грозной власти в деле определения рода и предмета труда. В действительности же, сравнительно ничтожное значение имеет плата, получаемая рабочим за работу, но громадное значение имеет на что направлена эта работа. Если она производит пищу, свежий воздух и свежую воду, то не беда, если плата низка: явятся пища, свежий воздух и свежая вода, и рабочий будет наконец иметь возможность пользоваться ими. Если же ему платят за то, чтоб он уничтожал пищу, свежий воздух или производил взамен этого железные решетки, то не будет ни пищи, ни воздуха, и он не получит их к своему великому и крайнему неудобству.

8. Я, как это и подобает всем исследователям, давно уже привык, что люди осмеивают мои положения в течение многих лет, прежде чем начнут относиться к ним с вниманием и доверием. Вообще, я довольно спокойно выжидаю, когда публика изменит свои отношения к ним. Но тем не менее меня довольно неприятно удивляет, что я, при моих повторениях и пояснениях, не в состоянии до сих пор убедить моих читателей в той простой истине, что богатства, как народов, так и отдельных людей, заключаются не в цифрах и что истинное достоинство любой работы и торговли зависит от существенного достоинства производимой или приобретаемой вещи³. По-видимому, эти положения вполне ясны и бесспорны, но английская публика до того отуманена современным учением политикоэкономов (гласящим, что всякое производство хорошо, безразлично, приносит ли оно пользу или вред, и что купля и продажа всегда благотворны, каково бы ни было внутреннее достоинство покупаемого и продаваемого), что нет почти никакой возможности обратить ее внимание на исследование существенных результатов нашего усиленного современного производства.

9. Я никогда не был так стеснен вышеуказанной невозможностью, как при распределении глав предлагаемых лекций, имеющих общую связь, хотя мне и приходилось читать их в различное время и в разных местах. Их связь выступила бы гораздо яснее, если б не было другого препятствия, которое я считаю всегда существенным затруднением при обращении к моей аудитории. Я всегда, главным образом, желаю задать моим слушателям – рабочим, предпринимателям, воинам – вопрос относительно конечного значения их занятия и узнать от них, что они ожидают или желают от производства, торговли и войн. Это мне кажется всегда первым вопросом, не определив который я едва ли в состоянии принести им пользу или воздействовать на них своими беседами. Вы, люди, занимающиеся ремеслами, торговлей и войнами, ясно скажите мне, что вам нужно, и если я могу, то помогу вам, если же нет, то постараюсь выяснить причину моей неспособности сказать вам что-либо полезное.

10. Но при этом необходимо всегда иметь в виду – что представляет для меня в настоящее время непреодолимое затруднение, – обращаешься ли к аудитории верующей или не верующей в иной мир. Если вы обратитесь к современной публике, как к верующей в вечную жизнь, и постараетесь вывести заключения из этой предполагаемой веры по отношению к ее деятельности в этой жизни, то вам тотчас же возразят: «Все, что вы говорите, прекрасно, но не практично». Если же, наоборот, вы открыто обратитесь к ней как к неверующей в вечную жизнь и попытаетесь вывести заключения из этого неверия, она немедленно признает вас подлежащим проклятию и отрясет прах от ног своих.

11. И чем больше я вдумывался в то, что мне предстояло сказать, тем менее я находил возможности высказаться вне зависимости от этого неуловимого, но неизбежного вопроса. При рассмотрении принципа войны, вся разница состояла в том, признают ли люди, что артиллерийский залп просто, как камнем, устилает поле некогда живой глиной, или же считают, что в этой груде глины из каждой частицы, носившей христианское имя, выделяется в воздух, пропитанный дымом битв и запахом трупов, удивленная душа, насильственно разлученная с телом. Говоря о возможной роли торговли, вся разница состояла в том, признавал ли слушатель, что все сделки ограничиваются только видимой собственностью, или допускал, что есть и собственность невидимая, но тем не менее реальная и приобретаемая иной ценой. Обращаясь к группе людей, занятых суровой работой и искавших исхода из своего тяжелого положения, вся разница состояла в том, можно ли было с уверенностью сказать им: «Друзья мои, вам остается только умереть, и все будет отлично»; или же при этом невольно чувствовалось, что такой совет более уместен по отношению к тому, кто его давал, чем к тому, кто его получал.

12. Поэтому проницательный читатель заметит во всех прилагаемых лекциях некоторые колебания относительно главной сущности вопросов и отрывистые заключения, которые я едва ли допустил бы, если б, повторяю, у меня не было сомнения относительно мировоззрения и настроения моих слушателей. Так, предполагается, что большинство англичан имеют книгу, которая непосредственно, устами Бога, вещает им все, что они должны знать и что им необходимо делать. Я читал эту книгу так же внимательно, как и большинство из них, в течение почти сорока лет – и очень рад, что могу людям, верящим в нее, выяснять ее веления. Я всегда безусловно старался содействовать тому, чтоб их вера в нее была глубже, чтоб они верили не только излюбленным стихам, но и всей книге в общем, верили не как фетишу или талисману, от ежедневного повторения слов которого они приобретут спасение, но как велению руководителя, повиноваться которому они должны, если не хотят погибнуть. Меня всегда приободряло предположение, что слушатели мои разделяют такую веру. От них, если не от кого другого, я некогда надеялся встретить одобрение моей речи о том, что гордость преступна, а скупость презренна; от них, если не от кого другого, я рассчитывал встретить признание справедливости политико-экономического учения, утверждающего, что жизнь больше пищи и тело – одежды; от них, мне казалось, я мог требовать, не будучи обвинен в фанатизме, чтоб они не только на словах, но по влечению сокровищницы сердца своего, отделились от толпы, о которой сказано: «Отряхнув одежды свои от нее, он отныне пошел к язычникам».

