Читать книгу: «Душой уносясь на тысячу ли…»

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», 2023

© OOO «Издательство университета Цинхуа», 2023

Исключительные права на издание и распространение во всем мире перевода данного произведения на русский язык предоставлено ООО «Международная издательская компания «Шанс» лицензией ООО «Издательство университета Цинхуа».

Все права защищены. Не допускается копирование и распространение текста без письменного разрешения правообладателей.

* * *

Цзи Сяньлинь (1911–2009) – известный китайский индолог, лингвист, историк, переводчик, автор множества научный публикаций. Он прожил долгую, насыщенную событиями жизнь, и каждое из великих потрясений XX века – мировая и гражданская войны, эра Гоминьдана, культурная революция и ее последствия, китайское экономическое чудо – нашли отражение в произведениях этого ученого, безусловного патриота своей Родины.

Литературное наследие Цзи Сяньлинь невероятно велико: его архив включает исследования в области освоения токарского языка, поэтический перевод индийского эпоса «Рамаяна» с санскрита на китайский, статьи о древних индийско-китайских культурных связях, включая миграцию и распространение буддизма, работы по сравнительной и народной литературе, методические пособия для студентов-лингвистов, а также множество эссе на самую широкую тематику.

В состав данного сборника вошли избранные статьи и очерки, затрагивающие самые разные стороны научно-просветительской деятельности – от размышлений о китайской системе образования и способах изучения иностранных языков до препарирования философских понятий любви и успеха. Живая подача, юмор и неизменный оптимизм, с которым Цзи Сяньлинь смотрит в будущее, не оставят равнодушными читателей, интересующихся вопросами развития языкознания от древности до наших дней.

Предисловие

Учитель Цзи Сяньлинь – лингвист, филолог, китаевед, исследователь буддизма, педагог, общественный деятель и признанный авторитет в ориенталистике – широко известен в Поднебесной и за ее пределами. По китайской традиции у господина Цзи есть еще два имени – Сибу и Цицзан. Он родился 6 августа 1911 года в крестьянской семье в провинции Шаньдун, в уезде Цинпин (сейчас это город Линьцин), поселке Канчжуанчжэнь, селе Гуаньчжуан. Скончался в Пекине на 98 году жизни 11 июля 2009 года.

Учитель в совершенстве владел английским и немецким языками, говорил на русском и французском, прекрасно разбирался в санскрите, был одним из очень немногих ученых в мире, кто мог читать тохарскаие тексты. Стопка написанных им трудов была бы, пожалуй, с него самого ростом; перевод индийской исторической драмы в стихах «Шакунтала» – лишь один пример его работы над многими произведениями зарубежной литературы. Истинный академический ученый, прекрасно знающий и Китай, и Запад, он плодотворно трудился в таких научных областях, как санскритология и философия буддизма; исследовал тохарские письменные памятники и китайскую литературу; занимался сравнительной филологией; написал множество работ по теории литературы и искусства. Не может не поражать широта его познаний и свободное владение самыми разными литературными жанрами: в его наследии есть и проза – эссе, заметки, публицистика, – и поэзия, и все это написано мастерски, легким, как летящие облака, и свободным, как плавно струящаяся вода, языком, захватывающим и увлекающим читателя за собой.

Наследие Учителя Цзи, его научные труды, статьи и даже эталон поведения можно считать замечательным примером, достойным подражания. Предельно скромный и непритязательный, он при жизни удостоился увенчания, словно лавровыми венками, такими заслуженно хвалебными званиями, как «крупнейший знаток наук о Китае», «гора Тайшань и Большая Медведица среди ученых», «национальное достояние». Сейчас, когда Учитель верхом на журавле уже отбыл в Западные края ¹, оставив нам ни с чем не сравнимую богатейшую сокровищницу знаний, мы, его последователи, разбирая ее, вполне можем добавить и новые восторженные титулы к перечисленным выше.

Издательство университета Цинхуа приступает к выпуску большой серии книг «Наука о Китае», в которой будет издан целый ряд трудов, имена авторов которых сияют на научном небосклоне подобно ярким созвездиям, и это не может оставить читателя равнодушным. Задуманная Учителем Ван Пэйфэнем энциклопедия начинается с имени Учителя Цзи Сяньлиня не только потому, что господин Цзи занимает заслуженно высокое место среди ученых, но в большей степени благодаря его несомненным достоинствам и знаниям во многих областях науки и колоссальному влиянию на общество. То, что его имя стоит первым в списке многих замечательных ученых, подтверждает истину, которая гласит, что слава всегда найдет того, кто честно делает свое дело.

Творческое наследие Учителя Цзи Сяньлиня очень велико, один перечень его работ представляет собой величественное зрелище. Редакторы Ань Ли и Чжэн Юнцзи, не ограничиваясь литературным стилем или объемом произведений Учителя, объединили их по шести основным направлениям (в соответствии с названиями работ), тщательно подошли к отбору и расположению статей в определенном порядке согласно их логике и духу. Благодаря этому читатель получил яркий и совершенный со всех точек зрения спектр произведений. Это голос мудрого, знающего жизнь старшего по возрасту; это мысли современника, делящегося своими печалями и радостями; это обширный опыт доброго друга; это впечатления путешественника, объехавшего дальние края и побывавшего у четырех морей; это мнение горячо любящего древние традиции представителя современной интеллигенции; это слово и личный пример настоящего преподавателя, Учителя с большой буквы!

После сдачи рукописи этой книги состав вошедших в нее эссе неоднократно обсуждался и дополнялся. Огромную помощь оказал своими бесценными советами учитель Шао Яньчан из издательства университета Цинхуа, и во многом именно благодаря ему этот том энциклопедии ярче засиял своими красками. Учитель Ли Цян неоднократно посещал господина Цзи Чэна, приходил на дом с подробными докладами о том, как идет правка и редактура, – это была объемная и весьма трудоемкая работа. К счастью, за год с небольшим проект был совместными усилиями завершен, а первый том наконец напечатан! Учитель Цзи Сяньлинь покинул нас за шесть лет до этого, и только что вышедшая из типографии книга, еще соблазнительно пахнущая свежей краской, – наша дань уважения Учителю и память о нем, смягчающая боль разлуки.

Хотя эта книга и готовилась со всей тщательностью, все же в силу нашей ограниченности во времени и научных познаниях в ней могут встретиться неточности и упущения, за что мы заранее искренне приносим свои извинения и надеемся их исправить.

В Харбине

Нам нужно было сделать остановку в Харбине, чтобы запастись едой на несколько дней пути в поезде. В то время, наверное, всем приходилось так делать.

Я был в Харбине впервые. Город поначалу меня заинтересовал. Дома высокие, улицы широкие и просторные, повсюду можно увидеть русских – так называемых «белых», которые после Октябрьской революции бежали из СССР. Среди них – аристократы и простые люди, кто-то живет хорошо, а кто-то плохо, очень по-разному. Столько я прежде слышал о них – и вот наконец в Харбине увидел. Еще бы не интересно!

Первым делом мы заселились в маленькую гостиницу, нужно было немного отдохнуть и расслабиться. На вокзале меня совершенно измучил некий кореец в высоких сапогах, мало того – с нами ехал еще и господин Дунь Футан. Этот ученый муж изучал психологию, но его собственную психологию понять было трудно. Когда пришло время получать багаж, он вдруг обнаружил, что потерял багажную квитанцию. Мы, шестеро студентов, словно ошпаренные, помчались разыскивать распорядителя и начальника вокзала. В итоге все шестеро, достав свои документы, свидетельствовали, что этот господин вовсе не собирается обманным путем заполучить чужие пожитки, и только так вопрос решился. Приехали в гостиницу, но тревожность никуда не делась, все были по-прежнему возбуждены и нервничали. Тут господин Дунь сует руку в карман и вдруг вынимает багажную квитанцию! Хоть плачь, хоть смейся. А наш ученый муж успокоился и стал доволен. Наше путешествие длилось больше двух недель, и эта ситуация повторялась несколько раз. Я сделал для себя вывод: если что-нибудь можно потерять, то этот господин обязательно потеряет. Главное – знать, с кем имеешь дело, тогда можно заранее готовиться к неприятностям. Ладно, больше не будем об этом.

Когда оформлялись в гостинице, рядом со стойкой сидел парнишка из «белых» русских, возчик, лет пятнадцати-шестнадцати, не больше. Он сразу привлек мое внимание, и я несколько раз пытался заговорить с ним. Однако он лишь закатывал глаза, показывал пальцем на сидевшего за стойкой старика в очках для чтения и лопотавшего на своем шаньдунском диалекте с густым цзяодунским выговором. «Я с ним понимать, с тобой не понимать», – говорил парнишка. Я понял его, засмеялся и отстал.

Шаньдунцев в Харбине очень много: от хозяев крупных торговых компаний и до мелких лоточников – куда ни глянь, одни шаньдунцы. Почти все они немного говорят на ломаном русском – своего рода пиджине – и могут общаться с иммигрантами, которых здесь столько, что часто слышится русская речь и есть даже фонетические заимствования – например, хлеб называют «леба». Китайцы обычно говорят на русском, не слишком заботясь о произношении или правилах грамматики, – главное, чтобы собеседник «понимать». Я вдруг подумал, что в общении между людьми не обойтись без диалога, значит, при общении с иностранцами не обойтись без иностранного языка. Но язык – такая странная штуковина… Человеку надо потратить огромные усилия, чтобы в совершенстве овладеть им; этому надо посвятить всю жизнь, и то не будешь знать всего. Однако если ставить цель просто общаться на обычном уровне, то, похоже, это очень просто. Один живший в Италии посол Гоминьдана знал по-итальянски только одно слово: «это», и его было достаточно, чтобы объясняться с итальянской прислугой. Если окно открыто, он говорит: «Это!» – и указывает на него; прислуга тут же закрывает окно. А если окно закрыто, а Его превосходительство господин Посол произносит: «Это!» – прислуга немедленно окно открывает. Ведь никакого третьего варианта нет, и слова «это» вполне достаточно для понимания ситуации; во сто крат проще, чем буддийские заклинания!

Что-то я отвлекся, вернемся лучше в Харбин.

Отдохнув в гостинице, мы выбрались в город и занялись покупками в дорогу. Это было совсем не трудно. На большой улице было множество лавок, где торговали «белые» русские: достаточно войти, объяснить, что нужно, и тут же тебе нагрузят полную корзину продуктов. Главное – это несколько больших «леба», каждый по семь-восемь фунтов, а в придачу – пара колбас, почти таких же больших и толстых, пять фунтов сыра и сливочного масла и в добавок несколько банок консервов. Всего фунтов сорок-пятьдесят, пожалуй, хватит на те восемь-девять дней, которые мы будем ехать по Сибири. Вообще-то в поезде должен быть вагон-ресторан. Однако, насколько нам известно, еда там очень дорогая, и к тому же принимают только американские доллары. Понятно, чем при этом руководствуются: СССР – государство диктатуры пролетариата, «надо все время помнить о классовой борьбе». На иностранцев обычно смотрят как на буржуазию, враждебную рабочим: при каждом удобном случае с ней надо «бороться». Высокие цены в вагоне-ресторане – не что иное, как форма борьбы. Вот только мы – «буржуазия» с совсем тощим кошельком, нам просто неоткуда взять столько долларов. Поэтому мы и пришли в харбинскую лавку «белых» русских.

Кроме продуктовых лавок по обеим сторонам широкой улицы в подвальчиках больших домов располагалось много-много ресторанов, и хозяева везде – «белые» русские. Хозяйки, как правило, полные, высокие, крупные, в кипенных халатах, словно великанши. Обслуживают радушно и очень хорошо. Еда вкусная и дешевая. Я еще в Бэйпине был наслышан о замечательной русской кухне, но попробовать не доводилось. Никак не думал, что приеду в Харбин, а тут русская еда на каждом шагу, в обычных неприглядных подвальчиках – как по заказу! Мы ели борщ, коровий хвост, говяжий язык, свиную отбивную, бифштекс – сами блюда не то чтобы изысканные, но хозяин – русский, повар тоже русский, так что можно быть уверенным, что это действительно русская национальная кухня. Кажется, в Харбине мы ни разу не ели в гостинице.

Когда темнело, мы выходили прогуляться по городу. Улицы были вымощены в основном битым камнем – очень широкие, длинные, сквозь тусклый свет снуют людские тени. Мальчики-подростки из «белых» русских – как тот, которого мы видели в гостинице, – на пролетках развозят клиентов и товары. Повозки очень большие, лошади тоже огромные. Фигурки мальчиков крохотные – там, высоко на козлах, словно на крышах домов; сильный контраст в размерах. Но юные возчики сидят очень уверенно, с довольным видом щелкают кнутом, лошади мчатся во весь опор, копыта стучат по камню, искры летят, как рой светлячков. Прибавьте к этому грохот повозки и конское ржание и вообразите, как все это уносится вдаль и постепенно затихает, образуя одно целое из шума и света. Нам, приезжим, это все было ново и необычно, очень привлекало и нравилось.

Вот что за место этот Харбин.

Любой, кто бывал в Харбине хоть раз, наверняка ходил на реку Сунхуацзян. Мы решили не отставать. Стояла ранняя осень, совсем не жаркая. Нас было несколько человек, мы наняли лодку и поплыли по реке – точно листик с дерева заскользил по безбрежному простору. Вдали, словно радуга без красок, через реку перекинулся железный мост. Поверхность воды была в это время спокойная, без волн. Гуляющие, как стайки рыбок, двигались тут и там, со всех сторон доносились голоса. Мы все были в радостном возбуждении, смеялись, переговаривались.

Присмотревшись к двум мальчикам из «белых» русских, которые управляли нашей лодкой, мы были потрясены – тот, что сидел на веслах, был слеп, а другой, зрячий, рулил, направляя движение лодочки. Нам захотелось разузнать их историю, но мешало уже известное «не понимать», так что пришлось самим угадывать. Собственно, все было и так понятно. Семья этого слепого мальчика бедна. Отец и мать – если, конечно, они есть, – отдали своего нежно любимого ребенка работать гребцом на лодке ради пропитания. Река широка, вода глубока, опасность подстерегает со всех сторон, и зрячему надо все время быть настороже, что уж тут говорить о слепом! А мальчик ничего этого не видит и поэтому думает только о веслах, которые сжимает в руках, он доволен, улыбается…

Не могу передать, что творилось у меня на сердце в эту минуту. Ничего вокруг не привлекало меня более, все будто исчезло – не стало гуляющих людей, моста, водяной глади, пейзажей… Я думал только об этом мальчике. Наверное, его ждут дома младшие сестры и братья, выглядывают из окошек в надежде, что он принесет несколько монеток, и тогда можно будет купить большую «леба» и наконец утолить голод… Как его семья оказалась в Харбине? Я не знаю. Возможно, он – аристократ царских времен, какой-нибудь князь или граф. Счастья, славы и богатства он не успел застать – слишком уж юн… Или он родился уже в Харбине и даже не задумывается о былом:

 
Тяжко родину вспоминать
При сиянье весенней луны.²
 

Мыслей и ассоциаций становится слишком много, все смешалось в моей голове, я не могу ухватить кончик и распутать этот клубок… Все, хватит, сейчас время наслаждаться пейзажем! Я снова поднимаю голову, смотрю на раскинувшуюся передо мной реку: те же гуляющие парочки, тот же взметнувшийся над рекой мост и прекрасный летний день.

Солнце клонилось к западу, нам было пора возвращаться. Мы выбрались из лодки, постарались, насколько это было возможно, щедро расплатиться с гребцом и рулевым, дать денег, как это называется, «на чай». Глядя в их довольные улыбающиеся лица, мы тоже чувствовали удовлетворение, потому что сделали доброе дело.

Вернувшись в гостиницу, я все думал о слепом мальчике. Вспоминаю о нем изредка и по сей день. Как сложилась его судьба? Столько всего переменилось за минувшие десятилетия, вряд ли он выжил. Пусть православный бог этих «белых» русских благословит его!

Через Сибирь

Мы пробыли в Харбине несколько дней и 4 сентября сели на советский поезд, следовавший через Сибирь.

В каждом купе вагона было по четыре полки. Мы, шестеро китайских студентов, разместились в двух купе: одно заняли полностью, а во втором – только две полки, а оставшиеся две занимали попутчики, которые иногда менялись. Все они были советскими гражданами. В поезде был вагон-ресторан, говорили, что цены там очень высокие и платить можно только американскими долларами. Поэтому мы, как и предполагалось, рассчитывали только на продукты, купленные в Харбине.

Поезд мчался по широкой равнине Суннэнь. За окном до самого горизонта раскинулась бескрайняя степь. В час заката, когда колесо солнца опускалось, нельзя было сказать, что «солнце заходит за горы», потому что гор совсем не было; в этот момент мне казалось, что степь вдруг стала морем, а наш поезд – это корабль. Правда, в этом море всегда стоял штиль, оно не волновалось, не гоняло пенных барашков – но все равно выглядело не менее величественно, чем настоящий океан.

На второй день поезд прибыл на станцию Маньчжурия, где проходила граница СССР с государством Маньчжоу-го ³. Поезд остановился, и нам объявили, что остановка будет длительная. Все вышли из вагонов, чтобы пройти проверку на границе. Я совершенно не предполагал, что советские таможенники будут проверять все настолько тщательно, неторопливо и добросовестно. Весь наш багаж – и большой, и маленький, и чемоданы, и корзины – все подряд открывали, все подряд прощупывали, осматривали каждую мелочь. Сами мы стояли тут же, в ожидании, готовые в любой момент отвечать на вопросы. Мы взяли с собой в дорогу самый обычный неказистый чайник, чтобы набирать кипяток. Он не только не избежал пристального внимания, но даже вызвал к себе особый интерес. С этим чайником вроде все было понятно с первого взгляда, однако советский таможенник, словно увидев какую-то диковину, стал вертеть его и простукивать по нему, всячески исследовать, ощупывать и тереть, выясняя, нет ли у чайника внутри двойных стенок. Даже его тонкая железная крышка не ускользнула от «руки закона», которая долго ее выстукивала. Не хватало лишь микроскопа! Если бы он был, его точно бы применили. Я уже кипел от негодования и был готов взорваться. Стоявший рядом со мной иностранец постарше, тоже ехавший в этом поезде, заметил мое состояние и, похлопав меня по плечу, произнес по-английски: “Patience is the great virtue” («Терпение – великая добродетель»). Я догадался, что он хочет этим сказать, понимающе улыбнулся в ответ и стал послушно ожидать конца проверки, сдерживая негодование. Наверное, в то время советские люди смотрели на любого иностранца как на «подозрительный элемент», который, может быть, замышляет свергнуть их строй, потому и вели себя подобным образом.

Когда проверка закончилась, я успокоился. Мы решили выйти из здания вокзала и побродить по городу. Маньчжурия была маленьким приграничным поселком, который даже городком не назовешь. Здесь было всего несколько улиц, трудно сказать, какая из них считалась главной. Дома в основном сколочены из досок, точно как в Сибири, где кирпича нет, а дерева много. Мы зашли в магазин, расположенный в таком дощатом домике, и купили несколько банок овощных консервов в сладком соевом соусе, произведенных в Японии. Неплохо для разнообразия.

Наконец мы вернулись в поезд, все в Поднебесной стало на свои места, и больше никаких помех не ожидалось. Под нами лежала великая Транссибирская магистраль, пересекающая Европу и Азию. Ехать в этом вагоне предстояло семь или восемь дней. «Волшебник за один день может перенестись на тысячу ли ⁴», говорит старинная пословица, а мы за сутки проезжаем еще больше, летим как ветер, как молния!

Жизнь в поезде, с одной стороны, однообразная, а с другой – богатая и многоцветная. Каждый день едим, пьем, ходим в туалет, спим – все по одному и тому же неизменному порядку. Есть и удобства, и сложности. Удобство в том, что не надо беспокоиться о еде: у каждого две большие корзины, проголодался – протяни руку и ешь. Сложность в том, что раздобыть кипяток не просто – в поезде нет воды. На каждой более или менее крупной станции мы по очереди хватаем чайник, спрыгиваем с поезда и бежим на вокзал к пункту раздачи кипятка, крутим кран, наливаем чайник доверху – на всех – и скорее обратно в вагон. Вместе с нами едет старая седовласая европейская женщина, ходит она с трудом. Чайника у нее нет, а если бы и был – что толку? Как только мы вносим чайник в вагон, она тут же семенит к нам нетвердой походкой с кружкой в руках и говорит по-китайски: «Кипяточку! Кипяточку!» – мы, конечно же, все понимаем, наливаем ей полную кружку, улыбаемся и идем дальше. И так трижды в день – на завтрак, обед и ужин. Похоже, что у этой представительницы «иностранной буржуазии» денег не больше, чем у нас. Она тоже не ходит в вагон-ресторан есть бифштексы и борщ.

Если уж про бифштексы, то мы хоть их и не ели, но видели. В один из дней во время обеда вдруг из вагона-ресторана вышла русская официантка: высокая ростом и крепкая телом, очень упитанная, одетая в белый халат, с огромным колпаком на голове (по меньшей мере в один чи ⁵ высотой), который почти касался потолка вагона. На ногах – туфли на высоких каблуках. С сияющим лицом, очень важная, она вышагивала, словно генерал, – представительная, с какой стороны ни посмотри. В правой руке она несла большой поднос, полный только что снятых со сковородки бифштексов. Запах жареного мяса разносился повсюду, проникая в нос со всей своей соблазнительной силой, так что слюнки текли. Цена заставила нас вздрогнуть: три доллара за штуку! Никто не отважился выложить такую громадную сумму. «Генеральша» прошлась со своим подносом по вагону и унесла бифштексы нетронутыми. Может быть, она презирала нас – иностранных буржуев? Может быть, думала про себя: «Да вы же еще скупее, чем Шейлок из шекспировской комедии “Венецианский купец”»? Этого я не знаю. После того как волна соблазнительных ароматов миновала, мы почувствовали страшный голод, потянулись к своим корзинам и принялись жадно грызть «леба».

С едой у нас дело обстояло в целом вот таким образом. Хотите узнать, как питались русские? Можно было бы догадаться, что совершенно не так, как мы. Они не тащили с собой из Харбина корзины, полные еды, а добывали ее по дороге. Выше я уже упоминал, что в наших двух купе, где ехали мы, китайские студенты, были две полки, которые нам не принадлежали и на которых постоянно менялись пассажиры. Как-то раз вошел военный офицер; мы не понимали знаки различия в Советской армии, что там на погонах, поэтому не знали, какое у него звание. Однако он был весьма приветлив и дружелюбен: как только вошел в купе, обвел все своими синими глазами, улыбнулся и кивнул головой. Мы тоже в ответ заулыбались, но мы с ним были «не понимать», так что могли объясняться только жестами. Он достал из-за пазухи маленькую книжечку, что-то вроде удостоверения личности, в которой была его фотография, жестами показал нам, что если потеряет ее (тут он сделал режущий жест поперек своей шеи), то ему конец. Эта маленькая книжечка обладала огромной, поистине волшебной силой. На каждой большой станции он с этой книжечкой сходил с поезда, уходил куда-то, получал «леба» и еще молоко, сыр, колбасу и все такое, потом возвращался обратно в вагон и как следует закусывал. Наверное, так было устроено снабжение в Красной армии.

Что же касается туалета, то проблема эта была огромная, как небо. В одном вагоне едут сорок-пятьдесят человек, а туалетов только два. Там постоянно занято, просто беда! Я каждое утро вставал пораньше и занимал очередь. Иногда думаешь, что еще никто не проснулся, а выглянешь из купе – уже стоит очередь, как хвост дракона, и скорее становишься в этот хвост, с нетерпением глядя вперед. Подумайте сами, сколько времени надо одному человеку, чтобы почистить зубы, умыться, сходить в туалет… А если у кого-то вдруг запор? Тогда ситуация еще больше осложняется. У тебя самого в животе все урчит и бурлит, а очередь впереди и не думает становиться короче – вполне понятно, какие при этом ощущения.

Тем не менее жизнь в поезде состоит не только из трудностей, есть в ней место и для веселья. Мы – шестеро китайских студентов – обычно теснились в одном купе. Специальности у нас были разные, в университетском кампусе мы почти не общались. Теперь же обстоятельства свели нас вместе, и мы по-настоящему сдружились. Болтали обо всем: как говорится, от неба сверху до земли внизу, а все от безделья. Все мы были, по сути, как большие дети – лет двадцати трех или двадцати четырех, и перед каждым из нас теперь расстилался совершенно незнакомый мир, полный роз и радужного сияния. Глаза наши сверкали, душа была нараспашку, говорили не задумываясь, без оглядки, ни разу не ссорились, и в крошечном тесном купе нам было свободно и весело. Время от времени, когда не о чем было говорить, мы играли в шахматы. Лучшим игроком был физик Ван Чжуси. Мы впятером по очереди сражались с ним и раз за разом проигрывали. Даже все вместе против одного мы терпели поражения. Цяо Гуаньхуа был философ, но знание философии не помогало и ему. Никому из нас ни разу не удалось победить Вана за те восемь или девять дней, что мы провели в поезде.

