Читать книгу: «Сырой воздух»

Заселение

Дом, в который я переехал, был построен в шестидесятых, но выглядел так, словно стоял здесь всегда. Он сливался с серым небом, поникшими берёзами и пыльными подорожниками, росшими у тротуара, время тут текло намного медленнее, чем за поворотом.

Шестиподъездная кирпичная махина – серая, неприметная, с облупленной штукатуркой, отваливающейся кусками, будто кожа старика. На выгоревшем газоне в ленивой тени лежали два кота. Они даже не подняли головы, когда я проходил мимо.

Подъезд был с домофоном – всё как положено, но кнопки липли к пальцам, и в щели у двери жили крошечные муравьи. За дверью – узкий, тёмный коридор, пахнущий промокшей тряпкой, жареной рыбой и чем-то ещё… будто бы затхлой шерстью, чьей-то жизнью, давно прошедшей и не до конца ушедшей.

Меня это устраивало. Квартира была ближе к офису. Аренда – почти даром.

Хозяйка показалась мне странной с первого взгляда: сухая, с кожей в старческих пятнах и ногтями – длинными, кривыми, словно вырезанными из желтого пластика. Говорила тихо, уверенно.

– Хорошая энергетика, – сказала она, водя ладонью по воздуху, будто нащупывая нечто. – Расположение отличное. Старый район с развитой инфраструктурой.

Перед уходом она задержалась в дверях, прищурилась, посмотрела поверх моей головы и добавила:

– Главное – не беспокойте соседей. Сейчас все такие нервные.

Квартира тоже была довольно старой: с потолком в разводах, подтеками на стенах. Обои – синие, с узором, который, кажется, двигался, если долго смотреть. Пол в коридоре скрипел, в ванной из крана капала ржавая вода. Зеркало над раковиной было треснуто. Моё отражение – разрезанное пополам – смотрело на меня с безразличием.

Кухонная плита, казалось, пережила не только войну, но и чуму, и блокаду, и, возможно, пару жертвоприношений. В ней всё было не так: кнопки шатались, дверца не закрывалась до конца, а когда я коснулся её металлической ручки, мне почудилось, будто она тёплая.

Я бросил рюкзак в прихожей. Куртка повисла на крючке, сразу напоминая силуэт человека. Присел на край кровати – она застонала, пружины взвыли, как будто от боли. Кровать была узкой, с покрывалом в выцветших цветах. Оно пахло пылью, сном и чужими телами.

Я посмотрел в окно. За домом прятался пруд – тёмное зеркало, в котором отражались искривлённые кроны деревьев.

Тишина. Летом, говорила хозяйка, здесь всё выглядит лучше.

Не знаю, что она имела в виду.

Из кухни послышался капающий кран. Раз. Два. Пауза. Три.

Звук отдавался в стенах, будто вода капала не в раковину, а в саму бетонную плоть дома.

Первым делом – починить кран.

А потом, может быть, как-то разобраться с этими обоями… Синие, вяжущие взгляд, чужие. Казалось, если оторвать кусок, из-под них потечёт не клей, а что-то куда менее объяснимое.

Вещей у меня оказалось немного. Всё, что осталось от прошлой жизни, уместилось в две дорожные сумки и несколько потрёпанных коробок. Переезд прошёл без особой драмы – только тяжесть на плечах, затаённая тишина в ушах и лёгкое головокружение, как будто не переехал, а соскользнул в новую жизнь.

Я таскал коробки по одной, поднимал их на пятый этаж по грязным ступеням, на которых то и дело попадались тёмные пятна – не то плесень, не то чьи-то забытые следы. Каждый раз, когда я возвращался к машине, мне казалось, что кто-то наблюдает за мной из окна.

Соседей я так и не встретил в тот день. Как будто весь дом вымер. Ни скрипа половиц сверху, ни разговоров за стеной. Когда я закрыл дверь в квартиру на ночь, замок провернул дважды. Потом – на всякий случай – подпер стулом. Чувствовал себя глупо, но мне было не по себе.

Первую ночь я спал крепко, сказалась усталость от переезда.

Но под утро мне приснился яркий сон.

Пустой берег. Песок – чёрный, как зола, будто после пожара. Море – тоже чёрное, густое, без волн. И на берегу – девушка. Сидит, чуть повернувшись, длинные волосы струятся по спине, как траурный шёлк. Она смеётся. Звук её смеха странный – не весёлый, а какой-то пустой, глухой, как эхо в колодце. Она что-то говорит, медленно, губами, но слов не разобрать. Будто звук тонет, не доходя до меня.

Проснулся я от звука воды. Плеск – лёгкий, настойчивый, совсем рядом.

Я сел на кровати, прислушался.

Ничего.