13. Однако в настоящее время едва ли возможно с некоторой вероятностью утверждать, чтоб большинство обычной аудитории, а не только вся она, состояла из религиозных людей. Значительная часть слушателей всегда состоит из людей, не разделяющих такой веры или, по крайней мере, совершенно равнодушных к призывам, основанным на Библии. Если с так называемыми христианами я желал отстаивать честное провозглашение и последовательное выполнение их веры в жизнь, то с так называемыми неверующими я желал настаивать на честном провозглашении и выполнении ими их веры в смерть. Неизбежно одно из двух. Человек должен верить, что после смерти его или ожидает иная жизнь, или нет; можно смело смотреть в лицо судьбе и правильно устраивать свою жизнь при той или другой вере, но это немыслимо, если мы колеблемся между верой и боязнью. Мы обыкновенно верим в бессмертие, чтоб избежать приготовления к смерти, и в отсутствие бессмертия, чтоб избежать приготовления к жизни после смерти. Тогда как мудрый человек будет, по крайней мере, готов встретить то или другое, из которых одно, во всяком случае, неизбежно, и подготовить все или к вечному успокоению или к пробуждению.

14. Но мы не имеем никакого нрава называть неблагородным убеждение, в силу которого мы приводим все в порядок как бы для вечной смерти. Твердая вера в загробную жизнь действительно представляет завидное духовное состояние, но, насколько я мог заметить, довольно редкое. Я знаю очень немногих христиан, настолько уверенных в величие обителей в доме Отца их, чтоб чувствовать большее счастье, когда их друзья призываются в эти обители, чем они испытали бы, если б королева пригласила их друзей жить при ее дворе; и пламенное желание церкви «разрешиться и быть со Христом» никогда не избавляла ее от обычая оплакивать и налагать траур по каждом человеке, отошедшем в иной мир. И наоборот, смелая вера в то, что со смертью все кончается, разделялась бесспорно многими благородными личностями, и признаком крайней испорченности церкви служило бы ее утверждение, что такая вера не совместима ни с чистотой характера, ни с энергией к добру. Краткость жизни не служит в глазах разумной личности достаточно уважительным поводом к тому, чтоб бессмысленно тратить ту небольшую часть ее, которая ей уделена, и предвкушение вечной смерти завтра никому, кроме пьяниц, не может внушить мысли об уместности напиться сегодня. Вера в то, что за гробом ничто нас не ожидает, может, правда, больше примирить человека, ведущего бессмысленную жизнь, с этой бездельностью его существования, но человека разумного она заставит еще серьезнее отнестись к жизни. И едва ли жизнь верующего в то, что все зло жизни может быть мгновенно прощено, и весь причиненный вред мгновенно искуплен, что вздох раскаяния, смыв все грехи, вознесет душу в обитель вечного блаженства, с забвением всех мучений, будет во всех случаях чище, чем при более суровой уверенности, свойственной многим, более серьезным умам, что посеянное человеком пожинает и он сам, пожинают и другие, даже когда он, живое семя тления, будет уже не бродить во мраке, а покоиться в нем.

15. Но к людям, которым эта мучительная вера единственно возможна или по их недальновидности, или вследствие горечи их души, или же, наконец, в силу того, что они видят, как оскорбительна жизнь людей, претендующих на более возвышенную надежду, к ним, говорю я, можно взывать с большей уверенностью, чем к более счастливым верующим. Проповедник мог бы, например, с безотрадной, но искренней ревностью обратиться к ним с жалких высот могильного холма – этого Марсова холма с ямой Эвменид сбоку – и сказать им: Послушайте меня, вы, умирающие, которые скоро будете глухи навеки. Людям, справа и слева от вас взирающим в даль бесконечной жизни, где все заблуждения будут исправлены и все ошибки прощены, им загрязненным и омраченным дымом битвы смертной этой жизни, которым стоит только погрузиться на мгновение в купель смерти, чтоб возродиться в новом блеске, подобно серебристому голубю с золотистыми перьями, – им, говорю я, пожалуй, простительно бессмысленно тратить краткие мгновения этой жизни, так как они верят в бесконечную будущность; им, в их немощи, может быть, и извинительно снисходить к греху, так как в конце концов плодом всего будет царство правды; им простительно пользоваться несправедливостью, которая будет заглажена и забыта навсегда. У них не признаком черствости сердца может являться их пренебрежение к бедным, о которых они знают, что заботится Господь, и их равнодушное отношение к временной гибели тех, которые не могут погибнуть навеки. Но для вас нет такой надежды, и потому нет и этого оправдания. Судьба, подготовляемая вами для несчастных, есть, как вы думаете и верите, единственное их наследие. Вы можете раздавить их хуже всякой моли, и они никогда не восстанут, чтоб даже упрекнуть вас; их дыхание, истощенное недостатком пищи, уже никогда не вернется, чтоб прошептать слова обвинения против вас; они, как вы верите, обратятся вместе с вами в прах и станут добычей червей; и для них не будет никакого утешения и для вас никакого мщения, кроме разве следующих немногих слов, которые прошепчут над вашими могилами: «Кто воздаст за все сделанное ими?» Легче ли поэтому вам в сердце вашем причинять горе, которое невозможно исправить? Станете ли вы беспечно лишать ваших несчастных братьев того краткого мгновения, которое для них все, и единственную их мимолетную жизнь превращать в мучительно долгие страдания? Станете ли вы более равнодушны к несправедливости, которая никогда не может быть исправлена и более скупы на милосердие, которое вы можете оказать только раз, здесь на земле, и, отказав в котором, вы откажете навеки?