Когда надоедали болтовня и шахматы, я смотрел в окно. Путь был длиной во многие тысячи километров, а вот пейзажи за окном менялись мало. Густому лесу, похоже, не было конца, как и его дарам. Один раз на лесном полустанке я вышел побродить по платформе. Вижу, советский крестьянин несет корзину сосновых шишек на продажу, шишки страшно громадные, мне они очень понравились. Никогда в жизни я таких не видел, вот и не устоял перед искушением – достал пятьдесят центов, купил одну. Это был единственный раз, когда я что-то купил в Сибири, такого не забудешь.

Изредка дремучие леса сменялись равнинами. Сильнейшее впечатление на меня произвело озеро Байкал. Наш поезд огибал этот колоссальный водоем почти полдня. Туннели шли один за другим, даже не знаю, сколько их было. Железную дорогу проложили вдоль берега. Мы смотрели из окна нашего вагона на водную гладь, и казалось, что до нее можно дотянуться рукой. Вода у берега была прозрачная, при удалении от нее становилась темно-зеленой, почти черной, а глубину даже трудно было вообразить. Это озеро – поистине чудо света, я до сих пор закрываю глаза и вижу его, как наяву.

Вот так, с трудностями и весельем, мы незаметно провели в поезде восемь дней и вечером 14 сентября прибыли в Москву.

В «Красной столице»

Москва тогда была единственной во всем мире столицей социалистического государства, это само по себе окутывало ее волшебным ореолом. Многие стремились побывать здесь, мне тоже было очень интересно.

Расписание движения поездов не подразумевало остановку на два дня. Однако, по рассказам бывалых путешественников, после прибытия в Москву поезд под самыми разными предлогами задерживали на сутки. Я думаю, причина совершенно ясна. Власти СССР хотели, чтобы мы, люди из капиталистических стран, прониклись немного атмосферой социализма, впитали хоть чуточку сладкой социалистической росы, короче – это был способ промыть нам мозги, дать восхититься и сменить мировоззрение, так сказать, положить красный штришок на серый фон.

Для нас, молодежи, «Красная столица» имела особую притягательную силу, однако мои личные ощущения были несколько противоречивыми – я был совершенно несогласен с так называемой «независимостью» Внешней Монголии ⁶. Увиденное из окна поезда не оставило у меня какого-то благоприятного впечатления, поэтому теперь, оказавшись в столице СССР, я могу задержаться здесь на денек и получить более глубокие впечатления. Ну, что ж, посмотрим.

Как только поезд остановился, железнодорожные власти объявили, что стоянка продлится целый день, поскольку нужно отремонтировать состав. Вслед за этим появилась девушка-гид – молодая, красивая, высокая, белолицая, одетая очень дорого и модно, с накрашенными губами и яркими ногтями, вся сверкающая, как бриллиант. Я был просто поражен. В то время еще не было слова «левацкий», но мое мировоззрение было именно левацким. «Пролетарскую» девушку я представлял себе совершенно по-другому. Чем эта «пролетарка», стоящая передо мной, отличается от буржуазной барышни-аристократки? Может быть, она в душе, конечно, «красная», но снаружи это совсем незаметно. Сокрушаясь, я наблюдал за этой расфуфыренной с головы до ног, принимающей эффектные позы русской девушкой, и то, что я видел, заставляло меня сомневаться все больше.

Нас, группу иностранных туристов, посадили в большой лимузин и повезли смотреть Москву. Девушка-гид давала пояснения на английском. Когда машина приезжала в какое-нибудь место, где стояли сплошь старые полуразвалившиеся дома, девушка-гид говорила: в соответствии с таким-то пятилетним планом эти старые дома будут снесены, а на их месте построены новые. Это хорошо, кто же скажет, что это плохо? Машина приезжала в другое место, гид снова беспристрастно сообщала: по такому-то пятилетнему плану здесь все снесут и застроят новыми домами. Это тоже хорошо, кто стал бы возражать? Однако потом мы ехали в третье место, в четвертое – и везде гид говорила то же самое, только тон у нее становился все холоднее и безучастнее, а лицо словно леденело и совсем ничего не выражало. Мы так и не увидели ни одного нового здания, лишь только выучили про советские пятилетки. Я недоумевал – разве не лучше было бы показать нам хотя бы одно новое строение? Неужели это и есть социализм?

Напоследок девушка-гид привезла нас в совершенно роскошное здание. Говорят, что до Октябрьской революции здесь была резиденция какого-то царского министра, а теперь располагается государственное турбюро. Мраморные полы, стены, колонны, все блестит и сверкает, с потолка свисает громадная хрустальная люстра длиной по меньшей мере метров десять. Мне показалось, что я попал в сказку. Здесь работали в основном молодые красивые девушки, с алыми губками и белыми зубками, изящными пальчиками и ноготками, сверкающими красным лаком; все сияли подобно жемчугу и держали себя неприступно. Я только что приехал сюда из необъятной холодной Сибири, из темных дремучих лесов, которые еще не выветрились из моей головы, – и сразу попал в такое место… Это даже не волшебный сказочный мир, а просто чудесный сон или наваждение!

Некоторые туристы остались здесь обедать за свои доллары, что совершенно неудивительно. Мы же, простые китайские студенты, воспользовались приглашением одного нашего сокурсника, тоже окончившего университет Цинхуа, а теперь работающего в посольстве Китая в Москве, и пошли обедать в предложенный им шикарный ресторан. Там я впервые в жизни попробовал знаменитую русскую икру. Все остальные блюда тоже были выше всяких похвал. Мы, молодежь, восемь дней в поезде грызли «леба» – неудивительно, что, увидев такую вкусную еду, мы набросились на нее как голодные черти, ели и ели без остановки. Сколько мы в итоге съели, никто не знает. Во всяком случае, это был самый прекрасный, самый незабываемый обед в моей жизни, достойный того, чтобы запись о нем появилась на скрижалях истории. После обеда принесли счет. Всего вышло на триста рублей, почти двести американских долларов. Мы не знали, как и благодарить нашего сокурсника, уважаемого господина Се Цзыдуня! К сожалению, судьба распорядилась так, что мне больше не довелось с ним встретиться. Жив ли он еще? Прошло уже больше полувека, но это не мешает мне искренне желать ему счастья!

Вечером мы вернулись в поезд. Собрались все наши иностранные туристы – и старая госпожа, которая просила у нас «кипяточку», и пожилой мужчина, который на станции Маньчжурия советовал мне быть терпеливым. Я спросил этого господина, где же они обедали? Он хитро мне подмигнул и сказал, что я напрасно беспокоюсь, обед у них был замечательный и к тому же недорогой. Увидев мой интерес, он понизил голос и рассказал, что в Харбине им удалось еще и обменять доллары на рубли на черном рынке по курсу, который в десять с лишним раз отличается от официального. В Москве тоже есть места, где можно таким образом продать валюту. Потратили они только восемь долларов, что, согласитесь, весьма экономно.

Только тут до меня дошло, что этот старый хитрец – тертый калач и прекрасно знает все входы и выходы! Как бы то ни было, полвека с лишним спустя черный рынок по-прежнему процветает, и это не может не вызывать глубокого сожаления.

В течение вечера не было никаких объявлений, но среди ночи поезд вдруг тронулся. На другой день мы прибыли на границу СССР и Польши, в место под названием Столбцы – здесь нам надо было пересесть на польский поезд. Столицу Польши Варшаву миновали вечером. Утром на четырнадцатый день пути мы пересекли границу Германии.

Польские пассажиры сильно отличались от русских. Они были дорого и красиво одеты, вели себя оживленно, к тому же довольно хорошо владели иностранными языками: кроме родного польского говорили на русском, иногда – на немецком, были и такие, кто немного владел английским. То есть здесь, в отличие от СССР, где надо было объясняться жестами, мы могли понять любого человека; в вагоне стало шумно и оживленно. Мы, китайцы, явно интересовали поляков, и они начали сумбурно объясняться на немецком и английском. В этой суете мы не заметили, как в вагон вошла очень молодая польская девушка, почти девочка: круглое личико и огромные сияющие глаза, такие чистые и наивные. Она осмотрелась по сторонам, нашла свободное место и смело туда уселась.

Девушка нас очень заинтересовала, и мы тут же попытались заговорить с ней на английском – на удивление, она не только хорошо владела языком, но и совершенно не смущалась и смело отвечала на наши вопросы. Мы спросили, как ее имя. Она ответила, что ее зовут Валя. Это было несколько похоже на «вала» в китайском (шуметь, галдеть). Ехавший с нами Се Цзяцзэ тут же стал громко смеяться и повторять «вала-вала!» без остановки. Девочка не могла понять, что происходит, и, широко раскрыв глаза от удивления, глядела на нашего Се. Мы стали говорить дальше, все оживленнее и оживленнее, и скоро весь вагон смеялся и переговаривался.

Сидевший рядом со мной мужчина средних лет посмотрел на девочку и, обратившись в мою сторону, презрительно скривил губы. Я не мог понять, что вызвало его пренебрежительное отношение к этой девочке, и почувствовал себя так же, как тот монах, про которого говорится в поговорке: «Монах высокий, чжан ⁷ и два чи, до головы не достать» – то есть прямо-таки терялся в догадках. Девочка и остальные китайские студенты совершенно не обратили внимания на его презрительную ухмылку и продолжали весело болтать. В вагоне стало еще оживленнее, это можно было бы описать словами из старых китайских книг «смешалась обувь разных видов», то есть и мужские сандалии, и женские туфельки – веселый беспорядок, одним словом… Не помню, когда эта девочка вышла из вагона. Листочки ряски на воде то сходятся, то расходятся, чтобы никогда больше не коснуться друг друга… В человеческой жизни такие моменты случаются сплошь и рядом, к чему удивляться обычным вещам. И все-таки случайное касание двух листочков ряски – нашу встречу с этой польской девочкой – я никак не мог забыть и десятилетием позже написал эссе «Валя».

В восемь часов утра поезд прибыл в столицу Германии Берлин. Здесь завершилось наше путешествие по железной дороге, продолжавшееся десять дней.

Впервые в Берлине

Берлин был целью моего путешествия, местом предстоящей учебы, финалом прежней жизни и началом новой. В моих глазах этот город был неизмеримо прекрасным местом. После долгого и утомительного путешествия через горы и реки я наконец сюда добрался. Ощущения были очень необычные, смешанные – радость и душевный подъем, любопытство, возбужденный интерес и тревожное беспокойство. Очутиться здесь после не слишком-то развитого в то время Китая, стоять среди высотных зданий, шагать по широким улицам… Чувствовать себя каплей в море…

Наши друзья по университету Цинхуа – Чжао Цзючжан и другие – встретили нас на вокзале, помогли уладить все необходимые формальности, избавив тем самым от массы хлопот и окружив теплом и заботой. Однако кое-что омрачило нашу радость. Дунь Футан, тот самый, о котором я уже упоминал, проявил на вокзале в Берлине свое самое главное качество – умение терять вещи. На этот раз он потерял то, что было в нужнее всего, – паспорт. И хотя мы – те, кто ехал с ним вместе, – уже прекрасно знали, что потерянная вещь обязательно найдется, но все-таки немного волновались. Сам же господин Дунь замер с вытаращенными глазами, все лицо его стало мокрым от пота, он выворачивал наизнанку карманы пальто и искал изо всех сил. Такое поведение лишь усиливало суматоху, которая и так всегда царит на вокзале. Когда мы прошли все формальности и покинули здание станции, пот у господина Дуня кончился, он преспокойно сунул руку в карман штанов и вытащил оттуда этот незаменимый за границей документ. Мы не знали, смеяться или плакать, а наш друг торжествующе улыбался.

Прежде всего мы отправились на улицу Канта в пансионат Питера, где разобрали багаж, после чего старшие однокурсники повели нас в китайский ресторан обедать. Тогда в Берлине было не так много китайских ресторанов, кажется, всего три. Еда была вполне сносная, но очень дорогая. Кроме большого ресторана был еще маленький, где за еду можно было платить раз в месяц. Хозяином оказался выходец с севера Китая, хозяйка была итальянка. По-немецки они говорили кое-как, но принимали гостей радушно и обслуживали очень хорошо. В меню были большие белые китайские булочки маньтоу, приготовленные на пару, вкусные и недорогие. Поэтому все китайские студенты предпочитали обедать здесь, и дела у хозяев ресторана шли хорошо. Нам было очень интересно, как муж-китаец и жена-итальянка объясняются между собой. Ведь они не знают языков друг друга! Неужели пользуются тем же методом, что и гоминьдановский посол в Италии, про которого я рассказывал, – с помощью одного только слова «это» могут охватить вселенную и говорить обо всем на свете?

Сразу же перед нами встал вопрос поиска жилья. Немцы – люди очень практичные и простые. Чем бы ни занимался немец, дом у него обычно просторный, есть спальня, жилая комната, гостиная, кухня, туалет, иногда еще и комната для гостей. Если кроме этих помещений остаются свободные комнаты, то их сдают приезжим или иностранным студентам. Даже университетские преподаватели с очень приличными окладами – не исключение. Способ аренды жилья очень специфичный: сдают не пустую комнату, а все, что в ней есть – не будем говорить про столы, стулья и кресла, но тот, кто снимает жилье, может въехать совсем без багажа, не брать с собой даже полотенец. Всю уборку в комнате делает хозяйка: расправляет и убирает кровать, подметает пол, протирает мебель. Квартирант перед сном снимает обувь и ставит снаружи у двери своей комнаты, а на другой день утром ботинки уже начищены хозяйкой до блеска. Жены профессоров всегда сами делают эту работу и совершенно не считают ее низкой и недостойной. Немцы на весь мир славятся своей любовью к чистоте и порядку. Хозяйка все утро хлопочет, протирает то тут, то там; не говоря уж о своей комнате, даже лестницу каждый день натирает мастикой; дорожки снаружи дома не просто подметает, а моет с мылом. И в доме, и снаружи, и во всех комнатах – везде чистота и порядок, ни пылинки.

Наш сокурсник из Цинхуа Ван Дяньхуа нашел нам комнаты в районе Шарлоттенбург на Веймарской улице. Хозяйку звали Розенау, она походила на еврейку. Когда речь заходит о поисках жилья, обычно вспоминают ранние произведения Лао Шэ ⁸, где рассказывается, как китайцы снимают жилье в Лондоне. Дело это нелегкое. Если в объявлении прямо не говорится, что можно сдавать китайцам, то лучше даже не ходить – непременно нарвешься на отказ. Германия подобным не славится – в Берлине можно снять любое жилье. Исключение составляют немногие места, где раньше жили китайские студенты. Здесь перед вами могут закатывать глаза, а то и просто захлопнуть дверь перед носом. По какой причине – и так понятно, если подумать, поэтому я не стану вдаваться в подробности.

Раз уж речь зашла о евреях, надо пояснить, в каком положении тогда находились представители этой нации в Германии. Адольф Гитлер пришел к власти в Германии в 1933 году, я оказался здесь в 1935 году и мог непосредственно наблюдать всю политическую карьеру фюрера от начала до конца, все его злодеяния и бесчинства, пока тот не совершил самоубийство. Правление нацистов в Германии я видел собственными глазами, и в некотором роде имею право говорить об этом. Когда я только приехал, нацизм в Берлине чувствовался не так сильно; но, конечно, признаки уже были. Везде висели портреты фюрера и флаги со свастикой. При встрече люди не говорили, как раньше, «доброе утро», «добрый день» или «добрый вечер», а прощаясь, не говорили «до свидания» – вместо всего этого они поднимали правую руку и кричали «Да здравствует Гитлер!». Мы, китайские студенты, где бы ни были – обедали в ресторане или заходили в магазин купить что-нибудь, – всегда по старой привычке твердили «доброе утро» и «до свидания». Многие немцы, видя, что мы иностранцы, тоже приветствовали нас на старый манер. Но большинство людей все-таки кричали «Хайль!».

Каждый из нас поступал по-своему, не вмешиваясь в чужие дела; никаких неприятных ситуаций не возникало. Согласно священному канону нацистов – книге Гитлера «Моя борьба» – и расовой теории евреи и китайцы относились к «низшим» нациям и назывались разрушителями культуры человечества, а золотоволосые «люди Севера» считались «высшей» нацией, создателями человеческой культуры и цивилизации. Вот только, как мне украдкой говорили некоторые, сам Гитлер со своей физиономией, с черными и рыжими вперемешку волосами совсем не походил на «северянина», и в этом была глубокая ирония. Как бы там ни было, в глазах фашистов китайцы были низшей, «некачественной» нацией, что делало нас с евреями собратьями по несчастью.

Здесь надо рассказать немного об истории Европы. Евреи с давних пор притеснялись европейцами. Массовые убийства евреев неоднократно происходили и в Средние века, доказательством чего может служить известная пьеса Шекспира «Венецианский купец». Гитлер не изобрел ничего нового в этом смысле, а всего лишь следовал прежнему шаблону. Новаторство было в применении «научного» подхода к установлению принадлежности к «еврейской расе». На лабораторных весах его политики определялась мера «еврейства», высчитывалось процентное содержание еврейской крови. Иными словами, если ваши дедушки и бабушки с обеих сторон были евреи – то вы стопроцентный еврей; если кто-то из родителей, отец или мать, – евреи, то вы еврей наполовину; на четверть – если кто-либо из дедушек и бабушек с одной стороны, по матери или отцу – евреи, а остальные – немцы; аналогично – на одну восьмую и так далее. Это и было теоретическое обоснование нацистской «национальной политики».

Стопроцентные евреи в обязательном порядке подвергались репрессиям, никаких послаблений в их отношении не допускалось; полукровкам было чуть легче. Что же касается тех, кто был евреем на четверть, то они оказывались в пограничной зоне этой политики, и какое-то время их не трогали; евреев на одну восьмую можно было принять в состав народа и не рассматривать в качестве врагов. Первый этап этой политики как раз набирал обороты, репрессиям подвергались чистокровные евреи и частично евреи-полукровки; однако чем дальше, тем больше все усугублялось. Мои хозяева, похоже, относились к полукровкам, поэтому их пока не трогали. До какой степени точности могли доходить установленные гитлеровцами критерии, я, как человек посторонний, судить не берусь. Однако немцы всегда славились своими научными и техническими способностями, так что эти их весы работали, и работали надежно, можно не сомневаться.

Не берусь я судить и о том, как простой народ относился к репрессиям против евреев. Немцы в целом очень симпатичные люди – простые, искренние. В них совершенно нет хитрости и скользкости, иногда они даже кажутся неуклюжими тугодумами. Но только на первый взгляд. Вот, например, вы приходите в магазин за покупками, и продавец должен дать вам сдачи. Вы купили товаров на семьдесят пять пфеннигов, даете одну марку. Если бы это было в Китае, то хозяин магазина в прежние времена достал бы счеты, а теперь – калькулятор, или просто посчитал бы вслух: трижды пять – пятнадцать, трижды шесть – восемнадцать, и тут же на одном дыхании сказал бы, что сдачи полагается двадцать пять пфеннигов. Немецкому продавцу ничего этого не надо, он сначала говорит: «Семьдесят пять пфеннигов», потом кладет на стол пять пфеннигов и говорит: «Восемьдесят пфеннигов», потом кладет еще десять пфеннигов и говорит: «Девяносто пфеннигов», и, наконец, еще кладет десять пфеннигов и говорит: «Одна марка». На этом все заканчивается, все довольны, все радуются.

Другой случай, который произошел со мной, еще лучше показывает простодушие и честность немцев. Как следует из записи в дневнике, это случилось 17 сентября: у меня сломались часы, я понес их чинить в мастерскую на большой улице. Поскольку Берлин я знал плохо, в дебрях его высотных домов, среди потоков машин и городского шума я чувствовал себя словно бабушка Лю в Саду роскошных зрелищ из романа «Сон в красном тереме» – голова моя кружилась от удивления, и постепенно я перестал понимать, где какая сторона света. Часы нужно было забирать на следующий день, но припомнить, где же находится эта мастерская, мне никак не удавалось. Наконец я увидел место, показавшееся знакомым, вошел и поздоровался хозяином, стоявшим за прилавком. Это был пожилой человек в очках для чтения, очень похожий на того, что принял вчера сломанные часы. Я отдал ему квитанцию, тот долго искал мои часы в стеклянном шкафу, но их там не оказалось! Часовщик заметно разволновался, на лбу у него выступили бисеринки пота, он посмотрел на меня поверх очков и нервно сказал: «Приходите-ка вы завтра!»

По пути домой я размышлял о произошедшем, а на другой день вернулся в мастерскую – часов, конечно же, не нашли. Старик-хозяин совсем разволновался, лоб у него еще сильнее вспотел, даже руки слегка дрожали. Он очень долго рылся в шкафу, все там перевернул, и вдруг – словно молнией озарило или сам Господь помог, – внимательно рассмотрев квитанцию, часовщик воскликнул: «Это не наша!» Тут-то до меня и дошло, что я зашел не в ту мастерскую. Об этом пустячном случае я написал целое эссе «Комедия с часами», которое включено в сборник моих сочинений.

Таких нелепостей со мной случалось много. Расскажу еще одну историю. Немцы только раз в день едят горячее – в обед. Ужинают традиционно чаем и бутербродами. Однажды я купил в мясной лавке окорок на ужин. Вечером с огромным энтузиазмом заварил чайник красного чая ⁹ и уже предвкушал трапезу… Однако, откусив кусок окорока, я понял, что мясо совершенно сырое! «Как это немцы позволяют себе так потешаться над иностранцами! Просто возмутительно!» – негодовал я весь вечер, и даже во сне ощущение обиды не покидало меня. На другой день с самого раннего утра я примчался в лавку, встал в надлежащую позу и приготовился произнести обличительную речь. Продавщица, поглядывая на окорок в моих руках, слушала претензии с некоторым недоумением, а потом громко рассмеялась. Она объяснила мне: «В немецкой кухне есть блюда из сырого мяса, и можете быть уверены – для них мы используем только самое хорошее, самое свежее мясо». Ну и что мне было на это ответить? Я чувствовал себя полным балбесом.

Вообще-то я приехал в Германию не наедаться окороками, а получать образование. Прежде всего для этого нужно было овладеть немецким языком. Несмотря на то, что я посвятил его изучению четыре года в Цинхуа и имел восемь оценок «отлично», с разговорным немецким у меня были сложности. Чтобы побороть свою немоту, я был вынужден брать дополнительные уроки. Господин Линде и доктор Рошаль из Ассоциации Дальнего Востока с энтузиазмом взялись мне помогать и познакомили с ректором Института зарубежных стран Берлинского университета. Ректор предложил мне прочитать несколько предложений из текста, остался доволен результатом и тут же записал в группу для иностранных студентов, уровень знаний которых был весьма высок. Так я оказался студентом Берлинского университета и стал каждый день ходить на занятия. Преподавателя звали Хюм. Никогда прежде мне не доводилось учиться у такого высококлассного специалиста. Произношение у него было чистое, артикуляция четкая, пояснения исчерпывающие – просто потрясающий преподаватель! 20 сентября я записал в дневнике: «Преподавателя зовут Хюм, объясняет очень хорошо, так хорошо, что и сказать нельзя. Я впервые слушаю лекцию по немецкому языку, и нет ни одной фразы, которую я бы не разобрал, и это не потому, что я так хорошо воспринимаю на слух, а потому, что объясняется все очень понятно». Каждый день мы с Цяо Гуаньхуа ездили в университет по городской железной дороге и не уставали этому радоваться.

Раз уж я заговорил о Цяо Гуаньхуа, надо рассказать, какие у нас с ним были отношения, а также поведать о других китайских студентах и о том, как мы жили. Цяо учился в Цинхуа на философском факультете и был старше меня на два года. В университете он часто расхаживал по парку Цинхай – в одиночестве, с гордо поднятой головой, держа под мышкой какой-нибудь увесистый том из собрания сочинений Гегеля. Мы были знакомы, но по-настоящему сдружились только когда нас включили в список аспирантуры по обмену. В Берлине мы встречались каждый день и были практически неразлучны, как тело и его тень. Вместе посещали занятия, обедали, ходили к друзьям, гуляли на озере Ванзее и в зоопарке. Оба мы были заучками-книжниками, постоянно застревали в букинистических лавках, где иногда удавалось купить весьма ценные издания. Цяо был очень способным, хорошо знал классическую литературу. Мы легко находили общий язык. Иногда болтали допоздна, несколько раз я даже оставался у него на ночь. Дунь Футан отдалился – мы практически перестали общаться. Мало встречались и с другими китайскими студентами, общих интересов и взаимопонимания у нас не оказалось.