Видимо, остаток сна, ускользающего в утро.

Я встал, пошёл в ванную. Умылся, почистил зубы. И всё мне чудился устойчивый запах рыбы. Надо будет вызвать клининговую службу.

На кухне я заварил себе крепкий кофе. Пара глотков – и внутри стало немного светлее. Я подошёл к окну. С улицы уже тянуло ранним августовским солнцем, но в этой части двора лучи словно застряли между стенами.

У подъезда сидел старик. Курил.

Он смотрел в одну точку перед собой, будто что-то вспоминал.

Я помахал ему – просто из вежливости. Может, сосед.

Он поднял глаза, и мне показалось, что он посмотрел не на меня, а сквозь меня. Как будто я был тенью в стекле. Потом он отвернулся.

Вот так начался мой первый день без семьи.

Без привычных голосов за дверью. Без запаха чужого шампуня в ванной. Без второго стакана на кухонном столе.

Я развёлся с женой после долгих, выматывающих ссор, в которых каждый наш разговор заканчивался тишиной. Мы говорили, чтобы не молчать, мы кричали, чтобы услышать себя. Измена.

И теперь я не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни тоски. Ни злости, ни желания вернуть всё назад.

Я думал, что буду страдать. Что проснусь посреди ночи, вцеплюсь в подушку, что буду прокручивать сцены, искать виноватых, вспоминать, как нам когда-то было хорошо вместе. Но сейчас я не чувствовал ничего, словно не со мной это произошло, а кто-то из старых друзей не завершил рассказ о своей жизни.

Я пил кофе у окна, вглядываясь в застывший пруд, и строил планы на свою новую жизнь.

Мне захотелось есть, и я решил выйти – купить чего-нибудь в ближайшем магазине. В квартире не было ни еды, что понятно, ни посуды – что довольно странно. Кроме чашки с отбитым краем и грязной гнутой вилки. Хозяйка сказала: «Если что-то нужно, берите». Брать, как оказалось, тут было нечего.

Я накинул куртку и вышел. В подъезде было тихо. На лестничной клетке на четвёртом этаже висело объявление – расплывшиеся буквы, отпечатанные на матовой бумаге:

«Не шумите после 21:00. Не кормите кошек. Не открывайте двери».

В магазине я купил всё самое необходимое и возвращался с двумя набитыми пакетами. У подъезда мне снова показалось, что кто-то наблюдает за мной. Но внимательно присмотревшись к окнам я никого не увидел. Я поставил пакет на кухню и заметил, что кран больше не капает.

Ни звука. Хотя я его не трогал.

Подошёл ближе, повернул ручку – вода пошла ровно, чисто.

Ну что ж, сам починился, значит можно не заморачиваться, я прошёл в комнату, чтобы начать разбирать коробки.

Когда я вернулся на кухню – вода из крана снова капала.

Я купил новый кран и сначала попытался установить его самостоятельно. Но через час возни сдался и вызвал мастера через приложение. Саша приехал быстро, с коробкой инструментов и мрачным выражением лица.

– Чё там с краном? – спросил он, не снимая кроссовок прошёл сразу в ванную.

– Капает, – ответил я. – Но не постоянно. То капает, то не капает. В общем.

– Понятно.

Работал он молча, я ушел на кухню, чтобы не мешать.

– Готово! – отрапортовал он. Я пошел посмотреть на новый кран под треснувшим зеркалом и облупленной раковиной. Посмотрел, как течет вода и как не течет, заплатил.

Он ушёл так же быстро, как и пришёл. Отказался от чая, не задал ни одного вопроса. Только оставил на подоконнике визитку: "Саша. Ванны, краны, сантехника. Без гарантий, надолго."

Разбирать коробки я передумал. Достал только самое необходимое – зарядку, пару футболок, полотенце, посуду. Остальное пусть пока стоит. Пусть привыкает ко мне, как я – к этой квартире.

Я задвинул коробки в угол и прикрыл их старым пледом. Получился такой себе импровизированный шкаф. В этой квартире всё временное, всё будто на паузе, даже мебель.

В ванной повесил полотенце, нашёл кривой крючок на стене. Краска вокруг него осыпалась, но он держался. Настойчивый.

Поставил зубную щётку в стакан, который нашёл в шкафчике – пластиковый, с надписью «Dental Time», выцветшей от времени. Щётка стояла неровно, как будто сама не верила, что тут останется надолго.

Потом я пошёл на кухню. Вымыл единственную тарелку, заодно – раковину. Там было много странной серой пыли, будто ею протирали что-то, чего уже нет. Кран не капал. Даже не шумел.

Я сварил яйца. Поставил чайник, заварил чёрный чай из старого пакетика. Пил его медленно, стоя, опершись на подоконник. С улицы доносился лай собаки – короткий, как сигнал.