16. Я лучшего мнения о самых себялюбивых из вас и не допускаю, чтоб вы решились так поступать, если б ясно понимали все значение ваших поступков. И для вас самих, мне кажется, вопрос, так ограниченный, становится более серьезным. Если б ваша жизнь была бы простым горячечным припадком – безумием одной ночи, все зло которой забывается с рассветом, – то было бы довольно безразлично, как вы провели эти болезненные часы, за какие игрушки вы хватались и какие отбрасывали, и какие грезы вы упорно преследовали взорами, обольщенными бессонным бредом. Если эта земля не более как лазарет и счастье и спасение только в будущем, то играйте на гумнах больничных вертепов, если вы хотите только играть. Плетите из соломы какие угодно венки, собирайте мякину, как сокровище, и умирайте с этим богатством, ловя цепенеющими руками мрачные призраки – и все-таки это может быть для вас лучше. Но если эта жизнь не сон и мир не лазарет, а ваш наследственный дворец; если весь мир и вся мощь и радость, которыми вы когда-либо можете наслаждаться, должны быть изведаны вами теперь и все плоды победы собраны здесь или нигде, то неужели вы и эту мимолетную вашу жизнь проведете, мучаясь и сгорая пламенем тщеславия? Разве для вас нет места отдохновения, которым вы могли бы насладиться? Разве трава на земле зеленеет только для того, чтоб служить вам покровом, а не ложем? Разве вы не можете на ней отдыхать, а должны только находить вечное под ней успокоение? Язычники даже в самые мрачные дни думали иначе. Они знали, что жизнь полна борьбы, но они ожидали от нее и венца победы! Правда, не гордого венца, не бриллиантовой диадемы, пламенеющей до небес с высот незаслуженного престола, а простого венка из нескольких листков дикого лавра, освежающего и успокаивающего усталое чело. Он мог бы быть и из золота, думали они, но Юпитер был беден, и лучше этого он не мог ничего им даровать. В поисках за лучшим они справедливо нашли, что все остальное – горькая насмешка. Они узнали, что в добром, плодотворном и свободном мире, а не в войне, не в богатстве и не в тирании они обретут счастье. Венок, заметьте, из дикого лавра, из ветвей дерева, растущего без всякаого ухода, украшая скалы не яркими цветами и не пышной зеленью, а белоснежным пушком и маленьким плодом, сливающимся с сероватой листвой и с колючим стволом. И венок из его листьев отличается довольно грубыми вырезками. Но каков бы он ни был, вы можете приобрести его при жизни как эмблему скромных почестей и сладостного покоя. Да, чистота сердца, нежность, ничем не нарушаемое доверие, взаимная любовь, наслаждение миром других и сострадание к их горю, синее небо над вами, тихие волны и дивные цветы у ваших ног, бездна всевозможных тайн и зрелище бесчисленных живых существ – все это без всяких мук и волнений, а как обильный источник радостей может быть вашим божественным достоянием в этой жизни и даже не без надежды на будущую.

Лекция I. О труде
(Читана в Камбервельском институте для рабочих)

17. Друзья мои, я сегодня явился сюда не прочесть вам занимательную лекцию, а сообщить несколько простых фактов и задать несколько столь же простых вопросов. Я слишком хорошо знаю ту борьбу за существование, которую приходится вести нашему рабочему люду, чтобы, при каких бы то ни было обстоятельствах, не смущаясь, приглашать его заниматься предметами моей специальности; тем более сегодня, когда я впервые вижу пред собой членов рабочего института, устроенного в местности, где я провел большую часть моей жизни, я желаю, чтобы мы сразу поняли друг друга по весьма серьезным вопросам. Я бы охотно высказал вам те чувства и надежды, с какими смотрю на этот институт, как на один из многих, учреждаемых, к счастью, в разных местностях Англии и других странах и имеющих целью подготовить путь к великой перемене во всех условиях промышленной жизни, но успех их вполне зависит от ясного понимания нами условий и, главным образом – границ этой перемены. Никакой учитель не может надлежащим образом установить дело воспитания, пока он не знает той жизни, к которой это воспитание должно подготовить его учеников. И тот факт, что ему приходится обращаться к вам, как к членам «рабочего класса», должен побудить его, если он человек серьезный и вдумчивый, задать себе, прежде всего, вопрос: на чем, по вашему мнению, основано это классовое различие в прошлом и на чем должно быть основано в будущем? И занимать, и поучать вас каждый из нас может лишь узнав от вас самих, считаете ли вы, что различие между рабочими и остальными классами основано правильно? Принимаете ли вы его так, как оно установлено? Желаете ли вы изменить его? Или же думаете, что предмет воспитания состоит в том, чтоб уничтожить это различие и помочь нам навсегда забыть его?

