Читать книгу: «Ледяное сердце эриды»

Эпиграф

Говорят, были времена, когда эриды стояли за спинами королей. Нас называли хладными тенями и усмирителями чувств, теми, кто умел заглушить любой страх или панику.

Эридов приглашали к королевским детям, чтобы вытравить из них те эмоции, что делали будущих правителей слабыми. В ночи, когда трон дрожал от сомнений, наши руки касались висков монарха, убирая все лишнее: жалость, зависть, вину. Власть держалась не на эмоциях, а на холодном расчете, который мы помогали сохранить.

Все считали, что сами эриды не умеют чувствовать, как люди. Для нас будто не существовало любви, жалости и раскаяния. Ни один правитель не видел наших слез, пока однажды все не изменилось. В день, когда погиб последний король, слеза эриды упала на его холодное тело, и вместе с этой слезой исчезло все прежнее доверие.

С тех пор на нас больше не надевают серебряных колец в знак уважения — теперь только кандалы и охотничьи петли.

Из хроник Золотого Века

Неизвестный автор

Глава 1

В этом лесу нет чудовищ.

Есть только голодные и те,

кто еще не понял, что их ищут.

— Селина! — звонкий голос Эссы взрывается у самого уха. — Они идут! Надо уходить!

Я не отвечаю, только сильнее сжимаю человеческое горло, впитывая мужской страх с холодной жаждой. Мне мало. Иней еще не полностью растаял внутри. Знаю, что если сейчас не получу этот страх, то тело начнет сковывать холод — лед поползет по костям, стянет кожу на руках и проступит инеем на пальцах. Еще немного и доберется к шее, под скулы, к глазам, делая фиолетовые зрачки почти прозрачными. Волосы и без того белые станут совсем бесцветными.

Такова моя природа и эридский голод, ведь я не человек, хотя и внешне похожа. У меня такие же руки, такие же кости и кровь, я могу говорить и дышать. Только сердце не бьется и живу я за счет энергии человеческих эмоций и чувств. От этого люди придумывают про нас сказки, будто мы злые духи, что бродят по ночам в лесу, называют нас бессердечными. Но если бы они только знали, как отчаянно мне сейчас хочется почувствовать что-то теплое, впитать эту дрожащую волну страха и немного согреться.

Травник пытается оторвать мою руку, царапая запястье короткими ногтями, но силы быстро покидают его. Корзина с кореньями валяется рядом, рассыпав по влажной земле пучки трав, нож с костяной рукоятью исчез среди папоротников. Он вышел в лес до рассвета, рассчитывая собрать редкие растения, и даже не заметил, как мы подошли. Теперь его широко раскрытые глаза мечутся между мной и Эссой, сердито поджавшей губы с перекинутой через плечо белоснежной косой.

— Хватит, — эрида резко хватает меня за плечо, отдергивая ладонь от мужского горла. — Ты его высушишь! Люди уже рядом! Ты что, не слышишь?!

Я моргаю и связь с жертвой рвется, оставляя после себя неприятную пустоту. Травник оседает у дерева. Он жив, хотя ближайшие минуты едва сможет подняться.

— Он дышит. Значит, ты зря кричишь, — я смотрю на его приоткрытый рот и слабо вздрагивающую грудь.

— Конечно, зря. Я вообще с утра только этим и занимаюсь, бегаю за тобой и порчу лесу тишину. — Эсса отступает от травника, вытирая ладонь о ткань туники. Иней покрывает ее виски тонкой серебристой пылью. — Мы договорились взять понемногу и уйти. Ты услышала только первую часть.

Свист рассекает воздух. Стрела пролетает рядом с моим лицом, задев щеку потоком холодного воздуха, и вонзается в ствол над головой травника. Эсса смотрит на стрелу, затем на меня.

— Теперь ты довольна? Люди нашли нас. Бежим!

Она уже тянет меня за собой, но я вырываюсь и быстро оборачиваюсь, чтобы понять, откуда исходит опасность. Между деревьями движутся темные силуэты. В воздухе надвигается запах железа, кожи и острого мужского раздражения. Веларрон. Даже сквозь утренний сумрак вижу их черную форму, развевающиеся плащи и нагрудники с гербом дракона.

Я пытаюсь разглядеть лица всадников, но Эсса перехватывает меня за руку и тянет за собой вглубь леса, туда, где меж зарослей угадывается старая кабанья тропа.

— Да чтоб я еще раз вышла с тобой в такую рань в этот проклятый лес! — она пригибается, пропуская над головой низкую ветку, и тут же отводит следующую, чтобы та ударила меня по плечу, а не по лицу. — Все нормальные эриды спят, а мы тут по кустам бегаем и собираем веларронскую стражу!

— Сама бы не ломанулась первой, если бы не была такой же голодной, как я. Посмотри на себя, Эсса. Еще немного, и с инея на твоем лице можно будет крошки соскребать!

Эсса только бросает через плечо недовольный взгляд, но продолжает бежать, ведя меня по каким-то своим тропам. Я едва не спотыкаюсь о выступающий корень и невольно думаю, что без нового указа Верховного охотилась бы сегодня одна, как и тысячи раз до этого. Выискивать людей вдвоем всегда казалось глупостью, но теперь правила изменились и в этом лесу стало опасно даже для охотников, потому что кто-то начал охотиться уже на нас. Меня раздражает все это, ведь если бы Эсса молчала, веларронцы нас бы и не заметили. Но ей, конечно, обязательно надо было ругаться на весь лес.

Я бегу следом, пока между деревьями мелькают силуэты всадников, и за спиной раздаются их крики:

— Вон они!

— Не дай уйти!

Слышу, как их лошади сшибают молодые деревья. Один из всадников на мгновение теряет равновесие, копыта лошади шумно лязгают по корням, но он удерживается и уже стреляет нам вслед. Эсса резко толкает меня в сторону, стрела пролетает между нами, срезая несколько белых прядей из ее косы, и вонзается в землю. Тропа идет под уклон, выводя нас к реке. Шум воды становится громче, перекрывая крики и стук копыт. Между деревьями появляется светлая полоса, затем открывается глубокий овраг, по дну которого несется бурный поток. Через реку перекинут старый подвесной мост. Две толстые веревки удерживают почерневшие доски, покрытые мхом и скользкой влагой. Несколько перекладин треснули, одна давно сорвалась и теперь болтается под мостом, ударяясь о каменный склон. Все держится шатко и каждый раз мне кажется, что мост оборвется именно подо мной, а река внизу только этого и ждет.

Я замедляюсь у края.

Вода внизу с грохотом разбивается о валуны, закручиваясь белой пеной. От одного взгляда на нее мышцы живота сжимаются, а пальцы холодеют сильнее, чем от голода. Ненавижу воду, ненавижу речку и этот проклятый мост! Но это единственный путь.

Я стискиваю зубы и первой вскакиваю на доски. Веревки натягиваются, дерево трещит и прогибается под моим весом. За спиной раздается лошадиное ржание, всадники достигают обрыва.

— Стреляй!

Стрела свистит за спиной и вдруг жжет мне руку, царапая кожу выше локтя. Резкая боль заставляет меня крепче вцепиться в трос, чтобы не упасть. Эсса тут же оказывается рядом, хватает меня за талию и несет через мост, подхватывая каждый раз, когда я оступаюсь. Мы делаем еще несколько шагов и оказываемся на другой стороне. Под ногами наконец ощущается твердая земля, а шум воды остается позади.

— Идем! Надо бежать! — Эсса тянет меня дальше, но я вырываюсь и резко оборачиваюсь. Любопытство снова оказывается сильнее осторожности.

Туман медленно движется между соснами, разрываясь под первыми солнечными лучами. На краю обрыва видны два всадника. Их лошади тяжело дышат после погони, выпуская из ноздрей белый пар.

Первый сидит на гнедом жеребце, крепко удерживая лук и продолжая целиться в мою сторону. Светло-каштановые волосы растрепаны ветром, а между бровями залегла глубокая складка. От него исходит раздражение, смешанное с азартом погони и злостью из-за упущенной добычи.

Рядом с ним на вороном коне сидит второй всадник. Черные доспехи плотно облегают его тело, не сковывая движения. Темные волосы падают на лоб, но мужчина не убирает их, продолжая смотреть прямо на меня. Поводья свободно лежат в руке, спина остается прямой, а лицо... сохраняет слишком спокойное выражение для человека, который только что гнался за двумя эридами, намереваясь убить их, и теперь вынужден смотреть, как они уходят.

Мост остается между нами. Для людей это старая переправа через реку. Для нас он служит границей, за которой начинаются земли эридов. Всадники Веларрона знают об этом и дальше пройти не посмеют.

Я направляю внимание на второго мужчину. Сначала мне кажется, что расстояние мешает разобрать его чувства, поэтому я сосредотачиваюсь сильнее, но вместо человеческой ярости или разочарования врезаюсь в стену. Я не могу нащупать в этом человеке ни одной эмоции. Его лицо остается спокойным, только взгляд становится внимательнее, проходя по моим волосам, глазам и раненой руке. На одно короткое мгновение мне кажется, будто он читает меня так же внимательно, как я пытаюсь понять его.

Эсса в очередной раз резко дергает меня за руку, вырывая из оцепенения. Что-то быстро говорит, торопит, сердится, но слова пролетают мимо. Лес постепенно скрывает мост, между нами уже десятки деревьев, а ощущение, что тот мужчина все еще смотрит на меня, не исчезает. Он преследует меня, не отпуская, даже на расстоянии.

Только глубоко в лесу запах сырого мха постепенно вытесняет это наваждение, но вместе с ним приходит мысль, от которой становится не по себе.

Впервые я встретила человека, чьи чувства для меня закрыты.

Глава 2

Чем дальше мы уходим от реки, тем тверже становится земля под ногами. Мягкий мох остается позади, уступая камням и сухим корням, выступающим из почвы. Воздух заметно холодает, обжигая легкие при каждом вдохе, а шум воды постепенно растворяется среди деревьев.

Я останавливаюсь у старой сосны, прижимаясь спиной к шершавому стволу, и медленно выдыхаю. Сердце у меня не бьется, но тело все равно дрожит от напряжения. Подняв руку к лицу, замечаю, как по рукаву тонкой струйкой ползет кровь, собираясь на запястье тяжелыми каплями. Холод внутри приглушает боль, поэтому эриды ощущают ее слабее людей, но царапина все равно неприятно зудит, напоминая о себе при каждом движении.

Из кустов выходит Эсса, натягивая на голову сбившийся капюшон. Пояс на ее зеленой туники съехал набок, из косы выбились короткие пряди, а к щеке прилипла тонкая ветка. Смахнув ее быстрым движением, она подходит ко мне и останавливается напротив, упирая руки в бока.

— И что это было, Селина?

— Ты о чем? — делаю вид, что не понимаю, хотя прекрасно знаю, что она имеет в виду.

— Ты едва не осушила того травника! — Эсса поджимает губы, стараясь удержать раздражение. — Ты забыла, что бывает, если взять слишком много? Ты же знаешь, что нам нельзя...

— ...вытягивать эмоции полностью, — перебиваю я, уводя взгляд на уходящую между соснами тропу.

Мне совсем не хочется напоминать Эссе, что имфириона мне всегда требуется больше, чем другим эридам. И дело далеко не только в моем собственном голоде. На каждой охоте я стараюсь взять столько, чтобы хватило двоим, оставляя часть энергии тому, кто давно считает это моей обязанностью. Одна мысль об этом вызывает раздражение. Эсса знает лишь то, что я чаще других остаюсь голодной. Пусть так и остается.

Разворачиваюсь и иду дальше. За спиной сразу слышу, как хрустят ветки, Эсса идет следом и быстро догоняет меня.

— А всадники? — бросает она мне в спину. — Я уже думала, что ты бросишься на них с ножом, в следующий раз хотя бы предупреди, если собираешься рваться в бой.

— Я не собиралась рваться в бой, — отвечаю спокойно и немного сбавляю шаг, показывая, что от разговора не ухожу. — Хотела посмотреть, кто нас ловит. Разве тебе самой не было интересно?

— Интересно? Может быть. Но у меня сейчас нет лишних жизней, чтобы проверять, кто там за нами пришел. Ты хоть понимаешь, что если бы они нас догнали, то никого бы не интересовало, зачем ты пялилась на них?

— Ты слишком громкая, Эсса или тебя так веларронцы взбодрили? — я оборачиваюсь, поднимая брови. — Может, пойдем в тишине? Хватит разговоров.

— Не могу! Ты-то хоть немного насытилась, а я?

Мысленно усмехаюсь. Голод делает эту эриду разговорчивой — редкое, странное явление.

Эсса резко выдыхает и вдруг замечает кровь, все еще стекающую по моему запястью.

— Тебе надо к Лаэру. Он вылечит, даже шрама не останется.

— Это просто царапина, сама перевяжу.

— Ага, просто царапина. Поэтому у тебя уже весь рукав в крови? Или думаешь, эриды бессмертны, если иней внутри? Не спорь, Селина. Я не хочу потом объяснять Верховному, почему из-за твоей гордости он потерял свою драгоценную охотницу.

Я прижимаю ладонь к ране и продолжаю идти, оставляя ее слова без ответа. Эсса права, хотя признавать это вслух совсем не хочется. Мы, эриды, не бессмертны, как бы люди нас ни описывали в своих легендах. У нас есть сердце, просто оно не бьется — оно холодное и затянуто инеем. Сколько бы я ни впитывала людских эмоций, оно не становится теплее. Но кровь у меня настоящая, густая и темная. Вместо пульса ее гоняет по телу имфирион — поток энергии, который я впитываю из человеческих эмоций и чувств. Без имфириона тело медленно замерзает изнутри, покрываясь инеем. Не самая приятная участь. Уж лучше умереть от стрелы или меча, чем окоченеть заживо.

Мы продолжаем подниматься по тропе, пока сосны постепенно не редеют, открывая серое небо. Первым я вижу именно его. Оно низкое, тяжелое, прижатое к горным вершинам. Облака цепляются за острые склоны Гранного Пика, скрывая его вершину в плотной дымке.

У подножия горы притаился Луциор.

Низкие, каменные дома сливаются со скалой, повторяя ее неровные линии и поднимаясь по склону уступами, на стенах и крышах вспыхивает слабый серебристый блеск инея. В расщелине между скал стекает водопад. Вода беззвучно скользит по камню и исчезает в глубине озера, кромка которого даже летом разбита льдинами.

Дом Лаэра стоит в стороне от остальных строений, ближе к скалам и дальше от тренировочной арены, откуда обычно доносится звон оружия. Над входом к деревянной перекладине подвешены пучки трав, полосы синего мха и связки высушенных корней. Они покачиваются от ветра, наполняя воздух терпким запахом горечи и сырой земли.

Я толкаю дверь плечом, пропуская Эссу вперед. Внутри прохладно и сумрачно. Узкие окна пропускают мало света, поэтому вдоль стен горят несколько масляных ламп. Их слабое пламя выхватывает деревянные полки, заставленные банками, глиняными горшками и плотно закупоренными сосудами с синими отметками, нанесенными рукой Лаэра. В углу расположена низкая кушетка, застеленная шерстяным пледом. .

Эсса сразу идет к столу, за которым сидит наш лекарь. Он высокий и очень худой даже для эридов. Белые волосы собраны на затылке в тугой узел, несколько прядей выбились и упали на высокий лоб. Простая серая рубаха сидит на нем свободно, рукава закатаны до локтей, открывая тонкие запястья. Лаэр скоблит засохшую кору лезвием, поднимая на нас ленивый взгляд. Иногда мне кажется, что он дышит этими настоями и сам стал наполовину лекарством.

— Не думал, что вы вернетесь до полудня, — он переводит взгляд на мою руку. — Охотники?

— Ты бы хоть раз сделал вид, что удивлен, — бросает Эсса, глядя на него. Она опускает капюшон, и я вижу, что ей важно, заметит ли Лаэр ее голод.

— Удивляться? — он улыбается, задерживая лезвие в руке. — Если бы я не знал, что вы умудряетесь нарываться на неприятности даже там, где их нет, давно бы перестал держать этот дом открытым.

Эсса закатывает глаза слишком демонстративно, чтобы я поверила, будто она действительно недовольна, но достаточно резко, чтобы у Лаэра дрогнуло веко. Иногда я думаю, если бы нам можно было питаться имфирионом друг друга, Эсса могла бы кормить половину нашего воинского отряда только своим раздражением.

— Сколько смотрю на тебя, — продолжает она, опираясь на спинку стула, — ты все время в своей лекарне пропадаешь. Ты что, питаешься чувствами своих трав? Скоро прорастешь корнями к этому полу.

— У растений нет имфириона, но знаете, я сделал очень любопытное открытие, — он кладет лезвие на край стола и касается указательным пальцем обожженного пятна на доске. — Артерра. Помните, я рассказывал про нее?

Артерра.

Серебристая трава, появляющаяся только ночью. Ее тонкие ростки тянутся к лунному свету, покрываясь холодным блеском, а с первыми солнечными лучами вспыхивают и рассыпаются пеплом. Лаэр несколько раз просил нас собирать ее по дороге с ночной охоты, предупреждая, что растение требуется принести до рассвета. После восхода от него остается лишь серый след на земле.

— Так вот. Я взял свежие ростки, поджег их ради любопытства. Хотел проверить, как дым действует на настой, ничего не ждал особенного. И знаете, что произошло?

Он умолкает, обводя нас внимательным взглядом. Лаэр любит такие паузы, сначала бросает несколько слов, затем замолкает, вынуждая остальных ждать продолжения.

— Ну? — Эсса нетерпеливо подается вперед. — Что же произошло?

— Я едва не сдох!

Он не шутит. Его пальцы сжимаются в кулак, а взгляд на мгновение задерживается на обожженном пятне.

— Этот дым — едкий, как жгучая зола. Он буквально сожрал весь мой имфирион за пару минут. Если бы у меня не было фриала с запасом, я бы не дотянул до ближайшей охоты.

В комнате становится тихо. Я встречаюсь взглядом с Эссой и вижу, как с ее лица исчезает прежнее раздражение. Она тоже понимает, чем мог закончиться этот опыт.

— Не приближайтесь к артерре во время рассвета, — добавляет Лаэр уже спокойно. — И никогда не вдыхайте дым. В последнее время этой травы стало слишком много, раньше ее почти не встречалось. Теперь она растет везде, как сорняк.

— Главное, чтобы люди не узнали, насколько этот дым опасен для нас, — говорю я, переводя взгляд на то самое пятно на доске. — Если они поймут, что для нас это яд, начнут жечь артерру у нас под носом.

— Ладно, хватит разговоров, — Эсса резко выпрямляется и обходит стул. — С артеррой все ясно, если кто-то еще раз притащит ее в Луциор, я лично закопаю его на берегу озера. А теперь займись Селиной, пока она не свалилась на твой драгоценный пол. Ее рукав уже насквозь промок, если ты вдруг не заметил.

Лаэр наконец откладывает лезвие. Его глаза медленно проходят по моему побледневшему лицу, окровавленному рукаву и пальцам, продолжающим прижимать ткань к ране. Похоже, он и правда прикидывает, сколько у меня еще есть времени, прежде чем я действительно свалюсь на его пол.

— Давай, Лаэр, удиви меня своим отваром, — говорю, наблюдая, как он уже достает из-под стола перевязочную сумку. — Только не начинай читать мне лекции о дисциплине и о том, как беречь здоровье рода. Я уже все это слышала. Просто делай свое дело.

Поставив сумку рядом, Лаэр выбирает небольшую флягу, снимает пробку и осторожно взбалтывает мутный настой.

— Не буду читать лекций. Просто промою, перевяжу и запишу еще одну глупость в твой личный список.

— Ну наконец-то, — Эсса шумно выдыхает, прижимая ладонь к груди с таким показным облегчением, что мне хочется запустить в нее ближайшей банкой. — Все, передаю нашу воительницу в твои руки. Мне еще надо доложить Верховному, что мы вернулись. Ох уж эти новые правила парной охоты... Если завтра мне снова придется идти с тобой, я просто не переживу твою раннюю бодрость, Селина. И эта артерра еще...