Китайских студентов в Берлине было довольно много. Причина очень проста. Учеба в Германии – это как покрытие золотом в 24 карата, в китайском обществе такие люди ценились очень высоко. Поэтому при определенных условиях наша молодежь летела сюда стаями. Высокие чины и богатые хозяева не могли упустить такой случай и присылали своих сыновей и дочерей – у гоминьдановской элиты денег на содержание своих деток в шелковых штанах было вполне достаточно, вот те и швыряли их направо-налево. В Германии тогда собрались дети или родственники таких высокопоставленных деятелей Гоминьдана, как Чан Кайши, Сун Цзывэнь, Кун Сянси, Фэн Юйсян, Дай Чуаньсянь, Цзюй Чжэн и многие другие. Почти все они жили в Берлине – здесь бары, рестораны и прочие развлечения; ходить на лекции и говорить по-немецки необязательно – можно и без этого обойтись. Утром встаешь, видишь хозяйку квартиры – говоришь: «Доброе утро!», машешь рукой и уходишь; идешь в китайский ресторан, съедаешь легкий завтрак; потом несколько партий в мацзян – и уже пора обедать. После обеда сговариваешься с кем-нибудь выйти погулять. К ужину – снова в ресторан. Глубокой ночью возвращаешься домой, видишь хозяйку квартиры и говоришь ей: «Доброй ночи!» – вот день и прошел. Потом можно выучить слово «спасибо», а затем еще «до свидания» – и процесс овладения языком завершен! Не могу сказать, что таких было много, но они были, это факт, который нельзя отрицать.

Несколько раз мы с Цяо Гуаньхуа обедали в китайском ресторане. Как только входишь – сразу же в лицо, как ураганный ветер с дождем, несется какофония звуков. Громкие разговоры, причмокивания при поедании супа, чавканье жующих ртов, стук палочек о пиалочки и пиалочек о большие блюда – ты словно попал обратно в Китай… Европейцы едят необычайно тихо, сидят чинно, почти не шевелясь; когда едят суп – не должно быть никаких звуков, тем более чавканья – этого ни в коем случае нельзя делать. Не стану утверждать, что эти правила соблюдают все европейцы до единого, но, если хочется произвести впечатление цивилизованного человека, ими никак нельзя пренебрегать.

Китайские студенты разнесли китайский «национальный дух» по всему свету, и, могу сказать, это не очень приятно. Достаточно посмотреть на этих гоминьдановских «своих» – как спесиво и надменно, с каким самодовольством они держатся… Послушать, о чем они говорят: еда, питье, развлечения – в том числе с женщинами, с проститутками…

Такому, как я, деревенщине – право, как-то неловко. Они не опускаются до того, чтобы взглянуть на нищих студентов вроде нас с Цяо Гуаньхуа. Ну а нам-то что на них смотреть, на этих низких грязных «детишек в шелковых штанах»?

Поэтому мы больше не заходили в такие китайские рестораны.

Рассказы про этих «студентов» доходили до наших ушей не раз и не два, и каких только невероятных историй среди них не было… У многих из них случались недоразумения с немцами, некоторые приходилось решать в суде. А если идти в суд, то обязательно нужен юрист. Немецкого адвоката легко отыскать, но трудно оплатить. В такие моменты появляются сведущие люди. Один «вечный студент», который довольно долго просидел в Берлине, знал все местные улицы и закоулки, всех и вся как свои пять пальцев – поэтому и кличка у него была «Берлинский старожил», а настоящее его имя я лучше приводить здесь не буду. Стоило произойти какой-то неприятности, как он тут же появлялся и был готов применить свои, так сказать, профессиональные знания: отправиться в суд вместо китайского студента, причем совершенно бесплатно, и даже деньги на проезд выкладывал из собственного кармана. Этот господин болел душой за справедливость, и, говорят, обучался юриспруденции – по крайней мере он сам так заявлял. Я, пожалуй, не видел другого такого героя. Отношение к нему у меня было, впрочем, неоднозначное: с одной стороны, восхищала его готовность совершить благородное дело, с другой, смотрелось это очень странно. А все ли у этого человека было в порядке с головой?

17 октября я сделал в дневнике такую запись: «До поездки за границу я, конечно, слышал, что студенты за рубежом “сдуваются”. Однако у меня сохранялось определенное уважение и почтение к ним, я считал, что в них, особенно учащихся в Германии, есть что-то священное. Теперь я сам учусь за границей. В Берлине китайских студентов очень много, и почти у каждого в руках фотоаппарат, а на лице выражение безразличия. Разговоры если не о том, как пойти на танцы, то о том, что в Китае такой-то стал завотделом, а такой-то сделался начальником управления. Отставив в сторону вежливые выражения, могу сказать, что пока не видел ни одного нормального человека. Только сейчас я по-настоящему понял, какие на самом деле студенты, обучающиеся за рубежом!»

Из этой записи можно понять, какие чувства я в то время испытывал. У меня даже был замысел написать книгу «Новое Путешествие на Запад: неофициальная история». Если эта книга и правда была бы написана, уверен, она продавалась бы нарасхват, и в Лояне бумага подорожала бы ¹⁰, даже к гадалке не ходи! Жаль, я не так долго пробыл в Берлине, всего-то чуть больше месяца, так что этот шедевр так остался замыслом, о чем, несомненно, должен глубоко сожалеть весь литературный мир Китая.

Берлин был лишь временной остановкой на моем пути, учиться мне предстояло в другом городе. Винер из германского отдела научных обменов сначала собирался отправить меня в Восточную Пруссию, в университет Кенигсберга, тот самый, где в свое время профессором был Кант – величайший из классических немецких философов. Это место, конечно, имело особую притягательную силу, но находилось довольно далеко от Берлина, можно сказать, в захолустье. Знакомых там у меня не было, а поэтому и ехать не хотелось. Вскоре мне предложили университет Гёттингена, и после нескольких консультаций я согласился. Человеческая жизнь – очень сложная и запутанная штука, где причины и следствия влияют друг на друга. Мой учитель господин У Ми сказал как-то: «В сумбурном нашем мире результат причину порождает, при легком сходстве он ошибку истиной считает!»

В этих словах выражено глубокое понимание сути человеческого бытия. Если бы я тогда поехал в Кенигсберг, жизнь моя сложилась бы совершенно иначе. Я не познакомился бы с профессорами Зигом и Вальдшмидтом, не стал бы учить санскрит и пали. Каким был бы тогда сегодняшний Цзи Сяньлинь? Одному только небу известно.

Когда решение ехать в Гёттинген было принято и ситуация определилась, у меня словно камень с души свалился. Я стал у всех расспрашивать об этом городе, и, по счастью, мне встретился опытный и знающий господин Чжан Лэсэнь. Он приехал в Берлин по делам, а учился как раз в Гёттингене. Господин Чжан Лэсэнь подробно рассказал о своем университете. Клубок сомнений в моей душе распутался, все стало ясно и понятно. Пришлось еще какое-то время просидеть в Берлине, но в конце концов прямо перед началом занятий я покинул столицу Германии. Конечно, я и предположить не мог, что безвыездно пробуду в Гёттингене целых десять лет, но и Берлин мне не нравился, а особенно были не по душе здешние толпы китайских студентов.

Гёттинген

31 октября 1935 года я прибыл в Гёттинген. Предполагалось, что учеба продлится два года, но вышло так, что я задержался здесь на целых десять лет! Дольше я жил только в Цзинане и Пекине, так что этот город можно по праву считать моей второй родиной.

Гёттинген – классический университетский город. Местных жителей здесь около ста тысяч, а студентов порой приезжает более двадцати тысяч. История университета насчитывает уже несколько сотен лет, с ним связано становление многих выдающихся немецких ученых, поэтов и писателей. Улицы города носят их имена. Попав сюда, чувствуешь, словно оказался в раю наук, на обетованной земле культуры.

Гёттинген во все времена славился красотой пейзажей. На востоке – покрытые густым лесом горы. Круглый год здесь зеленеют ковры лугов. Даже зимой, когда выпадает снег, из-под него проглядывает по-прежнему яркая свежая, как весной, трава. Зимы здесь мягкие, а лето нежаркое, не припомню я и сильных ветров. Москитные сетки и веера не нужны – мухи и комары тут редкость, а о блохах и клопах никогда и не слышали. Улицы чистят до остервенения: хоть валяйся на мостовой – на одежде не останется ни пылинки. Около каждого дома хозяйки мылом моют пешеходные дорожки, это такая же обязательная рутина, как завтрак. В центральной части города все здания средневековой постройки, не менее четырех-пяти этажей. Когда стоишь среди них, кажется, что оказался в прошлом. Древнюю городскую стену сохранили, на ней растут высоченные, до неба, дубы. Во время учебы в Цинхуа я любил читать стихи рано ушедшего из жизни лирического поэта Гёльдерлина ¹¹, в его произведениях этим великолепным деревьям посвящено немало строк. Раньше я совершенно не представлял себе, как выглядит дуб. Теперь же я увидел их воочию и радовался несказанно. Для меня стали обычными прогулки по старинной городской стене в густой тени дубов – со всех сторон тишина, нет людских голосов, один я, погруженный в свои мысли… За десять лет, что я прожил в Гёттингене, это были самые поэтические моменты, о них я вспоминаю до сих пор.

Поначалу я ничего и никого не знал Гёттингене. Старожил Чжан Лэсэнь встретил меня на вокзале и помог найти жилье. Хозяевами квартиры были пожилые супруги, их единственный сын вырос и уехал учиться в другой город, его комнату мне и сдали. Хозяин был инженером в местной мэрии. Классический немец, серьезный и тихий, он почти никогда не вступал в беседу. Хозяйке было лет пятьдесят с небольшим. Она имела среднее образование, консервативные интересы и пристрастия: обожала немецкую литературу и немецкую классическую музыку, а при одном только упоминании джаза на ее лице появлялась в лучшем случае сдержанная холодная усмешка. У нее были все достоинства немецкой фрау: доброта, прямодушие, способность понимать людей и сочувствовать им. Однако были и мелкие недостатки, проявлявшиеся, например, в отношениях с лучшей подругой, вдовой, с которой они постоянно общались. Однажды эта подруга увидела у моей хозяйки новую шляпку, которая ей ужасно понравилась, и захотела купить себе точно такую же. Хозяйка же пришла в сильнейшее негодование и чего только мне ни высказала! Оказывается, западные женщины (и мужчины иногда тоже) категорически не приемлют, когда другие надевают такие же, как у них, головные уборы или такую же одежду. Поистине, нам, китайцам, не понять этих особенностей, но случай был показательным, и я понял, насколько сильны были в моей домохозяйке мелкобуржуазные, мещанские корни. Тем не менее, как говорится, изъяны в яшме не умаляют ее достоинств – эта немецкая фрау была одной из лучших и добрейших женщин, которых мне довелось встретить за свою жизнь, и относилась к другим как любящая мать.

Какое было у меня настроение, когда я только приехал в Гёттинген? Чтобы не отходить от фактов, приведу выписку из своего дневника на второй день по приезде:

1 ноября 1935 года

Наконец-то я в Гёттингене. Теперь, после неопределенности и беспокойства, в моей жизни начнется продолжительный период определенности и спокойствия. Я люблю помечтать и всегда раскрашиваю свои мечты самыми радужными красками. С самого начала Германия представлялась мне раем, идеальной страной. Я видел ее залитой золотыми лучами солнца, где есть и Wahrheit (Правда), и Schönheit (Красота). Наконец-то моя мечта сбылась – я приехал в Германию. Однако здесь меня ждали разочарование и пустота. Все мои грезы исчезли как тень.

Сейчас я в Гёттингене, и у меня появилась новая мечта. Я хочу изучить, насколько получится, письменность, славящуюся с древних времен. Не знаю, смогу ли осуществить это. Собственно, а кто может знать?

Содержание этой записи из дневника, как и ее настроение, дает понять, что в тот момент у меня перед глазами по-прежнему был сплошной туман, я еще не нашел своего пути.

Прощание с Гёттингеном

Теперь мне пора уезжать. Мне пора уезжать из Германии. Мне пора уезжать из Гёттингена. В этом маленьком городке я прожил целых десять лет.

Древняя китайская поговорка гласит: «В навесе длиною в тысячу ли обязательно будет место, где циновки расходятся»; слово «циновка» созвучно фразе «стол с яствами», и имеется в виду, что пир не может длиться вечно.

Такова человеческая жизнь. Когда-то Великий Будда установил, что его последователи не должны три раза подряд устраиваться на ночлег под одной и той же шелковицей. Он опасался, что у монаха, три ночи подряд проведшего под одним деревом, в сердце зародится привязанность, а для монашеского совершенствования это нехорошо. Я провел в Гёттингене не три ночи, а тысячу двести раз по три ночи. Как же не появиться привязанности? Хорошо еще, что я человек мирской, никогда и не помышлял стать монахом, не собирался совершенствоваться в святости и вставать на путь религиозного учения, не стремился к нирване. Под небесами Запада нет моей доли, корни мои – в земле Востока. Привязанность – так привязанность! Но только привязанность эта временная. У меня есть родная страна, есть отец и мать, есть жена, пришло время мне уезжать.

Если бы кто-нибудь сказал мне десять лет назад: «Ты должен будешь прожить здесь пять лет!» – я бы подпрыгнул: какие пять лет?! Пять лет – это же тысяча восемьсот с лишним дней! И вот теперь прошло не пять лет, но два раза по пять. И я не вижу в этом ничего странного. Именно так, как я и сказал в самом начале этой книги: десять лет пронеслись как легкий мимолетный сон. Если бы сейчас кто-нибудь сказал мне: ты должен будешь здесь прожить еще десять лет! – то я бы не только не подпрыгнул, но с радостью согласился. Однако сейчас я должен ехать. Пришло время расставания.

В то время из Германии в Китай вела, собственно, только одна дорога, а именно – через Швейцарию, где располагалась миссия гоминьдановского правительства. Поэтому Чжан Вэй и я повсюду пытались разузнать, как попасть в Швейцарию. В результате долгих расспросов мы выяснили, что в Гёттингене есть один человек из Швейцарии. Мы тут же поспешили явиться к нему с визитом. Нас приняла очень дружелюбная женщина средних лет, выглядевшая как образцовая домохозяйка. Она сказала нам, что с визами помочь не может, и чтобы их получить, нужно ехать в Ганновер. Делать нечего, мы с Чжан Вэем на автобусе отправились в путь за сто с лишним километров.

Ганновер – крупный старинный город, административный центр этой земли. Я о нем много слышал, но никогда в нем не бывал, а приехав, был поражен: разве это можно назвать городом?

На дорогах, изрытых большими и маленькими воронками от бомб, постепенно восстанавливалось движение автотранспорта, но машин было немного. Издали виднелись высокие постройки, однако вблизи оказалось, что среди них нет ни одной целой. От зданий остались только полуразрушенные стены, похожие на руины древнеримского Колизея. Жилые дома в германских городах устроены практически одинаково: неважно, сколько этажей в здании, в нижней его части всегда будет подземное помещение, подвал. Обычно он используется для хранения картошки, которую немцы едят каждый день, яблок, банок клубничного варенья, угольных брикетов, дров и тому подобного. Никогда и не подумаешь, что у такого помещения может быть еще какое-то применение.

Когда началась война, немецкий народ поначалу слепо верил вранью фашистских главарей и полагал, что английские и американские самолеты сделаны из папье-маше и не смогут преодолеть рубежей германского государства. В больших городах не строили настоящих бомбоубежищ. Но вскоре ложь руководителей Третьего рейха лопнула, как мыльный пузырь, и тогда, к огромному удивлению горожан, вражеские самолеты из папье-маше вдруг превратились в стальные машины, а бомбы стали взрываться над их собственными головами. Людям ничего не оставалось, кроме как прятаться от воздушных налетов в этих подземельях. Конечно, это не слишком помогало. Тяжелые английские и американские авиабомбы пробивали этажи и взрывались в подвалах. Результат можно себе представить. Порой бомбы калибром поменьше взрывались на верхних этажах зданий. Подвалы, конечно, оставались целы, но результат был еще страшнее: взорванное здание обрушивалось и заваливало подземную часть. Оставшиеся в живых люди тщетно взывали и к небу, и к земле – ответа они так и не получали. Что они испытывали при этом, я не берусь описывать, так как лично такого не пережил.

Кто не вздрогнет, просто подумав об этом? Поначалу, наверное, еще находились те, кто с огромными усилиями, работая без устали день за днем, извлекали из-под завалов тела и хоронили их на кладбище. Но со временем бомбардировки стали обыденным делом, люди прятались в неизвестно каких домах и подвалах, некоторые не имели сил и просто ждали, пока другие откопают их. Когда приходило время поминать усопших на кладбище, живые не могли не пойти на могилы родных. Часто последним приютом становились те самые подвалы, поэтому по обе стороны дороги среди руин стояли кладбищенские венки. В Гёттингене такого не было. Приехав в Ганновер и увидев поминальные цветы рядом с остовами домов, я был потрясен и чувствовал неизбывную скорбь. Говорили, что подвальные крысы настолько разъелись на человечине, что выросли больше чи длиной. Какая ужасная судьба постигла прекрасную великую нацию… Сердце мое было в смятении от самых противоречивых чувств, все смешалось, хотелось уйти куда-нибудь прочь и разрыдаться.

Вот как обстояли дела в Ганновере. Варварские ковровые бомбардировки принесли страшные разрушения, но даже они не смогли уничтожить все. В таких «прорехах ковра» стояли немногие уцелевшие здания, внутри которых можно было хоть как-то работать. Поэтому люди, которым негде было жить в городе, вечером возвращались в свое временное жилье в окрестных деревнях и поселках, а днем шли в город на работу. Швейцарское представительство в Ганновере находилось в одном из таких уцелевших зданий. Мы не сразу обнаружили его среди бесконечных развалин. Официального приглашения и разрешения от швейцарской стороны мы не имели, поэтому в канцелярии нам отказали в выдаче въездной визы, и поездка оказалась бесполезной. Однако я не сожалел о проделанном пути: сам того не ожидая, я получил возможность собственными глазами увидеть истинные последствия бомбардировок. В противном случае я бы зря прожил в Германии десять лет. То, что я видел в Гёттингене, ни в какое сравнение не шло с увиденным в Ганновере.

Как бомбили другие города, более крупные, чем Ганновер, можно представить. Позднее мне рассказали, что когда в Берлине от взрыва обрушились верхние этажи одного здания и подвалы оказались завалены, те, кто остался внизу, в кромешной темноте голыми руками разобрали битый камень, проделали дыру в стене и по тоннелю выбрались в соседний, не засыпанный сверху подвал, откуда увидели наконец свет солнца. Но все ногти на их руках были сорваны, пальцы стерты до мяса и покрыты запекшейся кровью. Те, кто не выбрался таким образом, остались внутри и только звали на помощь. Люди снаружи слышали крики из-под обломков, но не могли разобрать завалы быстро. Оставалось лишь слушать эти крики, которые вначале были громкими, потом слабели. Через несколько дней наступила всем понятная тишина. Что испытывали родные и близкие этих людей, как они это все вынесли? После пережитого можно было оказаться либо в сумасшедшем доме, либо в госпитале. Эту бесчеловечную трагедию собственноручно устроил сам человек, «венец творения». Как такое возможно?

Услышав обо всем этом, я, конечно же, захотел поехать в Берлин, в тот Берлин, где впервые оказался десять лет назад, а с последнего посещения которого прошло всего-то три года. Тогда уже шла война, город бомбили, но пока еще не «ковровым» способом. Помню оживленные улицы, повсюду – много людей, движение. И вот за столь короткое время все превращено в руины. Описывать во всех подробностях, как было раньше и как стало теперь, я не смогу, ведь я не Цзян Лан, известный всем летописец, да всего и не опишешь. Одно бросалось в глаза сразу – нищета и разруха. Поломав голову, я придумал окольный способ, как передать увиденное: приведу два отрывка из известных поэтов древности. В одном описан расцвет, в другом – упадок, в одном прошлое, в другом – настоящее. Между той эпохой и нынешним временем почти две тысячи лет, описываемые места отстоят друг от друга на тысячи и тысячи ли, и тем не менее чувства совершенно те же. Волшебное перо мастеров прошлого поможет мне передать свои собственные переживания и мысли. Пусть эти верные и точные слова принадлежат другим, я рад, что нашел такое средство; кто бы из мудрых ни указал мне дорогу к прозрению в этой кромешной тьме, я готов многократно преклонить колени перед ним. Плагиат? Нет, конечно же. Я тоже работаю – переливаю старое доброе вино в новую посуду, признаю́ это и не стыжусь.

Сначала напомню отрывок из «Оды столице царства Шу»¹²:

 
Мало каким городам этот город роскошный уступит
Отсюда и дальше на Запад.
Рынок огромный, скопление лавок,
Богатых бессчетным товаром.
В ряд стоят сотни, за ними —
Многие тысячи дальше простерлись.
Бойко повсюду торговля идет,
Драгоценностей яркие горы сверкают.
В платье нарядном, опрятно и чинно
Ходят мужи и их важные дамы.
Все, что захочешь, найдешь здесь —
И не забудь торговаться сильнее.
Редких диковин здесь много увидишь,
Куда ни взгляни…
 

Всего нескольких коротких строк, но становится понятно, что столица царства Шу была богатым процветающим городом. Эта атмосфера полностью соответствует первому впечатлению, которое произвел на меня Берлин.

Теперь процитирую отрывок из «Оды Учэну, городу-пустырю» Бао Минъюаня ¹³:

 
Гляжу на фундамент, когда-то державший
Высокие мощные стены, служившие прежде защитой
Тысячи лет одному и тому же владыке.
Многажды дедов с отцами сменив
Из поколения в поколенье, важные слуги из них и обратно ходили,
Ныне распались они, развалились как корка сухая.
Дикие травы пути заплели,
Мхом покрылись колодцы.
На алтарях, извиваясь клубком, греются ядовитые змеи,
По их ступеням лишь скачут олени и белки лесные.
…Рвы, окружавшие стены, сровнялись с землей,
Башни угловые обвалились.
Куда ни посмотришь, на тысячи ли —
Всюду один лишь бурьян.
От тишины и от дум
Разрывается сердце.
 

Здесь описан город Учэн, однако Бао Чжао вложил в эти строки более глубокий смысл. Конечно, превращенный в груды обломков Берлин выглядел совершенно не так, но насколько похожи чувства, которые испытывали люди! Разве не думали нацистские главари, что будут «править тысячи лет»? И что получилось в итоге? Третий рейх распался, как гнилая тыква, как шелуха фасоли, и теперь на месте процветавшего города лишь обломки стен и «на тысячу ли» поросший бурьяном пустырь. Один немецкий приятель сказал мне, что только на расчистку завалов уйдет лет пятьдесят. Конечно же, у «задумавшихся среди глубокой тишины» немцев разрывалось сердце… Да и сам я, столько лет прожив в Германии и видя все это своими глазами, тоже не мог оставаться равнодушным.

И все же мне пора уезжать.

Настало время мне покинуть Германию.

Настало время уезжать из Гёттингена.

Моя настоящая родина уже машет приветственно своему долго странствовавшему сыну.

Мысли о разлуке и расставании всегда очень грустные. Гёттинген стал для меня второй родиной. Каждый дом, каждая улочка, деревце и даже травинка сроднились со мной за эти десять лет. В печали и радости мы провели вместе почти четыре тысячи дней и ночей. Я полюбил эту землю, и теперь, когда пришла пора прощаться, она стала мне еще ближе и дороже. Здесь нет ни уголка, куда бы я не заходил, ни одного камня, на который не ступала бы моя нога; а сколько дверей лавок и магазинчиков открывались и закрывались для меня! Я знаю в лицо почти каждого прохожего. Высокие гиганты-дубы на древней городской стене, густая трава на Шиллеровском лугу, островерхая, вознесшаяся к облакам башня Бисмарка, оленята, резвящиеся в густом лесу, подснежники, высовывающие головки из-под снега ранней весной, пестрый нарядный узор желтых и красных листьев на окрестных холмах поздней осенью… и так далее, и так далее. Все эти и многие, казалось бы, не связанные друг с другом вещи так или иначе врезались в мое сознание, повлияли на мои чувства и мысли.

Тем более тяжело было расставаться со старинным университетом, с моими уважаемыми учителями. И наконец, но не в последней степени, грустно было прощаться с хозяйкой. Мы прожили под одной крышей десять лет – сколько же это весен и месяцев, дней и ночей! Непросто вычеркнуть из сердца то, что «прежде звал простым и повседневным» (Налань Синдэ, XVII век), когда оно становится недосягаемым, остается лишь слабой тенью в памяти.

И все же я должен уехать. Моя настоящая родина машет мне рукой. Я вдруг вспомнил стихотворение «На Севере» танского поэта Лю Цзао:

 
В Бинчжоу уже видел десять зим,
А сердце мое день и ночь в Сяньяне.
В мечтах – на переправе Санганьшуй,
Но все же родиной Бинчжоу называю.
 