18. Позвольте мне уяснить вам мою мысль. И вы, и я называем это учреждение «Институтом для рабочих», а коллегию, существующую в Лондоне, «Коллегией для рабочих». Теперь скажите, в чем, по вашему мнению, эти учреждения отличаются или должны отличаться от институтов и коллегий для нерабочих, т. е. «для праздных людей»? Или, каким другим словом должен я назвать тех, которых более счастливые и мудрые рабочие называют «высшими классами»? Неизбежны ли и необходимы ли эти высшие классы? Необходимы ли низшие? Поскольку первые должны всегда быть возвышаемы, а вторые принижаемы? Тех из моих слушателей, которые, благодаря случайным обстоятельствам, находятся в настоящее время в более привилегированном положении, я прошу заранее простить мне все то обидное, что может встретиться в моих последующих словах. Не я высказываю это, а более горькие голоса; голос борющихся, голос голодающих всего мира должен же быть когда-нибудь услышан! К тому же, как вы хорошо знаете, я отнюдь не обращаюсь лично к вам. Я уверен, что большинство присутствующих знают обязанности, предписываемые им добротой, и исполняют их, может быть, лучше меня. Но я говорю вам, как представителям целого класса, который, я знаю, грешит, главным образом, от недостатка вдумчивости, что, однако, не менее ужасно. Добровольное заблуждение зависит от воли, но как исправить заблуждения невольные и бессознательные?

19. Позвольте мне поэтому предварительно обратиться к рабочим людям и спросить их, каковы, по их мнению, эти высшие классы и каковы должны быть их взаимные отношения? Вы, присутствующие здесь рабочие, ответьте мне так же откровенно, как в беседе между собою, и скажите, как бы вы желали, чтоб я называл ваших предпринимателей? Должен ли я называть их ленивыми классами? Мне кажется, что вы почувствовали бы себя несколько неловко и сочли бы, что я не честно отношусь к своему предмету, говорю не от чистого сердца, если б я в своей лекции признавал всех богатых людей за ленивых. Вы были бы и несправедливы, и неразумны, если б позволили мне так отзываться о них. Были бы также несправедливы, как и те богатые, которые говорят, будто все бедняки до того ленивы, что при первой возможности перестали бы работать или, во всяком случае, работали бы возможно меньше⁴.

20. В действительности существуют и ленивые бедняки и ленивые богачи и, наоборот, очень прилежные бедняки и богачи. Не мало есть нищих до того ленивых, что можно подумать, будто они получают по сто тысяч годового дохода, и много найдется очень богатых людей, гораздо более занятых, чем их рассыльные мальчики, и никогда не позволяющих себе остановиться на улице, чтоб поиграть в шары. Таким образом, с более широкой точки зрения, различие между работящими и ленивыми, как между мошенниками и честными, зависит от внутреннего свойства, глубоко таящегося в сердцах людей всех классов и положений. Существуют трудящиеся люди, мощные и счастливые, как среди богатых, так и бедных, и ленивые, слабые, злобные, несчастные и между богатыми и бедными. И худшее недоразумение, возникающее между теми и другими, происходит от того несчастного обстоятельства, что мудрые люди одного класса (правда, в этом далеко не проявляется их мудрость) обыкновенно исключительно обращают свое внимание на безумных людей другого класса. Если б прилежные богачи замечали и порицали ленивых богачей, все шло бы между ними как следует; а если б прилежные бедняки замечали и порицали ленивых бедняков, все было бы у них правильно. Но нет, каждый смотрит только на ошибки и недостатки противников. Трудолюбивый богач особенно оскорбляется зрелищем ленивого нищего, а порядочный, но бедный рабочий нетерпим к беспутной роскоши богачей. И строгое осуждение обоих классов превращается в злобную ненависть у несправедливых. Только одни разнузданные бедняки смотрят на богачей, как на своих естественных врагов, и желают разграбить их дома и разделить богатства. Только развращенные богачи отзываются оскорбительно о пороках и безумствах бедняков.

21. Итак, нет классового различия между ленивыми и прилежными. Сегодня я буду говорить только о последних, ленивых же мы постараемся забыть; они, просто, составляют язву, об исцелении которой мы побеседуем как-нибудь в другой раз. Но существует классовое различие между самими прилежными, – страшное различие, возрастающее и спускающееся до любого градуса бесконечного термометра человеческой скорби и мощи, – различие повышений и понижений, приобретений и потерь всей силы человеческой души и тела.

22. Эти-то различия мы и будем изучать, равно как и их законы, в среде людей исключительно энергичных, влагающих все свои силы в труд или в забаву; людей в полном смысле слова деятельных в том или другом отношении, ради известной цели или даже без всякой цели. Таких различий существует четыре:

1. Различие между людьми работающими и забавляющимися.

2. Между людьми, производящими средства к существованию, и потребляющими их.

3. Между людьми, работающими головой, и работающими руками.

4. Между людьми, работающими умно, и работающими неразумно.

Или для краткости скажем, что мы в своей лекции противопоставим:

1. Труд – забаве.

2. Производство – потреблению.