Продолжая ворчать, она накидывает капюшон, скрывая на скулах серебристый иней, и быстро исчезает за дверью. Наверное, сейчас я должна ощутить вину за то, что этой эриде на сегодняшней охоте вообще не досталось имфириона. Я бы испытала ее, если бы умела. Но пока о вине я знаю только из рассказов других эридов, которым удавалось уловить это чувство у людей. Они описывали его как тяжелую, противную тяжесть, сдавливающую грудь и заставляющую снова и снова возвращаться мыслями к собственному поступку. Эзар Дарр назвал бы вину слабостью, которую человек добровольно носит внутри себя. Эриды таких чувств не испытывают. Любовь, раскаяние, сожаление, все, что рождается внутри живого сердца, остается для нас чужим.

Прикосновение Лаэра к запястью вытаскивает меня из мыслей. Он придерживает мою руку одной ладонью, другой осторожно отводит пропитавшуюся кровью ткань, осматривая порез при свете лампы.

— Я не стану спрашивать, зачем ты опять зашла так далеко на территорию людей, Селина. Ты все равно ответишь, что охота сама завела тебя туда, стрелы случайно полетели в твою сторону, а кровь на рукаве появилась из-за слишком острой ветки.

— Не надо драматизировать, Лаэр. Мы не заходили далеко. Это люди сами подбираются все ближе к нашим границам. Скоро травники Веларрона начнут копать прямо у наших скал, если мы ничего не предпримем.

По руке пробегает озноб от его прикосновений и я невольно напрягаю пальцы.

— Глубже, чем казалось, — отмечает он. — Но даже с этим ты могла бы справиться сама. Я же учил. Собираешь концентрацию имфириона, направляешь ее в рану, и кожа затягивается. Или ты решила сегодня устроить мне утро практики?

— Не хочу тратить то, что в последнее время и так едва добывается. Не каждый раз возвращаюсь с охоты с достаточным запасом. А еще у нас есть ты.

Лаэр тихо вздыхает и тянется к стоящей рядом фляге. Смочив настойкой сложенную ткань, он снова берет мою руку своими длинными пальцами, пропахшими горькими травами, и прижимает ее к ране. Острое жжение сразу проходит под кожей, заставляя меня сильнее стиснуть зубы.

— Ты, конечно, молодец, что считаешь меня универсальным способом латать ваши дыры, но тебе все равно придется научиться расходовать то, что есть. В какой-то момент ты можешь дотянуться до той грани, за которой и я уже ничем не помогу. Ни настойкой, ни своими навыками.

Он убирает пропитавшуюся кровью ткань, осматривает очищенный порез и достает из сумки длинный лоскут. Несколько раз обернув его вокруг руки, Лаэр затягивает повязку плотнее, проверяя, перестала ли проступать кровь.

— Жить будешь, — добавляет он и отходит, оценивая результат. — Хотя для полного эффекта лучше было бы все-таки потратить каплю имфириона. Ты упрямая, Селина, иногда до глупости.

Я сгибаю руку в локте, проверяя повязку. Ткань стягивает кожу, но боль уже становится слабее.

— Может, и глупая, но решать, на что тратить свое, я все же буду сама.

Лаэр коротко дергает губами, собираясь возразить, но оставляет слова при себе. Отвернувшись, он возвращается к столу и начинает расставлять склянки, одну за другой убирая их на полку, уже потеряв ко мне всякий интерес. Я коротко киваю ему, хотя Лаэр этого уже не видит. У эридов не принято прощаться словами, поэтому я просто открываю дверь и выхожу наружу, оставляя за спиной запах трав, настоев и тихий звон склянок.

Утренний свет сразу режет глаза. После полумрака лекарни каменные стены Луциора кажутся почти белыми. Под сапогами глухо отзывается мостовая, уводящая между тесно стоящими домами к внутреннему двору. Город только просыпается. Двери большинства домов еще закрыты, над крышами медленно стелется пар, поднимающийся из каменных труб, а в переулках изредка мелькают светлые силуэты. Кто-то несет воду от общего источника, кто-то направляется к Обители Совета, придерживая под мышкой свитки.

Боль в руке почти не мешает, гораздо сильнее беспокоит воспоминание, от которого я не могу избавиться с самой реки.

Всадник на вороном коне.

Я не смогла почувствовать от него ни презрения, ни злости, вообще ничего. Всю жизнь я привыкла читать людей, ощущать их страх, тревогу, все эти чувства всегда были рядом и наполняли меня теплом. Но от того всадника не веяло ничем. Передо мной стоял не человек, а стена, и эта стена смотрела на меня дольше, чем я на нее.

На повороте к внутреннему двору тишина улицы быстро сменяется глухими ударами металла о металл. Звук доносится с тренировочной площадки, окруженной невысокой каменной стеной. По краям двора стоят стойки с оружием, деревянные манекены и мишени, испещренные следами стрел. В центре мелом начерчен широкий круг, внутри которого двое эридов сражаются на мечах.

Ритм боя узнаю раньше, чем вижу лица.

Шаг. Выпад. Резкое столкновение стали. Короткая пауза, во время которой каждый ищет слабое место другого.

Первым замечаю Орвина. Он старший воин Луциора и наш наставник. По его лицу трудно понять, сколько лет он прожил. Время не оставляет следов на эридах, ведь холод замедляет старение, сохраняя кожу гладкой, а тело сильным дольше человеческого. Орвин высокий, широкоплечий, с вытянутым лицом и жесткими скулами. Белые волосы собраны на затылке в небрежный хвост, несколько прядей прилипли ко лбу. После старой раны он слегка хромает на правую ногу, однако в бою это почти незаметно.

Против него сражается Ривен. Он выше наставника и двигается быстрее. Волосы у него короче, чем у других эридов, Ривен любит повторять, что так удобнее в бою. В его технике сражения больше порывистости, нет Орвиновской точности, зато есть напор, если не получилось обойти, то пробьет в лоб, если пропустил удар — никогда не отступит, только настойчивее пойдет в ответ. Сейчас он теснит Орвина к краю круга, нанося один удар за другим. Наставник отступает ровно настолько, насколько требуется, подставляя клинок и без труда сбивая каждый выпад. Ривен ускоряется, меняет хват и пытается ударить снизу, но Орвин поворачивает запястье, отводя лезвие в сторону.

Я останавливаюсь у края площадки и Орвин первым замечает меня. Его взгляд на мгновение опускается к повязке, затем возвращается к Ривену, пытающемуся зайти сбоку.

— Ты слишком рано вернулась с охоты, Селина. Что с рукой?

Он продолжает отбивать выпады ученика, но я знаю, что все его внимание теперь на мне.

— Веларронские всадники. Один из них оказался слишком метким, — отвечаю коротко. Если бы спросил кто-то другой, я бы просто отмахнулась, но перед наставником проще сказать правду, чем притворяться неуязвимой.

— Больно? — Ривен уходит от удара, разворачивается на носке и тут же снова наступает, бросив на мою повязку короткий взгляд. В уголке его губ появляется знакомая усмешка.

— Нет такой боли, которую я бы не выдержала. — Я прислоняюсь плечом к стойке с оружием, наблюдая, как их клинки сталкиваются и со скрежетом расходятся.

Усмешка Ривена становится шире. Он принимает мои слова как вызов, на мгновение ускоряется и обрушивает на наставника несколько тяжелых ударов подряд.

Мне было шесть лет, когда родители решили, что из меня нужно готовить не собирательницу трав, не портниху и даже не мастерицу, как многих девочек в Луциоре. Вместо корзины для трав, иглы или инструментов мастерицы мне вручили деревянный меч и отправили к Орвину. Возможно, для такого выбора я была слишком мала, но среди эридов детей редко спрашивают, кем они хотят стать. Старшие наблюдают за способностями ребенка и определяют, где он принесет больше пользы Луциору. В те годы почти каждый второй учился владеть клинком, а самые тихие и терпеливые оставались при лекарях, портнихах и кожниках, помогая перебирать травы, шить одежду и очищать шкуры.

Орвин готовил из нас особый отряд эридов, именуемый стражами. Мы следим за границей, не даем людям подходить слишком близко. Также мы ищем и отмечаем на карте места, где растут ягоды, травы и грибы, ведь именно там чаще всего появляются люди. Изучаем тропы, планируем, где они могут собирать добычу или устроить привал, фиксируем их костры, места охоты. Потом эти карты передаются другим охотникам, чтобы никто не искал людей впустую. Каждый новый выход становится частью общей работы. Мы собираем знания, делимся ими, делаем так, чтобы лес оставался под контролем эридов.

Ривен снова пытается прорваться через защиту наставника. Он действует напористо, старается взять силой, но Орвин не подпускает, встречая каждое его движение. Еще шаг, разворот, замах и меч ученика летит в сторону.

Переводя дыхание, Ривен бросает на меня взгляд и ухмыляется.

— Раз ты так хорошо справляешься с болью, бери клинок, Селина, — поддергивает он меня, поднимая меч. — Покажи, что для тебя важнее, победить или пожалеть свою руку.

Он едва заметно улыбается краем губ, не издевательски, а скорее с азартом. Он хочет увидеть, приму ли я вызов, который он бросает мне не впервые.

Я подхожу к стойке и снимаю с крепления меч. Холодная рукоять привычно ложится в ладонь, а под повязкой сразу натягивается поврежденная кожа.

— Только не ломайте друг другу кости, — Орвин бросает это небрежно, но в голосе чувствуется напряжение. — В остальном никаких правил. Покажи ей, Ривен, что ты не всегда решаешь все лбом. А ты, Селина, попробуй хоть раз не считать его предсказуемым.

Ривен атакует первым.

Я подставляю клинок под резкий удар, и боль от раны простреливает руку до самого плеча. Пальцы на мгновение слабеют, но я удерживаю меч, разворачиваю запястье и отвожу его оружие в сторону.

— Не боишься потерять руку, Селина? — бросает Ривен с улыбкой.

Я отступаю на полшага, удерживая меч перед собой, и позволяю уголку губ приподняться.

— Ты забыл, что у меня их две.

Он сдвигает брови, наваливаясь корпусом и давя клинком на мой меч.

— Упрямая, — откликается он. — Ты и правда решила, что с одной рукой сможешь драться наравне? Я не собираюсь уступать только потому что ты ранена.

Я иду на сближение и перехватываю инициативу. Сталь встречается со сталью, острие его меча скользит по моей защите, я едва успеваю блокировать следующий выпад. Замечаю, как Орвин наблюдает за нами с легким прищуром, не вмешиваясь, просто отмечая для себя скорость и угол наших ударов.

— Кстати, теперь на охоту ты ходишь со мной, — заявляет Ривен.

Я едва не пропускаю его следующий удар. Отвожу меч в сторону и отступаю на шаг, пытаясь понять, не ослышалась ли.

— Что? Почему вдруг?

Он ухмыляется, ловя мой выпад на крестовину меча.

— Эсса подходила. Жаловалась, что из-за тебя осталась без... как там у людей называется... — он на мгновение задумывается, однако мой быстрый удар заставляет его вскинуть клинок. — Без завтрака. Точно. Без завтрака. Говорила, что ты оставила ее без добычи, и без сил.

Эсса.

Я усмехаюсь про себя, уходя от очередного замаха. Эта эрида решила бросить свою напарницу по охоте. Но Ривен? Даже обычное поручение рядом с ним превращается в состязание. Совместная охота едва ли станет исключением.

— Ты всерьез думаешь, что ты единственный вариант для меня? — я удерживаю меч перед собой, не позволяя ему приблизиться.

— С тобой все боятся ходить, Селина. Говорят, ты слишком холодная даже для эрида, а я ценю наши правила. В беде никого не оставляю и тебя не брошу. К тому же, это решение Орвина.

— Орвин решил?

— Не веришь? Он прямо так и сказал: «Значит, Селина будет ходить в паре с Ривеном». Мне приказал идти с тобой. Значит, будем делить добычу и ошибки на двоих.

Я разворачиваюсь, не позволяя ему зайти за спину. От одного представления о совместных выходах раздражение становится сильнее боли в руке.

— Ты последний, с кем я бы захотела делить охоту. Ты слишком шумный, слишком предсказуемый. Даже Орвин, чтобы он ни твердил, не смог бы назвать тебя неожиданностью.

— Вот и нет, Селина, — наставник подходит ближе к кругу, скрещивая руки на груди. — Если бы Ривен был настолько предсказуем, как ты думаешь, он давно бы лежал у твоих ног. А теперь оба! Хватит друг другу зубы показывать, учитесь держать линию. В паре, значит в паре. Не нравится — жалуйтесь Верховному. А пока на площадке слушаете меня.

Ривен отступает на полшага, перехватывая рукоять крепче, и поворачивается ко мне вполоборота. В его глазах появляется азарт, знакомый мне с самого детства. Любой приказ Орвина он способен превратить в новое состязание.

— Кто проиграет, тот чистит арсенал неделю. Без перчаток.

— Тогда готовься снимать перчатки, Ривен. Я не собираюсь проигрывать.

Я поднимаю меч, собираясь первой сократить расстояние, но на каменных ступенях раздаются быстрые шаги.

На площадку выходит Эсса. Она бросает на меня короткий острый взгляд, затем переводит его на Ривена, оценивая, кто из нас сейчас опаснее.

— Ну? — спрашиваю коротко, не скрывая усталости. — Что случилось?

— У меня новость от Верховного.

Я сразу хмурюсь, потому что внутри все напрягается при упоминании этого эрида.

— Если ты сейчас начнешь говорить про новые правила Эзара Дарра...

— Именно об этом и собираюсь сказать, — она перебивает меня, заранее готовясь к недовольству. — С завтрашнего дня каждый должен собирать часть имфириона во фриалы. Это касается всех, особенно стражей, с вас двойной объем. Все понимают, что у вас больше шансов не сдохнуть.

Несколько мгновений на площадке слышится только ветер, проходящий между каменными стенами.

Я смотрю на Эссу, сохраняя молчание, однако холодное негодование уже поднимается внутри. Теперь мне придется отдавать часть добычи в общий запас, продолжая снабжать имфирионом того, кто и без нового приказа забирает у меня слишком много.

Первым реагирует Ривен. Он возмущенно фыркает и опускает меч острием к земле.

— Отлично. Как будто мы и так не ходим голодные, а теперь еще и должны кого-то кормить? Почему сразу двойной объем со стражей? Мы и так чаще всех бываем в Запредельном лесу, рискуем больше остальных, теперь еще и город питать?

— Думаете, я в восторге? — резко парирует Эсса, разводя руками. — Я не знаю зачем это. Может, Верховный решил, что кто-то собирает больше, чем положено, или хочет создать запас. Меня в такие планы не посвящают. Просто передаю, как есть, а если захотите возмущаться, вы знаете, что будет.

Она понижает голос, бросая настороженный взгляд в сторону озера.

— Можете высказать все лично, если хватит смелости. Верховный собирает Совет, и вы оба там будете. Так что готовьте свои вопросы, — заканчивает она с усталым раздражением, поправляя ремень на талии.

Ривен скалится, глядя в сторону Обители Совета.

— Совет. Конечно. Снова слушать, как нам объясняют, что делиться наш долг. У меня уже все тело звенит от долга.

— Вам не положено обсуждать решения Верховного, — твердо пресекает Орвин. — Ваша задача — слушать приказ. С завтрашнего дня делитесь добычей.

Пальцы сами сжимаются на рукояти меча. В Луциоре долг всегда на первом месте. Так заведено, спорить с этим бессмысленно. У эридов нет той эмоциональной связи, как у людей, которая делает нас сплоченными, поэтому придумали строгие правила, контроль и обязательства, которые нельзя обойти. Все решает Верховный и его Совет — старшие рода, те, кто принимают решения для общего будущего. Без этих законов мы давно бы стали одиночками, охотились бы поодиночке, исчезали бы по одному, и люди уже бы истребили нас до последнего. Это чувство долга вбивают с детства, что нельзя нарушать правила, если не хочешь, чтобы из-за тебя пострадал весь род. Для эридов нет ничего страшнее, чем подвести своих, не потому что ты им дорог, а потому что твоя ошибка станет общей проблемой.

Я отбрасываю эти мысли, возвращаясь к бою. Клинок, взмах, атака. Злость уходит в движение. Делаю шаг в сторону, Ривен кидается мимо меня, и, не давая ему опомниться, со всей силы бью ему локтем между лопатками. Раненая рука вспыхивает болью, но я просто сжимаю зубы и довожу удар до конца. Ривен от неожиданности теряет равновесие и падает на колени. Я оказываюсь рядом раньше, чем он успевает подняться, и прижимаю лезвие к его шее.

— Арсенал твой на неделю, — выдыхаю шепотом, чтобы слышал только он.

Через несколько мгновений Ривен медленно опускает голову, признавая поражение.

Я отступаю и возвращаю меч на стойку. Ладонь дрожит после удара, под повязкой снова появляется влажное тепло, но смотреть на рану сейчас совсем не хочется.

Орвин переводит взгляд с Ривена на меня. По его лицу трудно понять, одобряет ли он этот прием. Я коротко киваю наставнику, пока он не успевает ничего добавить, и направляюсь к выходу с площадки. Не хочу ни слушать, ни говорить с ними, сейчас мне нужна только тишина.

Узкий переулок выводит меня на широкую улицу, пересекающую нижнюю часть Луциора. Напротив возвышается школа из серого камня с узкими окнами. На гладких стенах нет украшений, только серебристая эмблема над входом: сова с расправленными крыльями, держащая в когтях маленький фриал. Возле дверей уже собираются юные эриды. На всех одинаковые бурые плащи, скрывающие одежду, волосы выбелены, лица спокойные, глаза немного темнее, чем у взрослых, но в них уже появляется осторожный интерес.

Замедляю шаг, наблюдая за тем, как кто-то тянет руку к наставнице, кто-то щурится от солнечного света, кто-то прижимает к груди фриал, который все носят на длинной кожаной ленте через плечо. Эти пузатые колбы служат им единственным запасом, собранным родителями, до тех пор, пока дети не научатся добывать имфирион самостоятельно. Им еще не разрешено охотиться, но их уже учат, как выискивать людей, поглощать имфирион, вовремя останавливаться в момент Аль-риена и не терять контроль.

Я прохожу мимо школы, чувствуя на себе несколько любопытных взглядов. Повязка на руке сразу привлекает внимание детей, но никто не задает вопросов. Наставница у дверей коротким жестом отправляет их внутрь, и бурые плащи один за другим исчезают в темном проходе.

Проскальзываю мимо кузницы, миную последние дома, а дальше поднимаюсь по узкой тропе между скал. Ветер крепчает, камни под ногами становятся круче и через несколько минут я выхожу к краю высокого уступа, откуда открывается вид на озеро. Вода в нем темно-бирюзовая, ледяные плиты плавно дрейфуют, охраняя границу между этим миром и тем, что скрыто под водой.

Я стою на месте, позволяя ветру пробирать меня до костей. Здесь, наверху, все кажется проще. Нет ни городских звуков, ни звона мечей, только шум воды и треск сталкивающегося льда.

Каждый, кто стоял здесь до меня, знал, зачем пришел. Никто не спрашивал, не спорил, ведь с этим не спорят. Казнь для эридов не просто наказание, это ритуал, который вбивается в страхе с самого детства. Нарушишь долг, предашь род, пойдешь против Верховного — окажешься на этой скале, под взглядами всего Луциора. Без слов тебя столкнут в ледяную воду, и ты полетишь вниз, грудью разбивая поверхность озера. Вода не держит нас. Лед внутри тянет ко дну, не позволяя всплыть.

Имена тех, кого сбрасывают сюда, не вписывают в Книгу Памяти. Для эридов отсутствие имени в этой книге равносильно тому, как если бы тебя вычеркнули из рода с позором. Никто не хочет быть униженным подобным образом.

Я смотрю на льдины. Даже сейчас, летом, они не тают. Их много. Есть большие, есть совсем маленькие, стертые временем. Каждый раз, когда здесь появляется новая льдина, она дрейфует у берега, встает среди других и больше не исчезает, словно напоминая, что будет с теми, кто осмелится нарушить долг и поставить себя выше Верховного.

Глава 3

В Обители Совета, что возвышается над скалой, всегда холоднее, чем на улице. Круглый зал уходит вверх высоким сводчатым потолком, его стены покрывает толстый слой льда, а свет проходит из трех узких окон, находящихся на противоположной стороне от входа. В центре зала стоит массивный стол из серого камня, вокруг него полукругом сидят советники, облаченные в белоснежные мантии.

Во главе стола возвышается Эзар Дарр.