Прощай, моя вторая родина – Гёттинген! Прощай, Германия! Когда-то теперь снова смогу вас увидеть?

В Швейцарию

Шестого октября 1945 года я покинул Гёттинген и на джипе отправился в Швейцарию.

Откуда взялся автомобиль? Это довольно занятная история. Я уже упоминал, что транспортная система Германии была совершенно разрушена, и нам надо было искать машину, чтобы добраться до Швейцарии. Мы с Чжан Вэем подумали об американской армии, некоторые части которой еще оставались в Гёттингене, хотя управление городом уже перешло к англичанам. Мы пришли в военную администрацию (именно так она называлась), где встретились с капитаном Уоткинсом (Watkins), и он очень любезно обещал помочь. Отъезд назначили на шестое октября. Когда этот день наступил, приехала машина с водителем-французом и сопровождающим – майором американской армии, который решил воспользоваться возможностью увидеть Швейцарию. Солдаты и офицеры американской армии имели право ездить туда по личным делам только отслужив определенный срок, так что подобный случай выпадал нечасто. Наш майор не хотел упускать такую оказию.

Уезжали из Гёттингена шестеро китайцев: семья Чжан Вэя – три человека, семья Лю Сяньчжи – двое, и я.

После сутолоки и неразберихи мы разместились, машина тронулась, набрала скорость и наконец помчалась по славящейся на весь мир государственной скоростной трассе – автобану. Я оглянулся на остающийся позади университетский город, и словно заранее приготовленная, у меня вырвалась строка из танского стихотворения: «Дерево, под которым сидел, как посмотришь назад – словно милый покинутый дом». Будто впервые я разглядывал убегающие деревья, а машина мчалась все быстрее и быстрее, и постепенно очертания города становились все менее четкими, пока совершенно не пропали из виду.

Больше у меня не было ни душевных сил, ни желания растравлять печаль расставания. Покрытые деревьями холмы и малахитовые воды озер по обеим сторонам дороги полностью завладели моим вниманием. Стояла золотая осень. Шесть лет шла война, но лес на холмах не пострадал и был по-прежнему пышным и густым. Каждый год в Гёттингене я любовался пестрым многоцветьем осенних рощ, вот и теперь эта красота была перед моими глазами; из быстро мчащейся машины этот постоянно меняющийся вид радовал взор. Однако, когда мы въехали в довольно большой город, то перед нами снова оказались руины домов, ранившие сердце. Настроение постоянно менялось, как прилив и отлив: то радостное и приподнятое, то подавленное. Я не удержался и снова вслух произнес две строки:

 
Хуже всего одинокому дереву на равнине,
Когда закат окрасит красным ледяное небо.
 

Такие чувства были тогда у меня на душе.

Мы выехали из Гёттингена почти в полдень, а когда добрались до Франкфурта, уже стемнело, и нам пришлось заночевать. Возможно, сопровождавший нас майор американской армии рассчитывал именно на это, потому что во Франкфурте находился штаб американских войск в Германии, и с ночлегом и питанием проблем не было. Мы остановились в специальной гостинице для американских офицеров, которая называлась «Четыре сезона». Управлявшие гостиницей американцы были очень дружелюбно настроены, приготовили нам прекрасный обильный ужин, накормили до отвала. Тут надо сказать, что мы все были тогда практически нищей братией: американских банкнот у нас не было, немецкие вроде бы отменили, словом, денег ни гроша, и тем не менее нас настолько радушно приняли, что это не могло не вызвать благодарности. Американцы по натуре легки на подъем, энергичны, даже с избытком, не слишком (как кажется на первый взгляд) серьезны. Гостиница отнюдь не отличалась тишиной и спокойствием, однако нам было весело, и мы отлично провели вечер.

Утром следующего дня мы погрузились в машину и отправились в путь. Ниже привожу отрывок из моего дневника, запись от 7 октября 1945 года:

Мы ехали восемь с лишним часов на юг по государственной трассе. По пути не было городов, даже деревень мы видели немного. Дорога в основном шла по прямой, но в Мангейме мы заблудились и долго кружили, пока нашли выезд из города. Этот большой город разрушен почти полностью. Объехав Гейдельберг, увидели вдали синеющие горы. Во французской оккупационной зоне стало заметно меньше автомобилей. Собственно, и французских солдат в частях было мало, в основном встречались чернокожие и азиаты. В сумерках прибыли на границу между Германией и Швейцарией. Через французский контрольно-пропускной пункт проехали легко и думали, что никаких трудностей нас не ожидает и далее. Но, оказавшись на территории Швейцарии, много времени потеряли, разбираясь с визами, снова вернулись в немецкий Ленах, где остановились в гостинице для французских офицеров.

Так и прошел мой последний день в Германии. Думали, что попутный ветер наполняет наши паруса, но оказалось, что он дул как раз навстречу – на границе «сели на мель» и ни туда ни сюда; вполне понятно, что на душе было тревожно.

Наутро мы снова вернулись на границу Швейцарии, связались по телефону с китайским посольством и моим однокашником Чжан Тяньлинем. В любом случае назад пути не было, даже если бы мы захотели вернуться. Наше положение, конечно, нельзя было описать советом Сунь-цзы «разбить котлы и сжечь лодки» – лодок с котлами в наличии не имелось, но и отступать было нельзя, да и некуда. В итоге нам, можно сказать, повезло: швейцарская сторона разрешила въезд. Мы, группа китайцев, конечно же, чуть не прыгали от радости. А вот сопровождавших нас американского майора и водителя-француза в Швейцарию не пустили. Нам было очень неловко, мы чувствовали себя виноватыми перед ними, но сделать ничего не могли, только подарили им на память мелкие китайские безделушки, которые у нас были с собой. Мы и сами понимали, что это все чепуха. Люди встречаются и расстаются, как листочки ряски на поверхности бегущей воды – так же случайно и мимолетно. С двумя нашими приятелями – американцем и французом – мы провели вместе всего-то два дня, но, расставаясь, чувствовали настоящую грусть, а их лица запомнились нам навсегда.

Наконец мы окончательно простились с Германией и вступили на землю Швейцарии.

Во Фрайбурге

Швейцарию я мечтал увидеть с самого детства, когда рассматривал фотографии и картинки с тамошними пейзажами. Меня поражал вид сверкающих озер, прекрасных и удивительных гор, окутанных волшебной дымкой и подобных райскому саду в чудесной стране. Мне всегда казалось, что изумительные пейзажи на этих картинах – лишь плод воображения художников, а в реальном мире не может быть такой природы.

Сегодня я сам оказался среди красот Швейцарии и глядел на них из окна поезда, поражаясь прекрасному, словно сон, ландшафту. Реальность намного превосходила то, что я видел на картинах и фотографиях. Далекие горы изгибались, словно излом бровей, серебром сверкали снежные вершины, а их отражения опрокидывались в глади озер – все это было окутано волшебным туманом, а берега отливали изумрудной зеленью, как в стране небожителей. Я полжизни изучал языки, полжизни учился искусству говорить, полжизни потратил на чтение лучших произведений китайских и зарубежных авторов – но сегодня оказалось, что все выученные мной языки, все слова, все прочитанные книги не могут помочь описать ту красоту, которая была у меня перед глазами. Пытаясь и так, и сяк, но тщетно, я был вынужден вслед за персонажем «Нового изложения рассказов, в свете ходящих» («Ши шо синь юй») ¹⁴ воскликнуть в отчаянии: «Ну никак не выходит!»

Теперь я наконец осознал, что все это не было плодом фантазии художников, сном или мечтой. Более того, творения живописцев оказались лишь слабым подобием реальности. В китайских старинных стихах говорится:

 
На лучшей картине не передашь осанку ее и лицо.
Напрасно властитель велел казнить художника Мао Янь-шоу. ¹⁵
 

Волшебство швейцарских пейзажей неподвластно кисти рядового мастера, и это сказано вовсе не в укор художникам.

Я уезжал из Гёттингена, мучимый голодом и терзаемый страхами; как говорится, «укушенный змеей однажды, три года шарахается от веревки в колодце». На случай непредвиденных ситуаций в пути я бережно хранил при себе несколько кусков черного хлеба. Между тем в дороге, хотя и ушло на нее целых два дня, хлеб этот мне не понадобился. Когда мы сели в швейцарский поезд, я подумал, что историческое предназначение этого черного хлеба не может быть осуществлено, в Швейцарии ему делать нечего – как говорится, «есть меч, да нечего сечь», – и он больше не нужен. Я решил по нашему национальному обычаю выбросить его в окно швейцарским муравьям, хоть и не знал, по зубам ли он им будет, – пусть полакомятся! И вот я, высунувшись в окно, любуясь открывавшимися видами синих гор и зеленых вод, стал выискивать на придорожной насыпи не слишком чистое местечко, где будет какой-нибудь мусор, чтобы мой хлеб обрел там последнее пристанище. Однако сколько я ни старался, от границы и до самой швейцарской столицы – города Берн – я так и не нашел даже клочка земли, где было бы хоть чуть-чуть мусора, хоть несколько обрывков бумаги. Я был не просто «разочарован» – я был сражен наповал, и так и сошел с поезда со своим куском черного хлеба в руке.

На вокзале нас встречали мои старые приятели: Чжан Тяньлинь, Ню Сиюань и их сын Чжан Вэнь, а также представители посольства. Мы приехали домой к Чжану, передохнули и отправились в китайское консульство в Швейцарии доложить о прибытии. Встретились с советником по политическим вопросам доктором Ван Цзяхуном. Он тоже учился в Германии, правда, намного раньше нас. Мы довольно легко нашли общий язык и в целом неплохо поговорили. Он выдал нам пособие за октябрь, рассказал о положении дел в Китае. Похоже, Ван Цзяхун, как и Чжан из Гёттингена, был настроен пессимистично. Однако нас это не касалось, мы не обратили внимания на его проблемы. Гоминьдановское правительство дало указание посольству в Швейцарии приложить все силы, чтобы материально поддержать застрявших в Европе китайских студентов. Однако всем было хорошо понятно, о чем речь: «Все знают, что за человек Сыма Чжао»¹⁶ – алчность всегда и во всем на первом месте. Но и на том спасибо. Чтобы сократить расходы, в посольстве нам порекомендовали ехать во Фрайбург, городок неподалеку от Берна, и поселиться в пансионате, устроенном католической церковью. Против этого мы также не возражали – была бы крыша над головой.

Тем же вечером на машине мы прибыли во Фрайбург.

Пансионат, в котором нас поселили, носил имя святого Августина. Здесь жили не только китайские студенты-католики (к слову, среди них был даже один священник), но и те, кто не причислял себя к какой бы то ни было конфессии. Они все вместе пришли на автостанцию, чтобы встретить нас. В этом пансионате я прожил несколько месяцев.

Фрайбург – городок маленький. Населения в нем всего несколько десятков тысяч, но тем не менее есть довольно известный католический университет и богатая библиотека – тоже, можно сказать, центр культуры. Швейцария – горная страна, а Фрайбург – горный район в горной стране. В самом городе рельеф еще относительно ровный, но стоит выйти за городскую черту, как со всех сторон вас окружают отвесные скалы. Между утесами на стальных тросах натянуты висячие мосты длиной под сотню метров, по ним пешеходы и машины могут перебраться на другую сторону. Когда люди идут по мосту, он раскачивается; когда едут машины – дрожит, словно вот-вот обрушится в бездну. Если смотреть с моста вниз, то кажется, будто глядишь из самолета, голова кружится и в глазах рябит.

Абсолютное большинство местного населения говорит на французском. Однако в селах я видел старинные здания, у которых на колоннах или над окнами вырезаны надписи на немецком. Я догадывался, что раньше в этом месте жили немцы, а после по неизвестной причине жители, говорившие на немецком, уехали, и их сменили франкофоны. Швейцария – многонациональное государство, официальных языков здесь три: немецкий, французский и итальянский, поэтому большинство швейцарцев владеет несколькими языками. Кроме того, Швейцария – это всемирный сад и парк, мечта туристов, поэтому английский здесь тоже широко распространен. Даже старушки-цветочницы на бернских улицах говорят на нескольких языках, и в этом нет ничего необычного.

Не был исключением и пансионат, в котором я остановился. Его хозяин, священник Шарье, говорил на французском, а управляющий-австриец (тоже священнослужитель) – на немецком. Управляющий был очень высокого роста и любил пошутить. При первой же встрече он заявил: «Когда я был маленький, то забыл остановиться в росте, поэтому и стал таким большим!»

В христианстве священники-мужчины пользуются большой свободой, за исключением брака, им доступны все мирские удовольствия, нет ограничений в еде и питье, особенно в питье: многие католические монастыри в Европе делают очень хорошие вина. А вот женщины-монахини во многом ограничены.

Поскольку пансионат был при католической церкви, его внутренний распорядок имел некий отпечаток религиозности. Самым ярким впечатлением для меня стала обязательная молитва перед едой. Каждый раз перед тем, как приступить к трапезе, все выстраивались перед накрытым столом и произносили слова молитвы. Я не верю в бога, но есть-то надо, поэтому мне приходилось церемонно стоять вместе со всеми непродолжительное время, после чего мы набрасывались на еду.

Отец Шарье был деятелен и полон энергии. Вскоре после моего приезда Ватикан назначил его архиепископом (главой трех кантонов). Приведу отрывок записи из своего дневника, чтобы не исказить факты:

21 ноября 1945 года

Позавтракал пораньше и вышел. Все потому, что сегодня новый настоятель Шарье вступает в должность. Долго стоял перед резиденцией настоятеля, видел, как одетые в красное священники высокого ранга один за другим садились в машины и уезжали. Пошел в большой магазин, купил кожаный чемоданчик и вернулся. Разговаривал с Фэном и Хуаном. В одиннадцать часов вместе вышли в город посмотреть шествие. Только в двенадцать услышали вдалеке музыку, а вскоре увидели солдат и полицию, следом за ними – студентов. Колонны шли одна за другой, очень много. Позади всех – священники, важные правительственные чины, главы приходов. В самом конце – представитель папы, настоятель Шарье, в очень необычных одеждах – как у бэйпинских лам, когда они пляшут, изгоняя демонов. Церемония закончилась около часа дня.

Спустя месяц с лишним, 25 декабря 1945 года, я побывал на первой мессе архиепископа Шарье. Вот отрывок из моего дневника, запись сделана в тот самый день:

Сегодня предстоятель Шарье первый раз проводил большую мессу. Мы пришли в собор Св. Николая, внутри уже было довольно много народу. Немного постояли, и началась церемония. Отец Шарье вышел в сопровождении группы священников, играла музыка, пели, били поклоны, много всего. Отец Шарье проследовал из алтаря в помещеньице, похожее на большую клетку, и оттуда говорил верующим. Окончив речь, снова взошел к алтарю. Только теперь по-настоящему началась большая месса, и опять кланялись, пели, били поклоны – по-всякому, и так до половины двенадцатого, когда все, наконец, закончилось.

Человек я совершенно нерелигиозный, и таковы были мои впечатления и воспоминания о католической службе в Швейцарии. Ранее и после этого случая мне не приходилось сталкиваться с католицизмом. Один священник, живший в том же пансионе Св. Августина, несколько раз говорил со мной о вере и боге; похоже, ему хотелось «посвятить» меня, обратить в религию. К сожалению, ни одна клеточка во мне не верила, или, скажем иначе, я был обычным светским человеком, не имевшим никакой потребности в религии; так что я не оправдал его надежд. После Освобождения ¹⁷ я встречал его в Пекине; к тому времени он снял сутану, надел мирскую одежду, завел семью и открыл свое дело. Мы больше не вели долгих разговоров, я не расспрашивал о том, что с ним произошло, это было бы неудобно. Однако размышления об удивительных поворотах человеческой жизни не покидают меня.

Во Фрайбурге было много того, о чем стоит вспомнить; пожалуй, самым выдающимся стало знакомство с немецкими и австрийскими учеными. Все они, конечно, говорили по-немецки. Прежде всего следует упомянуть профессора Фрица Керна ¹⁸. Раньше он был профессором истории в одном немецком университете – кажется, Боннском. Будучи прогрессивно настроенным, он выступал против нацизма, не смог оставаться на родине и был вынужден бежать в Швейцарию. Но и здесь он не сумел найти место профессора в университете, а Швейцария, знаете ли, – такое место, где рис стоит как жемчуг, а дрова – как корица. От безысходности его жене пришлось устроиться нянькой в семью деревенского пастора, жили они неподалеку от Фрайбурга. Характер у пастора был тяжелый, сельские жители дали ему прозвище «Буря», весьма точно отражавшее особенности натуры этого человека: если он взрывался, то это и было подобно буре со шквалистым ветром и проливным дождем. Каково быть нянькой в семье у такого хозяина, можно только догадываться, но в целом понятно. Однако надо было кормить семью – и ни дня не работавшая в Германии жена профессора была вынуждена склонять голову в чужом доме, терпеть и молча глотать обиды.

Самому профессору Керну было уже за пятьдесят, но этот энергичный человек с прямым и открытым характером казался мне воплощением настоящего германского духа. Мы познакомились совершенно случайно, но чувствовали себя так, будто знаем друг друга давно. Одно время мы виделись почти каждый день, вместе переводили «Лунь юй»¹⁹ и «Чжун юн»²⁰. Керн мечтал написать многотомную «Историю мира» и в этом масштабном труде подвергнуть Китай и страны Запада доскональному исследованию с позиций сравнительно-исторического подхода и сравнительной культурологии. Изучение китайских классиков тоже было частью этого грандиозного плана. Стиль ученого часто заставлял меня вспоминать об «универсальных гениях» в истории Германии – великих мэтрах, достигших успеха во многих областях знания. Иногда я подшучивал над ним, говоря, что он слишком много мечтает, – профессор смеялся и соглашался со мной. Иногда он уличал меня в излишней критичности; я, конечно же, не обижался.

Профессор Керн и его жена очень беспокоились о том, как я живу. За десять лет в Германии я так и не накопил денег на приличное пальто. Оказавшись в Швейцарии как раз к зиме, я все ходил в своем тоненьком коверкоте, купленном одиннадцать лет назад еще в Китае. Супруги Керн посмеивались и называли его «ментельшен» – пальтишко, плащик. Жена профессора неоднократно штопала прорехи на моей одежде, а еще связала мне свитер; все это вызывало вполне понятные чувства в сердце человека, более десяти лет скитавшегося по чужим краям вдали от родных деревень и колодцев. В моем дневнике после даты «20 ноября 1045 года» об этом сказано так:

Проф. Керн уговаривает меня любыми способами остаться. Я знаю его недавно, но между нами установились отношения, даже, пожалуй, более высокие, чем между учителем и учеником; я не могу не испытывать к нему сильной привязанности. И он не хочет, чтобы я уезжал. Я человек эмоциональный и впечатлительный, конечно же, расставаться будет тяжело. Не знаю, почему небо сделало меня таким?

Вот насколько глубокие чувства я испытывал. Эту супружескую пару я буду помнить до конца своих дней. После возвращения в Китай я несколько раз писал им, они отвечали, ну а потом – «жизнь, дела, заботы» и так далее. До сих пор каждый раз, думая о них, я ощущаю сердечное волнение; нахлынут воспоминания, и радость, и боль одновременно – именно так, как говорится: «И в кислом сладость есть, и в горьком – острота».

Еще я вспоминаю австрийских ученых Шмидта и Копперса ²¹, возглавлявших так называемую Венскую школу ²². Они были антропологами и, как ни странно, католическими священниками. Когда разразилась Вторая мировая война, Австрия очень быстро оказалась поглощена нацистской Германией; спасаясь от этого бедствия, они бежали в Швейцарию и обосновались неподалеку от Фрайбурга в сельском местечке Фройдевилле, где была довольно богатая библиотека. Сюда приезжали многие крупные представители Венской школы и зарубежные ученые, здесь велась активная исследовательская работа. Впервые я увидел профессора Керна 23 октября 1945 года на вечере, который устроил Нойверт, управляющий пансиона Св. Августина. Второй раз мы встретились два дня спустя как раз в этом научно-исследовательском институте в Фройдевилле. Там же я познакомился с японским ученым Нумасавой.

Шмидт ранее преподавал в Китае, в пекинском католическом университете Фужэнь, а здесь был главой Венской антропологической школы. Он написал много научных трудов, создал целую систему классификации языков, в мире наук о человеке его имя было широко известно. Я с чувством глубокого уважения общался с этими людьми; они принадлежали к «святым отцам», но в них самих не было ничего ханжески-религиозного. Исследуя другие религии, они придерживались вполне объективного подхода. Я думаю, их можно считать настоящими учеными.

По рекомендации профессора Керна я был принят швейцарским банкиром и популяризатором науки Альфредом Сарасином. Этот мультимиллионер интересовался индологией и собрал по этой теме солидную библиотеку, которой с его разрешения пользовались многие ученые. Должно быть, по этой причине профессор Керн и посоветовал мне свести с ним знакомство. Сарасин жил в Базеле, довольно далеко от Фрайбурга, добираться нам пришлось на перекладных. Я с изумлением рассматривал библиотеку Сарасина, трудно было представить себе, что во «всемирном саду» окажется такой уголок индологии. Хозяин пригласил нас выпить чаю с пирожными. Потом мы распрощались и отправились к одному пастору, много лет прожившему в Китае. Звали его Гельтцер, и он пригласил нас отужинать. Когда мы вышли от него, было уже довольно поздно; на вокзале нам сказали, что прямых поездов до Фрайбурга в это время не бывает. Делать нечего, я сел на какой-то поезд, полагая, что Швейцария – страна маленькая, и на какой ни сядь, все равно доедешь, куда тебе надо. Однако, очутившись в вагоне, я совершенно перестал понимать, где север, а где юг, где запад и где восток. Все смешалось.

За окном было не видно ни зги. Я, конечно, знал, что там вздымаются к небу сказочно-великолепные горы и поблескивает темная вода озер, но в темноте их было не разглядеть. Вагон, напротив, был светел, здесь не прекращались разговоры и смех. Я чувствовал себя словно Алиса, попавшая в Зазеркалье, – настолько происходящее было не похоже на реальность. К счастью, рядом со мной сидел мужчина средних лет, говоривший по-немецки, – ни имени его, ни подданства я не спросил. Завязалась оживленная беседа; слово за слово, и мы почти стали друзьями. Не знаю уж, каким образом вышло, но я заговорил о том, что фрайбургского аббата Шарье повысили до епископа над тремя кантонами. Тут моему новому приятелю как будто наступили на мозоль; он разом пришел в возбуждение, заявил, что сам он протестант, стал громко ругаться и бранить католическую церковь на весь вагон.

Как для католицизма, так и для протестантизма я – человек посторонний и не имею права высказываться на эту тему. Увидев, что я совсем не возражаю, мой попутчик распалялся все сильнее. Поезд тем временем кружил по Швейцарии и в конце концов остановился во Фрайбурге. Я не знаю, куда ехал этот человек, но с поезда мы сошли вместе. Он повел меня в какую-то гостиницу и настоял, чтобы я с ним выпил. Мне не нравятся спиртные напитки, но пылкому проявлению чувств трудно противостоять, пришлось выпить несколько рюмок; опьяневший, с трудом соображая, уж и не знаю, как я добрался до своей комнаты, опустил голову на подушку и тотчас уснул. Этот мой приятель пропал, исчез в неизвестном направлении, словно был только в моем воображении. Позже я вспоминал события той ночи, и не мог с уверенностью сказать, что было реальностью, а что – моим воображением. Неужели я всего лишь увидел сон?

Из Швейцарии во Францию, в Марсель

В посольстве мы объявили, что поедем во Францию, в Марсель, на поезде, а багаж пусть отправляется вслед на нами на грузовике. Сказано – сделано. Багажа было немного, многотонная грузовая машина осталась полупустой – вещи даже дно кузова не закрыли полностью, смех, да и только.

Но нам до этого было мало дела. Загрузив багаж, мы получили полную свободу, сели в поезд и отправились в Женеву, весело провели там несколько дней, а потом снова поездом помчались во Францию. Было 2 февраля 1946 года. При пересечении границы французская таможня проверяла нас весьма основательно, потому что в то время из Швейцарии во Францию контрабандой возили часы, это был очень неплохой способ заработать. При нас было несколько чемоданов, если каждый раскрывать и так не торопясь все просматривать, то сколько же уйдет времени?! Как говорится, «жизни человеческой не хватит, чтоб дождаться, пока воды Желтой реки станут прозрачными»… Так можно и на поезд опоздать. Один из нас машинально, в полной растерянности от напряжения, вытащил из кармана монетку в один швейцарский франк – мелочь, собственно, а не деньги. Я страшно испугался и ждал, что таможенник разозлится, но вдруг случилось чудо – этот таможенник положил монетку в свой карман, начертил что-то неразборчиво на наших чемоданах, какие-то «дьявольские знаки», и мы прошли.