3. Голову – рукам.

4. Осмысленность – бессмыслию.

23. Итак, скажем вначале о различии между классами работающими и классами забавляющимися.

Конечно, прежде чем идти дальше, мы должны согласиться относительно значения терминов.

Не пускаясь в тщательные исследования, мы можем вообще сказать, что забава есть упражнение тела или ума, доставляющее только удовольствие без всякой определенной цели, а работа есть труд, выполняемый с известной определенной целью. Вы забавляетесь, например, игрой в крикет. Это такая же трудная вещь, как и любая работа; но вы только забавляетесь, и единственный ваш результат – забава. Если б игра в крикет была для вас строго определенной формой упражнения, с целью улучшения вашего здоровья, то она непосредственно стала бы работой. Точно так же и все, что мы делаем ради удовольствия, а не с какой-нибудь определенной целью, – есть «забава», забавная, а не полезная вещь. Забава может быть полезна в известном смысле (и в этом смысле нет ничего необходимее и полезнее ее). Но, вообще, – главное ее свойство – бездельность.

24. Посмотрим же, чем наполняют свою жизнь забавляющиеся классы Англии.

Первейшей из всех забав в Англии является погоня за деньгами. Это – забава всепоглощающая, и мы чаще сваливаем друг друга с ног, играя в деньги, чем играя в мяч или потешаясь каким-нибудь другим грубым спортом – притом она не имеет абсолютно никакой цели – никто из числа людей, всей душой отдающихся этой забаве, никогда не знает, зачем он это делает. Спросите у наживающегося капиталиста, зачем ему эти деньги, – он никогда этого не знает. Он наживает деньги ради денег. «На что думаете вы употребить ваши деньги?» – «На то, чтоб нажить еще», – ответит вам такой человек. Точно так же, как при игре в крикет: вы играете ради игры. Какой толк в том, что вы лишний раз попадете? Никакого, но в этом вся игра. И никакого толка нет для капиталиста в том, чтоб иметь больше денег; но в этом вся забава. Таков и весь этот гнилой Лондон – он грохочет, ревет, испускает дым и вонь, является ужасным скопищем гнойных кирпичных зданий и фабрик с ядовитыми испарениями, подымающимися из всех его нор, – и вы думаете, что это город труда? Ничуть не бывало. Это великий город забавы, отвратительной и очень тяжелой, но все-таки забавы. Это обширное, голое поле лордов для игры в крикет, громаднейший бильярд без сукна, но с лузами, глубокими как бездонная яма.

25. Итак, первая великая забава англичан есть игра в деньги. Она отличается от остальных тем, что, по-видимому, всегда доставляет деньги, тогда как на остальные забавы их приходится тратить. Но не всегда и эта забава дает деньги. К тому же не одно и то же добывать деньги и производить их, как не одно и то же очищать чужие карманы ради своего или наполнять чужие и свои.

26. Следующая английская забава – это охота и стрельба; она обходится очень дорого. Я не стану здесь высчитывать, сколько мы тратим на нее ежегодно и что стоит бесполезное запущение земель, содержание лошадей, смотрителей, охранение законов об охоте и проистекающая от этой забавы деморализация нас самих, наших детей и наших слуг, но попрошу вас заметить, что она не только бесполезна, но даже наносит смерть всему, что с ней сопряжено⁵.

27. Очень близко к охоте – этой мужской забаве – стоит забава женщин нарядами; она далеко не самая дешевая, и я очень бы желал иметь возможность сообщить вам, во что обходится эта забава ежегодно Англии, Франции и России. Но это красивая забава, и, при известных условиях, я люблю ее и нахожу только, что забава эта не так распространена, как я бы того желал. Вы, милостивые государыни, любите руководить модами; пожалуйста, руководите ими всеми способами, руководите больше, но распространяйте ваши моды на всех. Одевайтесь красиво и одевайте всех красиво. Прежде всего, озаботьтесь о модах для бедных, пусть они будут нарядны, я вы сами будете красивее в том отношении, о котором вы не имеете понятия. Мода, введенная вами у крестьян за последнее время, не особенно красива: их фуфайки слишком дырявы, и ветер чересчур бесцеремонно пронизывает сквозь них.

28. Есть и другие довольно дикие забавы, на которые я мог бы вам указать, если б у меня было достаточно времени.