Верховный сидит прямо, не касаясь спинки высокого каменного кресла. Длинные белые волосы ровно лежат на плечах, отражая холодный свет. Вытянутое лицо остается неподвижным, острые черты кажутся еще жестче рядом с плотно сжатыми губами. На нем только белое. Камзол без гербов, плащ без вышивки и ни одной цветной нити или украшения.

Слева от него сидит Сейра, Хранительница имен. Мягкие черты лица и спокойный взгляд придают ей почти безобидный вид, однако от ее внимания не ускользает ни одно движение. Толстая коса уложена вокруг головы, подчеркивая аккуратность, с которой она держит спину и касается лежащей перед ней Книги Памяти. Рядом стоят чернильница и перо с остро срезанным концом. Она вписывает в книгу имена достойных павших, отмечает их поступки и сохраняет летопись нашего рода.

Дальше по кругу расположился Халем.

Белые волнистые волосы обрамляют его лицо, смягчая внимательные черты. Он отвечает за разведку и следит, чтобы Луциор знал, что происходит за пределами Запредельного леса. Его наблюдатели живут среди людей, проникают в города и поселения, изучают их порядки, привычки и слабости. Каждая услышанная ими новость возвращается к Халему. От него она попадает сюда, за каменный стол, где решается, представляет ли человеческий мир угрозу.

Справа от кресла Верховного сидит Реваль, командующий стражами. Он крупнее большинства эридов, с широкими плечами, резкими скулами и тяжелым угловатым подбородком. Даже в неподвижности его тело сохраняет напряжение воина, привыкшего ожидать нападения. Реваль отвечает за патрули и порядок на границах Луциора. Все карты, следы и сведения, которые мы приносим из леса, сначала получает Орвин, а затем передает ему. Ни одно движение людей возле наших земель не должно остаться незамеченным.

Я вхожу в зал одной из первых. Рядом идет Орвин, сохраняя привычную прямую осанку, за ним один за другим появляются остальные стражи. Ривена замечаю еще до того, как он переступает порог. Его сапоги громче остальных отзываются под сводами, ножны задевают край каменной скамьи, а пряжка на поясе коротко звякает при каждом шаге. Этот эрид всегда двигается с лишним шумом, будто проверяет, кто выдержит его присутствие, а кто дрогнет.

Когда последние шаги затихли, Эзар Дарр выпрямляется, кладя руки на колени.

— Сегодня Совет обсуждает новый порядок, — объявляет он, оглядывая каждого из присутствующих по отдельности. — С сегодняшнего дня каждый эрид, выходящий в Запредельный лес, отдает часть имфириона во фриалы. Времена меняются, угрозы растут. Мы больше не можем жить по старым законам, когда каждый заботился только о себе. Теперь наш долг — собирать запасы, чтобы род выжил. Это касается всех без исключения.

По залу проходят быстрые взгляды, но никто не возражает вслух. Ривен рядом со мной криво усмехается, обнажая зубы.

— Мое решение не обсуждается, — продолжает Верховный. — Нарушения будут караться. Все, что вы приносите с охоты, делится. Все, что удастся собрать, хранится под защитой. Сейчас время выживать вместе или не выжить вовсе.

— Вчера вечером из Элмора прибыл один из моих наблюдателей. Принес вот это. — Халем достает из внутреннего кармана сложенный лист и аккуратно раскладывает его перед Верховным. На поверхности углем выведены неровные линии, складывающиеся в вытянутый корпус с высокой мачтой и широкими полотнами по бокам.

Советники наклоняются ближе.

Эзар остается неподвижным, только его взгляд опускается на рисунок.

— Люди называют это кораблем, — поясняет Халем, проводя длинным пальцем по рисунку. — Они строят такие, чтобы переправляться по реке Хорн, собирают людей со всех городов к северу от Элмора. Работают быстро, не жалеют ни древесины, ни рабочих. Наблюдатели видели уже три таких корабля. Люди собираются использовать реку для перемещений между городами, чтобы не попадаться нам на глаза. Если раньше мы отслеживали их по тропам, теперь придется стеречь берега.

По залу проходит сдержанный гул.

Реваль тянется к рисунку, изучая очертания корпуса, а Орвин хмурится, мысленно прокладывая новые маршруты патрулей. Несколько стражей переглядываются.

Люди постоянно что-то придумывают, строят дороги, плотины, лестницы. Новые человеческие изобретения всегда приносили нам только проблемы.

— Выходит, что все идет к тому, чего мы опасались. — Реваль подается вперед и упирается обеими ладонями в каменный стол. Его широкие плечи напрягаются, заслоняя часть лежащего перед Халемом рисунка. — Если люди перенесут часть путей на реку, то в Запредельном лесу их станет меньше. Значит, нам будет труднее добывать имфирион.

— Они не оставят Запредельный лес. — Сейра проводит пером по строке, заканчивая запись, и только после этого поднимает взгляд. — Лес кормит их, дает древесину, ягоды, травы, дичь — все, что им нужно. Люди не откажутся от леса, даже если у них появится река.

— Тем не менее, — Реваль переводит взгляд с нее на Халема, потом на Верховного, — это сильно сократит их количество. Люди будут реже попадаться нам. Меньше добычи — больше голода.

Я опускаю взгляд на собственные ладони, быстро прокручивая услышанное. Если людей в лесу станет меньше, охота для нас превратится в игру на выживание. Кто сегодня встретил человека, тот выжил, кто нет, тот будет ждать следующей возможности с холодом под кожей.

— Жечь их корабли. — Ривен откидывается на спинку, растягивая губы в широкой усмешке. — Что тут думать? Пусть собирают дерево, тратят силы, а мы все сожжем. Один раз сгорит — десять раз подумают, стоит ли снова соваться в реку.

— Ты хочешь войны, — возражает Халем, не отрывая пальцев от рисунка. — Поджог кораблей — это открытый удар. Люди не оставят его без ответа.

— Они уже начали войну, — усмешка исчезает с лица Ривена, а его взгляд становится жестким и внимательным. — Строят лодки, перетаскивают оружие, людей, свои законы. Думаете, они остановятся на кораблях? Нет. Сначала захватят берега, потом мосты, потом построят стены. Если ждать, они придут к нам сами!

— Никто не тронет человеческие корабли, — пресекает Верховный, не повышая голоса, но предупреждение в его тоне заставляет Ривена медленно откинуться обратно. — Это не обсуждается. Мы не устраиваем ловушек, не жжем их постройки, не убиваем без причины. Я запрещаю любые провокации. Кто ослушается — сам ответит за последствия.

После его слов в зале становится тихо, слышно только, как перо Сейры снова скребет по странице. Опустив голову, она заносит решение Верховного в Свод.

Совет продолжает обсуждать детали. Кто и как будет следить за сбором, сколько фриалов выделить каждому охотнику, что делать, если кто-то вернется без добычи. Голоса звучат ровно, никто не перебивает и не повышает тона, однако под этой поверхностью напряжение только нарастает.

— Селина, — вдруг тихо обращается ко мне Сейра, вытягивая меня из мыслей, — расскажи, что именно произошло с тобой и твоей парой на вчерашней охоте. Совет должен понимать, насколько опасны сейчас вылазки в Запредельный лес.

Я едва удерживаюсь от недовольного вздоха.

Вот и началось. Теперь каждый выход в лес будут разбирать перед Советом, оценивая, кто где охотился, сколько имфириона взял и почему вернулся с пустым фриалом. Скоро Сейра заведет отдельную книгу, в которой станет отмечать каждый наш вдох.

Перевожу взгляд на Орвина. Наставник сидит неподвижно, сохраняя закрытое выражение лица, но его губы сжимаются плотнее, а глаза уходят в сторону. Этого достаточно, чтобы понять, откуда Совет узнает о погоне. Орвин докладывает обо всем, что происходит с его стражами, показывая старшим, что в его отряде ничего не скрывают.

— Вчера мы с Эссой вышли на охоту до рассвета, — спокойно рассказываю, не позволяя раздражению проникнуть в голос. — Все шло по обычному маршруту, пока в лесу не встретили человека. Один из травников Веларрона собирал артерру. Я насытилась, не до предела, просто взяла столько, сколько было нужно. Как положено.

Замолкаю на несколько мгновений, позволяя Сейре записать услышанное. Один из молодых стражей подается вперед, положив ладони на колени. По напряженному вниманию на его лице сразу понятно, что в настоящей погоне он еще не участвовал.

— На нас вышли двое всадников из Веларрона, — продолжаю, обводя взглядом советников. — Я узнала их по гербу с драконом и плащам. Они действовали слаженно, охотились не на зверей, а на нас. Мы ушли через подвесной мост. Меня задела стрела, но серьезных ран не было. Преследование не продолжалось, всадники остановились у самой границы.

Я умолкаю.

Сейра кивает, обмакивает перо в чернильницу и заносит последние слова в Книгу. Между советниками начинается тихий обмен мнениями. Реваль наклоняется к Орвину, Халем переводит взгляд на рисунок корабля, лежащий перед ним, связывая погоню с остальными человеческими перемещениями.

Эзар Дарр откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди. Его взгляд задерживается на моей перевязанной руке, затем медленно поднимается к лицу.

— Это меняет порядок охоты, — произносит он после короткого молчания. — Реваль, подготовь новые маршруты. Больше никто из охотников не выходит в Запредельный лес в одиночку. Только парами. Никаких самостоятельных вылазок.

— Может, сначала выясним, зачем они это делают? — предлагает Реваль, переводя взгляд на Халема. — Люди ведь не всегда нападали на нас, раньше избегали встречи. Что изменилось?

Он ждет ответа от того, кто лучше остальных знает человеческий мир, изучая его через наблюдателей и собранные ими сведения.

— Им надоело, что мы нападаем и берем свое без спроса. Разве это не очевидно? — вставляет Орвин, выдерживая короткую паузу и собирая взгляды присутствующих. — Люди больше не хотят быть дичью, на которую охотятся. Теперь отвечают силой на силу.

— Но мы ведь не осушаем их, — откликается один из стражей, сидящий ближе к выходу. — Никто не забирает у людей весь имфирион. Каждый эрид знает, когда остановиться во̍̇время Аль-риен.

По залу проходит тихий гул. Несколько советников переглядываются, а Сейра на мгновение задерживает перо над страницей. Всем ясно, что эту тему не любят обсуждать вслух. Вспоминаю то, что нам объясняли наставницы на первых охотах. Если забрать у жертвы все эмоции, не остановиться во̍̇время в момент Аль-риен, то человек станет безмолвной тенью, не способной не то чтобы чувствовать, даже слово произнести. Они называли это «осушением». Каждый раз, когда ловишь эмоцию и чувствуешь, как имфирион разливается по венам, внутри щелкает инстинкт — взять еще, дотянуться глубже, выкачать все до последней капли. Но у каждого эрида свой предел, и нас учат чувствовать его. Если впитать больше, чем можешь, имфирион разрывает сосуды, кровь идет из глаз и рта, а потом наступает смерть. Но есть и те, кто верит, что если пережить предел и не погибнуть от избытка имфириона, можно пробудиться. То есть раскрыть в себе новые способности в управлении имфирионом. И это не просто про лечение ран, навык, который может развить в себе любой эрид. А совсем другое, нечто опасное. Власть усиливать чувства других, управлять чувствами, иногда даже вытягивать имфирион на расстоянии или подчинять своей воле.

Я ни разу не слышала, чтобы кто-то признавался в этом открыто. Да и кто решится? Полное осушение — граница, которую запрещено переступать не только из-за правил, но и из-за страха. Совет не прощает такие ошибки и если кто-то нарушит запрет, его сбросят в ледяное озеро в назидание другим. Имя такого не внесут в Книгу Памяти.

— Запредельный лес всегда был общим, — бросает Реваль, расправляя плечи. — Четыре государства граничат с ним, каждый брал свое. Сотни лет мы питались эмоциями людей в этих лесах, они боялись, не нападали, чтобы не навлечь проклятие. Теперь в их глазах мы не духи, а охотники. Они учатся считать наши шаги, изучают маршруты. Если так и дальше пойдет, они принесут в лес больше железа, чем у нас есть клинков.

— А если попробовать проникнуть в Веларрон? — Халем медленно проводит пальцем по краю рисунка, словно уже прокладывает путь для своих эридов. — Я могу отправить туда своих наблюдателей тайно. Они выяснят, что происходит, услышат разговоры, поймут, куда пропадают эриды, которые не вернулись с охоты. Может, причина не в лесу, а в самом городе.

— Селина Эйвен ясно сказала, — Реваль качает головой, сразу отвергая предложение Халема. — Всадники остановились за мостом, они не перешли на нашу территорию. Они показали, что могут преследовать, но не готовы идти дальше. Может, это предупреждение, а может, проверка. Но если мы сами пересечем черту, тогда нарушителями станем уже мы.

— Я запретил посещать их государство, — твердо останавливает Эзар Дарр. — Никто из нас не должен проникать в Веларрон без моего разрешения. Наблюдать в Запредельном лесу можно. Переходить границу нельзя. Запомните это, прежде чем решите действовать.

Я задерживаю взгляд на Верховном. Из всех государств, что окружают Запредельный лес, только Веларрон всегда умел держать границу так, что ни один из наших, даже самый опытный, не мог пересечь ее незаметно. Иногда кажется, что у веларронцев особое чутье на нас. Они не терпят чужаков. Если кто и исчезал навсегда, чаще всего это случалось как раз возле Веларрона.

Воздух в зале становится тяжелее. Советники переглядываются, кто-то шепчет Верховному, кто-то просто сжимает пальцы, будто каждый про себя считает, сколько еще можно терпеть эту холодную войну за каждую тропу в лесу.

Сейра внезапно замирает. Ее рука останавливается над страницей, а взгляд медленно поднимается к Эзару Дарру.

— Есть еще одна вещь... — Произносит она осторожно. — Может быть, им нужно то, о чем давно никто не говорил вслух. Возможно то, что скрывают старые сказания о наших слезах.

Все взгляды разом обращаются к Сейре. Кто-то смотрит с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, собираясь вставить слово, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.

— Довольно. Мы не обсуждаем мифы, — отрезает Верховный, уводя взгляд в сторону. — Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения — узнаем, если хотят войны — мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.

Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять, что слово «слеза» здесь как заклинание, которое может разрушить весь порядок.

Никто не возражает.

— Часть добытого имфириона собирается во фриалы, — подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. — Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.

— Если кто-то не вернется с охоты, — добавляет Сейра, не поднимая глаз, — его имя будет вписано в Книгу Памяти.

Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе.

— Совет окончен, — заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряженно сжимает мантию у горла.

Я поднимаюсь вместе с остальными и направляюсь к выходу, стараясь не смотреть в сторону Эзара. До двери остается несколько шагов, когда его голос догоняет меня.

— Селина. Останься.

Я останавливаюсь у самого выхода. Ривен задерживается у порога и бросает на меня быстрый взгляд, но Орвин касается его плеча, увлекая за собой. Зал быстро пустеет.

Эзар не спешит начинать разговор. Обойдя каменный стол, он складывает руки за спиной и направляется к высокому окну. За покрытым инеем стеклом лежит ледяное озеро, зажатое между темными скалами. Верховный останавливается перед окном, продолжая смотреть наружу.

— Знаешь, — произносит он почти мягко, — я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, не отступала и не пряталась.

— Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать все за меня, раз моих родителей больше нет.

— Именно так я и сказал. И с того дня я делал все, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство — слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где сломать.

Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет воспитывал не ребенка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Все, что мне позволено, — подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается.

Верховный разворачивается и делает несколько неторопливых шагов вдоль окна, не сводя с меня взгляда, будто он взвешивает в моей позе ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.

— Быть Верховным, Селина, — продолжает он, — значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.

— Во благо рода, — повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри все время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?

Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как смотрят на ледяную трещину. Не знаешь, когда подломится, но понимаешь, если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придет после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это — долг. И только так это должно называться.

Он подходит ближе, меняет угол, чтобы видеть мое лицо под другим светом.

— Я хочу быть уверен, что ты все еще понимаешь это. И что не поддашься соблазну превратить прошлое в оружие против того, кто дал тебе будущее.

Внутри поднимается знакомый холод. Вот оно что, Эзар... Сначала отдаешь приказы, прячась за долгом, а теперь опасаешься, что этот долг обернется против тебя. Тебе нужно, чтобы я держала это в себе. Но кому я скажу? Кому признаюсь? Стоит мне раскрыть рот и меня сбросят в ледяное озеро.

Эзар ждет ответа, не отводя взгляда.

— Я все поняла, — говорю тихо. — Все, что было, останется между нами. Как ты и велел.

Он смотрит внимательно, долго молчит, решая, верить мне или нет. Потом слегка кивает, принимая ответ.

— Ты всегда знала границы, Селина. Продолжай знать их и дальше. И не давай повода усомниться в моей правоте. Сегодня у тебя есть еще одно дело.

Дело.

Еще одно дело, как он это называет.

Нас осталось так мало, что каждую потерю чувствуешь особенно остро. Вижу по его глазам, что у него нет сомнений, Эзар считает это необходимым. Да, я эрида, я охотница, я умею держать лицо. Но внутри все равно каждый раз цепенею, когда понимаю, что речь идет о казни. Он ведь и сам все прекрасно понимает, этот свой долг перекладывает на меня. Сам никогда не подходит к краю, не смотрит в глаза тем, кого сбрасывают вниз. Для него все заканчивается приказом. Чистые руки, ровная спина, холодная выдержка — вот и весь его долг. Мой же — выйти на ледяной выступ, смотреть в затылок тому, кого уже никто не спасет, и сделать то, что не хочется помнить даже во сне.

Вот мой долг.

Глава 4

Шаги Ривена слышны за спиной громче, чем шорох ветвей и треск прелых еловых иголок под сапогами. Я двигаюсь впереди, держась в стороне от тропы и выбирая места, где густые ветви скрывают силуэт. Птицы ненадолго замолкают, затем снова начинают перекликаться высоко над нами. Ривен шумно втягивает воздух, и мне все сильнее кажется, что делает он это нарочно.

— Ты когда-нибудь пробовал идти тише? — бросаю через плечо, придерживая ладонью ремень сумки, чтобы пальцы по привычке не потянулись к ножу. — У нас все-таки охота, а не сбор хвороста.

— Может, я просто хочу, чтобы они боялись сильнее? Чем больше страха, тем сытнее для тебя, разве нет?

Я останавливаюсь у дерева и оглядываю лес, прислушиваясь к шорохам между кустами. Сквозь ветви на лицо Ривена падают полосы света, подчеркивая хитрый взгляд и слишком расправленные плечи. Он явно наслаждается тем, что раздражает меня, и совсем не скрывает этого.

— Ах да, — добавляет он, проводя ладонью по волосам. — Я все время забываю, что насытиться можно не только страхом. По словам Эйдана, мы слишком зациклены на людской панике.

Я замедляю шаг, пропуская острый изгиб ветки. Эйдан, один из тех, кто бывает в человеческих городах чаще, чем в Луциоре. Он носит короткие волосы не из-за удобства в бою, а потому что так делают все наблюдатели Халема. Ни длинных прядей, ни привычной одежды, только глубокий капюшон, чтобы не выделяться среди людей. Цвет глаз скрывает отваром Лаэра, чтобы радужка стала темнее, почти как у людей. В толпе его не замечают, а он видит все.

Эйдан каждый раз возвращается с записками, слухами, иногда с тонкими листами пергамента, на которых он срисовывает уличные вывески, разные механизмы, детали их оружия, печи, даже систему подачи и подогрева воды. Помню, как однажды принес схему умывальника с кранами, которые подают воду без ведра. Но больше всего Эйдан любит рассказывать об эмоциях. Не о тех, что мы ловим здесь. Не о страхе, не о панике, не о ненависти. Он описывает совсем другие чувства. Сдержанную нежность, когда старик протягивает руку ребенку. Тоску у мужчины, который каждый день приходит на мост и стоит там в одиночестве. Смущение, когда парень не может посмотреть в глаза девушке, улыбается и не знает, почему. Простую радость у детей, которые гоняются друг за другом, с липкими от меда пальцами.

— Смешно, Ривен. Если хочешь, пробуй насытиться восторгом или скукой, только заранее предупреждай, когда начнешь, мне бы хотелось на это посмотреть.

— Ты бы посмотрела? — слышу за спиной, как он замедляет шаг и останавливается. — А если мне понравится? Если я не смогу остановиться и вытяну из человека все, до последней эмоции? Сделаю его безмолвным?