Я впервые оказался во Франции – естественно, все здесь было для меня внове. Прибыв в пункт нашего назначения – Марсель, я еще шире раскрыл глаза: здесь все было совершенно не так, как в Швейцарии, по крайней мере, на улицах. Во Франции значительно меньше расизма, чем в Англии или Штатах. За десять лет в Германии я ни разу не видел, чтобы немецкая женщина и чернокожий под ручку прогуливались при всех. При нацистском режиме это было совершенно невозможно. В Швейцарии я подобного тоже не встречал. Но в Марселе повсюду гуляли черно-белые парочки. В голове у меня все перемешалось: улицы были полны, так сказать, лепестков груши и черных угольков, контраста черного и белого. Значит, подумал я, для французов в этом нет ничего особенного!

Здесь я впервые в жизни увидел море. Раньше я частенько над собой посмеивался: родиться в Шаньдуне, на полуострове, десять лет учиться «за морями» – и ни разу не видеть морских волн! Ну как же так? Теперь этим насмешкам конец. Душу мою охватило необычайное волнение. Безбрежное, бескрайнее, бурлящее морское пространство меня потрясло. «Небо с Землей – Цянь и Кунь – день и ночь здесь волнами сменяют друг друга», – написал Ду Фу про озеро Дунтинху ²³. Этот великий поэт тоже, наверное, не видел моря – иначе эти слова он приберег бы для него.

Американские военные в Гёттингене выдали нам удостоверения, с которыми мы и отправились в местную канцелярию. Именно там решались проблемы людей, покинувших свои родные места из-за войны. Нам быстро нашли место для проживания – большой склад, хоть и неказистый, но чистый; обеспечили питанием. Самым радостным для нас было то, что занимались всем этим немцы-военнопленные, так что при объяснениях не возникало анекдотических ситуаций.

Однако нам нельзя было на этом успокаиваться. Требовалось найти присланного Нанкином консула. По опыту общения с такими людьми в Швейцарии мы знали, что чем напористее себя вести, тем эффективнее будет результат. И в самом деле, действуя уже привычным нам образом, мы добились выдающихся успехов, первым делом – переехали из складского помещения в гостиницу. Следующее требование состояло в том, чтобы нас оправили на родину на корабле, причем непременно в каютах первого класса. Главный консул пообещал нам оказать максимальное содействие, и все были очень довольны. В Марселе мы прожили со 2 по 8 февраля 1946 года. Когда дела сделаны, тогда и на сердце легко. Мы каждый день ходили гулять на берег моря, покупали на улицах мандарины, обедали в маленьких ресторанчиках, чувствовали себя вольготно и свободно, словно беззаботные небожители.

Два месяца в Сайгоне

Плавание на корабле заняло почти месяц, 7 марта 1946 года мы прибыли в Сайгон.

Сайгон не стоит прямо на морском побережье. Корабль входит в большую реку, поднимается по ней и тогда только прибывает в порт. Река, конечно, очень широкая и вызывает в памяти слова Чжуан-цзы: «Наступила пора осеннего разлива вод. Сотни потоков устремились в Желтую Реку, и она разлилась так широко, что невозможно было отличить лошадь от буйвола»²⁴, но все же это уже не море, по которому мы плыли столько дней, словно по небу, не видя земли. Теперь мы смотрели на поросшие камышом берега большой реки, на ярко-зеленый простор, и чувствовали тепло и радость, словно вернулись в мир людей.

После того, как мы сошли на берег, начались неприятности. Когда первое возбуждение от тесной толпы, шума и толчеи на причале прошло, я вспомнил о своем приятеле – молодом французском офицере, с которым познакомился на корабле, и решил с ним попрощаться. Отыскав его среди тысяч движущихся голов военных, я радостно бросился к нему и хотел пожать руку. Но он отвернулся от меня и стал смотреть в другую сторону, словно мы не знакомы. Я был поражен, ошарашен, меня будто стукнули дубинкой по голове или облили холодной водой. Потом я успокоился и понял, что тот офицер не мог повести себя иначе: ведь мы находились на территории французской колонии, и он должен был вести себя как колонизатор. На корабле сердце его было в ладошке, а теперь он пришел в себя, расправил его во всю грудь. Обида моя сменилась любопытством.

Сайгон находится в тропиках. Я впервые видел подобные пейзажи. Всё происходило в конце весны – начале лета; палило солнце, зеленели густые ряды кокосовых пальм, повсюду ликовала буйная растительность. Словно из самой земли исходила жизненная сила, наполняющая растения и животных. Больше всего меня, северянина, поразили гекконы, эти забавные твари, которые сновали повсюду. Такое я потом видел только в Сишуанбаньна. Были и большие ящерицы, бегавшие вверх-вниз по деревьям, названия которых я не знал. Тонкой веточкой я легко ударил одну из них, и она тут же изменила цвет: из серовато-желтоватой стала ярко-зеленой. Может быть, это был хамелеон?

Сезон дождей только начался, местные говорили, что с неба льет каждый день. Обычно непогоду ничего не предвещает и ярко сияет солнце, как вдруг, за одно мгновение, собираются плотные густые облака, все вокруг становится мрачным и темным, начинают сверкать молнии, и вода с оглушительным шумом, таким, что, как говорится, «духи разбегаются», на землю обрушиваются потоки воды. Мгновенно повсюду собираются лужи, а на них – пузыри от дождя, словно жемчуг; кокосовые пальмы становятся насквозь мокрыми. Спустя непродолжительное время ливень внезапно прекращается, черная пелена туч уходит, открывая голубое небо, и снова в лучах солнца земля сверкает всеми красками.

Одежда для тропического климата нужна соответствующая. Здесь, в Сайгоне, мне особенно понравились наряды местных женщин, чем-то похожие на китайские ципао, только из белой ткани. От классического ципао они отличались очень большим, чуть не до подмышек, разрезом. Нижняя часть костюма – широкие штаны из черного шелка. Белый верх, черный низ, или наоборот, а благодаря прорезям ткань свободно развевается. Молодые прекрасные девушки двигаются грациозно, белые ципао и черные шелковые штаны колышутся, овеваемые легким тропическим ветерком, и кажется, будто ожили нимфы из черного и белого мрамора и спустились со своих постаментов прогуляться в мире людей. Какая же это восхитительная картина! Движения их полны энергии молодости, и от этого вся улица становится живой и подвижной. Это восточная красота, такого в западной Европе вы не найдете, да и за пределами Вьетнама в других странах Востока такого тоже не сыскать.

В тропиках урожай риса можно собирать три-четыре раза за год, поэтому он очень дешев. Говорят, здесь нет нищих попрошаек – каждый может прокормиться, не прилагая усилий больше, чем требуется, чтобы сдуть пылинку. Жизнь легка, и люди на улицах расслабленно блаженствуют, нет ничего похожего на напряженность и суету. В солнечную погоду они выходят из домов, сидят себе безмятежно под кокосовыми пальмами и еще какими-то деревьями, названия которых не знаю, курят, пьют чай, непринужденно беседуют. На Западе кто-то сказал: «Все на свете боятся времени, а единственный страх у времени – это люди Востока». Познакомившись с жизнью вьетнамцев, я вспомнил эти слова и мысленно аплодировал их автору.

Немалую часть местного населения составляют китайцы. Особенно много их в районе набережной недалеко от центра Сайгона. Здесь на улицах и рынках все прохожие – китайцы, владельцы магазинов – китайцы, вывески написаны по-китайски, и главные покупатели, конечно, тоже китайцы. Китайцы открыли здесь множество маленьких заводиков, в основном для обработки риса, а также некоторые другие производства, например, черепицы. Еда, естественно, готовится на китайский вкус. Есть и очень большие рестораны, и лотки с едой навынос; кухня главным образом кантонская: вяленое мясо, вяленые колбаски и тому подобное в изобилии свисают с прилавков. Повсюду можно найти знаменитых жареных молочных поросят. Раньше говорили: «Есть надо в Гуандуне». Как погляжу, эту поговорку пора менять на другую – «Есть надо в Сайгоне».

Здесь открыты несколько китайских средних школ, не говоря уже о начальных. Издается китайская газета, есть китайский книжный магазин, конечно же, существуют и китайские писатели, люди культуры. Работает китайская больница, где и врачи, и больные – китайцы. Так как мы тоже относились к людям культуры, то вскоре познакомились с местной интеллигенцией. Ее представители с большим уважением приняли нас, группу «позолоченных» студентов, учившихся в Европе, просили выступить с лекциями, написать статьи в газету и, конечно же, много раз приглашали на обед.

Такое радушие было очень трогательно, и возможно, имело еще одну причину. Нанкинское правительство открыло огромное консульство, чтобы заниматься делами хуацяо ²⁵ во Вьетнаме. Руководил им генеральный консул с многочисленным штатом помощников, и конечно же учреждение, целый ямэнь ²⁶, унаследовало практически все пороки ямэней. Раньше в китайском народе было выражение: «Южные ворота ямэня – нараспашку, но без денег не входи, даже если ты прав». Очень красиво и правильно сказано, передана самая суть. Не знаю в подробностях, как обстояли дела в местном генеральном консульстве. Однако, чем дольше мы находились в Сайгоне, тем больше историй слышали. Многие из хуацяо несли убытки, но жаловаться было некуда: «Небо высоко, император далеко» – до Нанкина тысячи и тысячи ли, приходилось глотать обиды и молчать.

По какой-то причине здешние хуацяо решили, что у нас, студентов, есть мощный тыл, «мохнатая лапа». Иначе кто бы отправил нас за границу «подучиться-озолотиться»? Возможно поэтому некоторые смотрели на нас чуть ли не как на представителей господа бога, просили сходить в консульство потолковать о том, о сем. Мы же были и без связей, и без возможностей, да и не хотели вмешиваться в местные разборки. Иногда, встречаясь с чиновниками, мы с умыслом или без (где-то посередине) упоминали о чем-либо – и вдруг получался результат. Сайгонские хуацяо верили в нас, одаривали своей дружбой, частным образом просили каждый о своем, стремились поддерживать с нами отношения. В результате у нас в гостинице было оживленно, как на базаре, и ни одного дня не проходило без банкета.

В генконсульстве к нам отнеслись хорошо, но так стало не сразу, за это тоже пришлось побороться. Мы сделали выводы из нашего опыта с подобной конторой в Швейцарии, использовали этот опыт – и он доказал свою эффективность. Едва заселившись в гостиницу, мы решились показать себя в консульстве. В первый же день на обеде, увидев, что на столе выложены бамбуковые палочки, мы сказали: «Так не пойдет, надо заменить на палочки из слоновой кости!» Это, конечно, было немного похоже на попытку устроить скандал на ровном месте. Однако в следующий раз мы увидели на столе аккуратно разложенные и сверкавшие белизной палочки из слоновой кости! Я приведу здесь два отрывка из тогдашнего дневника, доказывающие, что я не привираю для красного словца. Вот запись от 13 марта 1946 года:

В 10 часов пошли в консульство на встречу с Инь Фэнцзао (генконсул). Прождали до 11 часов, когда он, наконец, появился. Сперва к нам отнеслись весьма невежливо. В душе я негодовал, а поэтому заговорил с ним немного резко, и он тут же стал любезен. Эта бюрократия неискоренима!

Через месяц, 13 апреля, в дневнике снова такой же отрывок:

Встал утром в шесть, позавтракал, потом вместе с Хувэнем, Шисинем и Сяо пошли в консульство узнавать насчет заказа кают до Большого Китая. Старина Инь опять стал юлить. Увидев, что мы начинаем сердиться, наконец-то пообещал.

Эти две дневниковые записи рисуют реальную картину того времени, из них многое можно понять.

Если посмотреть на карту, родина была к нам гораздо ближе, чем когда мы находились за тысячи ли в Европе. Здесь уже чувствовалось ее дыхание. Сайгонские хуацяо близко к сердцу принимали войну за освобождение Китая от захватчиков; так же, как и хуацяо в других странах по всему свету, все они горячо любили Родину, ощущали неразрывную связь с ней. Теперь кровопролитная война, длившаяся почти восемь лет, завершилась победой, и многие перемены, которые она принесла, только теперь доходили до нас. Так, например, «Марш добровольцев» я впервые услышал именно в Сайгоне. Он воодушевил меня, бродягу, возвращающегося домой из дальних стран, вдохновил, наполнил гордостью, дал возможность расправить спину и плечи, почувствовать, что можно быть человеком.

Однажды я выступал с лекцией в средней школе и случайно упомянул имя Чан Кайши; неожиданно все присутствующие с шумом встали. Я даже подпрыгнул от испуга, руки-ноги задрожали. Только потом я узнал, что тогда так было повсюду, наверное, это передалось из Китая. Однако позже, вернувшись домой, уже не сталкивался с подобным. Для меня это до сих пор остается загадкой. Кроме того, от местных хуацяо, говоривших на путунхуа ²⁷, я услышал некоторые новые выражения и слова, например, «брать в голову» (шан наоцзинь), «кропать» (гао) – которых еще не было, когда я покидал Родину. Язык постоянно изменяется, и слова – это его переменная составляющая.

Все эти большие и маленькие приметы безошибочно говорили мне, что родина уже совсем близко. Сердце мое наполнялось невероятным теплом.

Из Сайгона в Гонконг

19 апреля 1946 года мы поднялись на корабль, направлявшийся в Гонконг.

Это было относительно небольшое судно, не более тысячи тонн, наверное, раз в десять меньше, чем «Nea Hellas» – «Новая Эллада», на котором пассажиры добирались из Пирея в Нью-Йорк. Оборудование на нем было довольно убогое. Мы занимали каюты первого класса, но в них не было никакой роскоши. Что же касается второго, третьего класса или общего трюма, то лучше о них даже не упоминать.

Нам не везло – на второй день плавания начался шторм. Или тайфун? Я не помню. Ветер со страшной силой гонял наше маленькое суденышко по морю, как листик ряски, нас кидало то вверх, то вниз, то чуть ли не на тридцать третье небо, то на восемнадцатый уровень подземного царства. Только и было видно, что волны высотой до звезд, только и было слышно, как бешено воет ветер; водяные валы бурлили и крутились, словно бесновались драконы и тысячу раз за мгновение менялись местами. Будто сам Великий мудрец Сунь Укун ²⁸ взбаламутил все вокруг своим посохом – «волшебной иглой, повелевающей морем». У моего организма вообще-то есть одна особенность: я совсем не переношу морской качки; вот и сейчас меня тошнило без остановки – не только есть было невозможно, но и запасы ранее съеденного, не желая оставаться в желудке, покинули его, и продолжала идти только какая-то зеленоватая вода. Я не мог находиться в каюте, потому что в любой момент могло стошнить.

Мне ничего не оставалось, как пойти на верхнюю палубу и перегнуться через борт, свесив голову: такое положение очень удобно, когда тошнит. Сознание мое было в тот момент довольно ясное, но видел я только мачты, которые то наклонялись, то поднимались, с размахом в девяносто градусов. Вода, конечно, долетала на верхнюю палубу, но мне было не до этого, я только прикрывал глаза и, словно в полусне, продолжал полулежать, не двигаясь, на прежнем месте. Шторм продолжался два дня. Капитан судна сказал, что машины работали на полную мощность, корабль шел вперед, разбивая волны, но за ночь не сдвинулся ни на дюйм. Пока двигатели толкали его на один шаг вперед, ветер и волны отбрасывали на столько же назад. Их силы были равны, так что мы просто топтались на одном месте.

К тому моменту, как шторм кончился, я целых два дня не ел и не выпил ни капли воды. Корабельный кок специально приготовил жидкую кашку с курицей. Я съел чашку этой кашки и почувствовал, какая она необыкновенная, вкуснее ласточкиных гнезд и акульих плавников, словно туда добавили волшебные травы и лучшие приправы. Это была самая замечательная, самая прекрасная кашка, какую я пробовал за всю свою жизнь, – до сих пор помню ее неповторимый вкус. К этому времени небесный простор расчистился на тысячи ли, в небе засияло яркое солнце, поверхность моря была как зеркало, волн не было совсем. Летучие рыбы носились над водой, как стаи птиц. До горизонта была первозданная пустота, ни островка; земля если и виднелась, то где-то очень и очень далеко. Я был просто счастлив от такого зрелища, даже хотелось пуститься в пляс.

25 апреля наш корабль прибыл в Гонконг. У нанкинского правительства здесь был дипломатический спецпредставитель, что-то вроде консула или посла в других странах. Канцелярия этого спецпредставителя отвечала за наш прием. Нас встретили на причале и доставили на постоялый двор. Это был крайне примитивный не то курятник, не то лавчонка – приличных комнат там не было. Нам выделили две крошечные каморки, соединявшиеся с длинной, как труба, комнатой, которую можно было назвать «гостиной», площадь ее была метров тридцать. Кроватей не было, только циновки лежали на полу. Жили здесь от двадцати до тридцати постояльцев, по виду – мелких торговцев или безработных, у некоторых были шрамы на теле, как при сифилисе. Эти люди не имели никакого представления о приличиях и вежливости, как, впрочем, и о порядочности – орали, постоянно плевались, курили табак отвратительного качества, так что в комнате висела густая завеса дыма. В Гонконге места мало, а людей много – пространство буквально на вес золота, поэтому даже такое жилье найти непросто. Мы ожидали корабль в Шанхай, поэтому согласились остаться в таких условиях.

Я давно слышал это манящее слово «Гонконг», но никогда раньше здесь не был. Все вокруг было для меня новым и необычным, однако впечатление, которое на меня произвел этот город, трудно назвать восхищением. Я десять лет прожил в Европе, видел такие известные всему миру страны как Швейцария, Франция, Германия – видел сам, собственными глазами! Гонконг сороковых годов с Гонконгом сегодняшним объединяет только то, что «людей много, места мало». Отличие же в первую очередь в том, что в прежнем провинциальном Гонконге не чувствовалось дыхания культуры, найти там обычный книжный магазин было делом не из легких. Центральные улицы настолько полны людьми, что они сталкиваются плечами и наступают друг другу на пятки; все кипит и бурлит. Высокие дома над головой похожи на голубятни, из них раздается невообразимый шум; грохот от перемешиваемых костей мацзяна похож на звук обрушивающегося водопада, потом кости с яростью вываливают на столы, как будто по необъятной равнине несется ураган и ливень с градом. Я ощущаю себя по-настоящему среди своих, в этом отношении не может быть никаких иллюзий. В тогдашнем мирском Гонконге смотреть почти не на что, за исключением моря и ночного города. Здесь, в горах, с наступлением ночи, так же как в Чунцине, зажигаются тысячи огней: большие и маленькие, круглые и квадратные, вверху и внизу – их множество, и они сияют словно звезды на небе, как бы говоря людям, что эта человеческая суета очень даже милая.

Столкновения и борьба порой бывают неизбежны. Как в Швейцарии, Марселе или Сайгоне, так и здесь нашими противниками были представители дипломатических миссий. Мы пошли на встречу со спецпредставителем Го Дэхуа, целью переговоров была возможность уехать в Шанхай. Так же, как и в Сайгоне, на корабль попасть было трудно, для этого требовалась большая поддержка со стороны дипломатического корпуса. Спецпредставитель восседал за огромным письменным столом в светлом и просторном кабинете и выглядел величественно и неприступно. Он был в огромных очках с оправой из черепахового панциря, с миниатюрными усиками, круглой физиономией толстосума и демонстрировал себя, принимая нас, так сказать, как просителей. Все стало ясно с первого взгляда. Как говорится в народе, «пока не подерешься – не познакомишься», так что и нам надо было себя показать. Он не поднялся из-за стола; мы тоже словно не заметили указанных нам стульев, а вместо этого дружно уселись прямо на его роскошный письменный стол.

«Поставишь шест – сразу увидишь тень от него». Вот и он тут же вскочил, расплылся в улыбке. Дальше вопрос с местами на корабле решился как бы сам собой.

У нас будто камень с души упал; в ожидании отплытия мы провели несколько веселых дней в Гонконге и навестили кое-кого из друзей.

Возвращение в объятия Родины

После того как персонал гонконгской дипмиссии выиграл «последний бой» с нанкинским правительством, мы, наконец, получили билеты на корабль. Испытывая огромное волнение, 13 мая 1946 года мы поднялись на борт судна, державшего путь в Шанхай. Начался последний этап нашего возвращения в объятия Родины.

Кораблик был совсем маленький, наверное, даже меньше тысячи тонн, все на нем выглядело настолько убого, что вызывало оторопь. Помимо студентов, возвращавшихся домой из-за границы, на этом судне было множество других людей, так что скучать было некогда. Я говорю о нескольких сотнях обычных пассажиров-китайцев, втиснувшихся кое-как на кораблик, для них о местах в каютах и речи не могло быть. На прочих судах общий трюм считается самым низшим классом. Здесь же помещением по уровню комфорта ниже общего трюма считалась верхняя палуба. Повсюду были тюки и свертки, аккуратные или совсем разлохмаченные, от некоторых к тому же воняло соленой рыбой. Везде были люди, причем каждому полагалось ровно столько места, сколько занимало его тело. Пространство расширяли грубой силой, некоторые покупали за деньги. Шум торгов и споров, брани и перепалок постоянно звучал в ушах. Многие курили, трюм был полон дыма, который висел плотной пеленой. Этот дым, смешанный с беспорядочным гомоном людских голосов, и создавал общую удушливую и смрадную атмосферу. На ее фоне даже шум от рассекаемых носом корабля морских волн был трудноразличим, а иногда и совсем не слышен.

Мы были на судне «привилегированными пассажирами» и занимали каюты первого и второго класса. Как бы ни было грязно и шумно снаружи – в каюте царили чистота и покой, стоило только закрыть дверь. Иногда нам все же хотелось глотнуть свежего морского воздуха, для чего надо было пройти всего лишь несколько шагов на верхнюю палубу. Однако преодолеть этот короткий путь было совсем не просто, приходилось изрядно потрудиться, чтобы осторожно протиснуться сквозь плотную, как сардины в банке, толпу.

Среди беспорядочно лежавших, сидевших, стоявших плотно друг к другу людей на верхней палубе я заметил то ли бельгийскую, то ли французскую студентку. Она лежала совершенно неподвижно с закрытыми глазами, через нее перешагивали, а порой даже наступали, но девушка будто не замечала этого, даже бровью не двигала. Вероятнее всего, она не пила, не ела и так пролежала несколько дней до самого Шанхая. Спала она все это время или находилась в каком-то особом трансе, я так и не понял. Я знал, что она ревностная католичка и изучает математику. Вероятно, раньше она была монахиней. Так или иначе, в сердце ее совершенно точно был собственный бог, в противном случае никак нельзя понять такое поведение на корабле.

Я – человек светский и равнодушен к религии. Лежать без движения подобным образом мне совсем не хочется. Напротив, я должен двигаться, пить и есть, а еще – думать. В этот час, когда впереди меня ждала встреча с родиной, мыслей в голове было много, очень много. Скоро закончится длившаяся почти одиннадцать лет жизнь в далеких чужих краях. Все, что было за эти годы, эпизод за эпизодом проходило перед моими глазами, вновь оживало в памяти. Мне так хотелось рассказать родине-матери обо всем, что со мной произошло! Но какой была бы эта история? Я покидал свою страну, когда был совсем молодой и неопытный, но полный энтузиазма и решимости, во-первых, послужить ей в будущем, во-вторых – «позолотиться». Поначалу я рассчитывал только на два года – стиснув зубы, я мог выдержать такой срок.

Но мне не повезло, пламя войны вспыхнуло и здесь, и там, пара лет превратилась в одиннадцать, которые пронеслись как один миг. Сколько за это время пережито невзгод, страданий, неудач и обид – сейчас даже и вспоминать не хочется. Достаточно того, что многие дни я был с пустым животом, на грани голодной смерти; что постоянно кружили над головой английские и американские самолеты и смерть падала с неба, проносясь мимо на расстоянии лишь одного шага. Теперь все беды миновали, вместо девяти смертей – одна жизнь. Уже несколько лет я не получал никаких вестей от жены и детей. В родном селе под холмиком желтой земли лежит моя мать. Если есть у человека душа, как может она не тревожиться о любимом сыне! Все эти чувства теснят сердце, и как бы хотелось однажды их высказать родине-матери. Но как это сделать?

Когда я лежал, перегнувшись через борт судна, и смотрел на бушующее море, в моем сердце все кипело сильнее, чем гигантские валы внизу. За время, проведенное в Европе, я столько раз представлял себе, как наконец увижу свое отечество, как стану на колени и поцелую родную землю, упаду и обниму ее, орошу горячими горькими и одновременно радостными слезами. Однако с этим теперь были проблемы, сердце разрывали противоречивые чувства, перед глазами встала мрачная тень. В Сайгоне я беспрерывно слышал от патриотически настроенных хуацяо о нанкинском правительстве. Добравшись до Гонконга, я узнал гораздо больше подробностей.