Существуют забавы литературой, искусством, вполне отличающиеся от занятий литературой и искусством, но за недостатком времени я не коснусь их, а перейду к войне – этой величайшей забаве из всех джентльменских забав, которою барыни охотнее всего допускают тешиться мужчин. Она в высшей степени пленяет наше воображение; мы одеваемся для нее более изящно, чем для любого спорта, мы облекаемся не только в красные одежды, как на охоту, но в одежды всевозможных нарядных цветов, расшитых золотом. Я думаю, что лучше было бы воевать в сером и не украшать себя перьями. Но все нации согласились, что тешиться этой забавой лучше в красных одеждах. Затем, ее палки и мячи очень дороги. Вооружение французам и англичанам обходится ежегодно около полутораста миллионов; и сумма эта, как известно, оплачивается тяжелым трудом рабочих людей на полях и на фабриках. Дорогая забава – не считая ее последствий, о которых я теперь умолчу. Но я попрошу вас обратить внимание на то, что все эти забавы должны непосредственно оплачиваться ценою чьей-нибудь мучительной работы, доводящей тружеников до преждевременной могилы, как многие из вас слишком хорошо это знают. Ювелир, теряющий зрение над гранением алмазов, ткач, которого руки изнемогают за станком, кузнец, наживающий себе чахотку у плавильной печи, – о, эти люди знают, что такое труд!., ведь он всецело выпадает на их долю без всяких «забав», если не принимать этого слова⁶ в том смысле, в каком оно употребляется в мрачных северных странах для выражения заболевания. Интересный для филологов пример изменения значения слова, в каком оно употребляется в мрачной части Бирмингама и в красночерной части Баден-Бадена. Да, милостивые государи и государыни, считающие каждую минуту, лишенную забавы, слишком мучительной для нежных, слабых созданий, – вот какое значение получило слово «игра» в самом сердце веселой Англии. У вас могут быть ваши флейты и свирели, но есть сыны печали, грустные дети на ваших рынках, которые не могут сказать вам: «Мы играли вам на свирели, и вы не плясали», но вечно будут говорить: «Мы пели вам печальные песни, ивы не рыдали».

29. Таково первое отличие высших классов от низших. И это отличие далеко не необходимое и должно быть уничтожено с согласия всех честных граждан. Люди поймут же, наконец, что забавляться всю жизнь, когда другим приходится для этого проливать свою кровь, может быть прилично комарам и пиявкам, но не людям; что честными нельзя назвать ни того дня, ни той жизни, в течение которых мы ничего не делали; что лучшая молитва в начале дня есть просьба о том, чтоб ни одного мгновения в течение его не пропадало даром, как и лучшая благодарственная молитва перед обедом состоит в сознании, что мы честно заработали свой хлеб. И когда мы снова обратимся к проповеди истинного христианства, то вместо вполне ясных слов «Сын мой, иди работай сегодня в винограднике», не будем говорить «Дитя, иди забавляйся сегодня в моем винограднике», а все станем работниками в той или другой области труда, и тогда навсегда забудется это различие между высшими и низшими классами.

30. Перехожу теперь ко второму отличию между богатыми и бедными, между богачами, одетыми в порфиру и виссон, и Лазарями, – к различию, которое теперь проявляется более резко, чем прежде, в любой христианской и языческой стране. Приняв во внимание то общее значение, какое такая газета, как «Morning Post», придает роскоши, господствующей среди богачей, прочтите следующий случайный отрывок из нее:

«Вчера вечером, в восемь часов, одна женщина, проходя мимо кучи нечистот на каменном дворе, близ недавно построенных богаделен в Шадвельском проломе, на Верхней улице, обратила внимание темзского полицейского на человека, сидевшего на куче нечистот, выражая опасение, что он умер. Ее опасения оказались справедливыми. Несчастный, по-видимому, умер уже несколько часов тому назад. Он погиб от холода и сырости, и дождь всю ночь лил на него. Покойный занимался собиранием костей. Он находился в крайней бедности, был нищенски одет и полуголоден. Полиция часто прогоняла его с этого двора домой между заходом и восходом солнца. Он избрал самый отдаленный уголок для того, чтоб умереть. В его кармане оказалось четыре копейки и несколько костей. Покойному было между пятьюдесятью – шестьюдесятью годами. Следователь Робертс поручил произвести дознание в ночлежных домах для удостоверения его личности. «Morning Post», от 23 ноября 1864».

Сравните этот факт нахождения костей в кармане покойного со следующим сообщением Telegraph а от 16 января того же года:

«Снова таблица пищи, потребляемой взрослыми и малолетними бедняками, была составлена самыми выдающимися политикоэкономами Англии. Количество пищи оказалось очень скудное, едва достаточное для поддержания существования; в течение десяти лет со времени принятия закона о бедняках все еще слышно было о том, что они не брезгают кусками гнилого мяса и высасывают мозг из лошадиных костей, которые им приходится дробить».

Вы видите, что я имею основание предполагать, что наши христианские Лазари пользуются некоторыми преимуществами над еврейским: последний надеялся или желал насытиться крошками, падавшими со стола богача, а наши питаются крошками, остающимися от корма собак.

31. Итак, различие между богатыми и бедными зиждется на двух основаниях: из них одно необходимо и вполне законно, другое же вполне незаконно и вечно развращает самый строй общества. Законное основание богатства состоит в том, чтоб трудящийся получал полную плату за свой труд, и если не желает истратить эту плату сегодня, то имел бы полную свободу сохранить и употребить ее на другой день. Таким образом, прилежный работник, трудясь и откладывая ежедневно, достигнет известной суммы богатства, на которую он имеет безусловное право. Ленивый же, не желающий работать, и расточительный, ничего не откладывающий, будут по истечении того же промежутка времени беднее в двух отношениях: беднее вследствие отсутствия сбережений и вследствие нравственной распущенности, – а потому естественно будут завидовать сбережениям первого. Но если б им дозволено было напасть и отобрать у человека честно добытое им богатство, то у последнего не было бы никакого побуждения для сбережения и никакой награды за доброе поведение, без чего мыслимо не общество, а разве шайка разбойников. Поэтому первое неизбежное условие общественной жизни заключается в этом общественном сознании, что закон должен обеспечивать все честно заработанное.