Я останавливаюсь у массивного корня, преградившего путь, и медленно оборачиваюсь. Ривен стоит в нескольких шагах, засунув руки в карманы и слегка откинув плечи назад. Со стороны он выглядит расслабленным, но упрямый взгляд выдает настоящий интерес. На этот раз он не просто пытается меня поддеть.

— Если вытянешь все, тебя в Совете будут разбирать дольше, чем у тебя хватит терпения оправдываться.

— Ты говоришь, как будто никто из нас никогда не рисковал. Ни разу не тянул больше, чем положено. Не верю. У всех есть предел, но иногда его хочется проверить. Ты сама хоть раз брала у человека больше, чем следовало?

Перед глазами вспыхивает чужой взгляд.

На языке снова возникает вкус того имфириона, слишком острый и сильный, чтобы забыть его даже спустя время. Тогда он входил в меня сплошным потоком, переполняя сосуды. Казалось, что еще миг, и я напитаюсь, отогреюсь по-настоящему. Но вместо насыщения пришла тяжесть, жар в грудной клетке обратился в еще больший холод, и возникло сильное желание вырвать все это изнутри.

Я моргаю, возвращая перед глазами лес.

Ривен все еще ждет.

— Нет. — Я выдерживаю его взгляд, не позволяя голосу измениться. — Никогда.

Не дожидаясь новой реплики, переступаю через корень и ускоряю шаг. Двигаясь между стволами, всматриваюсь в примятый мох и сломанные ветви, заставляя себя думать только об охоте.

— Только не забывай, теперь нам надо не просто насытиться, — бросаю через плечо, — имфирион собирать во фриалы, иначе Орвин с нас шкуру снимет.

Ривен хмыкает, догоняя меня и касается ладонью небольшой сумки на поясе. Внутри тихо звякают пустые стеклянные сосуды, напоминая о новом приказе Верховного.

Впереди раздается легкий хруст.

Я сразу останавливаюсь, подняв ладонь. Между стволами мелькает тень, затем ветер приносит острый человеческий запах, смешанный с железом, мокрой кожей и терпкой костяникой. Прижавшись плечом к стволу, осторожно выглядываю из-за дерева. По узкой тропе идут двое охотников в потертой одежде. Первый высокий с колчаном за спиной. Его ладонь уже лежит рядом с луком, а взгляд постоянно скользит по кустам, цепляясь за каждое движение. Второй держится на несколько шагов позади, сжимая короткий топор.

— Тут тихо, — шепчет первый, поворачиваясь к спутнику. — Слишком тихо, Савел.

— Не трусь, просто идем, — бурчит второй, тот что с топором. — До поляны недалеко.

Я перевожу взгляд на Ривена и коротко касаюсь пальцами губ. Он сразу ловит жест и становится осторожнее. В бою он способен быть быстрым и точным, когда перестает намеренно действовать мне на нервы.

Мы ждем.

Охотники приближаются, не замечая нас. Первый проходит мимо дерева, за которым я стою, и только тогда я выхожу из тени. Он реагирует быстрее, чем ожидаю. Рука срывается к поясу, короткий нож блеском вылетает из ножен и идет мне в горло. Я перехватываю его запястье, отвожу лезвие в сторону и выворачиваю руку до хруста.

Мужчина вскрикивает, сгибаясь вслед за движением.

— Пусти! Кто ты вообще?!

Нож выскальзывает из его ладони и падает в траву. Второй мужчина делает шаг, замахиваясь топором, но Ривен сбивает его с ног и прижимает коленом грудную клетку.

— Эй! Отвали, чудовище! — парень дергается под ним, пытаясь сбросить его с себя, но только сильнее хрипит. — Не убивайте, прошу!

Первый охотник снова бросается на меня. Его кулак идет в лицо, но я успеваю сместиться и с силой бью его ногой в грудь. Мужчина отлетает к ели, врезается спиной в ствол, и из легких с хрипом выходит воздух. Я оказываюсь рядом раньше, чем он успевает выпрямиться. Одной рукой хватаю за ворот, второй сжимаю горло, прижимая голову к шершавой коре. Он пытается оттолкнуть меня, но я ловлю его взгляд и сопротивление сразу слабеет.

На несколько мгновений лес вокруг теряет значение. Остаются только человеческие глаза передо мной, дрожь под ладонью и чувство, раскрывающееся внутри него. Страх входит первым. Он горячий, резкий, наполненный болью от удара и паникой перед смертью. Следом поднимается раздражение, затем беспомощная ярость и желание вырваться любой ценой. Я впитываю их одно за другим, позволяя имфириону проходить сквозь ладонь и растекаться по венам. Неподалеку Ривен удерживает второго охотника. Его пальцы все еще сжимают человеческую шею, а лицо остается сосредоточенным. Мы оба замираем рядом со своей добычей, принимая все, что люди сейчас способны отдать.

Человек после Аль-риен все равно способен бояться, просто страх становится слабее, притупляется на какое-то время. Обычно, когда все заканчивается, люди бросаются прочь, не оглядываясь, или стоят в оцепенении, не в состоянии сразу понять, что с ними произошло. Я уже много раз видела такие лица, поэтому не задумываюсь об этом сейчас, мне нужно только насытиться.

Отпускаю охотника раньше, чем требует голод. Его взгляд мутнеет, колени подгибаются, и он медленно сползает по стволу, оседая в мох.

Ривен продолжает давить на шею второго человека.

— Не увлекайся, — предупреждаю, задерживая взгляд на его руке.

Ривен стискивает зубы. Несколько мгновений он продолжает удерживать человека, затем нехотя разжимает пальцы и парень тут же жадно втягивает воздух, отползая на локтях.

— Уходите, — я отступаю от ели, освобождая им тропу. — Живы остались, считайте повезло.

Повторять приказ не приходится. Один спотыкаясь бросается прочь с тропы, второй бредет за ним, не разбирая дороги. Лес быстро скрывает их силуэты, и шум в кустах затихает.

Я достаю фриал из сумки, перекинутой через плечо и подношу к губам. Собранный имфирион отзывается внутри ровным теплом. Я отделяю часть потока, удерживая остальное в теле, затем медленно выдыхаю в горлышко и пузырек наполняется серебристым облаком.

Ривен наблюдает за мной, проделывая то же самое со своим фриалом.

— А это даже интересно, знаешь, — он поднимает колбу к свету, поворачивая ее между пальцами и наблюдая, как легкий туман скользит по стеклу. — Не думал, что собирать имфирион вот так, может быть почти увлекательно.

Я убираю свою колбу обратно в сумку и затягиваю ремешок.

— Посмотрим, что ты скажешь после десятого фриала, — я перекидываю сумку за спину, поправляя ремень на плече. — Веселых к этому моменту обычно мало остается.

Ривен опускает колбу, но убирать ее не спешит. Усмешка медленно возвращается на его лицо, а взгляд задерживается на мне дольше обычного.

— А знаешь, я тут подумал. — Он делает несколько шагов ближе, перекатывая фриал в ладони. — Может, мы зря столько сил тратим на охоту. Имфирион можно усилить и без этого, есть же другой способ.

Он слегка прищуривается, ожидая, что я пойму намек без лишних объяснений. И я прекрасно понимаю к чему он клонит. О близости у нас почти не говорят, и это никогда не про чувства. Только, как способ пережить на время голод, когда охота становится опасной или временно невозможной. В этот момент имфирион вспыхивает мощнее. А после каждый уходит по своей тропе. Если конечно, случайно не появляется потомство. Только из-за этого наверное мы еще не вымерли.

Я слегка приподнимаю бровь, показывая, что смысл его слов от меня не ускользнул.

— Думаешь, стоит попробовать? Ты не первый, кто решил, что охоту можно заменить близостью.

— Почему бы и нет? — Ривен пожимает плечом и убирает колбу в сумку, обсуждая это так же спокойно, как новый способ держать меч. — После такого фриалы наполнятся быстрее, да и контроль держать проще.

Я делаю шаг вперед.

Под сапогом что-то едва слышно щелкает.

Земля уходит из-под ног раньше, чем я успеваю отступить. Веревочная петля затягивается на лодыжке, врезаясь в кожу, и меня резко подбрасывает вверх. Мир переворачивается. Ветки проносятся перед глазами, волосы падают на лицо, а из груди вырывается короткий вдох.

Сумка с фриалами соскальзывает с плеча.

Я тянусь за ней, но ремень проходит между пальцами. Сумка падает на мох, внутри глухо звякает стекло, и один из наполненных фриалов выкатывается наружу, оставляя на траве серебристый отблеск. Я выдыхаю сквозь зубы и тянусь к ножу на поясе, пытаясь одновременно удержать волосы подальше от глаз.

— Вот только этого не хватало. — Ривен поднимает голову, разглядывая меня снизу вверх, и на его лице сразу появляется знакомая усмешка. — Теперь весь отряд узнает, кто у нас ловушки собирает, а кто в них сам лезет.

Я вишу вниз головой, медленно раскачиваясь над землей. С ветвей сыплются иголки, забиваясь за ворот и цепляясь за волосы.

Обычная человеческая петля.

Я слишком увлеченно слушала Ривена и пропустила ее прямо под ногами.

— Великолепно, — бурчу сквозь зубы, подтягиваясь к лодыжке и пытаясь просунуть пальцы под затянутую веревку.

Петля врезается глубже. Волокна царапают кожу, нож приходится вытаскивать неудобной рукой, а тело продолжает раскачиваться, мешая добраться до узла.

Ривен делает шаг ко мне, собираясь перерезать веревку снизу, но внезапно поворачивает голову.

В чаще трещат ветки. Следом раздаются быстрые шаги и несколько голосов. Люди бегут прямо к нам, уже не стараясь скрываться. Их волнение ощущается раньше, чем между деревьями появляются первые силуэты. Азарт, страх и жадное предвкушение смешиваются в один горячий поток. Впереди несется массивный рыжий мужчина. Широкие плечи едва проходят между молодыми деревьями, взлохмаченная борода подпрыгивает при каждом шаге, а в руке он держит короткую дубину. Сбоку появляется рыжеволосый мальчишка. Проскальзывая между кустами, парень уже поднимает к губам узкую трубку. Последней бежит женщина в длинной темной юбке. Она заметно отстает, придерживая подол одной рукой. Темные волосы собраны в хвост, несколько мокрых прядей прилипли ко лбу и щекам, но усталость не мешает ей смотреть на нас с напряженным интересом.

Я открываю рот, но мальчишка выскакивает из-за дерева, подносит трубку к губам и резко выдыхает. Ривен успевает только повернуть голову, как короткий дротик вонзается ему в шею, чуть ниже уха. Он сразу вырывает оружие из раны и сжимает между пальцами, пытаясь разглядеть наконечник.

— Проклятие, — хрипит Ривен, отбрасывая дротик в траву.

Он делает шаг, стараясь удержать равновесие, хватается ладонью за ствол, но пальцы скользят по коре. Взгляд теряет резкость, плечо ударяется о дерево, и через мгновение Ривен оседает на колени, падая лицом в мох. Я сильнее сжимаю нож и снова тянусь к петле, но раскачивание только усиливается.

— Вот и поймали тебя, эрида, — женщина останавливается прямо подо мной и медленно поднимает подбородок, рассматривая меня с тихим удовлетворением.

Я резко сгибаюсь, насколько позволяет петля, и размахиваю ножом, целясь ей в лицо. Лезвие проходит совсем близко, но рыжий мужчина перехватывает меня за запястье. Его пальцы с силой сдавливают кости, заставляя ладонь разжаться, и нож падает в траву.

Женщина сразу хватает меня за плечо, останавливая раскачивание.

— Успокойся. — Она удерживает меня обеими руками, стараясь поймать взгляд. — Чем больше будешь дергаться, тем сильнее затянется петля.

— Лучше убейте меня, — бросаю ей прямо в лицо, пытаясь вывернуть запястье из мужской хватки.

— Не спеши с такими просьбами. — Ее губы растягиваются в короткой улыбке. — Ты нам живая нужнее.

Я не успеваю даже подумать, как острый укол пронзает шею и все внутри становится вялым. Мысли замедляются, растягиваясь между ударами дыхания, а лес перед глазами начинает раскачиваться сильнее.

Я пытаюсь ударить женщину свободной рукой.

Локоть поднимается всего на несколько пальцев и снова опускается.

— Тише, тише. — Ее голос оказывается у самого уха, когда я в последний раз дергаюсь в петле. Она прижимает ладонь к моей щеке, удерживая голову. — Не рыпайся. Теперь ты наша, эрида.

Веревку обрезают.

Я падаю вниз, не в состоянии сгруппироваться. Плечо ударяется о землю, лицо вдавливается во влажный мох, а из легких выходит воздух. Где-то рядом лежит Ривен, его лицо расплывается, зрение уходит, все вокруг теряет четкость. Пытаюсь напрячь мышцы и подползти к нему, но тело не слушается. Яд расходится по венам, вытесняя имфирион и оставляя после себя вязкую слабость. Пальцы едва двигаются, язык немеет, а веки становятся такими тяжелыми, что приходится бороться за каждое мгновение ясности.

Мимо глаз проносится мужской ботинок, кто-то подхватывает меня под грудь, следует резкий рывок и я оказываюсь перекинутой через плечо. Кость давит в живот, руки безвольно свисают вдоль его спины, а мир переворачивается и начинает медленно темнеть по краям.

Я еще различаю движение деревьев, чужие шаги и серебристый отблеск фриала, оставшегося в траве.

Потом рядом раздается тихий смешок женщины.

— Сладких снов, чудовище.

Ее слова доходят до меня уже издалека.

Я успеваю подумать только о том, что Ривен так и останется лежать здесь, если они возьмут одну меня.

После этого лес исчезает.

Глава 5

— Просыпайся, эрида, хватит спать, — грубый голос пробивается сквозь вязкий туман в голове.

По щеке прилетает короткий звонкий шлепок.

Я с трудом разлепляю веки. Перед глазами плавают темные пятна, солнечный свет режет сильнее ножа, заставляя снова зажмуриться. Во рту сухо, язык почти не слушается, а затылок отзывается тяжелой пульсацией при каждом вдохе.

Надо мной склоняется рыжий мужчина. Его взлохмаченная борода закрывает половину лица, а прищуренные глаза внимательно следят, насколько быстро ко мне возвращается сознание.

— Слышишь меня? — Он впивается пальцами в плечо и несколько раз встряхивает, заставляя голову бессильно качнуться. — Проснулась? Отлично.

Я пытаюсь поднять руку, собираясь оттолкнуть его, но запястья остаются возле живота. Раздается тихий лязг и только сейчас я замечаю цепи. Толстые железные звенья обхватывают обе руки, врезаясь краями в кожу.

Нет.

Это сон.

Тяжелый, мутный сон, из которого нужно просто вынырнуть. Люди не могли поймать меня, заковать в железо и протащить через весь лес. Ривен должен был очнуться, Орвин отправить стражей по следу, а я сама давно перерезать кому-нибудь горло и уйти.

Я снова открываю глаза.

Сквозь расплывающийся свет проступает каменная дорога, выходящая из леса и поднимающаяся к огромной крепостной стене. Серые блоки сложены так плотно, что между ними почти невозможно различить стыки. По обе стороны возвышаются башни, на которых блестят наконечники копий и двигаются темные силуэты часовых. Между башнями стоят массивные деревянные ворота, обитые железными полосами. В центре вырезан дракон с распахнутыми крыльями. Его когти впиваются в дерево, пасть раскрыта, а вытянутая шея изгибается так, словно он готов проглотить каждого, кто подойдет без разрешения.

Веларрон.

Меня притащили в проклятый Веларрон.

Губы едва заметно дергаются. Всю жизнь я обходила его владения стороной и считала, что только полный глупец способен добровольно приблизиться к этим стенам. Теперь сижу на земле перед воротами, связанная, одурманенная и окруженная людьми.

Очень достойное первое знакомство.

Голова остается тяжелой, мысли медленно продираются сквозь остатки яда. Вспоминаю, как меня тащили через лес, болота, короткие стоянки у реки. Стоило прийти в себя, как мальчишка с иглой делал укол и жидкость обжигала плечо, тело моментально становилось ватным, даже попытки разозлиться куда-то тонули. На третьем уколе я перестала понимать, где день, где ночь.

Рыжий внезапно хватает меня под локоть.

— Вставай.

Он рывком поднимает меня с земли, заставляя выпрямиться. Колени сразу подгибаются, перед глазами на мгновение темнеет, но я сглатываю раздражение и переношу вес на обе ноги, не позволяя себе пошатнуться.

Сбоку появляется женщина. Подойдя ближе, она останавливается напротив и окидывает меня быстрым взглядом, задерживаясь на цепях. Между ее бровей появляется складка, словно одно мое присутствие уже портит ей утро.

— Поторопись, Айвен, — командует она рыжему. — Только проверь цепи как следует, слышишь? Не как в прошлый раз.

— Да сделаю, Мира, — отвечает рыжий, отмахиваясь от нее широкой ладонью. — Я помню, как тот зверь едва не вырвался, теперь два раза смотрю. Кей, иди сюда!

Из-за повозки выскакивает мальчишка. Рыжие волосы растрепаны после дороги, под глазами залегли тени, а губы плотно сжаты. Он явно нервничает, хотя старается двигаться быстро и уверенно.

Присев передо мной, Кей проверяет замки на щиколотках, затем берется за кандалы на запястьях. Его пальцы бегло проходят по кольцам и защелкам, щелкая по металлу, но мелкая дрожь все равно заметна.

— Готово, — вскрикивает он, сразу отступая в сторону.

Айвен не доверяет его словам. Перехватив цепь, он несколько раз дергает ее на себя, проверяя каждый замок. Металл режет запястья, но я не отвожу взгляда. Рыжий смотрит прямо в глаза, ожидая сопротивления. Наверное, надеется, что я начну вырываться, кричать или бросаться на него даже со связанными руками.

Я просто стою.

— Кей! Шляпу не забудь, — напоминает Мира. — Будешь отвечать за сбор с тех, кто глазеть будет, понял? И чтобы ни одной серебряной монеты не прошло мимо!

Мальчишка быстро кивает. Подобрав с края повозки старую широкополую шляпу, он прижимает ее к груди и, шмыгнув носом, отводит взгляд от моего лица.

Айвен наматывает цепь на кулак и тянет вперед.

Я делаю первый шаг и каждое звено цепей с глухим звоном ударяется о каменную дорогу. Мира остается сзади и сразу толкает меня палкой между лопаток.

Вот и все.

Дожила, Селина.

Половину жизни я охотилась на людей, изучала их следы и считала себя осторожнее любого человеческого стражника. Теперь иду за ними на цепи, как пойманный зверь, которого собираются показать толпе.

Краем глаза осматриваю дорогу и пространство возле повозки, пытаясь найти Ривена, но его нигде нет. Ни белых волос среди людей, ни связанного тела у колес, ни второй цепи в руках Айвена. Возможно, они оставили его в лесу. Возможно, он очнулся и сумел уйти. Другая мысль появляется сама, она тяжелая и слишком неприятная, поэтому я сразу отталкиваю ее.

Не сейчас.

Тревога медленно разгорается внутри, смешиваясь с остатками отравы. Я пытаюсь удержать ее, разобраться, принадлежит ли она мне или осталась после близости к испуганным людям, но мысли все еще вязнут в тумане.

Перед воротами уже ждут стражники. На их нагрудниках выбит дракон Веларрона, тот же, что расправляет крылья над входом и смотрит со знамен на башнях. Здесь его изображение встречается повсюду, словно город постоянно напоминает чужакам, в чью пасть они вошли. Айвен подводит меня к караулу и достает из поясного мешочка несколько серебряных монет. Они коротко звякают в его ладони, прежде чем перейти к стражнику. Тот принимает плату, даже не пересчитывая. Спрятав серебро под плащом, он скользит по мне холодным взглядом, затем отводит тяжелый засов. Ворота распахиваются с глухим, протяжным гулом. Я делаю шаг вперед, чувствуя, как Айвен дергает меня за цепь, а Мира тут же подталкивает в спину, не давая замедлиться.

Веларрон раскрывается передо мной сразу и без жалости. Широкие улицы вымощены серым камнем, высокие дома нависают с обеих сторон, балконы затянуты коваными решетками, а внизу тянутся ряды лавок. На прилавках лежат рыба, хлеб, ткани, связки сушеных трав. Воздух дрожит от звона молота, людских голосов, смеха и перекличек торговцев, но стоит моим цепям загреметь на всю улицу, как этот привычный городской шум ломается.