После победы над захватчиками некоторые большие правительственные чины, просто чины и маленькие чинуши – те, кто добрался до власти, держась за женскую юбку, благодаря протекции и связям или при помощи подхалимажа и взяток, – оседлав самолеты, тучей поднимались в небо, носились по всей стране, над каждым ее уголком, «снимая дань». Они отбирали дома и земли, доллары и золото, не брезговали товарами, даже женами и наложницами, создавая вокруг себя смрад и шум, заставляя в негодовании клокотать народные сердца. Степень их нечистоплотности далеко превзошла то, о чем писалось в обличительном романе конца династии Цин «Наше чиновничество»²⁹.

Что такое родина? Это земля и люди. Родная природа прекрасна, ее я готов любить всегда и беззаветно. Но разве я могу любить таких людей? Что я готов им поведать? В народе говорят: «Ребенок не жалуется, что мать некрасива, собака не жалуется, что хозяин беден». Но разве эта толпа «собирателей дани» – не уродлива? Как можно мириться с ними?

Вот какие противоречивые чувства бурлили в моей душе. А корабль тем временем незаметно подошел к Шанхаю. На календаре было 19 мая 1946 года. В тот день я записал в дневнике:

Шанхай – это уже настоящий Китай. Все эти одиннадцать лет я представлял себе, с какими чувствами снова увижу родину. Сейчас все кажется непривычным и незнакомым, нет никакой теплоты в сердце. Неужели я так изменился? Или это отечество мое изменилось?

С противоречивыми чувствами в сердце я ступил на землю; во мне смешались радость и гнев, грусть и веселье; словно опрокинут сосуд, в котором все это варилось, и трудно сказать, какой в итоге получился вкус.

 
Сон о Европе снился десять лет,
А наяву лишь десять тысяч ли разлуки.
 

О родина-мать! Как бы то ни было, твой бродяга-сын наконец вернулся из-за моря…

Приключения часов. Из заметок о поездке в Европу

Сам я из деревни, мало чего видел на свете; свойственное сельским жителям упрямство и трусоватость в какой-то мере свойственны мне и поныне. Сойдя с поезда в Берлине, я почувствовал смятение и тревогу, ступал по сверкающему гладкому асфальту так, словно под ногами была вата. Перед глазами проносились тени машин и трамваев, небо расчерчивали провода, пересекающиеся улицы и улочки сплелись в какую-то дьявольскую сеть, в которую меня затягивало все глубже и глубже. Отчаявшись что-либо понять, я двигался вместе со всеми словно наощупь.

Тогда я впервые понял, насколько нужны часы – они скажут мне, в какое время обедать, а когда идти на встречу… Раз уж мы заговорили о часах, надо признать, что я в этом совершенный профан. Дома, в Китае, мои приятели приобретали себе уже третьи или даже четвертые часы, а для меня они все еще оставались загадочной вещью. Хотя, конечно, иногда в ожидании автобуса я заглядывал в лавки и магазинчики по обеим сторонам улицы в надежде разглядеть где-нибудь на стене циферблат и стрелки и понять, пора ему приехать или еще нет. Чаще всего гулять в поисках часов приходилось долго, иногда они действительно находились, а порой и не одни. Загвоздка была в том, что все часы показывали разное время. К тому же заглядывать в лавки таким образом довольно комично, зачастую это привлекало внимание продавцов, смотревших на меня с подозрением. Когда же я ретировался обратно на остановку от этих недружелюбных взглядов, оказывалось, что автобус уже уехал. Так продолжалось до осени прошлого года, когда мне стало необходимо зарабатывать на хлеб точно по времени, и тогда я купил часы. Они шли три дня, а потом остановились. В мастерской мне сказали, что ослабла пружина. Часы починили, но вскоре они снова остановились – на этот раз оказалась проблема со стрелками. Так я отдавал часы в мастерскую раз пять или шесть, а когда посчитал, оказалось, что на ремонт ушло больше денег, чем они стоили изначально! Тогда я решил купить другие часы, дорогие и качественные.

Этими я был доволен, брал их в каждое путешествие. Вместе со мной они сели на поезд и проехали всю Сибирь, но при пересадке из одного вагона в другой, в суматохе с чемоданами я нечаянно разбил в них стекло. Тогда это не показалось такой уж большой потерей, я просто положил часы в банку из-под чая и поехал дальше. Теперь же, среди шумной жизни Берлина, часы снова стали нужны.

Спустя пару дней после приезда я понес часы в мастерскую. Меня сопровождал приятель, который жил и учился в Берлине уже два года и хорошо знал город. Я шел за ним как зачарованный, чувствуя, что запутываюсь в магической сети поистине дьявольской силы. Наконец, на улице, носившей имя Канта, мы нашли мастерскую, объяснили часовщику, что необходимо заменить разбитое стекло циферблата. Тот выдал квитанцию. Сверху на этой бумажке были пропечатаны какие-то черные буквы – я не стал разбираться, какие именно. Вероятнее всего, это название мастерской и адрес, подумалось мне. Мастер пообещал, что на следующий день все будет готово, и мы ушли.

На другой день я решил не беспокоить приятеля и после обеда отправился за часами самостоятельно. Запутанная сеть пересекающихся проводов и разбегающихся улиц колыхалась передо мной и вынуждала достать квитанцию и свериться с адресом. Взглянув на нее, я остолбенел – там красовалась отметка о получении в ремонт часов и ничего более! Пришлось идти наугад. Я побрел по левой стороне Кантштрассе, где, как мне казалось, и была расположена мастерская. Каких только вывесок и витрин мне не попадалось! Я был готов к тому, что в любой момент свершится чудо и перед моими глазами окажется вывеска или витрина с часами.

Однако меня ждало разочарование. Я все шел и шел… Почему она такая длинная, эта Кантштрассе? Я добрался до конца улицы, развернулся и зашагал обратно. Наконец среди большого скопления вывесок я обнаружил одну, принадлежавшую часовой мастерской. Она была совсем крошечная, поэтому в первый раз я ее не заметил. Счастливый, словно нашел рай земной, я влетел внутрь, но сразу понял, что что-то не так: вчера старик-часовщик, согнувшись, работал у окна. Помню, когда мы вошли, он от неожиданности выронил отвертку, нагнулся, чтобы ее поднять, и я увидел за его спиной стеклянный шкафчик, полный разных часов. Но где же этот шкафчик сегодня, куда он подевался? Не успел я развить эту мысль, как появился пожилой хозяин. Я протянул ему квитанцию, он взял ее и принялся искать часы. Судя по его поведению, мои сомнения были просто смешны. Я улыбнулся.

Однако после долгих поисков часы найдены не были. Старикан взволнованно вытер ладонью заблестевший лоб. Он сказал, что возможно, его жена знает, где лежит мой заказ, но ее, к сожалению, нет сейчас дома. Что если я приду завтра? Вид у него был очень извиняющийся, он взял карандаш, написал адрес мастерской на обороте квитанции. Я вышел на улицу с чувством сомнения и беспокойства, вздохнул и пошел к себе в густеющих сумерках по огромному, как море, Берлину.

Проведя ночь в переживаниях, наутро я вновь отправился в мастерскую. Сомнения продолжали меня мучить. По пути я снова внимательно разглядывал вывески и витрины, надеясь обнаружить другую мастерскую, и вскоре мои надежды оправдались. Эта мастерская была еще меньше первой. Хозяин немного сутулился. Я протянул ему квитанцию и спросил, не его ли эта бумага? Он сказал, что не его. Мне ничего не оставалось, как пойти во вчерашнюю. На этот раз хозяина не было, вышла его жена. Я вручил ей квитанцию. Увидев на ней сделанную мужем надпись, она бросилась искать часы. Хозяйка разволновалась еще больше, чем ее старикан: открывала каждый ящичек, каждый шкафчик, развернула все сверточки. Она даже зажгла свет и осмотрела углы комнатки, но часов нигде не было. В этот момент все мои сомнения кончились, даже сердце встрепенулось: я почувствовал, что вроде бы совершенно точно принес часы именно сюда. Я смотрел на старую фрау, но ничего не говорил. От этого, похоже, она совсем распереживалась, ее седая прическа блестела при свете лампы и мелко подрагивала. И все же часов нигде не было. Что ей оставалось делать? В конце концов она сказал мне, что спросит у мужа, когда тот вернется, и попросила зайти опять после обеда. С нарастающим беспокойством в душе я снова пошел прочь с пустыми руками.

Уже в сумерках я вернулся в мастерскую, где было темно и тихо, как в старой церкви. Закрыв дверь на улицу, я услышал, как бьется мое сердце. После долгого ожидания из глубины лавочки показались две тени.

Зажглась лампа. Конечно, это были часовщик с женой – увидев меня, он засуетился, а старая фрау застыла с обеспокоенным выражением лица. Оказывается, они осмотрели все, что только можно, но часов так и не отыскали. Старик стал тереть блестящую лысину. Прическа у фрау затряслась сильнее, что было особенно заметно по отбрасываемой тени. В конце концов старик спросил, сам ли я принес часы. Тут уж и я почувствовал, что не знаю, как ответить. Приносил-то я сам, но вот сюда ли? Мои вчерашние сомнения мигом ожили и зашевелились. Я нигде не видел стеклянного шкафчика с часами, да и в целом место было не очень похоже на то, куда я отдал часы.

В конце концов я стал им объяснять, что не пробыл в Берлине и четырех дней, что еще не освоился со здешними улицами, и снова показал квитанцию. После моего сбивчивого рассказа часовщик вдруг что-то простонал, как будто на него снизошло озарение, и поспешно достал из ящика стола стопочку своих собственных квитанций, после чего торжествующе посмотрел на меня. Бумага явно отличалась: мой листок был белый, а листки в пачке, вынутой из ящика, – коричневые и в два раза больше. Теперь я окончательно понял, что зашел не в ту мастерскую. Запутавшись сам, простосердечный старикан вместе со мной два дня участвовал в этой комедии. Мне стало неловко. Я извинился перед ним и постарался объяснить самыми простыми доступными мне словами немецкого языка, что очень сожалею о своей ошибке, и на лице старика появилась понимающая улыбка. Он ничего не сказал мне в укор, но его хозяйка заметно рассердилась, стала что-то бормотать с недовольным видом, потом взяла ластик и с усилием принялась тереть квитанцию, чтобы убрать с нее адрес, который написал ее муж. Что ж, ее нельзя упрекнуть в этом – я заставлял их волноваться целых два дня, так что теперь ей надо было выпустить пар. На прощанье хозяин посоветовал мне заглянуть в часовую мастерскую на западной стороне улицы и спросить там. Он даже написал на листке номер дома, по которому я смог бы легко сориентироваться. Мне оставалось только поблагодарить добросердечного старика – что я мог еще сделать?

Я пошел вдоль по Кантштрассе, на душе у меня лежал тяжелый камень. В небе надо мной пересекались провода, перед глазами разбегались перекрестки, загорались фонари вдоль дороги и тянулись вдаль светящимися точками, весь край неба был подкрашен красноватым отсветом городских огней. Я не знал, где кончается этот Берлин, настолько огромный, что я даже не понимал, в какой его части сейчас нахожусь. Я плыл в этом огромном море в поисках своих часов, которые были еще меньше, чем я.

Наконец я решился: направился домой к своему приятелю, тому самому, который уже два года прожил в Берлине, и рассказал ему о своих приключениях. Он очень удивился и тут же потащил меня за собой. Мы прибежали в часовую мастерскую на западной половине Кантштрассе. До той мастерской, где я только что был, отсюда больше километра. Едва достав квитанцию, я сразу же получил свои часы. Коснувшись их, я испытал странный трепет – словно взял в руки драгоценную реликвию. Шагая домой по Кантштрассе, я вспоминал комичные приключения последних двух дней и милого старика, поглаживающего сверкающую лысину… Внезапно я остановился, повернулся лицом к этому огромному, как море, Берлину и невольно расхохотался.

2 декабря 1935 года, Германия, Гёттинген

Стихи. Из заметок о поездке в Европу

Сам не знаю почему, но сколько себя помню, время от времени в мыслях у меня возникает образ стареющего поэта, стоящего в тусклом свете желтой лампы и сдавленным дрожащим голосом читающего стихи собственного сочинения, наполненные душевными терзаниями. Этот негромкий голос доходит до уха каждого слушателя, до его сердца, до самых глубин души, погружая в пугающую тишину. Очень волнующий образ.

Однако в Китае я никак не мог по-настоящему разглядеть его и превратить в четкую картину. Этот образ всегда оставался только лишь миражом, который пересек со мной Сибирь и добрался до Гёттингена. Кто мог предположить, что здесь этот образ вдруг обретет плоть, станет реальным, и я услышу, как стареющий поэт читает свои стихи. Даже сейчас, когда я думаю об этом, воспоминания кажутся удивительным сном.

Когда я впервые увидел объявление о том, что в город приезжает поэт и будет выступать перед публикой, я страшно обрадовался. К тому же этим поэтом был не кто иной, как Рудольф Г. Биндинг ³⁰, чье имя было известно многим. Я сразу же купил билет. По правде говоря, мне трудно было представить, что в этом маленьком старинном городе может произойти такое чудо. До выступления было десять дней. Я не мог дождаться. В это время моя обычная спокойная и уединенная жизнь оживилась и заиграла новыми красками. Хотя я, как и раньше, каждый день, тянув за собой свою тень, шел в университет по дороге вдоль старой крепостной стены, по обеим сторонам которой росли огромные причудливые деревья, а потом возвращался домой тем же путем, на душе все равно было какое-то приятное чувство.

Наконец, долгожданный день наступил. С самого утра шел дождь, что для Гёттингена не редкость. Здесь дожди очень надоедают, иногда они могут идти семь-восемь дней без остановки. Как будто кто-то просверлил в небе множество крохотных дырочек, через которые неустанно просачивается вода. Темно-серое небо нависает над головой, дышится тяжело, как будто грудь наполнили ватой. Вот и сегодня шел дождь, но я чувствовал себя совсем иначе. Меня переполняла радость, как будто со мной вот-вот должно было произойти какое-то очень счастливое событие. Казалось, надо мной не мрачное серое небо, а яркие счастливые звезды.

Выступление было назначено на вечер. Когда начало смеркаться, за мной зашел друг, который жил в Гёттингене уже семь лет. Мы пошли вместе. Капли дождя падали на лицо, было холодно, как глубокой осенью. Мы еле смогли протиснуться в парадный зал женской гимназии, внутри уже толпилось больше тысячи человек. Электрические лампы горели так ярко, что было светло как днем. Это немного удивило и расстроило меня. Я всегда полагал, что поэты должны читать стихи в маленькой комнате, в тусклом свете настольной лампы, в окружении нескольких последователей. Должно быть, такая картина была только в моих мечтах, а в жизни все оказалось иначе. Однако это не испортило мне настроения, и совсем скоро я был вдохновлен, как и прежде. В шуме, наполнявшем зал, мы ожидали начала выступления.

Вдруг стало тихо – вошел поэт. Он был очень пожилым и шел, покачиваясь из стороны в сторону. Ему помогли подняться на сцену, он медленно опустился на приготовленный для него стул, молча скрестил руки. Мое сердце трепетало от этой волшебной тишины. Наконец он произнес несколько слов о свободе и творчестве в качестве вступления, а после начал читать стихи. Сначала очень тихо, немного дрожащим голосом, но мягко, подобно тому, как облака плывут по осеннему небу или рябь струится по весенней воде. Подобно всему тому, что нельзя описать словами. Второе стихотворение, третье – он читал все громче. В каждой строке этих незаурядных стихов открывалось столько нового, какая-то необыкновенная безграничная сила была в них. Словно внутри пылала душа, наполненная жизненной энергией – и моя собственная крошечная душа запылала вместе с ней, не в силах противиться ритму. Поэт как будто становился все больше и больше и вырос до такой степени, что все вокруг исчезло. Остался только его дрожащий и торжественный голос, доносившийся неизвестно откуда. Словно молния, которая летит с неба. Словно ледяной поток, который бросается вниз с высокой скалы и разливается вокруг меня. Глаза мои будто покрыла пелена, я ничего не видел. Вокруг все стало серым, превратилось в дым. Даже я сам стал серым, стал дымом. И оказался неизвестно где, унесенный этой неведомой силой.

Не знаю, сколько прошло времени, вдруг вокруг стало тихо. Я словно очнулся от обморока и обнаружил, что по-прежнему сижу в том же зале среди тех же людей. Я попытался успокоиться и взглянул на сцену. Свет освещал половину лица поэта, большая черная тень падала на стену за его спиной. Поэт уже закончил декламировать стихи и собирался прочитать небольшой рассказ. Мираж рассеялся, я оглядел зал, полный зрителей, их внимание было приковано к сцене, глаза – широко раскрыты. Посмотрев на лицо поэта, я обратил внимание, как двигалась его морщинистая кожа, как дрожали губы. Этот пожилой человек прилагал невероятные усилия, чтобы дочитать свои стихи.

Он окончил рассказ, и ему помогли спуститься со сцены. Звучали бурные аплодисменты, не стихавшие даже когда он ушел. Поэт вышел снова, подошел к краю сцены, медленно поклонился и снова прошествовал за кулисы.

В зале началась толкотня – все хотели взять у поэта автограф. Мы терпеливо ждали. Наконец очередь дошла до нас. Поэт расписывался с трудом, рука его дрожала. Поставив автограф, он взглянул на меня, и тогда я увидел, что у него необычайно большие сияющие глаза. Возможно, заметив, что я иностранец, поэт пробормотал что-то себе под нос. Я ничего не успел ответить, так как человек, стоявший позади, уже выталкивал меня из комнаты.

Снаружи все еще шел дождь. Свет от уличных фонарей поблескивал в нитях мороси, тянущихся сквозь сумрак, и отражался в лужах тусклыми, хаотично разбросанными пятнами. Два сверкающих глаза следовали за мной, куда бы я ни посмотрел. Они мерещились мне всюду – в глухой темноте плотно закрытого окна, в дали ночного неба и даже во сне.

Прошло немного времени, и мне снова представилась возможность послушать стихи. На этот раз выступал поэт Ханс Фридрих Блунк ³¹. Он был председателем Имперской палаты литературы, что соответствовало должности поэта-лауреата в Великобритании. Казалось бы, его приезд должен был пробудить во мне еще больше фантазий, но этого не случилось. Слишком уж много я напридумывал себе в прошлый раз. Сейчас я был куда спокойнее и не стал воображать так много на пустом месте. Хотя именно благодаря прошлому опыту я точно знал, что когда поэт сам читает свои стихи, рождается волшебство.

И вот наступил долгожданный день выступления. Погода снова была мрачная, в любой момент мог пойти дождь. Когда начало смеркаться, я зашел за тем самым другом. Мы прогулялись вдоль старой городской стены, добрались до университета и зашли в актовый зал.

Людей было не так много, как в прошлый раз. Сцена тоже была оформлена иначе: вместо одинокого голого стола со стульями на ней была установлена трибуна, с которой свисал флаг национал-социалистической партии Германии с черными буквами на красном фоне, а рядом стояли две вазы с невразумительными букетами. Я почувствовал глубокое разочарование и грусть. Моя мечта о маленькой комнате и поэте, который читает стихи в тусклом желтом свете лампы, исчезла. Той простоты и безыскусности, которая была в прошлый раз, тоже след простыл.

Сначала какой-то молодой парень небрежно взбежал на сцену, вскинул правую руку в приветствии и заговорил. Его глаза бегали из стороны в сторону. Судя по всему, он хотел остановить на чем-то взгляд, но увидел, что толпа людей таращится прямо на него, и так и не нашелся, куда смотреть. Поэтому его рот, нос и глаза были в постоянном движении. Я все думал, как бы не рассмеяться. Но не успел я улыбнуться, как этот парень, закончив приветственное слово, так же несуразно сбежал со сцены.

Вслед за ним на сцену поднялся Ханс Бланк. Он выглядел немного комично: лысая макушка сверкала в свете ламп, левая сторона рта была искривлена, а справа виднелся большой шрам. Когда он говорил, шевелилась только правая часть верхней губы, а у шрама появлялись морщины. Это создавало странный образ. Он, как и Рудольф Биндинг, произнес несколько приветственных слов и начал читать свои стихи. На меня он произвел тяжелое впечатление. Интонации его не просто не были плавными, он читал с трудом, словно принуждаемый силой, и порой как будто не мог вспомнить текст. Его голос звучал так, словно поэт затаил обиду и мог читать только с короткими передышками. Мне вновь вспомнился Биндинг, в дрожащем голосе которого было столько очарования. Но я терпел. Прочитав несколько стихотворений, Бланк начал декламировать песни, напоминавшие народные, основанные на фольклорных сказаниях. Он вдруг оживился, голос его зазвучал громче. В этих простых, искренних песнях словно сосредоточилась первобытная сила. Мое сердце нежданно-негаданно встрепенулось, и я вновь попал в волшебный мир. Бланк закончил декламировать стихи и начал, улыбаясь, читать рассказы. В зале нередко раздавался смех, все были очень довольны. Этот смех продолжался, пока поэт не закончил свое выступление и не сошел со сцены.

Вместе с другими зрителями мы вновь протискивались к выходу. Стояла глубокая ночь. Мы подняли головы и посмотрели на шпиль старинной средневековой церкви, пронзающий темное небо где-то высоко-высоко наверху. Он был похож на тень великана. Как и в прошлый раз, образ поэта не покидал меня, он все время плыл перед глазами. Вместе с ним меня не покидал и образ его предшественника с горящим взором. Не важно, на что я смотрел – на старое дерево или на блеклый лес за ним, – но эти видения не покидали мое воображение.

С тех пор прошло больше месяца, но когда я остаюсь наедине с собой, образы старых поэтов вновь появляются перед моими глазами. Голоса их звучат в голове, и на сердце сразу становится тепло. Некоторые могут подумать, что эти видения, постоянно присутствующие в моей жизни, обременяют меня, на деле же все наоборот – они меня очень радуют. Тот расплывчатый мираж из детства наконец-то принял реальные очертания. А сам я стал слушателем поэтических голосов, которые достигают моих ушей, сердца, самых глубин моей души и остаются там навсегда. Даже если это сон, нельзя отрицать, что он чудесен!

26 февраля 1936 года, Германия, Гёттинген

В Дели

За бортом самолета раскинулось бескрайнее ночное небо, и сквозь иллюминатор было совсем ничего не видно. Словно темнота загустела и превратилась в огромный черный камень, который занял собой все пространство от неба и до самой земли. Самолет стремительно мчался вперед, преодолевая в час больше тысячи километров. В темноте, которая простиралась на десять километров вниз, один за другим загорались огоньки, нечастые и блеклые, точно первые утренние звезды. Раз! – и огней стало больше. Как будто утреннее небо в одно мгновение сменилось звездной летней ночью. Этот небосвод был весь усыпан огненно-красными жемчужинами: некоторые громоздились в беспорядке, другие выстроились словно бусины на нитке; одни складывались в квадраты, иные – в кольца и превращались в пылающее ожерелье.

Мы прибыли в Дели – конечную точку длинного путешествия. Мне было радостно, но вместе с тем и тревожно, чувства бурлили, как кипящая вода в котле. Это был сложный период для китайско-индийских отношений, к тому времени я не посещал Индию уже 23 года, но уверен, что все это лишь маленькая капля в огромной реке истории культурного взаимодействия между нашими странами. Верю, что эта неприятность не повлияет на отношение к нам индийских друзей несмотря на то, что я приехал сюда именно в тот самый момент ³². Чем ближе мы были к индийской земле, тем больше в моей голове появлялось вопросов. О чем думают люди здесь, в Индии? Я не знал. Как они относятся к китайцам? Не знал и этого. Страна, так хорошо известная мне прежде, теперь казалась совсем чужой.

Впервые я оказался в Индии без малого почти треть века лет назад. Добирался так же – самолетом, это был дневной рейс был из Мьянмы в Калькутту. В иллюминатор не заглядывало черное ночное небо, напротив, я сам с удовольствием рассматривал светлую, похожую на зеленый ковер равнину. В те времена самолеты летали намного ниже, чем теперь, и земля была видна, как на ладони: переплетения рек, густые рощи, разбросанные там и тут рисовые поля и маленькие деревушки. Иногда можно было заметить работающих в поле индийских крестьян и даже рассмотреть яркие узоры на женских сари.

Зал прилета был украшен красными флагами КНР и полон народа. Отовсюду к нам тянулись теплые руки и вешали на шеи разноцветные благоухающие гирлянды из цветов. Я первый раз в жизни видел столько гирлянд! Их было так много, что они доходили до носа и заслоняли глаза, лепестки всех форм и размеров осыпались на пол. Кто-то намазал меня благовонным маслом между бровями, и аромат цветов, смешавшийся с нотками благовоний, еще долго преследовал меня, я отлично помню его до сих пор.