32. Этот закон, говорю я, составляет естественную основу различия между богатым и бедным. Но существует и ложная основа различия, состоящая в той власти, которую люди, уже владеющие благосостоянием, имеют, благодаря своей дальнейшей наживе, на людей, только что добивающихся этого благосостояния. Всегда для известной группы людей приобретение богатств служит единственной целью жизни.

Понятно, что эта группа состоит из людей необразованных, довольно низко стоящих в умственном отношении и более или менее малодушных. Так же физически невозможно для хорошо образованного, умного и мужественного человека обратить в главный предмет своих помыслов деньги, как, например, и еду. Все здоровые люди любят поесть, но еда не есть цель их жизни. Так, все здравомыслящие люди любят деньги, должны любить их и чувствовать удовольствие при их приобретении, но главная цель их жизни не деньги, а нечто лучшее. Хороший солдат, например, хочет главным образом хорошо защищать свою родину. Он, по всем вероятиям, рад своему жалованью, справедливо негодует, если вы удерживаете его лет за десять, но цель солдата – хорошо воевать, а не получать плату за победы. То же самое относится и к духовным лицам. Они любят, конечно, церковные доходы и плату за крестины, но если они честны и хорошо образованны, то не церковные доходы единственная цель их жизни, и не плата за крестины единственная цель крестин; их главная задача крестить и проповедовать, а не получать плату за проповедь. Врачи, без сомнения, любят плату, должны любить ее; и, однако, если они честны и образованны, то цель их жизни не плата, а излечение больных, и если б им предстояло лишиться платы и вылечить больного или отправить больного на тот свет и получить приличный гонорар, то я не думаю, чтобы порядочный врач хоть на минуту задумался и не предпочел первого.

Рассуждение это верно по отношению ко всем правильно воспитанным людям: труд для них – главное, а вопрос о плате, хотя и очень важный, имеет всегда второстепенное значение. Но в каждой нации, как я уже сказал, есть обширный класс плохо образованных, малодушных и, более или менее, глупых людей. И для них плата – главное, а работа – вещь второстепенная, тогда как, повторяю, для всех честных людей работа – главное. И это разница не ничтожная. Это различие между жизнью и смертью в человеке, между небом и адом для него. Вы не можете служить двум господам, а должны служить кому-нибудь одному.

Если работа для вас главное, а плата – вещь второстепенная, то вашим господином является труд и его творец – Бог. Но если работа для вас вещь второстепенная, а главное – плата, то вы рабы платы и творца ее – дьявола, и притом самого низкого и последнего из дьяволов. Так что в немногих словах мысль эту можно выразить так: если для вас важнее всего работа, то вы слуга Бога; если плата – то вы слуга дьявола. И всегда, ныне и присно и во веки веков, страшная пропасть отделяет и будет отделять слуг Того, на чьем знамени начертано «Царь Царей», служа Кому вы становитесь вполне свободными, от поклонников «раба рабов», служение которому есть полное рабство.

33. Но в каждом народе есть известное число этих слуг дьявола, для которых деньги – главная цель жизни. Они всегда, как я говорил, более или менее тупоумны и не могут ничего представить себе лучше денег.

Тупоумие всегда в основе сделок Иуд. Мы крайне несправедливы к Искариоту, считая его выдающимся дурным человеком. Он был обыкновенным любителем денег и, как все подобные люди, не мог понимать Христа, не мог оценить Его, не мог уяснить себе Его значения. Он никогда не думал, что Христа казнят, а когда увидел, что Иисуса осудили, ужас напал на Иуду, он бросил деньги, пошел и удавился. Много ли, думаете вы, найдется теперь таких людей из числа любителей денег, которые повесились бы из сострадания к кому бы то ни было казненному из-за них? Да, Иуда был просто человек себялюбивый, вороватый и недалекий, он всегда запускал руку в ящик для бедных, нимало не заботясь об этих бедных. Не понимая Христа, Иуда, однако, верил в Него гораздо больше, чем большинство из нас; он видел, как Христос творил чудеса, и был уверен, что Христос защитит Себя, а он, Иуда, тем временем успеет обделать свое дельце. Христос выйдет из суда невредимым, а он, Иуда, получит свои тридцать сребреников. Такова всегда, во всем мире, мысль всех людей, жадных до денег. Они не ненавидят Христа, но не могут понять Его, не радеют о Нем, не находят ничего в Нем хорошего, обделывают свои делишки при всяком удобном случае, а там пусть будет, что будет. В каждой толпе людей найдется известное количество таких поклонников платы, главная задача которых – нажива денег. И они наживают их всякими честными и нечестными путями, преимущественно силою самих денег, или, так называемой, властью капитала, т. е. той властью, которую приобретенные деньги имеют над трудом бедняка и в силу которой капиталист может все продукты труда присваивать себе, прокармливая только рабочих. Это наш современный Иудин способ иметь при себе денежный ящик и все, что туда опускают.