Люди оборачиваются сразу.

Сначала ближайшие. Потом те, кто стоял дальше. Один за другим они замирают, вытягивают шеи, щурятся, стараясь рассмотреть меня лучше. Любопытство расходится по улице быстрее огня.

— Смотрите, эриду ведут! Настоящую!

— Демон бессердечная!

— Глянь, белая какая...

Меня тянут по мостовой, и цепи не просто звенят, а гремят так, что этот звук, кажется, отдается в каждом окне. Народ сбегается со всех сторон. Одни смотрят с открытой ненавистью, другие с опаской, третьи с тем жадным интересом, с каким обычно разглядывают диковинного зверя, запертого в клетке. Все хотят поймать мой взгляд, увидеть во мне что-то страшное, убедиться, что я настоящая.

Я выпрямляюсь сильнее, поднимая подбородок чуть выше, чем нужно. Пусть ищут на моем лице страх. Пусть ждут слабости. Все, что я позволю им увидеть, это холодное безразличие.

— Эрида! Покажи глаза!

Какой-то мальчишка подпрыгивает у края толпы, отчаянно вытягиваясь из-за чужих спин.

— Хладоносец! — подхватывает женщина с лицом, испачканным сажей.

— Серебряный за взгляд чудовища! — выкрикивает Кей, вскидывая над головой шляпу. Он крутится между людьми с неожиданной ловкостью, и голос у него срывается от возбуждения. — Серебряный за взгляд! Не зевай, народ!

Толпа оживляется еще сильнее. В шляпу летят монеты, серебро звенит, ударяясь друг о друга, а вместе с ним сыплются крики, смех и ругань.

Кто-то бросает в меня грязную тряпку, следом летит хлебная корка. Я невольно отшатываюсь, но Айвен тут же резко подтягивает меня за цепь к себе, не давая толпе подойти слишком близко. Мира идет следом и отталкивает палкой самых настырных.

Люди все равно напирают со всех сторон.

Слишком много эмоций разом. Ненависть, азарт, страх, пьяное веселье, жадное любопытство. Они наваливаются на меня сплошной волной, как если бы меня бросили в кипящую реку, полную голосов и лиц. В висках начинает гудеть. На короткий миг мне хочется зажать уши и вырваться из этого роя, лишь бы перестать чувствовать их всех сразу.

Неужели остальные эриды, пропавшие в лесу, проходили через это же?

Их тоже тащили по этим улицам на цепях, выставляя на потеху толпе, будто пойманных чудовищ. От этой мысли внутри поднимается новый холод. Уже не тот, что приходит с голодом, а другой, тяжелый и тихий. Я крепче сжимаю зубы и иду дальше, не опуская головы. Если эти люди ждали увидеть сломленную добычу, им придется смотреть на меня до конца и так и не дождаться.

Раздражение поднимается внутри, постепенно вытесняя остатки слабости.

Жалкие люди.

Они называют нас чудовищами и бессердечными тварями, а сами сбегаются со всего города, бросают грязь, хватаются за цепи и тянут их, как за поводок. Им хочется увидеть меня униженной, поймать в моем взгляде страх и почувствовать себя сильнее. Если в этом заключается человеческая справедливость, я предпочту свою гордость их шумному стаду.

Городские улицы бесконечно тянутся, шум толпы сливается в монотонный гул, крики не стихают. Кто-то орет прямо в ухо, требуя повернуть голову, чтобы увидеть мои глаза, кто-то толкает, пробуя дотянуться до цепей.

Дети бегут, толкая друг друга и визжа:

— Покажи зубы!

— Покажи клыки!

Глупая ребятня, я эрида, а не зверь из ваших ночных сказок. Впрочем, правда вряд ли их заинтересует. Гораздо приятнее верить в клыки, проклятия и пустоту внутри груди, чем признать, что перед ними стоит существо, слишком похожее на человека.

В какой-то момент кажется, что я иду так уже вечность, как вдруг охотники сворачивают за угол и я вижу впереди площадь. Она вспыхивает новым шумом, словно все, что было до этого, только преддверие большого представления. Я делаю несколько шагов и понимаю, что меня ведут к центру, к каменному столбу со следами ржавых цепей и высохшей лужей крови под ним. Мысль о том, что произойдет дальше, приходит сама, но я не позволяю ей задержаться. Можно броситься в сторону, ударить Айвена плечом и попытаться пробиться через толпу, но этот жест закончится раньше, чем я успею сделать несколько шагов. Люди сомкнутся вокруг и разорвут меня руками, наслаждаясь каждым движением. Если уж умирать, то достойно, не дав этим людям насладиться зрелищем.

Я стискиваю зубы и смотрю прямо перед собой. Айвен разворачивает меня спиной к столбу, обводит цепь вокруг груди, защелкивает на шее и запястьях. Потом он поворачивается к толпе, поднимая руки, чтобы все его видели.

— Ну что, народ Веларрона! Кто хочет проверить, есть ли у этого чудовища сердце? Подходите, платите, слушайте! Не бойтесь, цепи крепкие. — Он ухмыляется, поднимая монету к небу. — Кто первый?

По площади проходит возбужденный шум.

Люди переглядываются, смеются, подталкивают соседей вперед. Никто пока не решается подойти, хотя любопытство уже теснит их ближе.

— Не подходите к ней! — выкрикивает мужчина из задних рядов, вытягивая шею над чужими головами. — Кто услышит, как сердце эриды бьется, тот умрет! Все так говорят! От нее одно проклятье!

— У эридов нет сердца, идиот, — женщина в первом ряду резко оборачивается к нему, отмахиваясь от его предупреждения. — Пусто у них внутри, что ты выдумываешь?

Рядом кто-то согласно кивает. Несколько человек отступают, прикрывая руками детей, однако большинство подается вперед. По толпе прокатывается нервный смех, быстро переходящий в новые выкрики.

Страх удерживает их всего несколько мгновений и желание увидеть чудовище поближе оказывается сильнее. Из толпы выходит молодая женщина. Румяные щеки резко выделяются на побледневшем лице, губы сжаты, руки сцеплены перед животом. Айвен протягивает ладонь и женщина кладет в нее монету, затем подходит ко мне вплотную.

Я чувствую ее раньше, чем она касается.

Страх дрожит внутри нее, смешиваясь с любопытством и желанием доказать остальным собственную смелость. Человеческое тепло тянется ко мне само, раскрываясь под кожей тонким потоком, но цепь мешает пошевелить руками.

Собравшись, она склоняется и прижимает ухо к моей груди.

— Не бьется...

— Я же говорила! Бессердечная!

Крик раздается из первого ряда и сразу подхватывается толпой.

Люди снова напирают на цепи, разглядывая меня уже с новым восторгом. Теперь для них легенда получила доказательство. Никого не интересует, что сердце у меня есть, просто оно не такое как у них.

Монеты сыплются в шляпу. Кей ловит их обеими руками, прижимая широкие поля к груди.

— Дальше! Кто смелее? — бросает он в толпу.

Шум на площади становится громче, а очередь не уменьшается. Люди подходят один за другим, платят, прижимают ухо к моей груди и каждый раз произносят почти одно и то же:

— Не бьется.

— Нет сердца...

— Мертвая!

Я позволяю им касаться себя и слушать тишину под ребрами, сохраняя неподвижность. Не отвожу взгляда, не дергаюсь и не даю им ни одного движения, которое можно принять за страх.

— Пусто, — хрипит очередной мужчина, резко отступая, словно только что прикоснулся к смерти.

Сколько раз им требуется убедиться в одном и том же, прежде чем они поверят, что мое сердце действительно не бьется?

— Видите?! — Айвен поднимает руку и обводит собравшихся сияющим взглядом. — Нет у нее сердца и не будет! Такие, как она, живут за счет чужой боли!

Площадь отвечает возбужденным ревом. В шляпу летят новые монеты, люди толкаются, свистят и выкрикивают проклятия. Из задних рядов доносится первый призыв:

— Казнить! Казнить!

Его подхватывают сразу с нескольких сторон. Голоса сливаются, ударяются о стены домов и возвращаются гулким эхом:

— Казнить! Казнить!

Хочется закатить глаза от предсказуемости человеческих ритуалов.

Так, значит, выглядел конец для тех, кого поймали раньше меня. Казнить, чтобы ночью не ждать белых волос за окном. Казнить, чтобы потом рассказывать детям, как Веларрон победил очередное чудовище.

За моей спиной раздаются тяжелые шаги.

Из-за столба выходят двое палачей. Их лица скрывают глубокие синие капюшоны, одежда плотно закрывает тела, а в руках каждый держит костяной крюк, отполированный до тусклого блеска. На изогнутых концах темнеют старые пятна, въевшиеся в пористую поверхность.

Я напрягаю плечи, чувствуя, как цепь сильнее прижимает меня к камню.

Первый палач останавливается сбоку. Проведя ладонью вдоль моей талии, он находит промежуток между ребрами и прижимает туда холодный конец крюка.

Вдохнуть глубже не успеваю. Острие входит под кожу, раздвигая ткани. Боль вспыхивает в животе и сразу проходит к позвоночнику. Пальцы сжимаются, цепи на запястьях звенят, но из горла не выходит ни звука. Я дышу коротко, пропуская воздух между стиснутыми зубами, и смотрю поверх людских голов.

Второй палач кладет ладонь мне на плечо, удерживая у столба. Крюк скользит ниже первого, царапает кожу и входит внутрь резким движением, цепляясь за ребро.

Тело дергается само. Цепь впивается в грудь, не позволяя согнуться, кровь течет по животу, пропитывая кожаный корсет. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти прорезают ладони.

Только бы не закричать.

Боль можно пережить. Унижение тоже. Но если я дам этим людям услышать свой крик, они унесут его с площади как доказательство собственной победы.

Айвен поднимает руку и голоса обрываются один за другим. Толпа затихает, продолжая смотреть на меня сотнями жадных глаз.

— Народ Веларрона! Сегодня вы увидите, как умирает та, кто много лет питалась вашим страхом. Сегодня конец для чудовища, которое вызывало ужас в ваших семьях!

Палачи перехватывают рукояти крюков обеими руками и расставляют ноги шире, готовясь потянуть в разные стороны. Костяные острия шевелятся внутри при каждом моем вдохе, разрывая ткани глубже. Все готово к последнему движению, после которого толпа увидит раскрытую грудную клетку и убедится, что внутри отсутствует сердце. Но как же они ошибаются.

Я стискиваю зубы и упираюсь затылком в холодный камень, ожидая рывка, как вдруг площадь рассекает глухой удар копыт, такой четкий, что хочется заткнуть уши. Палачи замирают и несколько секунд никто не двигается.

Я смотрю, как сквозь толпу, на черном жеребце выходит всадник. Всматриваюсь в его лицо, и все внутри сжимается от узнавания. Тот самый человек. Тот самый взгляд прожигающий насквозь. Он сгусток ночи на фоне светлой площади — непреклонный, невозмутимо спокойный. Каштановые волосы аккуратно уложены, открывая лоб и строгую линию бровей. Скулы резкие, подбородок уверенный, губы сжаты в тонкую линию. Черные матовые доспехи облегают фигуру, повторяя силуэт — на груди выгравирован дракон с крыльями охватывающий весь торс. В его неподвижности и сдержанности есть сила, от которой толпа сама собой отступает.

Айвен первым теряет прежнюю уверенность. Его поднятая рука медленно опускается, улыбка исчезает. Мира хватает Кея за плечо и тянет к краю площади. Вся троица пятится, стараясь затеряться среди людей прежде, чем всадник обратит на них внимание.

— Принц Каин... — Прокатывается по рядам приглушенный шепот.

— Сам наследник.

Каин останавливает жеребца возле столба и плавно соскальзывает с седла. Отдав поводья подбежавшему стражнику, он направляется ко мне, и длинный черный плащ скользит по мостовой вслед за каждым шагом. Принц подходит почти вплотную, так близко, что я чувствую его дыхание. Сквозь боль делаю короткий вдох, надеясь уловить в нем хоть намек на эмоцию, но от него не тянет ничем. Внутри этого человека тишина и это сбивает с толку.

— Забавно. — Каин останавливает взгляд на моем лице, изучая поднятый подбородок и сжатую челюсть. — Ты смеешь держать этот взгляд. Даже сейчас, когда тебя уже записали в мертвые. Даже сейчас, когда вся эта толпа жаждет крови, ты стоишь, будто тебя это не касается. Эрида.

Его взгляд опускается к моей шее, проходит вдоль цепи, сдавливающей грудь, и задерживается на костяных крюках. При каждом коротком вдохе острия двигаются внутри, задевая ребра. Принц рассматривает раны спокойно, не проявляя ни жалости, ни брезгливости. Он словно оценивает не поврежденное тело, а предел моей выносливости, проверяя, сколько времени я еще смогу простоять, сохраняя ясный взгляд.

Толпа напрягается, каждый ждет, что вот сейчас, вот еще немного, и эта эрида не выдержит, закричит. Но я держусь. Просто дышу поверхностно, чтобы не дать боли прорваться наружу.

— Интересно, сколько ты выдержишь, — принц наклоняется ближе, понижая голос, чтобы его слова не достигли толпы. — Или ты уже привыкла к боли настолько, что даже смерть кажется тебе скучной?

— А ты хочешь, чтобы я умоляла тебя о пощаде? Ждешь крика, хочешь увидеть, как я теряю самообладание и вою от боли?

Каин медленно поворачивает голову к площади. Несколько мгновений я вижу только его профиль, резкую линию скулы, неподвижные губы и темные глаза, в которых нет ни сочувствия, ни удовольствия от происходящего.

Толпа ждет его решения, затаив дыхание.

— Мне не нужно видеть, как ты кричишь, — говорит он громче, позволяя услышать каждому. — Я хочу понять, что ты чувствуешь, когда понимаешь, что ты скована цепями, в твоем теле крюки, а от смерти тебя отделяет один мой приказ?

Он снова переводит взгляд на меня.

Теперь в нем появляется открытое ожидание. Каин ищет слабость, пытается заметить хотя бы короткую дрожь, движение губ или перемену в дыхании, способную выдать то, что я прячу от него и от всей площади.

Я отвечаю тем же вниманием.

— Ты хочешь узнать, что у меня внутри, но я тоже хочу понять, принц. Почему я не могу услышать твои эмоции?

Его лицо остается неподвижным.

— И это тебя раздражает?

— Нет, не раздражает. Скорее настораживает. Я привыкла чувствовать людей. Ты же для меня как пустое место.

Я слегка склоняю голову, продолжая разглядывать его так же открыто, как он изучает меня. Боль пульсирует под ребрами, кровь медленно стекает по животу, но сейчас мое внимание удерживает только непроницаемая тишина внутри стоящего напротив человека.

— Может, ты особенный, а может, просто хорошо скрываешь то, что у других всегда на виду.

— Значит, ты хочешь меня прочесть? Тебе интересно, что у меня внутри?

Едва заметное движение появляется в его взгляде, но исчезает прежде, чем я успеваю понять его смысл.

— Мне все равно, что у тебя внутри. Просто странно не чувствовать рядом никого. Даже врага. Особенно врага.

Каин приподнимает одну бровь. В уголке рта появляется слабая тень усмешки, лишенная веселья и больше похожая на усталую реакцию человека, который услышал ожидаемую ошибку.

— Ты ошибаешься, эрида. Я не враг тебе.

Каин выпрямляется и бросает короткий взгляд на палачей.

— Освободите ее.

Ни один из палачей не осмеливается возразить наследнику. Первый берется за рукоять и медленно вытягивает крюк из моего тела. Второй действует резче. Острие выходит одним движением, оставляя за собой глубокую рану. Я вжимаюсь затылком в столб, удерживая дыхание. Ноги дрожат, но цепь вокруг груди пока не дает мне упасть.

Каин продолжает смотреть.

Теперь его взгляд задерживается дольше, чем нужно. Он словно ждет, что после неожиданного приказа на моем лице появится облегчение или благодарность.

— Как благородно, — бросаю ему. — Только благодарить тебя я не буду, человеческий принц. Это не то спасение, за которое кто-то скажет спасибо.

Он подходит так близко, что край его нагрудника касается цепи на моей груди, а от черного металла тянет прохладой. Взгляд становится жестче, и на мгновение все голоса вокруг отходят на второй план.

— Ты все еще не поняла, я не враг тебе, но и не твой спаситель. Теперь ты принадлежишь мне, эрида. Не перепутай милость с необходимостью. Ты жива, пока нужна мне.

Его глаза медленно проходят по моему лицу и ненадолго задерживаются на губах. Это длится всего мгновение, но я успеваю заметить перемену, прежде чем Каин резко отступает, словно сам прерывает собственную мысль.

— Уведите ее. Эта эрида теперь моя ответственность, — приказывает он стражам, уже разворачиваясь и направляясь к своему коню.

Двое стражников подходят к столбу. Один отпирает цепь на шее, второй освобождает грудь и запястья. Как только последняя петля соскальзывает с тела, ноги подгибаются, но упасть мне не дают. Стражники подхватывают под локти и рывком тянут вперед.

— Быстрее, эрида, — рявкает один из них. — И не вздумай падать. Его Высочеству не нужны лишние проблемы.

Быстрее?

В моем животе две глубокие раны, и каждый шаг заставляет их края расходиться. Я держусь только на упрямстве и злости, заставляя ноги двигаться, хотя тело уже требует остановиться. Я иду не отрывая взгляда от Каина. Он легко поднимается в седло и люди, еще недавно требовавшие моей смерти, теперь отступают с почтением и страхом, освобождая наследнику дорогу.

Он вытащил меня из рук палачей не ради спасения. Просто решил, что моя жизнь принадлежит ему и распорядиться ею должен только он.

Возможно, смерть на площади была бы проще.

Стражник сильнее сжимает мой локоть, заставляя повернуться к дороге, но я все равно продолжаю смотреть в спину удаляющегося всадника.

Принц.

Значит, тот человек в лесу был не обычным охотником и не воином.

Наследник Веларрона.

Сын короля.

***

Замок Веларрона возвышается над городом тяжелой каменной громадой. Здесь нет изящных арок, цветных окон или резных украшений, которыми люди любят подчеркивать собственное богатство. Только высокие стены, суровые башни и узкие бойницы, из которых можно следить за каждым, кто приближается к воротам. Стражники распахивают тяжелые створки, и меня проводят во внутренний двор.

Он оказывается гораздо просторнее, чем можно было представить снаружи. Каменная мостовая вычищена почти до блеска, на ней нет ни мусора, ни пыли, только свежие следы копыт и темные полосы от колес. Вдоль стен тянутся крытые галереи, за массивными дверями скрываются внутренние помещения, а в тени между колоннами стоят вооруженные стражники. Их много. Одни следят за воротами, другие дежурят у лестниц и переходов, еще несколько человек медленно обходят двор по кругу. Никто не выражает удивления при виде связанной эриды. Взгляды скользят по мне без интереса и сразу возвращаются к службе, словно подобных пленников сюда приводят достаточно часто.

От этой мысли становится неуютно.

Я не понимаю, зачем принц приказал доставить меня в замок, однако одно становится ясно почти сразу: сбежать отсюда невозможно. Даже если бы на запястьях не было цепей, а живот не разрывало от каждого шага, я не прошла бы и половины двора. Слишком много охраны, слишком мало укрытий, а над стенами уже видны лучники.

Стражники ведут меня не к главному зданию. Мы пересекаем двор и сворачиваем на узкую дорожку, уходящую в глубину сада. За деревьями скрывается небольшой деревянный дом, отдаленный от остальных построек. Его почти не видно из окон замка, а густые кроны закрывают крышу и стены, оставляя вход в постоянной тени. Удобное место для тех, кого не следует показывать придворным.

Дверь открывается с протяжным скрипом. Внутри темно и тесно. Воздух тяжелый, пропитанный запахом старой крови, кожи и травяных настоев. Единственное узкое окно почти не пропускает свет, поэтому глаза не сразу различают предметы. Все пространство заставлено грубыми шкурами. Они лежат на сундуках, свисают со спинок стульев и закрывают часть пола. На стенах висят высушенные черепа волков, кабанов и оленей. Хозяин этого дома явно любит сохранять доказательства чужой смерти. У дальней стены стоит широкий стол. На его поверхности темнеют засохшие бурые пятна, въевшиеся в дерево, рядом лежат ножи, щипцы и металлические чаши. В углу находится низкое железное кресло с широкими подлокотниками и креплениями для ремней. Меня ведут прямо к нему.