Второй раз я приехал в Индию уже не как гость индийских граждан, а как участник международной конференции. Пробыл недолго, мест посетил немного, редко общался с индийцами, и эта поездка оставила совсем мало эмоций.

И вот я снова здесь. Прошло много времени, мир сильно изменился. Индия опять превратилась в страну-загадку. Если раньше она из совсем чужой стала мне близкой, то теперь, наоборот, – старая подруга превратилась в незнакомку.

Мы были первой группой из Китая. Индийцы не знали, что мы прибыли, и не приехали нас встречать. У нас не было возможности сразу понять, как они к нам относятся. В полной тишине, сопровождаемые коллегами-дипломатами, мы въехали на территорию китайского посольства, напоминающую цветочный сад.

Место, где располагалось посольство, было очень красивым: большой двор, величественное здание, всюду зелень и цветы. В такой безмятежной атмосфере мы потихоньку обживались. Каждый день рано утром мы выходили во двор на пробежку или просто прогуляться. Говорили, что раньше здесь был густой лес, в котором водились волки, змеи, обезьяны, павлины. Потом чащу вырубили, землю очистили от пней и сорняков и подготовили к закладке дорог и возведению домов. Несколько индийских рабочих, занятых на строительстве дороги, жили в отдаленном уголке двора. Иногда во время прогулки мы добирались до их жилища, и видели, как они разжигают печь и готовят завтрак, а их дети играют прямо у огня. Семьи уборщиков и садовников работали в китайском посольстве по многу лет, а порой и всю жизнь. При встрече мы всегда приветствовали друг друга. На территории посольства было много животных, сильнее прочих мне приглянулась пара павлинов. Раньше они жили в лесу, а после его уничтожения им стало некуда идти. Мне неизвестно, где они ночевали, однако каждое утро они оказывались либо на хлопковом дереве, усыпанном красными цветами, либо на террасе небольшого домика. Увидев нас, они пугались, расправляли величественные крылья, взмывали в небо, и не успевали мы и глазом моргнуть – а их уже и след простыл. Однако на следующее утро они вновь сидели на невысокой ограде около дома.

Так беззаботно шли дни. Наш руководитель, завершив визит в Бангладеш, должен был вернуться в Дели, и я поехал в аэропорт его встречать. Посещение этого места произвело на меня неожиданно сильное впечатление. В памяти вновь ожили воспоминания и образы, которым было ни много ни мало – почти двадцать семь лет! Годы пролетели, как одно мгновение. Все превратности судьбы, все перемены, произошедшие за это время, стали неважны, я словно вернулся в прошлое и вновь увидел молодых индийцев и рдеющие над их головами флаги, будто услышал звонкие голоса: «Индия и Китай – вместе навек!» Мысли о превращениях Индии из родной страны в чужую и обратно перестали меня занимать. Передо мной предстала та самая Индия, в которую я стремился вернуться все эти годы.

Самолет задерживался, мы ждали в зале для почетных гостей. Прибытие китайской делегации и возможность пообщаться с индийскими друзьями несказанно меня радовали. Здесь были мои старые друзья и новые знакомые. «Друг приехал издалека, разве не радость» – говорят китайцы, а еще добавляют: «Нет ничего лучше, чем радость встречи». Индийцы, среди которых были преподаватели и студенты Делийского университета и университета Джавахарлала Неру, просили нас выйти на улицу, там на нас надевали цветочные гирлянды и мазали благовонными маслами. Стоило нам вернуться в зал для почетных гостей, как индийские, японские и другие, неизвестно откуда прибывшие журналисты, радиоведущие и фотографы обступали нас со всех сторон, направляли свои камеры и микрофоны, щелкали затворами фотоаппаратов, словом, атмосфера была по-настоящему волнующая. Спокойствие, владевшее мной по дороге в аэропорт, улетучилось, я почувствовал прилив сил, как перед боем, но вместо жажды убийства меня вели восторг и радость! Припомнив сомнения, одолевавшие меня в самолете, я мысленно посмеялся над собой и наконец полностью погрузился в волнительную, вдохновляющую, трогательную и радостную атмосферу Индии.

Октябрь 1979 года

Делийский университет и университет Джавахарлала Неру

Всю свою жизнь я посвятил работе в университете. Мне интересна и прекрасно знакома университетская среда, я стараюсь поддерживать связь с вузами – как китайскими, так и зарубежными.

Мне конечно хотелось завязать дружбу с делийским научным сообществом, но я и предположить не мог, что совершенно незнакомые мне университет Джавахарлала Неру и Делийский университет первыми выйдут на связь. Еще менее я ожидал, что для меня, совершенно обычного человека, устроят такую торжественную встречу. Возможно, это связано с тем, что я говорю на санскрите и пали, переводил классическую индийскую литературу; а может быть, роль сыграли мои многочисленные индийские друзья и то, что в этой стране я не впервые. На самом деле несмотря на глубокое уважение к индийскому народу и культуре, мое понимание этой страны все еще крайне поверхностно.

Треть века назад, когда я впервые оказался в Индии, Университета Джавахарлала Неру еще не существовало, его основали позже; в Делийском университете я был только однажды. Тогда пришло немало людей, обстановка была официальная, присутствовали многие мои коллеги, но познакомиться удалось только с некоторыми. Визит был краток, да и времени прошло так много, что в памяти сохранились только смутные общие впечатления. Теперь же я приехал в уже знакомые места – обитель языкознания и социальных наук. Смутное беспокойство по поводу того, что я не узнаю университет, исчезло, как только стало известно, что меня будет сопровождать лично профессор Раджпут Леи. Однако коллеги не предупредили меня о конференции и не упомянули о том, что нужно будет выступать.

Конференц-зал был полон людей, многие толпились у дверей и в проходах. Мужчины и женщины, старые и молодые… Присутствовали иностранцы – не могу сказать, были они научными сотрудниками или студентами университета. Декан факультета буддизма и декан факультета китайского и японского языков поднялись со мной на сцену и сели в президиуме. Сердце у меня билось, как барабан, но, как учит древнекитайская философия, «раз уж ты здесь – устраивайся». Раз уж мероприятие организовали подобным образом, нужно принять это. Сейчас уже не важно, на что я рассчитывал, это делу не поможет. Поэтому я успокоился.

Студенты выступили с приветствием, девушка говорила на хинди, молодой человек – на китайском. Говорили они следующее:

Впервые в истории университета Дели к нам приехал профессор известного на весь мир Пекинского университета. Этот престижный китайский вуз не зря прослыл «цитаделью демократии», и мы надеемся, что визит профессора Цзи Сяньлиня построит мост дружбы между нашими университетами. Хотелось бы верить, что к нам станут приезжать все больше и больше ученых из Пекинского университета. Мы также надеемся, что и у нас появится возможность посетить альма-матер профессора Цзи Сяньлиня.

Были в приветственной речи и такие слова:

Дружественные отношения Китая и Индии длятся уже две тысячи лет. Монахи Фо Тудэн, Кумараждива, Бодхидхарма и сотни других принесли в Китай квинтэссенцию индийской культуры – буддийское учение. Сорок лет назад Дварканатх Котнис, Джойета Басу и другие индийские врачи отправились в Китай для оказания медицинской помощи во время японо-китайской войны ³³. Доктор Дварканатх Котнис пожертвовал жизнью в борьбе за освобождение китайского народа. В то же время имена китайских буддистов Фасяня ³⁴, Сюаньцзана ³⁵ и Ицзина ³⁶ известны каждому индийцу, их труды внесли неоценимый вклад в изучение истории Индии.

Эти слова глубоко тронули всех китайских коллег, присутствовавших в зале. Тысячелетняя традиция дружбы сблизила нас.

После вступительного слова студентов на сцену поднялся декан факультета буддизма профессор Сингх. Он поприветствовал присутствующих на английском языке, а затем прочел стихотворение на санскрите, написанное в честь моего приезда. Его слова были данью уважения не только Пекинскому университету, олицетворявшему китайские высшие учебные заведения, но и всем педагогам и ученым Нового Китая. Правила, по которым строятся подобные мероприятия, предписывали мне встать за трибуну после выступления организатора. Волнения не было, как, к сожалению, и мыслей, о чем говорить. Слушая предыдущих ораторов, я судорожно соображал, что же уместно будет сказать по такому случаю. Опыт исследования культурных связей между Китаем и Индией у меня был изрядный, но я не знал, захотят ли мои индийские друзья слушать такую историю. Внезапно мне пришла в голову идея рассказать о том, как зарождалось взаимодействие двух наших великих цивилизаций. Подобная тема всегда вызывает полемику, и мне, как человеку, обладающему собственной точкой зрения, предоставлялась прекрасная возможность поделиться своими мыслями. Версия о зарождении культурного обмена между Китаем и Индией вместе с проникновением в Поднебесную буддизма для меня неубедительна, это как утверждать, что до I века н. э. коммуникация между нашими странами вовсе отсутствовала. Я думаю, что этот процесс начался гораздо раньше, его можно проследить как минимум до III–IV веков до н. э. – т. е. до того времени, когда жил и творил китайский поэт Цюй Юань. В его стихотворении «Вопросы к Небу» есть строка «гу ту цзай фу» _{(顾菟在腹).} Иногда иероглиф «ту» _(菟) толкуют как обозначение жабы, но начиная с эпохи Хань во многих комментариях стали писать, что это не жаба, а заяц, а вся строка означает «в животе ночного светила». Подобные представления встречаются и в других источниках. Сказка о том, что на луне живет заяц, широко распространена в индийской мифологии. В седьмой главе «Записок о Западных странах [эпохи] Великой Тан» Сюаньцзана есть упоминание о трех животных:

В начале кальпы ³⁷ в этом диком лесу жили лиса, заяц и обезьяна. Несмотря на отличия они ладили между собой. Тогда-то владыка дэвов Шакра, желая испытать тех, кто следует по пути бодхисаттвы, превратился в старца. Обратившись к тем трем зверям, он сказал: «О вы, дети мои, живете ли вы счастливо и безмятежно? Не ведаете ли страха?» Звери ответили: «Мы крадемся через густые травы, рыщем по дремучему лесу. Мы разных видов, но равно довольны, спокойны и веселы». Старец сказал: «Услышав, что вы, дети мои, великодушны и милостивы, я пренебрег старостью и немощью и пришел сюда издалека. Теперь же я голоден – какой пищей вы могли бы совершить мне подношение?» Звери сказали: «Подожди здесь немного. Мы побежим, поищем». И вот, в едином стремлении к самоотвержению, разными тропами отправились они на поиски. Лиса пошла вдоль берега реки и принесла в зубах свежего карпа. Обезьяна влезла на дерево, набрала цветов и плодов и преподнесла их старцу. Один только заяц прыгал туда-сюда и вернулся ни с чем. Старец сказал ему: «Вижу, ты совсем не таков, как лиса с обезьяной, не в одном с ними стремлении. Они смогли послужить, а вот ты не поднес мне пищу. И в этих словах истинная правда». Заяц же, услышав упрек, обратился к лисе и обезьяне: «Соберите побольше хвороста и травы». Звери так и сделали: поспешно наломали сухостоя, натаскали дров. Затем они сложили собранное в кучу и разожгли жгучее пламя. Заяц обратился к старцу: «О достойный! Мое тело презренно. Я не смог найти ничего достойного для тебя, поэтому самого себя, ничтожного, осмелюсь принести в дар – пусть я сам стану пищей». Сказав так, он бросился в огонь и тотчас умер. Тогда старец обернулся Владыкой дэвов Шакрой, собрал останки зайца и долго его оплакивал, а потом сказал лисе с обезьяной: «Ведь только он один был способен на это! Я глубоко тронут и, чтобы память о нем не исчезла, поселю его на лунном диске». Эта история передавалась в последующих поколениях, и потому все говорят, что на Луне с тех пор живет заяц. ³⁸

Эта история много раз встречается в буддийских канонах, переведенных на китайский язык. Разные признаки указывают на то, что миф зародился в Индии, а позже пришел и в китайскую культуру, попав даже в известное стихотворение поэта Цюй Юаня. Таким образом, культурные связи между Китаем и Индией образовались не менее 2300–2400 лет назад. Если также упомянуть двадцать семь зодиакальных созвездий, которые и в Китае, и в Индии имеют одинаковые названия, то можно предположить, что эти отношения зародились намного раньше. Одним словом, взаимное проникновение культур имеет очень долгую историю, продолжает развиваться и сейчас, приумножается и является гордостью наших народов.

Мое безыскусное выступление, очевидно, вызвало интерес у слушателей. Когда закончилась торжественная часть, я наконец смог оглядеться и немного расслабиться, но кульминация встречи ждала впереди. Преподаватели и студенты окружили меня и с воодушевлением дискутировали о китайско-индийских взаимоотношениях, однако их вопросы не ограничивались только этой темой. Одни спрашивали о тонах в китайском языке и транскрипции фаньце ³⁹, другие хотели узнать о старинных письменных китайских источниках, в которых упоминаются иностранные государства, например, о «Записках о дарах, преподносимых западными странами китайскому императору», третьи спрашивали о переводах с санскрита, четвертые – о китайском переводе буддийских канонов, пятые интересовались народными коммунами, современной образовательной системой КНР и так далее. На самом деле во многих вещах, о которых меня спрашивали, я совершенный профан. Однако так сложилось, что многие годы местному сообществу некому было задавать все эти вопросы, я оказался для этих людей «старой энциклопедией» и они жадно бросились проверять все интересующие их слова.

Но индийцы не просто «искали слова в словаре». Одни угощали меня молочным чаем, другие предлагали сладости, третьи, стоявшие с блокнотами, просили расписаться, четвертые фотографировали. Мне так и не удалось попробовать угощение, потому что люди все подходили и подходили, несколько человек могли одновременно задавать разные вопросы. Более внимательный и собранный респондент мог бы легко решить подобную задачу, но вот беда, я совсем не таков. По правде говоря, в тот момент я мечтал стать Сунь Укуном из «Путешествия на Запад»: вырвать у себя пучок волос, дунуть на них и размножиться. Только так я смог бы удовлетворить любопытство и ответить на вопросы всех индийских друзей. Но, увы, я обычный человек из плоти и крови, а не небожитель. Собравшись с силами, утирая пот с лица, я как мог справлялся с ситуацией.

Признаюсь, мне было крайне приятно такое внимание, да и все мои китайские коллеги, присутствовавшие в тот день в Делийском университете, были тронуты до глубины души интересом индийского народа к положению дел в Новом Китае, а также тем радушным приемом, который нам оказали. Можно сказать, что тогда я принял на себя главный удар, и сложно описать словами то внутреннее волнение, которое меня охватило. Хотя не могу не отметить, что порой я испытывал чувство стыда за себя, поскольку знания мои ограниченны, и я не могу удовлетворить все ожидания индийских товарищей. Как бы то ни было, профессор Радж Боти Леи тогда совершенно справедливо заметил: «Вы весь университет поставили с ног на голову!»

Для меня стало полной неожиданностью после такого насыщенного утра встретить в столовой Делийского университета одного индийского экономиста. Я вспомнил его потому, что именно он в начале 1950 годов встречал нашу делегацию в Индии, благодаря ему нас прекрасно приняли в Нью-Дели и Калькутте. Позже он посещал Китай и, кажется, даже встречался с Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем. Его деятельность всегда была направлена на стимулирование развития китайско-индийских отношений. Однако за последние двадцать лет я почти ничего не слышал о нем и опасался, что его уже нет в живых. Кто бы мог подумать, что нежданно-негаданно, как божество из индийской сказки, которое вдруг пришло в мир людей, мой старый знакомый появится передо мной. Эта неожиданная встреча еще больше обрадовала меня, и без того очень вдохновленного сегодняшними событиями. Я сжал его руку и, улыбаясь, спросил, сколько же ему лет в этом году. Он дал потрясающий ответ: «Только 86». Все люди, стоявшие вокруг, громко рассмеялись. Засмеялся и он – так, как смеются молодые: непосредственно и энергично. Я знаю, что этот пожилой человек в душе был еще очень молод. Он жил ради индийского народа и китайско-индийской дружбы. Я искренне желаю этому старому физически, но молодому душой человеку, которому «только 86», долголетия и плодотворной работы!

На следующий день меня пригласили посетить университет Джавахарлала Неру. Организация мероприятия была такая же, как в Делийском университете: визит открывался торжественным приемом, в актовом зале собралось около тысячи человек. Аплодисменты не смолкали, настроение у аудитории было приподнятое. Единственное отличие было в том, что здесь пели китайские песни на китайском языке. Услышав их так далеко от родины, я словно вернулся домой. Атмосфера была такой же теплой и сердечной. Кроме руководителей университета и преподавателей вместе со мной в президиуме сидел председатель студенческого совета – молодой парень, которому едва исполнилось двадцать. Мне сказали, что его третий раз подряд переизбрали на этот пост. Молодой человек показался мне весьма талантливым, энергичным, доброжелательным и умным. Он совершенно свободно сидел с нами за одним столом, улыбка не сходила с его лица. После того как организаторы произнесли приветственное слово, вновь пришла моя очередь говорить. Затем мы обменялись подарками, торжественное открытие закончилось под аплодисменты, и мы отправились на экскурсию. В университете только что прошли выборы в студенческий совет, стены повсюду были увешаны лозунгами и плакатами: «За такого-то!», «Против такого-то!» Казалось, в кампусе царила демократичная атмосфера. Мы познакомились с заместителями ректора и деканами факультетов – все они были дружелюбными, приветливыми и любезными; посетили библиотеку, где хранилось множество книг на китайском языке – пожалуй, это произвело на меня самое сильное впечатление. Удивительно, но я обнаружил полную подписку газеты «Жэньминь жибао»⁴⁰ за все годы выпуска, а также много других изданий. И, конечно, библиотека располагала богатым собранием древнекитайских канонов.

Повсюду нас сопровождали представители руководства университета, тот молодой председатель студсовета тоже не отходил ни на шаг. Когда пришло время прощаться, он тихонько сказал мне: «Я правда очень хочу поехать в Китай!» Думаю, что он не одинок в своем желании, уверен, многие молодые индийцы хотели бы этого. Впоследствии, посещая другие индийские города, я не раз слышал от юношей и девушек те же слова, что и от молодого председателя. Так же и китайская молодежь стремится посетить Индию, познать эту удивительную страну. Я очень хорошо понимаю это желание и искренне хочу, чтобы их мечты скорее исполнились!

Через день меня снова пригласили в университет Джавахарлала Неру на церемонию основания Ассоциации исследований современного Китая.

Удивительно, но я повстречал еще одного друга китайского народа – председателя Ассоциации китайско-индийской дружбы. Кажется, тогда ему уже исполнилось 94 года. Он много раз бывал в Китае, встречался с председателем Мао и трогательно берег общую фотографию с ним – говорят, даже распечатывал копии и рассылал их друзьям и коллегам. Во время моего второго визита в Индию в 1955 году он, несмотря на преклонный возраст и необходимость использовать при хождении трость, лично приехал в аэропорт, чтобы встретить нас. Всю свою жизнь, даже в самые непростые времена, когда сгущались тучи, этот удивительный человек старался развивать китайско-индийские отношения. Как сосны и кипарисы выдерживают самые холодные зимы, так и он прошел через многие испытания и твердо сохранил веру в дружбу наших народов. Его убеждение оказалось пророческим – сегодня китайскую делегацию радушно встречают в Индии. Стоя рядом с ним в университете Неру, я чувствовал себя мальчишкой, и, хотя мне самому уже было немало лет, в его глазах я оставался ребенком. Он крепко обнял меня, взял за подбородок и, едва сдерживая слезы, произнес: «Мне уже больше девяноста лет, но, друзья, поверьте, пока между Китаем и Индией полностью не восстановится дружба, я не могу умереть!» Наверное, он тоже считал, что ему «всего лишь 94». За время, проведенное в Дели, я встречался с этим пожилым профессором несколько раз. Он часто приходил на собрания, слушал ораторов и говорил сам. Речь его была образная и живая, выступать он мог бесконечно. Сколько в этом маленьком старичке привязанности к китайскому народу, какой стойкий дух! Для меня он стал символом народа Индии, воплощением дружбы между двумя нашими странами. Я желаю ему долголетия, пусть он живет намного дольше века. Даже если добрососедские отношения между Китаем и Индией полностью восстановятся, ему никак нельзя умирать.

Посещение индийских университетов дало мне представление о том, что к Китаю дружественно настроена не только молодежь и студенчество, но и пожилые люди с богатым опытом. Они-то и заставили меня вспомнить о далеком прошлом, об истории длиною в две тысячи лет; а молодые помогли увидеть будущее и поверить в продолжение этой дружбы еще на две тысячи лет. И даже дольше, намного дольше.

24 февраля 1979 года

Туда, где из яшмы дворец…

Агра – знаменитый город в Индии, слава его в основном связана с Тадж-Махалом. Для мировой культуры этот дворец прежде всего является уникальным, неповторимым архитектурным ансамблем, одним из чудес света. А индусы говорят так: «Если вы приехали в Индию и не посетили Тадж-Махал, считайте, что вы не были в Индии».

Оба раза, что я был в Индии, Тадж-Махал не только становился обязательным местом для посещения, но и более того – местом ночевки! Я видел Тадж-Махал в тусклом лунном сиянии, преображавшем мавзолей в белоснежное чудо. Я приходил смотреть на Тадж-Махал в мерцающих лучах рассветного солнца, когда бесчисленные драгоценные камни на стенах из белого мрамора сверкали золотым светом, и дворец переливался всеми цветами радуги. Вот и теперь, в третий раз, я решил посетить Тадж-Махал, чтобы индийские друзья не говорили, что я был в Индии только дважды.

В Агру мы прибыли к вечеру. Круглый купол Тадж-Махала уже накрыли густые сумерки, и в глубокой вечерней мгле разглядеть гостиницу было делом не из легких. Кирпич, которым были облицованы стены здания отеля, местами обвалился, что напомнило мне заброшенный дворец династии Моголов ⁴¹. Однако внутри в ярком сиянии ламп царили блеск и роскошь. Комнаты носили названия, связанные с империей Великих Моголов, и гости, едва войдя, будто переносились во времена царствования императоров прошлого, а когда отходили ко сну, то словно погружались в грезы об этой эпохе. Мне и правда приснилась империя Великих Моголов.

На следующий день с самого раннего утра я был у ворот Тадж-Махала. Во дворе под деревьями еще сохранились островки утреннего тумана, напоенного ароматом цветов. Ночью шел дождь, и небо пока не прояснилось. Я был огорчен и опасался, что на этот раз увидеть истинное лицо великого мавзолея мне не удастся.

Но вот дождевые тучи рассеялись, и сквозь облака пробились золотые лучи солнца. Падая на крышу величественного сооружения, они освещали только крошечную его часть, остальной объем купола был тусклым. Однако этот маленький кусочек светился так, что совершенно ослеплял. Наши глаза тоже засверкали: что это, как не истинное лицо Тадж-Махала? Мы вошли в распахнутые ворота, обогнули пруд, в котором дрожало отражение дворца, поднялись на высокую веранду первого этажа и обошли его по кругу. По четырем углам площадки стояли острые, чуть наклоненные башни-минареты, они пронзали серое небо и в контрасте с громадой купола рождали необыкновенную красоту. У меня нет подходящих слов, пожалуй, я назвал бы ее геометрической. Комплекс Тадж-Махал возведен на берегу реки Джамна. Мне показалось, что в ее тихих водах что-то привлекает местных ворон и грифов. Это было мясо. Насытившись, птицы тяжело взлетали на ограду, рассаживались на ней в ряд и отдыхали, оглядываясь по сторонам с гордым, совершенно хозяйским видом.

Но как же мне описать Тадж-Махал, это белое чудо? Все известные слова казались совершенно бесполезными. Множество стихов, заученных еще в детстве, теснились в моей голове, но и они все казались неуместными. Один поэт сказал: «Голубую черепицу схватил первый мороз, золотые колонны стоят по бокам, двери женских покоев выходят на реки и горы, солнце и луна коснулись карнизов». Какие сильные строки! Но сейчас они совсем не подходили, ведь здесь не было ни женских покоев, ни высоких карнизов. Эта гробница выстроена из глыб белого мрамора, положенных одна на другую. Но ни издалека, ни вблизи стыки между этими плитами разглядеть невозможно, они сливаются в единый белоснежный монолит. В течение многих лет я рассматривал фотографии и рисунки Тадж-Махала, но ни одно изображение не передавало мощь этого сооружения по-настоящему. Только оказавшись перед дворцом, стоя на полу из блестящего мрамора, видя этот камень своими глазами, ступнями касаясь его, я почувствовал, как меня словно окружил столп белого света. Глядя на стены, вздымающиеся к самому небосводу, я испытывал целую гамму неописуемых чувств. Эти стены словно придавили меня, этот белоснежный свет как будто поймал меня в свои сети. Вспомнились строки из стихотворения Су Дунпо:

 
Туда, где из яшмы дворец,
Где башен сверкает нефрит.
Только дорога, страшусь,
В бездну небес не легка,
Стужа там в миг один
Сердце заледенит. ⁴²
 

Некоторые люди говорят, что в мире есть два вида красоты – нежная женственная и мужская величественная; порой по воле небес они сливаются воедино. Перед моими глазами сейчас была именно такая небесная красота. Я полностью погрузился в нее, и время словно замерло. Когда я пришел в себя, давно уже наступила пора уезжать.