34. Но часто спрашивают: почему же такая прибыль не честна? Разве человек, зарабатывающий деньги, не имеет права употреблять их, как хочет? Нет. В этом отношении деньги, в настоящее время, играют точно такую же роль, какую в былое время играли горные проходы больших дорог. Бароны часто дрались из-за них; самые сильные и ловкие овладевали ими, укрепляли их и заставляли каждого проходящего и проезжающего платить за это пошлину. Капитал в настоящее время положительно играет роль средневековых застав. Люди дерутся честно (хотя вряд ли тут может быть речь о честности) из-за денег; но, приобретя их, укрепившийся миллионер может заставить каждого нуждающегося платить дань его миллиону и пристраивать новые башни к своему денежному замку. И я при этом скажу вам, что бедные страдают не меньше от этих рыцарей кошелька, чем страдали и от рыцарей замков. Замки и туго набитые кошельки одинаково влияют на лохмотья.

Мне некогда теперь подробно показать вам, насколько власть капитала несправедлива во многих отношениях, но заметьте один великий, всегда верный принцип: когда деньги являются главной целью жизни человека или нации, они дурно приобретаются, дурно тратятся и приносят вред как при приобретении, так и при трате их; но когда деньги не главная цель, то и они, и все остальное и приобретается и тратится хорошо. И вот вам мерило для каждого человека. Если человек, нажившись, остановится и говорит себе: «Ну, довольно, мне хватит на мою жизнь; честно нажив деньги, я постараюсь разумно их прожить и умереть таким же бедняком, каким родился», то деньги для него не главное; но если, имея достаточно денег, чтоб прожить до конца своих дней соответственно своему характеру и положению, он желает еще больше денег, желает умереть богатым, то деньги для него главное и становятся проклятием и для него, и для тех, которые после его смерти будут их тратить. Вы знаете, что когда-нибудь да придется их истратить, и вопрос весь в том, сделает ли это человек, наживший этот капитал или кто-нибудь другой. Вообще, гораздо лучше, если они будут израсходованы человеком нажившим их, потому что этот человек лучше знает им цену и лучше их употребит. Если же он не хочет их израсходовать, то должен или копить или ссужать ими других, и последнее – самое худшее, что он может сделать, потому что занимающие почти всегда дурно тратят, и на занятые деньги совершается почти все зло и предпринимаются все несправедливые войны.

35. Обратите внимание, в чем действительная суть внешних займов. Если ваш ребенок придет и попросит у вас денег на фейерверк, то вы дважды подумаете, прежде чем дать их; и при виде взлетающих ракет, очень может быть, придете к заключению, что деньги эти даром потрачены. Но вот приходят к вам прусские и австрийские дети занимать деньги не на невинные ракеты, а на патроны и штыки, чтоб напасть на вас в Индии, задушить свободу в Италии, избить женщин и детей в Польше, и вы сразу их даете, потому что они платят вам за них проценты. Но чтоб уплатить вам эти проценты, они должны облагать податью каждого работающего крестьянина в своем государстве; и вот на этот крестьянский труд вы и живете. Таким образом, вы сразу грабите австрийского крестьянина, убиваете или изгоняете польского и живете ценою грабежа и убийства. Таков голый факт, таково практическое значение как ваших внешних, так и большинства крупных займов вообще. И после этого вы имеете еще смелость утверждать, что признаете и верите в Библию, тогда как каждый обдуманный поступок в вашей жизни есть отрицание ее первых заповедей.

36. Теперь я должен перейти к третьему различию – различию между людьми, работающими руками и работающими головой.

И здесь мы встречаем, наконец, неизбежное различие. Должна быть работа ручная, без нее никто из нас не мог бы жить; должна быть и работа мозговая, иначе жизнь наша ничего не стоила бы. Однако один и тот же человек не может делать обе работы. Есть грубая работа для грубых людей, есть нежная работа для благородных людей, и физически невозможно, чтоб один класс делал и разделял работу другого. Бесполезно пытаться прикрывать этот печальный факт красноречивыми речами и толковать рабочим о том, что ручная работа почтенна и вполне соответствует человеческому достоинству. Грубая работа, почтенна она или нет, отнимает у нас жизнь; и человек, целый день месящий глину, всю ночь служащий машинистом на экстренном поезде, направляя его на север при встречном ветре, правящий рулем во время бури или вытаскивающий железные полосы, доведенные до белого каления, из плавильной печи, к концу дня сильно отличается от человека, сидевшего все это время в покойной комнате, со всеми удобствами, занимаясь чтением книг, классификацией бабочек или рисованием картин. Если некоторым утешением для вас может служить признание, что грубая работа наиболее почтенна, то я не желал бы лишать вас этого утешения и даже, отчасти, не должен. Грубая работа есть, во всяком случае, действительная и честная, вообще, работа, хотя не всегда полезная, тогда как умственная работа часто бывает безумной, ложной и потому безвестной; но когда и та и другая работа одинаково хорошо и добросовестно исполнены, то умственная работа является благородной, а ручная неблагородной. Ко всякой ручной работе, необходимой для поддержания жизни, относятся древние слова: «В поте лица твоего будешь снискивать хлеб твой», – слова, указывающие на то, что ей присуще свойство быть несчастием, а не отрадой, и что земля, проклятая ради нас, бросает некоторую тень унижения на нашу борьбу с ее терниями и чертополохом; поэтому все народы считали почетными или священными свои праздники, т. е. дни праздные от труда или дни отдыха. Точно так же обещание, которое в числе наших отдаленных надежд, по-видимому, делает смерть более всего отрадной, заключается в том, что почившие в Бозе «найдут успокоение от трудов своих и унаследуют их плоды».