— Садись, — кивает один стражник.

Второй сильнее сжимает мой локоть и толкает вперед. Колени ударяются о край сиденья, тело теряет равновесие, и в следующее мгновение я оказываюсь в холодном железном кресле, выкованном не для отдыха. Настоящий трон для пленника.

Стражники укладывают мои руки на подлокотники и защелкивают на запястьях металлические кольца. Ноги стягивают кожаными ремнями, затягивая их так туго, что я не могу даже изменить положение. Боль под ребрами усиливается при каждом вдохе, поэтому приходится дышать коротко и поверхностно.

В комнате становится теснее, когда в дверях появляется Каин. Он входит без сопровождения, задевая краем плаща медвежью шкуру у порога, и сразу осматривает помещение. Его взгляд проходит по железному креслу, темным пятнам на полу, ремням на моих ногах и стражникам, которые стоят слишком близко, удерживая руки возле оружия.

— Выйдите, — приказывает он.

Стражники опускают голову и выходят один за другим. Каин подходит ближе, останавливается сбоку от кресла и несколько мгновений смотрит на пропитанный кровью кожаный корсет, оценивая повреждения. Затем склоняется и касается пальцами. Его пальцы сразу находят ремни, освобождая первую пряжку, затем вторую, но кожа намокла от крови и стянулась, не позволяя снять доспех без усилия.

— Терпи, — бросает он коротко.

Я перевожу взгляд на его руки. Пальцы у Каина сильные, с затвердевшей кожей на ладонях, однако касается он осторожно. Отводит испачканную ткань, стараясь не задеть края ран, и удерживает броню так, чтобы она не давила на ребра. Его лицо остается неподвижным. Только между бровей появляется едва заметная складка, когда он осматривает повреждения внимательнее. Каин что-то тихо произносит себе под нос, слишком неразборчиво, чтобы я могла понять слова. Возможно, считает глубину ран или решает, сколько понадобится нитей. Затем резко выпрямляется и направляется к столу. Он открывает первый ящик, быстро перебирает содержимое и отбрасывает в сторону несколько грязных инструментов. Во втором находит сложенные чистые тряпки, небольшой пузырек, металлическую чашу и тонкую иглу. Каин ставит чашу на край стола, откупоривает пузырек и смачивает раствором сложенный лоскут. Резкий запах трав и спирта сразу заполняет комнату. Выжав ткань над чашей, принц возвращается ко мне. Я задерживаю дыхание, когда он касается раны мокрой тканью. Жжение проходит по животу резкой волной, заставляя мышцы сжаться, но я только сильнее стискиваю челюсти, не позволяя себе застонать. Каин методично смывает кровь, все делает спокойно, будто лечит не врага, а соратника после драки.

— Никогда бы не подумала, что принц Веларрона возьмется латать эридские раны, — усмехаюсь, не отводя взгляда от его лица.

— Не обольщайся, эрида, — отрезает он. — Живая ты мне пока нужнее, чем мертвая. Можешь считать это необходимостью. Не жди особой мягкости, если бы был другой выбор, я бы даже пальцем тебя не тронул, но у меня нет времени искать тебе замену.

Он отбрасывает окровавленную ткань на край стола и берет иглу. Задержав ее между пальцами, Каин подносит острие к пламени свечи. Сталь нагревается, отражая золотистый свет, затем он быстро протирает ее смоченным в спирте лоскутом и продевает нить.

— И ради чего ты собираешься держать меня здесь? Какая в этом необходимость?

— Причины тебя не утешат, а правду я все равно не скажу.

Каин снова склоняется ко мне.

Первый прокол заставляет тело напрячься сильнее. Игла входит в кожу и выходит с другой стороны, протягивая за собой темную нить. Он работает быстро, уверенно стягивая края раны, и время от времени переводит взгляд на мои руки, проверяя, не дрожат ли пальцы от боли. Я не дрожу. Однако внутри все сжато до предела. Не хватало еще потерять сознание перед ним. Пусть считает меня упрямой или безрассудной, но слабости я ему не покажу.

Я заставляю себя дышать ровнее.

Щека судорожно дергается, и я сильнее прикусываю ее изнутри, надеясь, что Каин не заметит, насколько близко подступает дурнота.

— Все, что я могу сказать тебе сейчас — ближайшее время будет не самым приятным в твоей жизни. Привыкай к новому порядку.

Оно уже не самое приятное. Хочется ударить его ногой, заставить отступить хотя бы на шаг, но ремни затянуты слишком крепко. Они не позволяют даже изменить положение, не говоря уже о том, чтобы двинуться. Я вжимаюсь в жесткую спинку кресла и стараюсь не смотреть на его руки, не думать об игле, проходящей сквозь кожу, и нити, стягивающей ткани. Но взгляд все равно опускается вниз. Каин вытягивает иглу, делает последний стежок и быстро затягивает узел. Несколько мгновений он молча осматривает шов, проводя пальцами рядом с раной и проверяя, не выступила ли свежая кровь. Убедившись, что края держатся, он берет со стола длинный узкий лоскут ткани. Один конец осторожно проводит за моей спиной, затем оборачивает повязку вокруг живота и каждый виток ложится безупречно ровно. Каин затягивает ткань достаточно плотно, чтобы остановить кровь, но не настолько, чтобы она давила на поврежденные ребра. Он разглаживает складки пальцами, снова проводит лоскут за спиной и продолжает перевязку, не отрывая взгляда от раны.

Принц наклоняется так близко, что я различаю следы усталости под его глазами, легкую щетину на подбородке и глубокую складку между бровей. От него пахнет чистой кожей и металлом, а от пальцев тянется терпкий запах моей крови.

— Не пытайся выбраться и сопротивляться, — предупреждает он, укладывая последний виток и аккуратно пряча концы под плотным слоем ткани. — Ты привыкла питаться страхом людей, но в этом доме никто не станет тебя бояться. Если ты ищешь, на что опереться — напрасно. Здесь для тебя нет ничего, кроме моего порядка. И тебе придется жить по этим правилам, хочешь ты этого или нет.

Его взгляд не отрывается от моего лица. Он ждет, что я соглашусь хотя бы молчанием, опущу глаза или покажу, что услышала предупреждение.

— Можешь хоть каждый день напоминать мне о своей власти, но если думаешь, что я приму твои правила, ты ошибаешься.

— Осмотрись, эрида, — бросает он неожиданно резко. — Посмотри, где ты находишься. Это не твой лес, не твои скалы, не твоя охота.

Я поднимаю голову и медленно обвожу комнату взглядом.

На деревянных стенах висят шкуры, черепа и высушенные головы зверей. Пустые глазницы обращены к железному креслу, в котором меня удерживают ремни. На полу темнеет старое пятно крови, въевшееся глубоко в доски. Его не смогли смыть ни вода, ни время, и теперь оно остается здесь напоминанием о каждом, кто прежде оказался на моем месте.

— Если думаешь, что ты выше этого, — принц кивает на черепа, — ошибаешься. Здесь ты такая же, как и эти звери. Разница только в том, что у тебя еще есть возможность дышать и говорить.

Я снова смотрю на него.

— И ради чего все это? Чтобы доказать себе, что ты хищнее меня? Что можешь сломать эриду, сделать из нее трофей для своей коллекции? — Я поворачиваю голову и слегка приподнимаю уголок губ, позволяя холодной усмешке появиться на лице. — Или все проще, принц? Ты действительно веришь в старые сказки? В слезу эриды? Думаешь, что если достаточно надавить, я подарю тебе чудо и рассыплюсь в слезах, как это описывают твои летописцы?

Я медленно качаю головой, продолжая смотреть ему прямо в глаза.

— Придется тебя разочаровать. Я не умею плакать. Ни как человек, ни как чудовище из ваших легенд. Все, что ты получишь — мое равнодушие. И ни капли слез.

Каин слушает молча. Его лицо остается неподвижным, но взгляд на мгновение опускается к моей шее. Он ищет слабость, которую я не успела спрятать, или место, на которое сможет надавить позднее.

— Посмотрим, эрида, — произносит он наконец, — кто первый сдастся. Ты или твой холод.

Он выпрямляется и отходит на шаг. Черный плащ скользит по краю стола, задевая окровавленные тряпки, после чего Каин направляется к выходу и дверь закрывается за ним с глухим стуком.

Я остаюсь одна в темной комнате, прикованная к железному креслу, среди черепов, шкур и запаха старой крови. Эти звери не вырвались из ловушек, не пережили встречу с охотником и теперь служат доказательством его побед.

Все, что есть в этом доме, уже проиграло свою битву. Я — нет.

Глава 6

Ривен

Ночь давит на лес, туман клубится между деревьями, скрывая землю и нижние ветви. В серой дымке еще видны следы людей: примятая трава, содранный со ствола мох, сломанные ветки. Возле корней поблескивает фриал, выкатившийся из сумки Селины. Они торопились. Тащили ее через лес, не заботясь о том, чтобы скрыть дорогу, и, вероятно, решили, что после их дротика я уже никуда не пойду. Полежу в грязи до утра, а потом вернусь в Луциор и покорно расскажу, как люди утащили мою напарницу.

Наивные.

Наклоняюсь и поднимаю нож. Пальцы все еще плохо слушаются, поэтому клинок входит в ножны только со второй попытки. Медленно вдыхаю, всматриваясь в лес. Следы ведут вниз, к старой просеке, там, где тропа выходит к разломанному мосту, а дальше дорога только в сторону Веларрона. Ну, конечно. Куда же еще. Именно туда, где начинается территория, за которую Эзар Дарр лично обещал сбросить любого в ледяное озеро. Пересекать границу одному, без дозволения...

Почти смеюсь в темноте. Уж очень удачно для ловцов и очень плохо для меня.

Стою посреди леса и перебираю варианты. Один хуже другого.

Можно отправиться обратно и рассказать, что меня усыпили. Что людей оказалось трое. Что я не успел увернуться от дротика и потерял напарницу, пока валялся лицом в земле.

Уверен, Эзар внимательно выслушает, а потом свернет мне шею. Он не станет выяснять, насколько сильным был яд, сколько времени я оставался без сознания и что вообще мог сделать один эрид против подготовленных ловцов. В его глазах я не должен был падать, не должен был терять контроль и уж точно не должен был позволять людям утащить Селину.

Особенно Селину.

Я никогда не понимал, что именно связывает их с Эзаром. Он держит ее рядом с детства, доверяет задания, о которых остальные узнают только после их выполнения, и смотрит на любого, кто приближается к ней слишком близко, так, что хочется заранее пересчитать собственные кости. Одного я знаю наверняка, что если вернусь без нее, объяснения мне не помогут.

Да и дело не только в Эзаре. Мы с Селиной никогда не были близки. Скорее наоборот, с детства находили повод вцепиться друг другу в горло. Она упрямая, молчаливая и слишком уверенная в собственной правоте, а я всегда считал своим долгом напоминать ей, что мир не обязан подчиняться одному движению ее брови. Мы спорили на тренировках, соревновались, кто первым поднимется на стену, кто дольше выдержит бой без отдыха и кто быстрее уложит противника на землю. Селина никогда не позволяла мне почувствовать себя сильнее. Даже лежа в крови, она умела посмотреть так, что победа сразу начинала казаться случайностью.

Иногда мне казалось, что кроме этих споров между нами ничего нет.

Теперь мысль о том, что ее тащат в Веларрон, почему-то не кажется обычной неприятностью.

Я долго стою на месте, сжимая рукоять ножа и надеясь, что в голове появится хоть немного ясности.

Не появляется.

Зато решение оказывается простым.

Возвращаться нельзя.

Ступаю на просеку, следуя по разбитому мху. С каждым шагом слабость отступает, ржавый привкус во рту перестает мешать, а мысли собираются вокруг одной цели.

Идти вперед. Догнать их. Вытащить Селину. Или хотя бы сдохнуть, чтобы Эзару не пришлось делать это самому.

Глава 7

Селина

Просыпаюсь рывком, втягивая воздух.

Подо мной все то же неподвижное и жесткое кресло. Металл холодит спину, подлокотники давят на локти, а затекшие мышцы отзываются тупой болью при первой попытке пошевелиться. Раны от крюков тянут при каждом вдохе. Боль медленно перекатывается под ребрами, отдавая в бок и спину. Я замираю и начинаю дышать поверхностно, не позволяя груди расширяться слишком сильно. Свежие швы еще держат, но одного неосторожного движения хватит, чтобы нити прорезали кожу и раны снова открылись.

Я могла бы снять боль и затянуть раны. Достаточно направить остатки имфириона к поврежденным тканям и заставить края раны затянуться быстрее, как учил Лаэр. Обычно это не требует больших сил, но сейчас любая трата может оказаться последней. Я не знаю, когда снова смогу насытиться и сколько времени принц собирается держать меня здесь. Если потрачу слишком много, холод придет быстрее.

Я сжимаю руки в кулаки, позволяя боли удерживать меня в сознании. В комнате тихо. Иногда по крыше перебираются птицы, царапая когтями дерево, а со двора доносятся приглушенные голоса. Кто-то проходит мимо дома, звякает оружием, затем снова наступает тишина.

Я пытаюсь понять, что именно нужно принцу. Ради чего он остановил казнь, забрал меня у охотников и притащил сюда, вместо того чтобы отправить в темницу. На площади Каин смотрел не так, как смотрят на врага, которого хотят убить. В его взгляде не было ни ненависти, ни желания отомстить. Только интерес. Он ждал от меня чего-то большего, чем покорность. Хотел увидеть реакцию, найти предел, за которым мое равнодушие исчезнет. Возможно, пытался доказать что-то самому себе. Или мне. Или всему городу, который уже решил, что знает об эридах все. Даже если он действительно хочет получить слезу, ничего у него не выйдет. Люди слишком доверяют собственным сказкам. Они не понимают, что внутри нас нет того, из чего рождаются их слезы.

За дверью раздаются шаги и я сразу прислушиваюсь. Это не стражник. Те ходят тяжелее, и не принц. Каин движется тише и увереннее, не задерживаясь перед дверью. У этих шагов другой ритм. Неровный, шаркающий, сопровождаемый легким постукиванием чего-то твердого.

Дверь скрипит.

В комнату проникает узкая полоса света, на несколько мгновений ослепляя меня. В проеме появляется мужчина с потертым чемоданом в руке. Он худой и заметно сутулится. Длинная темная мантия почти касается пола, узкие рукава плотно охватывают руки. Пальцы у него длинные, жилистые, с пятнами и следами старых ожогов. Кожа на ладонях местами блестит, стянутая рубцами.

Мужчина закрывает дверь и поворачивается ко мне. Лицо у него вытянутое, покрытое мелкими морщинами. Впавшие щеки делают скулы острее, редкие почти седые волосы зачесаны назад, а глубоко посаженные глаза сразу задерживаются на повязке вокруг моего живота. Его взгляд не выражает ни страха, ни отвращения, только жадное любопытство.

— Приветствую, эрида, — бросает он, проходя в комнату и ставя чемодан на стол, — меня зовут Рогнар Мар. Я алхимик при дворе Его Величества. Думаю, ты уже знаешь, зачем я здесь и что собираюсь делать с тобой?

Он проводит пальцами по крышке чемодана и медленно открывает замки.

По комнате разносится сухой щелчок металла.

— Догадываюсь, — отвечаю, осторожно меняя положение в кресле, насколько позволяют оковы. — Ты собираешься добыть слезу, и вряд ли переживаешь о том, как именно это произойдет.

Я склоняю голову набок, не сводя с него взгляда.

— Ты зря потратишь свое время, глупый алхимик. Ни одна легенда, ни один приказ твоего принца не дадут тебе того, что ты ищешь. Слезы эриды — выдумка. Не верь сказкам, здесь тебе никто не заплачет.

— Я здесь не только по приказу принца, но и по собственному интересу. Слишком многое в вашей природе осталось для меня неясного. Возможно, ты даже не знаешь всего о себе, эрида.

Раздражение вспыхивает мгновенно.

Я прекрасно знаю собственное тело и способности. Знаю, как имфирион движется по венам, как направить его к ране, как забрать человеческое чувство и оставить после себя пустоту. С удовольствием показала бы алхимику хотя бы часть того, на что способна, но сейчас любое проявление силы лишь усилит его любопытство. Для такого человека мое сопротивление станет не угрозой, а новым поводом продолжать опыты.

Даже если бы мне удалось причинить ему вред, оковы удерживают руки и ноги, не оставляя пространства для удара. Все рассчитано заранее: расстояние между креслом и столом, металлические кольца на запястьях, ремни на щиколотках. Рогнар может подойти достаточно близко, не опасаясь резкого движения с моей стороны.

Он откидывает крышку чемодана с торжественной медлительностью, с какой люди открывают древние сокровищницы. Внутри лежат аккуратные ряды инструментов. Узкие ножи с матовыми лезвиями, стеклянные флаконы, стальные зажимы, иглы разной длины. Каждый предмет занимает свое место, закрепленный в отдельной петле. Даже внутренние крепления начищены до блеска.

Рогнар проводит над ними длинными пальцами, выбирая нужный инструмент.

— В каждой легенде, — начинает он, растягивая слова, — есть зерно истины. Сказка, это не ложь, а искаженная память о том, что было. Люди боятся забыть чудо, и потому передают его от одного к другому, пока чудо не становится страшилкой, а правда — россыпью полуправды и вымысла.

Из глубины чемодана Рогнар достает длинный стеклянный шприц с толстой иглой и поднимает его к свету. Поршень движется с тихим скрипом. Алхимик несколько раз нажимает на него, проверяя ход, и поворачивает шприц между пальцами.

— Вы, эриды, слишком долго кормили этот мир своим молчанием. Слишком много запретов, тайн, притворства. Я намерен докопаться до сути, вытравить эту суть из тебя, любыми способами. Думаешь, я не пытался раньше? Думаешь, мне жалко испачкать руки ради открытия? Нет. Я начну прямо сейчас.

Он ставит на стол высокий узкий флакон. Внутри медленно колышется густая бледно-желтая жидкость, оставляя на стекле маслянистые следы. Рогнар опускает иглу в раствор и плавно тянет поршень. Жидкость поднимается по стеклянному цилиндру, заполняя его до отметки. Внутри остается несколько пузырьков воздуха. Алхимик постукивает ногтем по стенке шприца, заставляя их подняться, затем выдавливает на кончике иглы мутную каплю.

Резкий запах трав достигает меня даже с другого конца комнаты.

— Красота в том, — продолжает он, поворачиваясь ко мне, — что природа всегда поддается, нужно лишь найти правильный ключ. У кого-то это страх, у кого-то крик, а у вас, эридов думаю, ключом будет боль.

Рогнар подходит ближе, держа шприц иглой вверх.

— Слеза эриды, — произносит он почти с наслаждением, поднося иглу к моему плечу. — Любая цена за одну каплю.

Он резко вонзает иглу, густая жидкость входит под кожу, и плечо сразу пронзает жжение. Я дергаюсь всем телом, не успевая подавить это движение. Боль быстро проходит по руке, прожигает мышцы и добирается до локтя. На несколько мгновений пальцы сводит судорогой, кулак сжимается сам.

— Что это за дрянь? — вырывается у меня.

Рогнар не спешит отвечать. Он осторожно вытаскивает иглу, затем склоняет голову, изучая мое дыхание и напряжение в мышцах.

— Смесь. Моя собственная. Для человека — несколько часов боли, рвота, лихорадка. Для эриды... — он склоняется ближе, в его глазах появляется блеск исследователя, — жидкость прожигает кровь. Делает ее слишком горячей, слишком быстрой. Она начнет выжигать твое тело изнутри. Боль будет достаточно сильной, чтобы ты попросила меня остановить ее.

На его губах появляется спокойная, почти доброжелательная улыбка, от которой мне становится противно.

— Но я щедрый человек, эрида, — продолжает он, наклоняясь еще ближе. — Мне не жалко дать тебе антидот. Достаточно только проронить слезу. Одна капля и все закончится. Боль исчезнет.

Жар растекается по руке, проникает в грудь и поднимается к шее, оставляя после себя тяжелую пульсацию. Каждый вдох усиливает его, а свежие швы под повязкой начинают болезненно тянуть. Это ощущение мне знакомо. Почти то же самое происходило в момент Аль-риен, когда я не остановилась вовремя и вобрала слишком много имфириона. Тогда сосуды не выдерживали напора, тело трясло от переполнения, а кровь выступала в уголках глаз и стекала по щекам.