В Красный форт из Тадж-Махала ведет одна-единственная дорога, по ней мы и поехали. Времени у нас было мало, так что обойти Красный форт удалось только один раз. «Запретный город» династии Великих Моголов целиком построен из красного песчаника. Если Тадж-Махал – это белое чудо света, то Красный форт – огненное. Больше всего в этом месте меня взволновал маленький кристалл. Говорят, что Шах Джахан I, по приказу которого возвели Тадж-Махал, собирался построить еще один мавзолей на противоположном берегу реки Джамна – полностью из черного мрамора. Если бы эти планы осуществились, то сочетание черного и белого зданий с двух сторон водного потока стали бы еще одним чудом света. Однако жизнь правителя окончилась печально – Шах Джахан I стал заложником собственного сына и был заточен в Красном форте. Целыми днями сидел он в раздумьях на веранде спиной к Тадж-Махалу и, переполненный горем, не отводя глаз смотрел на кристалл, инкрустированный в колонну. В этом кристалле целиком отражался построенный им дворец. Так день за днем, месяц за месяцем проводил остаток жизни одинокий шах.

Это романтическая история. Многие сотни лет она трогала сердца тысяч неравнодушных и вызывала слезы сочувствующих. Я же не проронил ни слезинки. Мои индийские друзья рассказывали, что под этим самым балконом император Великих Моголов держал узников, и ради развлечения иногда скармливал их свирепым тиграм. Неужели у меня не вызовет ни слезы сочувствия тот, кого заточил в темницу собственный сын? Неужели его трепетная любовь к погибшей жене Мумтаз-Махал ничего не стоит? Меня, погруженного в эти размышления в небольшой роще у стены Красного форта, вернуло в реальный мир чириканье волнистого попугайчика. В Китае этого попугая, как райскую птицу, посадили бы в клетку мастерской работы и ухаживали бы за ним, а в Агре он – все равно что воробей. Мысли об императоре и говорливые попугайчики развеяли романтический флер.

Я вернулся с небес на землю. Человеческая жизнь и реальный мир полны противоречий, но в этом и заключается их красота. Агра не стала исключением. Оказавшись здесь впервые двадцать семь лет назад, я стал свидетелем одного происшествия, и теперь вновь вспомнил о нем.

В нашей гостинице выступали артисты. У одного из них был номер с маленькой птичкой иволгой, которая умела угадывать цифры. Другой демонстрировал поединок кобры и мангуста: два зверя сражались не на жизнь, а на смерть, но за несколько десятков раундов никому не удавалось одержать победу. Глядя на этот бой, я словно впал в транс, но краем глаза заметил молодого индийского парня, смотрящего прямо на меня. Одет он был не как студент и не как подмастерье. Я перестал обращать на него внимание и продолжил следить за ходом сражения. Прошло довольно много времени, и в очередной раз подняв глаза, я увидел, что парень по-прежнему стоит на том же месте. Я немедленно вышел из комнаты. Он устремился за мной и схватил меня за локоть. Я почувствовал, что рука его дрожит. Он протянул мне крошечную коробочку, через прозрачную крышку которой я рассмотрел крупинку риса на белой вате. Я оторопел. Что значит это подношение? Молодой человек открыл коробочку и приблизил к моим глазам. На крупинке риса было написано: «Дружба между Китаем и Индией навек». Эти слова можно было разглядеть только используя лупу. Индиец сказал мне, что работает подмастерьем в ювелирной мастерской и очень любит Новый Китай, но никогда не встречал ни одного китайца. Узнав, что в город приехала целая китайская делегация, он решил сделать для нас сувенир и выгравировал эти слова на крупинке риса. С самого раннего утра подмастерье ждал удобного момента рядом с гостиницей, чтобы вручить свой подарок, его даже несколько раз выгоняли, но он не сдавался и был теперь очень взволнован состоявшейся встречей. Жест этого простого парня тронул меня до глубины души. Я бережно принял коробочку, а другой рукой крепко сжал его руку. В голове было столько мыслей, что я долго не мог найти, что сказать. Парень развернулся и пошел прочь, а я смотрел на удаляющийся силуэт, пока тот не скрылся в шумной толпе.

Тадж-Махал прекрасен и бессмертен. Но разве искренние чувства не прекраснее Тадж-Махала? Треть века – это большой срок в жизни человека. Однако каждый раз, когда я вспоминаю тот случай, молодой подмастерье вновь возникает перед моими глазами, как живой. Сейчас ему, наверное, около сорока пяти лет. Столько воды утекло, мир так изменился… Но я не верю, что он мог забыть меня, мог забыть Китай – так же как я помню его самого. Я думаю, это и есть красота и бессмертие, с которым даже прекрасный и вечный Тадж-Махал не сможет сравниться.

1978 год

Мумбаи. Свидетель истории

Жизнь полна неожиданных совпадений: по приезде в Мумбаи я поселился в том же отеле, что и двадцать семь лет назад. Это очень меня радовало, я даже не стал разбирать вещи и сразу пошел на улицу.

Береговая линия располагалась прямо за проезжей частью перед отелем. Между берегом и дорогой был широкий, вымощенный камнем тротуар, на котором устроилась стайка голубей. Всем своим видом они давали понять, что это их территория – красные глаза, острый клюв, серые крылья, тонкие лапки; они толпились, сновали туда-сюда, клевали зернышки. Порой они неожиданно срывались с места и улетали, потом возвращались и снова топтались по тротуару. Они ни минуты не сидели спокойно, но при этом не создавали шума. Прохожие, которых было довольно много, наступали друг другу на пятки, но никак не нарушали райскую идиллию этой стайки голубей. Некоторые горожане покупали зерна и бросали их голубям. Рядом с этим птичьим царством примостились несколько детей, они хлопали в ладоши и прыгали. Продавцы зерна стояли неподалеку, замерев на месте, словно скульптуры Родена.

Я прошел несколько шагов и оказался на берегу рядом с величественной и одновременно грациозной аркой – теми самыми Воротами Индии, возведенными англичанами. Перед аркой простирался необъятный и безбрежный Индийский океан, за ней начиналась индийская земля. Эти ворота были символом колониального завоевания Индии, памятником превосходства колонизаторов. Говорят, что генерал-губернаторы, отправленные из Великобритании, высаживались на берег именно здесь. Считается, что, пройдя через ворота, они попадали в Индию. Когда наследный принц Великобритании, принц Уэльский, посетил Индию, он также сошел на берег именно здесь. Тогда еще свежа была память о колесницах с четырьмя лошадьми и воздушных балдахинах.

Однако с тех пор много воды утекло, мир сильно изменился. И где же эти некогда жестокие и надменные чужеземные захватчики? Остались только своевольный океан, величественные ворота, волны, разбивающиеся о берег, и звуки прибоя, которые разносятся по всему городу. Индийцы ходят по своей земле с гордо поднятыми головами. Голуби, курлыкая, взлетают в небо, а Ворота Индии напоминают нам о былом расцвете и упадке, возвышении и гибели. Оказавшись в Мумбаи, невозможно не обратить внимания на эти ворота. Поскольку мы выступали против колониализма, мы не стали входить через них, а наоборот, вышли.

Мы зафрахтовали лодку и отправились в пещерный комплекс Элефанта ⁴³, где находится собрание древних статуй. Грот показался мне небольшим, изваяний было немного, дополнительных поясняющих надписей я не заметил. Зато каждая скульптура благодаря идеально выдержанной композиции и технике исполнения представляла собой бесценное произведение искусства. Эти статуи можно включить в собрание шедевров мирового наследия. Художественный талант индийского народа произвел на нас неизгладимое впечатление.

Также невозможно забыть ни с чем не сравнимое гостеприимство и доброжелательность наших друзей из Мумбаи. Так получилось, что мы приехали во время большого праздника Дивали, или Фестиваля Огней ⁴⁴, и местные писатели, художники, музыканты и танцовщики пригласили нас вместе отметить это событие. Мы вошли в большой двор. По обе стороны извилистой дорожки прямо в траве были расставлены свечи. Два ряда огней напоминали череду электрических фонарей, освещавших дугообразную набережную Мумбаи. Это известное и очень красивое место носит образное название «Ожерелье королевы». Подобную волшебную картину я видел в детстве, когда ночью бывал на храмовых праздниках в Китае. «Ожерелье» вывело нас в большой зал, озаренный светом бесчисленных свечей. Хотя электрический свет выключили, в зале было светло как днем. Все сидели на полу и наслаждались выступлениями знаменитых индийских артистов. Сначала мы слушали сольное выступление мастера игры на ситаре. Я не могу найти слов, чтобы описать изящество той мелодии. Ее можно передать только строчками из стихотворения поэта танской эпохи Бо Цзюйи:

 
«Цао-цао» – шумят, шелестят – «тье-тье»,
сплетя воедино все звуки,
И крупных и мелких жемчужин град
гремит на нефритовом блюде.
Щебечущей иволги милая речь
скользит меж дерев расцветших.
Во тьме захлебнувшийся чистый родник
бессилен сквозь лед пробиться. ⁴⁵
 

Мелодия, казалось, продолжала струиться подобно шелковой нити даже после того, как мастер закончил играть. Этот звук походил на паутину в конце весны и был так тонок, что уловить начало и конец было невозможно. Далее знаменитый танцовщик исполнил танец. Последним выступал поэт, он декламировал стихи о китайско-индийской дружбе на языке урду. Слов я не понимал, но плавная мелодичная интонация и особенно рисунок стиха, основанный на трехсложной рифме, очень тронули меня. Ритм проникал в самое сердце, словно создавая некую духовную связь, будто я вдруг овладел языком урду и понял смысл оды, сочиненной поэтом. Мое сердце билось в такт его голосу, я был воодушевлен.

Разошлись мы уже глубокой ночью – индийские друзья никак не хотели нас отпускать. Они говорили: «Если не спать подольше, то один день в Индии станет равен двум. Ну и что, что вы устали? Отдохнете, когда вернетесь в Китай. Ведь если бы мы приехали к вам в гости, вы бы сделали для нас то же самое!» Что было на это ответить? Такую дружбу мы точно никогда не забудем.

Говоря о дружбе народов, невозможно не упомянуть доктора Дварканатха Котниса. Место, откуда он родом, находится недалеко от Мумбаи; его брат и сестра до сих пор живут там. Около 40 лет назад японские захватчики оккупировали Китай, неся ужас и опустошение. Это было трудное время, полное опасностей, и именно тогда Дварканатх Котнис, едва окончив медицинский университет, презрел опасности и отправился на передовую Китайско-японской войны. Так же, как и Генри Бетьюн ⁴⁶, одевшись в военную форму 8-й армии ⁴⁷, он самозабвенно помогал больным и раненым. В прифронтовой больнице Дварканатх Котнис познакомился с медсестрой, позже они поженились. Тяжелый и упорный труд привел его к болезни, он скончался за тысячи гор и рек от родной земли спустя всего три месяца после рождения первенца. В Китае доктора Дварканатха Котниса почитают как великого воина-интернационалиста, Мао Цзэдун собственной рукой написал для него эпитафию. Каждый ее иероглиф подобен полной чаше – торжественен и выразителен. Это траурное слово до сих пор висит в доме у старшего брата Дварканатха в Мумбаи. Во время визита в Индию двадцать лет назад Е Цзяньин ⁴⁸ побывал у родственников доктора и сфотографировал эту каллиграфическую работу. Будучи в Мумбаи, мы тоже решили посетить этот дом, где нас радушно приняли старший брат, сестры и другие члены семьи героя. Сидя там, я пристально разглядывал эпитафию, написанную Мао Цзэдуном. Потом поворачивался и смотрел на фотографию маленького сына Котниса Кэ Иньхуа, который трагически погиб. Вокруг рамки висел цветочный венок, от вида которого мое сердце сжималось. В голове роились мысли о прошлом и о будущем. За две тысячи лет истории китайско-индийская дружба повидала немало ученых, буддистов, путешественников, торговцев, которые перемещались между двумя странами и взращивали дружбу, длящуюся многие годы. Можно ли сказать, что Дварканатх Котнис – это беспрецедентный случай? Высокая оценка, которую дал ему Мао Цзэдун, была совершенно справедлива. Я слышал, что до сих пор, несмотря на то, что прошло уже без малого полвека, многие его китайские сослуживцы, воевавшие вместе с ним на передовой, не могут сдержать слез при упоминании о нем. Что же так глубоко трогает людей? Есть ли что-то еще, кроме крепкой дружбы? Я упоминал, что мумбайские Ворота Индии – это своеобразное историческое свидетельство. Они говорят нам, что старое и порочное должно погибнуть, а пример Дварканатха Котниса, наоборот, показывает, что новое и справедливое должно жить вечно.

Сегодня жители Индии в полной мере сохраняют наследие Котниса и прикладывают много усилий для развития дружбы между нашими странами. Мы прилетели из Нью-Дели в Мумбаи глубоко за полночь, когда большинство людей уже точно видели десятый сон. Однако несмотря на поздний час на выходе из аэропорта нашу делегацию встречали губернатор штата Махараштра и мэр Мумбаи в окружении несколько сотен человек с красными флагами и приветственными лозунгами. В нашу честь устроили торжественный обед, многие известные люди приехали в гостиницу, чтобы повидаться с нами.

Особенно запомнилось организованное с большим размахом приветственное собрание. Мероприятие проводилось в жилом районе на спортивной площадке средней школы, где соорудили специальную трибуну. В собрании приняло участие десять тысяч человек, в основном это были рабочие, жившие в высотных зданиях вокруг стадиона; их семьи смотрели на праздник с балконов своих квартир и тоже принимали в нем своеобразное участие. Под громкие аплодисменты был поднят красный флаг. Каждый выступающий с воодушевлением воспевал китайско-индийскую дружбу. По стадиону волнами разливалась энергия доброжелательности. Перед закрытием собрания молодые индийцы выстроились в две шеренги, взялись за руки, а мы, китайские гости, прошли посередине. Прекрасная организация и подготовка этого мероприятия произвели на нас глубокое впечатление. К тому времени, как мы сели в машину и отправились в отель, уже совсем стемнело. Наша машина проезжала как раз под огнями «Ожерелья принцессы». Два ряда фонарей, каждый из которых был подобен сияющей в ночном небе жемчужине, подсвечивали дугу морского берега до самого горизонта. Эта картина навеяла воспоминания о том, как двадцать семь лет назад я вместе с индийскими друзьями из мира литературы и искусства участвовал в Фестивале Огней. Время идет, а наша дружба только крепнет. Сегодня мы снова приехали в Мумбаи, и мне трудно было сдержать волнение.

Мумбаи – молодой промышленный город, а Кочин – его младший брат. Долгое время я был уверен, что для воспитания чувства прекрасного следует посещать только древние исторические места и памятники. Мне нравилось бродить среди руин или под сводами старинных пагод и буддийских храмов, а размышления о прошлом доставляли большую радость и заставляли трепетать перед древностью. Часто я мог увлечься так, что забывал обо всем вокруг. Развивающиеся индустриальные города меня не особенно интересовали. Однако, оказавшись в Мумбаи, я понял, что этот город является свидетелем новой истории и символом дружбы. Возле величественных ворот, на шумных улицах, рядом с устремляющимися ввысь домами, в выстроившихся в ряд торговых лавочках мы можем ностальгировать о прошлом, одновременно вглядываясь в туман будущего. Когда мы видим крепко стоящий на ногах индийский народ, когда думаем о павшем колониальном режиме, наблюдаем за голубями, слышим шум морских волн, хочется спросить: «Задаешься вопросом: кто правит судьбою всех живых на бескрайной земле?»⁴⁹ Ответ прямо перед глазами. Мумбаи, который многое повидал, ответил на этот вопрос.

Индиец, обнимающий ребенка

Прошло уже больше двадцати лет, но я до сих пор вспоминаю индийца, держащего на руках ребенка. Особенно живо его образ встает передо мной сейчас, когда я в третий раз ступил на индийскую землю. Вглядываясь в людей, сходящих с поезда, я представлял, как этот человек вдруг появится из шумной толпы; по-прежнему одетый в неброскую одежду и с добродушной улыбкой на смуглом лице. Малыш трех-четырех лет у него на руках будет тянуть ко мне крохотные ручки, на его румяных щечках появятся ямочки от улыбки… Конечно, я понимал, что это лишь мои воспоминания о давно минувшем.

На севере Китая в то время была зима – кружился белый снег и замерзали реки; здесь же, в Индии, где нам посчастливилось оказаться, круглый год царит цветущее лето. Наш поезд мчался на север в сторону Индо-Гангской равнины. Кто бывал в Индии и ездил здесь на поездах, наверняка отмечал некоторое своеобразие конструкции местных поездов. В привычном для нас вагоне есть двери с каждого торца, поэтому можно пройти от головы до хвоста поезда даже во время движения. Индийские вагоны не соединяются дверями между собой, вход и выход есть только сбоку, а значит, перейти к соседям можно только когда поезд стоит на станции. Едва состав трогается с места, каждый вагон превращается в независимое государство.

Мы ехали в специальном вагоне, который был прикреплен к головному. Там были гостиная, спальня, столовая и так далее – словом, все, что могло нам понадобиться. Когда поезд тронулся, мы оказались в нашем замкнутом мирке и как будто были отрезаны от остальной цивилизации. Вокруг меня, за исключением двух индусов, были одни китайцы, все говорили по-китайски и обсуждали в большинстве своем китайские дела. Только посмотрев в окно, можно было удостовериться, что поезд мчит по землям Индии – там виднелись горные пики, возвышающиеся по обеим сторонам железнодорожного полотна, густые леса, журчащие ручейки, бурные реки, рисовые поля, цветущие буйным цветом кусты и деревья, работающие крестьяне, дым, обозначающий, что где-то есть человеческое жилье. Иногда удавалось рассмотреть даже сидящих на деревьях павлинов; порой казалось, что на поле работают крестьяне, но, если приглядеться получше, становилось ясно, что это прыгают обезьяны. Здесь, только здесь я почувствовал, что мы уехали на тысячи километров от родины.

Индийские друзья позаботились о нашем комфорте наилучшим образом, возможно, именно поэтому нам никак не удавалось пообщаться с простым народом в самом поезде. Многообразие местных диалектов будоражило мое профессиональное любопытство, но могло и создать преграду для коммуникации, ведь я не владел ими. Однако мне всегда на помощь приходили жесты, улыбки, знаки – благодаря этому нехитрому инструментарию можно было понять настроение собеседника, и все были в высшей степени довольны. В таких ситуациях язык почти тяготил, и полное молчание могло объяснить те смыслы, которые невозможно передать словами.

На каждой станции мы первыми рвались из вагона и, оказавшись в толпе индийцев, впитывали ее звуки и краски. Людей было очень много: мужчины и женщины, старые и молодые, крестьяне, студенты, военные и даже чиновники или университетские профессора. Разные лица, пестрая одежда – точно карнавал, просто глаза разбегались. При виде нас, гостей из Китая, у индийцев на лицах появлялись доброжелательные и приветливые улыбки. Мы улыбались в ответ и довольные возвращались в вагон. На некоторых станциях нас приветствовали с размахом – несли красные флаги и живые цветы или прямо на платформе устраивали настоящий парад, из-за чего происходила задержка отправления поезда. Мы сердечно всех благодарили. После такого приема пол в вагоне был усыпан лепестками цветов, а на наших шеях висели гирлянды, наполнявшие наш дорожный дом сладкими ароматами. В буддизме есть «Царство Благоуханий»⁵⁰ – вероятно, наш вагон становился похожим на него.

Так, вдохновляюще и волнующе, проходила наша жизнь в поезде, я даже как будто привык к этим чувствам.

Спустя некоторое время я начал замечать на каждой станции одного и того же индуса средних лет с приятным умным лицом, в белой хлопковой одежде, которую традиционно носят в Индии. Он был похож и на рабочего или госслужащего младшего звена и всегда держал на руках ребенка трех-четырех лет. Стоило поезду остановиться, как он торопливо выходил из своего вагона и шел в нашу сторону, стоял в толпе людей и улыбался нам. Он поднимал ребенка высоко над головой, чтобы тот сквозь окно мог заглянуть внутрь вагона. Глядя на нас, малыш тянул ручки, и его румяное личико расплывалось в улыбке. Затем звучало объявление, что поезд вот-вот отправится, и все мы разбегались по вагонам.

Поначалу я не обратил на этого человека внимания – подобное происходило с нами в Индии постоянно. Ни лицом, ни одеждой он не отличался от прочих, однако повторял эти действия снова и снова на каждой станции. Что это за человек? Куда он едет? Почему он смотрит на нас? Целый рой вопросов. Я решил разгадать эту загадку.

Вскоре поезд остановился на очередной крупной станции. Индиец, держа ребенка на руках, снова подошел к нашему вагону. Я сразу вышел, направился прямо к нему и сложил ладони у груди в знак уважения. Этот простодушный человек сначала опешил от неожиданности, лицо его на мгновение напряглось, но тут же расплылось в улыбке. Он сложил руки в ответ. Я спросил, куда он едет, но тот, вероятно, стеснялся и молчал. Тогда я поинтересовался, нет ли у него какой-то просьбы ко мне, но в ответ получил лишь робкую улыбку. Я совсем было отчаялся и задал третий вопрос о том, что же он делает в поезде с маленьким ребенком. Индиец, видимо, собрался с духом и рассказал мне свою историю. Оказалось, что он проехал свою станцию и давно уже должен был сойти с поезда. Но еще на вокзале в Дели он узнал, что в том же поезде едет китайская делегация. «Я с детства слышал о Древнем Китае, знаю, что наши страны – это добрые друзья. Несколько лет назад я узнал о Китайской Народной Республике, и мне стало еще интереснее, захотелось побольше узнать о вас. Сам я человек маленький, обычный служащий, встретить хотя бы одного китайца мне не довелось ни разу, что уж говорить про сына. А тут вы оказались прямо перед глазами, такую возможность нельзя было упускать! Мой малыш еще не так много понимает, но я хотел, чтобы он увидел китайских друзей и с самого раннего детства усвоил, как важна дружба между нашими народами. Поэтому я сказал себе – проеду еще одну станцию! Но станция следовала за станцией, а вы, словно магнит, не отпускали меня. Мне пришлось продлевать свой билет на каждой остановке. Я сам не богач и почти все деньги уже потратил. Вы заговорили со мной, поэтому можно сказать, что мое желание осуществилось. Сейчас я пойду на вокзал и куплю билет обратно – до того города, где меня давно ждут родные. Надеюсь, что вы еще раз приедете в Индию, а я когда-нибудь приеду в Китай. Может быть, моему ребенку удастся увидеть вашу страну. Желаю вам счастья! До скорой встречи!» – так говорил взволнованный индиец.

Эти слова были очень простыми и искренними, в них были теплота и настоящие чувства. Мой случайный знакомый вдруг как будто стал выше, а от его тела словно исходило сияние. Даже красные цветы на макушках хлопковых деревьев возле станции стали казаться неестественно большими и яркими. Этот человек вдруг превратился в воплощение дружбы между Индией и Китаем. Я сжал его плечо, но не мог вымолвить ни слова. Он по-прежнему крепко держал своего ребенка. Я погладил малыша по щеке; он еще не понимал, кто такие китайцы, но доверчиво улыбнулся. Желаю тебе счастья, малыш, расти здоровым, ведь нам обязательно нужно встретиться в Китае! Его отец, кажется, был растроган, снова пожелал мне счастливого путешествия и выразил надежду, что я еще раз приеду в Индию. К тому времени поезд вот-вот должен был тронуться. Мы еще раз второпях пожали друг другу руки, и этот удивительный индиец пошел в сторону билетной кассы. Он несколько раз оглянулся в шумной толпе.

С тех пор прошло уже около тридцати лет, и, конечно, я не встретил этого индийца в Китае. Да и сейчас, вновь оказавшись в Индии, я вряд ли вновь увижусь с ним. Его ребенку уже должно быть около тридцати лет, он уже взрослый человек. Вспомнит ли бывший малыш, что, когда ему было три-четыре года, он повстречал незнакомца из Китая? «Завтра меня и моего друга разлучат горы, и будущее для нас обоих станет морем бескрайним», как говорится в древнекитайских стихах. Только лишь горы нас сейчас разделяют? Горы до неба и безбрежные облака. Боюсь, что я увижу их, только если случится чудо. Но такие чудеса ведь иногда случаются?