Я выжила, а значит, выдержу и сейчас.

Поднимаю взгляд на Рогнара. Он отступил от кресла и остановился в стороне от света. Половина его лица скрыта тенью, длинные пальцы все еще держат пустой шприц, а глаза внимательно следят за каждым моим вдохом.

— Сколько таких, как я, уже прошло через твои руки?

— Достаточно, — отвечает он невозмутимо, откладывая шприц на металлический поднос. — Каждый реагировал по-своему. Кто-то терял сознание почти сразу, кто-то бился в ремнях, пока не сдирал кожу. Некоторые умирали прямо в кресле. Но ни один не дал мне того, что нужно. Может, ты станешь первой.

— Значит, остальные так и не проронили слезу? Думаешь, со мной что-то выйдет?

— Те умирали, прежде чем успевали заплакать. По тебе вижу, что ты крепче. Живучей. Для меня это даже удобнее. Тебе — не особо.

Он подходит ближе и наклоняется к моему лицу. От его дыхания пахнет влажными травами и чем-то горьким, въевшимся в одежду и кожу. Я отворачиваю голову ровно настолько, насколько позволяют крепления, но Рогнар только усмехается, заметив движение.

— Я буду менять яды, пробовать другие дозы, искать новые способы. И если ты умрешь в процессе, это будет лишь побочный результат. Не первая, не последняя. Принц приведет ко мне еще одну. И еще. Пока я не получу то, что нужно.

Он выпрямляется и снова берет шприц с подноса. Поворачивает его между пальцами, проверяя иглу, хотя внутри уже ничего не осталось.

— Мне все равно, сколько тел сгорит, прежде чем я найду способ достать то, что спрятано под вашим холодом. Так что держись, эрида. Я никуда не тороплюсь.

Дверь резко распахивается. Свет из коридора ложится широкой полосой на пол, и в проеме появляется Каин. Он останавливается на пороге, не произнося ни слова.

Его взгляд сразу находит меня. Сначала лицо. Затем плечо с темным следом от иглы, окровавленная повязка на животе, металлические кольца на запястьях и ремни, стягивающие ноги. Он замечает все. Даже шприц в руке Рогнара и флакон с остатками бледно-желтой жидкости.

Внутри принца по-прежнему тишина, но от его неподвижности воздух в комнате становится тяжелее.

— Принц Безжалостный, — бросаю ему в лицо, голос срывается от жара в груди. — Пришел насладиться зрелищем? Или проверить, что твой алхимик работает по инструкции?

Каин закрывает за собой дверь и делает несколько шагов вперед. Его лицо остается спокойным, взгляд задерживается на мне еще на мгновение, прежде чем перейти к подносу с инструментами.

— Я пришел посмотреть, насколько это действительно работает, — отвечает без эмоций. — И понять, сколько из этого работа алхимика, а сколько твоя показная стойкость.

— Ваше Высочество, реакция идет по схеме. — Рогнар склоняет голову в легком поклоне. — Десять минут с введения препарата. Она держится, но это вопрос времени.

Каин даже не поворачивает к нему головы. Он продолжает смотреть на меня, и от его внимания хочется выпрямиться сильнее.

— Вопрос времени для кого? Для нее, чтобы сломаться, или для тебя, чтобы показать мне, как красиво ты работаешь?

Рогнар на мгновение замирает, видно не ожидая от принца подобного выпада.

— Для результата, Ваше Высочество. Я подбираю дозу и точки, чтобы получить то, что нужно.

Теперь Каин медленно переводит на него взгляд с тем оттенком недовольства, при котором не требуется повышать голос.

— Дозы и точки будешь подбирать на своих кроликах, Мар. Я привел ее сюда не для того, чтобы ты мерился со мной выносливостью пленных. Если я еще раз увижу, что ты убил эриду, прежде чем добыл из нее хоть что-то, ты последуешь за ней в тот же день.

В комнате повисает тишина.

Рогнар несколько мгновений выдерживает взгляд принца, и в глубине его глаз вспыхивает раздражение, которое он тут же прячет.

— Я делаю все возможное, чтобы получить результат. Иногда тело не выдерживает...

— Значит, плохо работаешь, — резко обрывает его Каин. — Мне нужна слеза, а не труп. И если ты снова перепутаешь цель, я найду того, кто сможет работать аккуратно.

Рогнар щурится, словно готов возразить, но через мгновение опускает взгляд, признавая за наследником право устанавливать правила даже здесь.

— Услышал, — отвечает он сухо. — Сегодня все под контролем.

Каин снова смотрит на меня. Он подходит к креслу и наклоняется, опираясь ладонью о край подлокотника. Теперь его лицо находится совсем близко, и я замечаю, как под кожей на шее коротко дергается жилка. Единственное движение, которое выдает его напряжение.

— Показная стойкость — вещь красивая, эрида. Но если это все, что у тебя есть, долго она не продержится. Ты думаешь, что сжатые зубы и ровный взгляд твоя броня. Но любая броня ломается, и я хочу понять, что у тебя под ней.

Его голос остается ровным, но каждое слово звучит как обещание. Каин выпрямляется и отступает на полшага, не разрывая зрительного контакта.

— Так что решай, эрида. Ты хочешь, чтобы я увидел только эту маску? Или отдашь то, что мне нужно, прежде чем я сорву ее с тебя?

Жар уже добрался до горла. Во рту появляется металлический привкус, перед глазами плывет темная дымка, но я заставляю себя удержать голову прямо.

— Забавно. Ты говоришь о маске, но сам в ней живешь. Разница в том, что мою снять нельзя. Она не надета — она моя кожа. Хочешь сорвать ее? Придется содрать вместе с мясом. И, принц, — я делаю акцент на последнем слове, — тебе вряд ли понравится то, что останется. Я не боюсь тебя. Не боюсь боли. Даже если мне придется глотать кровь, даже если придется отдать все, что у меня есть, ты не увидишь моей слабости. И я клянусь, принц Безжалостный, — говорю тише, потому что голос почти срывается, — если ты когда-нибудь дождешься моей слезы, запомни, что она станет твоим проклятием.

Последние слова приходится выталкивать сквозь сжатое горло.

Каин слушает, не перебивая. Его лицо остается неподвижным, однако взгляд становится темнее. В нем на мгновение появляется что-то новое, острое и почти живое. Похожее на интерес. Он слегка склоняет голову, словно не угрозу услышал, а принял брошенный ему вызов.

— Тогда, эрида, мне тем более интересно дождаться этого момента.

Каин поворачивается к алхимику.

— Не вздумай убить ее, Мар. Она должна остаться целой, как можно дольше.

— Услышал, Ваше Высочество, — Рогнар коротко кивает.

Каин еще несколько мгновений остается возле кресла, наблюдает, как я пытаюсь удержать дыхание ровным, хотя жар внутри становится почти невыносимым.

И когда я не выдаю никакой реакции, он наконец разворачивается и уходит из дома.

— Начинаем по новой, — произносит алхимик, когда дверь за принцем захлопывается.

Я выдыхаю через стиснутые зубы. Жар от первой смеси еще прожигает вены, а Рогнар уже подносит к моей коже новый шприц, готовясь пустить по телу вторую волну.

Глава 8

За стеной раздается резкий человеческий смех, словно кто-то празднует мое пленение, а вместе с ним сквозь дверь проникает радость. Впервые я ощущаю ее так ясно. Обычно это чувство быстро ускользает, теряясь среди тревоги, страха и ожидания опасности, которыми люди наполнены почти постоянно. Сейчас радость разливается по воздуху свободно и ярко, заставляя имфирион внутри меня отозваться слабым движением. Мне до безумия хочется попробовать ее на вкус. Понять, почему она такая сильная. Я глубже втягиваю воздух, надеясь притянуть эмоцию к себе, но внутри возникает лишь пустой, сдавленный отклик. Ничего не дотягивается до голода. Радость не для меня. Ни сегодня, ни завтра.

Прошло три дня. По ощущениям — месяц.

Рогнар не терял времени и приходил по нескольку раз за день, каждый раз принося чемодан с новым набором инструментов и флаконов. Я уже перестала считать, сколько раз он заставлял меня открывать рот, вдыхать едкий дым, глотать горькие настои и терпеть уколы под кожу. Один раствор вызывал жар, другой сводил мышцы судорогой, третий заставлял зрение расплываться до тех пор, пока комната не превращалась в темное пятно. Алхимик наблюдал за каждой реакцией с жадным вниманием, записывал что-то в потрепанную тетрадь, проверял мои глаза, а затем менял дозу и начинал сначала.

Иногда вместе с ним приходил Каин. Он оставался возле двери, не приближаясь к креслу, и молча наблюдал. Казалось, принц хотел лично убедиться, что я все еще не умерла и не дала алхимику того, ради чего меня оставили в живых. Его взгляд не казался ни жестоким, ни равнодушным. Скорее настороженным и выжидающим, как у человека, следящего за ходом опыта, а не за страданиями живого существа.

Каин почти не разговаривал с Рогнаром. Иногда коротко кивал, позволяя продолжить, иногда одним движением давал понять, что время вышло и алхимик должен уйти. После этого он задерживался у порога и смотрел на меня слишком внимательно. Я встречала его взгляд и удерживала, не опуская глаз и не позволяя себе моргнуть первой. В такие мгновения мне казалось, что именно этот безмолвный поединок и был настоящим испытанием.

Потом он уходил. Дверь закрывалась, шаги стихали, и комната снова сужалась до размеров железного кресла. Боль постепенно ослабевала, превращаясь в ноющую тяжесть, а время переставало двигаться. Все, что у меня осталось, — сухие губы и слова принца в голове: «Не вздумай убить ее, Мар. Она должна остаться целой, как можно дольше».

Сквозь узкую щель в окне сочится призрачный лунный свет. Бледная полоса ложится на пол, едва задевая край кресла и мои скованные руки.

Я сжимаю ладонь.

Под кожей раздается легкий треск, и на пальцах проступает тонкая сетка инея. Остатков имфириона хватит еще на несколько дней. Возможно, меньше, если Рогнар продолжит свои опыты и телу снова придется тратить силы, сопротивляясь его ядам. Потом холод начнет подниматься от пальцев к плечам. Суставы потеряют подвижность, дыхание станет коротким, иней доберется до лица и затянет глаза серебристой пленкой. Зрение потускнеет, звуки отдалятся, а тело окончательно перестанет мне подчиняться.

Останется только ждать, пока я замерзну.

Смех за стеной внезапно стихает.

В наступившей тишине раздаются шаги. Они быстро отделяются от остальных, тяжелые, мерные и слишком уверенные для обычного стражника. Так ходит только один человек.

Дверь открывается. Каин входит, держа в руке жестяную кружку, и при каждом шаге внутри что-то тихо плещется. Он закрывает за собой дверь и подходит ко мне, останавливаясь в нескольких шагах от кресла.

— Знаю, что вы не едите обычную пищу, но вам же нужна вода?

Вода.

Тело отзывается раньше, чем я успеваю сохранить равнодушие. Сухость во рту становится невыносимой, язык прилипает к небу, а горло сжимается при попытке сглотнуть. Даже холод под кожей ощущается острее, напоминая, что вода нужна эридам не меньше, чем людям.

Я поднимаю голову и скалюсь, скорее по привычке, чем от настоящей злости.

— Ты решил сыграть в милосердие или это новая форма допроса? Будешь выливать воду на пол, чтобы проверить, как быстро я сломаюсь?

Каин замечает хрип в моем голосе и потрескавшиеся губы. Возможно, ждет, что я сама попрошу напоить меня. Что три дня в этом кресле, яды Рогнара и незажившие раны заставят забыть о гордости.

Смешно.

Пусть сначала сам попробует провести столько времени без воды, вдыхая едкий дым.

— Нет, — отвечает спокойно, — я не играю в милосердие. Просто не хочу, чтобы ты умерла раньше времени. Мне не нужны мертвые пленники.

Он протягивает кружку с осторожностью, которая не сочетается с его словами. Держит ее перед моим лицом, не наклоняя, чтобы ни одна капля не пролилась.

Я смотрю на его руку, затем на воду. В тусклом свете по поверхности проходит легкая дрожь.

Чего он ждет?

Если я выпью, он решит, что заставил меня принять помощь. Если откажусь, пострадаю только я, а ему останется наблюдать, как упрямство постепенно убивает ценную пленницу.

Жажда царапает горло, но я продолжаю молчать.

Каин не торопит. Его рука остается неподвижной, только капля на краю кружки вздрагивает при каждом моем вдохе. Он способен простоять так долго, превратив обычную воду в еще одно испытание.

— Считай, что я принимаю твой подарок, — выдыхаю спокойно, хотя голос все равно срывается на хрип.

Тянусь к воде, но оковы сразу натягиваются, не позволяя приблизиться к кружке. Каин вздыхает, то ли устало, то ли раздраженно, затем сам подносит ее к моим губам. Я пью медленно, заставляя себя не торопиться. Хочется выхватить кружку из его рук, опрокинуть воду на лицо, хотя бы на мгновение смыть с себя боль, следы чужих прикосновений и унижение последних дней. Смыть радость людей за стеной, которую я чувствую, но не могу забрать. Все это время принц внимательно наблюдает за мной. Когда он отнимает кружку, тело отзывается слабым облегчением, непривычным после нескольких дней боли. Взгляд принца проходит по комнате, задерживается на черепах, висящих вдоль стен, затем опускается к медвежьей шкуре на полу и снова возвращается ко мне.

— Ты удивительно смотришься на этом фоне. Большинство зверей здесь когда-то были хищниками. Те, кого боялись, за кем охотились. А теперь они просто часть комнаты. Ты подходишь сюда, эрида. Даже больше, чем любой из них.

Он ставит кружку на край стола и проходит мимо кресла. Останавливается возле чучела рыси, замершей с приоткрытой пастью и обнаженными клыками. Каин проводит ладонью по жесткой блестящей шерсти, повторяя изгиб спины. Его пальцы добираются до шеи и сжимаются на ней.

— Ты похожа на этих зверей, — продолжает он, не отрывая взгляда от застывшей пасти, — на вид ничего, кроме равнодушия, а внутри ни капли жалости. Даже эта комната, где столько раз проливали кровь, не может выбить из тебя ни одного крика.

Он отпускает шею рыси и медленно идет вдоль стола. Медвежья шкура заглушает его шаги, поэтому в комнате слышно только мое дыхание и тихий скрип ремней, когда я немного меняю положение.

— Я хочу понять, что ты видишь, когда смотришь на этих мертвых зверей. Чувствуешь себя одной из них?

— Нет, — отвечаю тихо, без вызова, — я не вижу себя среди них. Они мертвы, их страх и сила остались только в головах тех, кто их убил. А я все еще здесь, и это, похоже, не дает тебе покоя.

Каин останавливается.

На мгновение между нами повисает тишина. Он смотрит внимательнее, пытаясь понять, говорю ли я из упрямства или действительно не чувствую себя побежденной.

— Тем не менее, смею напомнить, что ты не на свободе, эрида. Ты в цепях, — он обходит кресло и оказывается сбоку.

Его пальцы скользят по прохладному металлу спинки, приближаясь к моему плечу, но не касаются кожи. Рука замирает совсем рядом. По напряженным костяшкам видно, какого усилия ему стоит не схватить меня и не заставить повернуться к нему.

— Кто ты теперь, эрида? Не человек, не зверь, не охотник. Просто тело, которое слишком долго смотрело на всех сверху вниз. Ты ведь не думала, что однажды с тобой так поступят?

— Я не трачу время на такие мысли. Может, здесь для тебя я просто тело. Но и для себя я нечто большее, чем твой трофей среди мертвых шкур.

Каин убирает руку со спинки кресла и отступает на полшага, чтобы видеть меня целиком, однако взгляд остается прикованным к лицу.

— Большее? Ты хочешь убедить и меня, и себя, что в тебе есть нечто, чего я не способен разглядеть. Ты правда веришь, что отсутствие всего человеческого твоя сила? Ты думаешь, что тебя нельзя ранить, потому что внутри ничего нет?

Между его бровей появляется глубокая складка. Каин задерживает дыхание, собирая следующий удар, и на несколько мгновений в комнате слышно только потрескивание фитиля в лампе.

Отсутствие человеческого.

Он повторяет это как обвинение, которому не нужны доказательства. Для него любая жизнь обязана быть похожей на человеческую, иначе в ней нет смысла.

— Ты не знаешь, что такое сожаление. Не знаешь, что такое любовь. Никогда не переживешь тоску, когда потеряешь что-то свое. Не испытаешь благодарности, даже если я дам тебе свободу. Не узнаешь, что такое быть важной для кого-то. Ты не проснешься ночью от того, что скучаешь. Не поймешь, каково это — радоваться мелочам. Все, что в тебе есть, это твоя холодная пустота.

Он перечисляет чувства одно за другим, ставя невидимые отметки за каждым из чувств, которых мне, по его мнению, не достает.

— Ты не боишься смерти, потому что ничего не держит. Не горюешь, потому что терять тебе нечего. Не радуешься, потому что счастье не про тебя. Все, что у тебя есть — отсутствие всего, что делает человека живым. Так скажи, эрида, есть ли смысл в том, чтобы бороться, если в тебе нет ничего, ради чего стоило бы жить?

Я ощущаю его слова почти физически, как тонкий лед, который пытаются сломать тупым лезвием.

— На площади ты видела людей, — его голос становится ниже, а каждое слово звучит жестче. — Слышала, как они кричали, плевались, ждали, когда тебя разорвут на части. Ты думаешь, они ненавидят тебя за то, что ты эрида? Нет. Они ненавидят тебя за то, что ты ставишь себя выше них. За то, что твоя холодная кровь делает тебя глухой к их страху. За то что ты не просишь пощады и не показываешь слабости, когда тебе ломают кости и вбивают крюки под кожу. За то, что ты — живое напоминание каждому из них, что даже в цепях ты не даешь им почувствовать власть.

Я смотрю ему в глаза, пытаясь понять, кого именно он сейчас обвиняет. Меня или людей на площади.

Каин склоняется над креслом. Его ладонь ложится мне на плечо, пальцы сжимают его поверх одежды, а вес руки заставляет сильнее вжаться в жесткую спинку. Он не причиняет боли намеренно, но давление ясно дает понять, что отступить мне некуда. Я не отворачиваюсь. Оковы все равно не позволят отшатнуться, однако дело не в них. Я не собираюсь показывать ему, что слова способны задеть сильнее инструментов Рогнара.

— Тебя хотели разорвать, чтобы увидеть, что у тебя «внутри». Хотели, чтобы ты заорала, чтобы показала хоть что-то, кроме этого равнодушия. Но ты даже этого не дала им. Не потому что сильная. А потому что думаешь — все еще думаешь, что ты особенная. Эрида. Не человек, не зверь, не трофей.

Каин смотрит прямо, ожидая, что я начну спорить, стану защищать собственное право считать себя чем-то большим, чем пустое тело в цепях. Он пытается лишить меня последнего, что еще не сумели забрать ни палачи, ни Рогнар. Уверенности в том, кто я. Но чем дольше он говорит, тем яснее становится другое. Если бы мое равнодушие действительно ничего не значило, ему не пришлось бы так упорно доказывать, что за ним скрывается пустота.

— Хочешь знать правду, эрида? Ты не вершина этой цепочки. Ты не начало, не конец. Ты ошибка, которую никто не будет вспоминать через день после смерти. Все, что ты значишь, это то, как умираешь молча, в цепях, под аплодисменты тех, кому твоя жизнь — это повод вычеркнуть свой страх. Когда ты умрешь, — продолжает он, понижая голос, — никто не заплачет о тебе. Ни один человек не опустит голову, не вспомнит твой голос, твой взгляд, потому что твоя смерть станет для них облегчением. Для них ты — угроза, от которой наконец избавились.

Я встречаю его взгляд, пытаясь понять, для чего он так настойчиво выстраивает передо мной доказательства моей ничтожности. Бросает одно обвинение за другим, рассчитывая разбить ими то, что не смогли сломать крюки, яды и голод.

Но мне не больно.

Я смотрю на него с усталым равнодушием, чувствуя только тяжесть в теле и холод, медленно поднимающийся от пальцев. Его слова проходят мимо, не находя внутри места, за которое могли бы зацепиться.

— А твои сородичи? — Каин снова склоняется ближе. — Среди эридов нет тех, кого будет печалить твоя смерть. Потому что никто из вас не умеет ни сожалеть, ни скорбеть, ни любить. Никто не станет оплакивать тебя, ни здесь, ни там, ни в памяти, ни во сне. Потому что ты — ничто. Никому не нужная и не любимая.

Он ставит ладони по обе стороны от моих плеч и опирается на спинку кресла, заключая меня между своим телом и холодным металлом. Теперь отступить невозможно даже взглядом. Его лицо оказывается совсем близко, темные глаза неотрывно следят за каждым движением моих губ, а между бровей залегает глубокая складка.

Я по-прежнему не ощущаю его эмоций, но вижу напряжение в сжатой челюсти, в побелевших костяшках пальцев, в слишком медленном дыхании. За его холодной сдержанностью скрывается нечто острое и опасное.

— Каково понимать, что ты не нужна никому настолько, чтобы ради тебя кто-то захотел жить? Что ни одна живая душа не вспомнит тебя перед сном? Никто не станет хранить твои вещи или беречь твой запах на одежде. Не сожмет кулаки, не прокричит твое имя? — Говори. Каково это, быть никем для всех? Каково это, эрида?

Его голос проходит по комнате тяжелой волной, произнесенный с такой силой, что он отзывается в ушах и заставляет пламя лампы дрогнуть. Я медленно вдыхаю, позволяя словам пройти сквозь меня, как сквозняку через пустую комнату. Каин пытается сломить меня одиночеством. Хочет внушить, что я лишняя, забытая и никому не нужная, а затем увидеть, как эта мысль заставит меня проронить слезу. Но внутри нет того, что он ищет. Эриды не измеряют собственную жизнь чужой любовью. Мы не храним запахи на одежде и не просыпаемся от тоски. Нас связывают долг, привычка, общая кровь и необходимость выживать рядом. Этого достаточно, чтобы вернуться за своим, но недостаточно, чтобы плакать над могилой.

— Я не жду ни сожаления, ни любви, принц. Ты хочешь знать, каково это? Пусто. Не больно, не страшно. Просто ничего. Никто не заплачет, и это единственная честная вещь в этой комнате.

Слова выходят спокойно и без вызова. Я не спорю с ним и не пытаюсь доказать собственную значимость. Просто принимаю то, что после моей смерти никто не станет прижимать к груди мои вещи, шептать мое имя в темноте или просить меня вернуться.

Для человека это стало бы трагедией, а для меня это лишь порядок вещей.

— Ты злишься, — добавляю тише, — потому что хочешь увидеть во мне то, что есть у вас. Но этого не будет. Мне не знакома ни та боль, которую ты мне навязываешь, ни та надежда, которой ты меня дразнишь. Мне не нужно, чтобы кто-то помнил мое имя. Я не живу ради чужой памяти. Это просто факт. Тебе этого не понять, и, наверное, это правильно.

Каин напряженно всматривается в мое лицо, продолжая искать трещину, хотя бы слабое движение, которое опровергнет сказанное. Кажется, он уверен, что за моим равнодушием должно скрываться нечто знакомое ему, человеческое, просто слишком глубоко спрятанное. Но ничего не находит. В его темных глазах вдруг появляется усталость, проступившая настолько ясно, что даже мне не требуется чувствовать его эмоции, чтобы заметить ее.

Этим разговором Каин сам загнал себя в угол. Все слова, которыми он пытался ранить меня, вернулись к нему, не оставив на мне ни следа.

— Знаешь... — Его голос опускается до шепота. — Мне даже жаль тебя.

Несколько мгновений Каин остается неподвижным, словно спорит сам с собой, затем поднимает руку и осторожно касается моего лица. Пальцы ложатся под подбородок, заставляя меня поднять голову. Это прикосновение уверенное, но в нем уже нет прежнего давления. Он смотрит долго и пристально, пытаясь найти в моих глазах опровержение всему, что только что услышал.

— Потому что ты никогда не узнаешь, чего лишена. Никогда не почувствуешь, что это такое, когда кто-то выбирает тебя. Когда кто-то смотрит так, словно ты причина, по которой он живет.

Каин едва заметно качает головой. Его дыхание на мгновение задерживается, а уголки губ слабо дрожат, но это движение не похоже на улыбку. Скорее на попытку скрыть мысль, которую он сам не хочет произносить вслух.

— А хуже всего, что ты даже не поймешь, что тебе жаль. Ты живешь ради того, чтобы не чувствовать. Ради того, чтобы не быть ни для кого важной. Держишься за этот холод, будто он даст тебе вечность. Но что останется, когда никто не вспомнит ни твое имя, ни твой голос, ни даже твой взгляд? Я бы не хотел такой жизни. Потому что если тебя никто не ждет, не помнит и не любит, что тогда отличает тебя от стены или этого железа?

Его большой палец едва касается моей щеки. Взгляд становится тяжелее, словно Каин уже говорит не только обо мне. Возможно, он пытается убедить самого себя, что человеческая жизнь имеет смысл лишь тогда, когда кто-то способен ее помнить.

Я не отворачиваюсь.

— Кажется, ты забыл, принц, кто перед тобой. Я не человек. Мне не понять никогда ваших чувств, как и тебе не понять моих.

Еще мгновение он не убирает руку, продолжая смотреть мне в глаза, затем пальцы размыкаются. Он отступает от кресла и выпрямляет спину, возвращая лицу привычную неподвижность.

Расстояние между нами снова становится безопасным.

— Если это твоя броня, носи ее сколько сможешь. Но напомню, что для тебя есть только два пути, эрида. Я могу держать тебя здесь столько, сколько понадобится. Рогнар будет ломать тебя до тех пор, пока не получит то, ради чего ты здесь. И если ты дашь ему то, что я ищу, ты умрешь в этом доме, на этом кресле, и никто не узнает, была ли в тебе хоть капля того, что отличает тебя от мертвого зверя.

Каин сжимает руку в кулак, возвращая лицу привычную жесткость.

— А если нет — я выведу тебя обратно на площадь. И тогда я не стану тебя защищать и позволю людям сделать все, чего не успели, когда я их остановил. Вот твои два выхода, эрида. Здесь, в железе, или там, под их криками. Не думаю, что один из них лучше другого. Но у тебя нет третьего.

На мгновение правая рука Каина поднимается к кольцу на безымянном пальце. Он касается темного камня большим пальцем, затем сразу опускает руку, однако в этом коротком движении проступает все напряжение разговора.

Под ногтями появляется холод.

Тонкий иней покрывает кончики пальцев и медленно расползается к ладоням. Суставы теряют подвижность, онемение поднимается к запястьям, где металлические кольца уже успели натереть кожу. Я слегка сжимаю пальцы, пряча серебристый налет от Каина.

Он не замечает, как лед сковывает мои руки.

Принц слишком долго пытался понять, что находится у меня внутри. Вглядывался в лицо, вытягивал ответы, проверял на прочность каждую границу и надеялся услышать нечто знакомое ему: страх, сожаление, раскаяние или хотя бы слабый намек на чувство, ради которого человеческая жизнь имеет ценность.

Ничего не нашел.

Теперь его слова звучат жестче, но под ними скрывается уже не только желание сломать меня. Каин защищает нечто свое. Нечто, ради чего готов вырывать слезу из живого существа и закрывать глаза на методы Рогнара.

— Ты так жаждешь этой слезы, но зачем она тебе, принц? Ты болен? Или хочешь бессмертия? Думаешь, эта капля изменит твой мир, даст тебе власть? Или ты веришь, что слеза эриды оживит кого-то, кто для тебя важен?

— Я не верю в бессмертие, если тебе это интересно. В моей семье достаточно тех, кто погнался за чудом и сгорел, ничего не получив. Мне не нужен твой дар как украшение в коллекции. Я хочу сохранить то, что еще принадлежит мне.

Он замолкает, но он продолжает стоять напротив, словно уже сказал больше, чем собирался.

Сохранить.

Не вернуть умершего. Не продлить собственную жизнь. Удержать то, что пока еще принадлежит ему.

Каин наконец отходит от меня, подходит к столу и тянется за жестяной кружкой. Несколько мгновений принц смотрит на темную поверхность, словно в остатках воды можно увидеть ответ, которого он не получил от меня. Затем направляется к двери.

— Значит, уйдешь и даже не убедишься, есть ли у меня сердце?

Каин останавливается у порога.

Он не оборачивается сразу. Я замечаю, как его пальцы сильнее сжимают кружку, и тонкий металл отзывается легким скрипом.

— Тебе так важно, чтобы я проверил?

— А может, ты боишься, принц, — выдыхаю беззвучно, цепляясь взглядом за его профиль. — Твой народ говорил, что если кто-то услышит, как бьется сердце эриды, тот умрет. Это ведь не я придумала, многие в Веларроне в это верят. Ты тоже веришь?

Каин остается в проеме, сливаясь с сумраком. Его рука с кружкой едва заметно дрожит, потом снова замирает. На мгновение кажется, что он сейчас шагнет вперед, но он только глубже уходит в полумрак, отгораживаясь стеной от меня и от своих мыслей.

— Я не боюсь, эрида. Просто предпочитаю не знать, как звучит то, что нельзя изменить.

— Конечно, — произношу спокойно, не опуская подбородка. — Проще верить в легенду, чем убедиться, что под ней ничего нет и жить со страхом, чем с собственным разочарованием.

Каин не отвечает. Он делает еще шаг в сторону двери, останавливается, будто что-то удерживает, потом резко оборачивается и его взгляд становится вызывающе острым.

— Думаешь, мне есть дело до сказок? Ты и сама не знаешь, что у тебя внутри. Может, ищешь ответ во мне, а не в себе?

Я вскидываю бровь и едва заметно улыбаюсь.

— Я знаю, что во мне — тишина. Пусть тебя это успокоит.

Он сжимает губы, и в этот миг я почти верю, что он все-таки сделает шаг ко мне, но вместо этого Каин отводит взгляд обратно к двери.

— Живи со своей тишиной, если можешь. Только не жди, что кто-то захочет разделить ее с тобой.

Он остается в проеме еще несколько секунд, борясь с решением внутри себя, затем бесшумно исчезает за дверью. Я слышу, как снаружи замирают шаги, и вдруг — глухой звук. Что-то тяжелое с лязгом ударяется о дверь снаружи. На миг мне кажется, что дом вздрогнул вместе со мной. Я понимаю, что это была кружка, та самая, из которой я пила воду. Это его способ поставить точку. Бросить лишнее прочь, оставить за дверью все, что не вписывается в его внутренний порядок.

Я не шевелюсь. Слушаю, как за стеной замирает этот звук, а вместе с ним и сама ночь.

Глава 9

Каин

Выхожу из дома и захлопываю дверь сильнее, чем собирался. После тесной комнаты, пропитанной кровью, травами и болью, дышать должно стать легче, но грудь по-прежнему стягивает изнутри. Пальцы сжимают жестяную кружку с такой силой, что ее край погнулся. Не раздумывая, разворачиваюсь и с силой бросаю ее в дверь. Железо ударяется о дерево с глухим лязгом, отлетает в сторону и несколько раз перекатывается по доскам.

Воздух вырывается сквозь стиснутые зубы.

Зачем я вообще туда вошел?

Все было ясно с самого начала. Поймать эриду, приковать, передать Рогнару и дождаться результата. Пусть алхимик вытягивает из нее слезу так же, как пытался сделать с остальными. Мне не следовало задерживаться рядом. Не следовало слушать ее ответы, поить водой и смотреть, как она держится в том кресле. Никогда прежде я не вглядывался в пленников. Не запоминал их голоса, не искал объяснений поступкам и не пытался понять, что скрывается за молчанием.

Они были средством.

Эта эрида тоже должна была им остаться.

Сжимаю пальцы сильнее и перед глазами вдруг мелькает то утро в лесу. Первый раз, когда я увидел ее взгляд через туман на мосту. Она была ранена, кровь стекала по пальцам, но эта эрида стояла так, будто не чувствовала боли. Невозмутимая, прямая, словно за ее спиной был целый отряд, готовый рвануться вперед по первому слову.

Этот взгляд эти глаза цвета аметиста. В ней есть что-то такое, что тянет сильнее, чем страх или любопытство. Она притягивает так, что невозможно отвести взгляд, даже когда знаешь, что лучше бы отвернуться. Я до последнего не верил. Не бывает такого, чтобы внутри ничего не было. Пытался заставить ее выдать себя, зацепить, вынудить хоть на миг почувствовать. Хотел увидеть в ней ту самую человеческую слабость, привязанность, сожаление, хоть что-то. Но она действительно — лед. И чем дольше я смотрю, тем сильнее понимаю, что этот лед не трескается.

— Принц, ты решил наконец выбить что-то живое из этого дома или просто не в духе? — доносится голос из полутьмы.

Оборачиваюсь на звук и замечаю, что у дальней стены охотничьего дома стоит Теоден, скрестив руки на груди и упершись одним локтем в шершавый брус. Он почти сливается с темным фоном двора, только лицо и русые, слегка волнистые волосы заправленные за уши, ловят серебристый свет луны. На нем черная рубашка, рукава закатаны до локтей, старый ремень с потертой пряжкой перекошен. Одежда сидит на нем привычно небрежно, словно он только что вернулся из леса и не успел решить, стоит ли вообще заходить во дворец.

Теоден высокий, широкоплечий, с расслабленной позой человека, который не видит причин соблюдать осторожность даже рядом с наследником. Лицо кажется лениво-спокойным, но серые глаза следят внимательно. В них та же выжидательная прямота, из-за которой в детстве любой наш разговор рано или поздно заканчивался разбитой губой. Теоден один из немногих во дворце позволяет себе смотреть на меня так открыто. Мой двоюродный брат по матери, не прямой наследник, но последний человек, который сможет претендовать на трон, если род Эрданов оборвется. Он всегда только усмехается, когда я напоминаю об этом. Говорит, что корона ему не по размеру, а его место среди деревьев, в седле или на поле боя, но никак не за столом Совета. И все же во всем этом замке именно он остается единственным человеком, которого я могу назвать родным.

— Не в духе, — отвечаю коротко. — Это у меня теперь новое увлечение, выбивать живое там, где его не должно быть.

Задерживаю на Теодене взгляд, не позволяя раздражению отразиться на лице, затем спускаюсь с крыльца во двор. За спиной скрипят доски. Теоден отталкивается от стены и без спешки догоняет меня, подстраиваясь под шаг.

— Ну так давай я попробую. Может, ей просто другой подход нужен или другой человек.

— Даже не думай, — резко пресекаю я. — К ней никто не зайдет, кроме меня и Рогнара. Не надо ни говорить, ни смотреть на нее, ни прикасаться без моего разрешения.

Слова выходят жестче, чем требуется. Теоден это замечает. Его бровь едва поднимается, а в серых глазах появляется выражение, с которым он обычно слушает человека, случайно сказавшего больше, чем собирался.

— А то, что я вогнал ей стрелу в руку, считается? — Он усмехается краем рта, перехватывая мой взгляд. — Или тогда можно было, пока ты не объявил ее своей собственностью?

Челюсть невольно напрягается.

— Сейчас — нельзя. Тогда было по-другому. Пусть Рогнар закончит с ней. Впустишь его завтра утром, не раньше. До рассвета в охотничий дом никто не заходит. Ни стража, ни ты.

— Понял, принц, следить за дверью я умею. Только смотри, чтобы твой алхимик не перестарался. Ты знаешь, как быстро Рогнар забывает про границы, если его никто не держит. Ты уверен, что хочешь довести все до конца именно так?

Я останавливаюсь.

Внутри до сих пор гудит после разговора с эридой. Раздражение смешивается с тихой злостью, которой я не могу найти разумного объяснения. Ее спокойствие продолжает преследовать меня. Равнодушный взгляд, хриплый голос и уверенность, с которой она говорила о собственной смерти, словно речь шла о чем-то незначительном.

Я должен довести это до конца.

Обязан.

Придется получить эту проклятую слезу. Даже если ради нее придется пройти по краю, к которому другие не решились бы приблизиться. Мысль звучит правильно. Холодно, ясно, без лишних сомнений. И все же под ребрами что-то дергается, оставляя после себя тонкую боль, похожую на укол иглы.

Я сжимаю кулаки и через силу поворачиваюсь к охотничьему дому.

В лунном свете он кажется нереальным. Тяжелые бревенчатые стены темнеют от сырости, по балкам тянется плющ, а покосившийся навес отбрасывает на ступени рваную тень. За закрытой дверью не видно ни света, ни движения. В этом доме всегда пахло железом, дымом и звериным мускусом. Когда-то сюда приносили добычу после долгих охот, спорили возле камина, смеялись, пили до рассвета и прибивали к стенам новые трофеи. Каждый череп становился напоминанием о победе, каждая шкура доказывала, что охотник оказался сильнее.

Теперь дом больше не напоминает место, где праздновали удачную охоту.

Он стал клеткой.

Для нее.

— Не хочу, но так надо.

— Это не простая пленница, Каин. Она не человек. И не обычная женщина, к которой можно подступиться как к другим. С ней твои обычные схемы не сработают, как бы ты себя ни уговаривал.

Его слова цепляются где-то под кожей и остаются там, вызывая раздражение.

Я и без него это знаю.

Успел повторить себе не меньше десятка раз, пока стоял перед ней с кружкой в руке и наблюдал, как она пьет. Знаю, что она не похожа ни на одну женщину, которую мне доводилось встречать. Это понимание преследует меня с первой встречи, с того взгляда по другую сторону моста.

Именно поэтому не хочу слышать этого от Теодена.

— Просто следи за дверью, — повторяю, наконец отрывая взгляд от охотничьего дома. — Остальное не твое дело.

— Ладно, будет по-твоему, принц. — Он отступает, освобождая дорогу, но в его лице остается напряжение. — Но я вообще-то ждал тебя здесь не ради эриды. Принцесса из Элмора прибыла. Наэль Вайрон. Только что с пристани сообщили.

На несколько мгновений все мысли о закрытой двери и пленнице за ней исчезают.

— Она? Уже? — Я поворачиваюсь к Теодену, не скрывая удивления. — Мне докладывали, что она должна была прибыть только через четыре дня.

Он коротко кивает и снова скрещивает руки на груди.

— Она приплыла на новом корабле, что только достраивали. Ее люди говорят, принцесса устроила переполох и требовала, чтобы отплыли немедленно, хоть половина судна еще пахла смолой. Сказала — везите к принцу, все остальное неважно.

Я молчу, пытаясь понять, что скрывается за этой поспешностью.

Обычный каприз, желание держать все под собственным контролем или попытка застать меня неподготовленным? Наэль не из тех, кто меняет планы без причины. Даже если внешне ее поступок кажется порывом, за ним всегда стоит расчет.

Значит, придется менять завтрашний день.

Как всегда.

— Где она сейчас?

— Уже отдыхает. Принцесса хотела увидеться с тобой сегодня, но я сказал, что ты занят и не появишься раньше утра. Ее разместили в гостевом крыле, охрану приставили у дверей, слуги разнесли воду и полотенца, точно сама королева пожаловала.

Теоден произносит последние слова с привычной сухой насмешкой, но я почти не слышу ее. В голове уже выстраивается новый порядок дел: встреча с Наэль, объяснения перед Советом и необходимость следить, чтобы Рогнар не решил воспользоваться моим отсутствием.

— Хорошо, — коротко киваю, сцепляя руки за спиной.

Привычное движение помогает вернуть контроль. Напряжение постепенно ослабевает, уступая место расчету.

— Значит, утром встречу. Докладывай, если что-то изменится. С эридой никаких изменений. Ты у двери, Рогнар не появится до рассвета.

— Понял, — отвечает Теоден без прежней усмешки.

Он бросает быстрый взгляд на охотничий дом и выпрямляется, принимая приказ серьезнее, чем пытается показать. Ладонь ложится на рукоять меча, словно за закрытой дверью находится не обессиленная пленница, а противник, способный в любую минуту прорваться наружу.

Я разворачиваюсь и иду по каменной дорожке к замку.

Шаги глухо отдаются в ночной тишине. За спиной остается охотничий дом, а вместе с ним аметистовый взгляд и тишина, о которой я продолжаю думать, хотя уже должен готовиться к другому.

Завтра мне предстоит встреча с Наэль.

Если все пойдет по плану, с моей будущей женой.