Посмотрел во двор. Людей почти не было. Только в окне напротив кто-то двигался за занавеской – силуэт, неразборчивый, словно нарисованный карандашом.

На секунду он остановился, будто заметил, что я смотрю.

Я отпрянул. Глупо.

После еды помыл посуду. Нашёл веник. Подмёл пол в коридоре.

Открыл окно – проветрить. Воздух шёл тяжёлый, как будто проходил через слои старых лет. Пахло пылью и выцветшим летом.

Долго искал место для мусорного ведра. В итоге поставил под раковину. На телефоне зависла старая мелодия – та, что стояла, когда мы ещё жили вместе. Я сменил её. Без эмоций. Просто удалил звук прошлого.

Ближе к вечеру я решил пройтись. День подходил к концу, но спать было рано, а сидеть в тишине – слишком давило.

Я вышел на улицу. Двор всё ещё был полупустым – будто люди тут двигались только по строгому расписанию. Никаких детских голосов, ни визга качелей. Только ветер шевелил листья на старых кронах раскидистых деревьев.

Я свернул за угол дома и увидел небольшой киоск. Старого типа, жестяной, с выцветшей вывеской – «Продукты. Газеты. Мелочь». Рядом стояла лавочка, облупленная, с проржавевшими ножками.

Внутри – продавщица лет пятидесяти. Она жевала жвачку и смотрела в телефон.

Я подошёл и купил себе яблоко и бутылку воды.

Пока она пробивала покупку, спросила, не я ли заселился в тридцать четвёртую.

Я кивнул.

Она прищурилась и сказала без особой интонации:

– Там долго никто не жил. Всё как-то не приживаются. Быстро съезжают.

– Почему? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Тишина давит, наверное. Устает человек. Уходит.

Я хотел расспросить подробнее, но сзади подошёл мужчина, попросил сигареты, и я решил уйти.

Повернул обратно и прошёл ещё немного – до конца улицы. Там был небольшой пустырь, заросший высокой травой, и закат медленно расползался по небу, окрашивая всё в золото с пылью.

Воздух стал чуть свежее. Я постоял, послушал, как где-то далеко лают собаки, и пошёл обратно.

Киоска уже не было.

На его месте – просто пустая плита, выцветший прямоугольник асфальта. Я замер. Обошёл вокруг – думал, может, не тот угол. Нет, всё тот. Мусорка, облезлый столб, старая надпись на стене: «Зина, вернись».

Киоск стоял именно здесь.

Я постоял ещё немного, вглядываясь в тень, будто оттуда сейчас снова выглянет лицо продавщицы.

Я вернулся домой уже в темноте. Взял яблоко – оно было холодным, чуть подмороженным, как будто не из киоска, а из холодильника.

Я съел его, стоя на кухне, и выбросил огрызок в мусорное ведро.

Кран снова капал.

2. Шум

Около двух ночи я проснулся.

Сначала не понял, что меня разбудило – то ли собственный сон, то ли резкий глухой стук, словно кулаком ударили по стене.

Я замер, не открывая глаз, прислушался.

Шорох.

Как будто кто-то двигался – медленно, неуверенно.

Затем – скрип, как если бы тяжелый предмет волокли по полу.

Еще один удар. Приглушённый, глухой, как будто за соседней стеной кто-то упал.

Я сел на кровати.

И тогда началось по-настоящему.

Серия глухих ударов, быстро, с надрывом. Что-то – или кто-то – металось по комнате.

Зашелестела ткань.

Поскрипывала пружина.

И потом – всхлип. Настоящий. Живой. Надломленный.

Я встал, подошёл к стене, приложил ухо.

Там была борьба. Я не знаю, как иначе описать этот хаос звуков: удары, рывки, тяжелое дыхание, приглушённый крик, будто горло кто-то зажал рукой.

Один голос – женский. Другой… нет, не голос – рычание, глухое, животное.

Я сжал кулаки. Всё внутри холодело.

И вдруг – всё оборвалось. Мгновенно.

Ни дыхания. Ни движения. Только пустота.

Я отпрянул от стены. Сердце колотилось где-то в горле. В голове мелькнула мысль:

"Это просто телевизор."

Свет в комнате был мутным, серым, как бывает ранним утром в пасмурный день – сквозь узкую щель в занавеске он разрезал воздух ленивой полосой, едва касаясь пыльных обоев и края кровати.

Я сел, медленно, с ощущением, что мышцы ещё спят, провёл рукой по лицу – кожа показалась влажной, будто я вспотел во сне или лежал слишком долго, уткнувшись лицом в подушку. Комната казалась абсолютно обычной, как и должна была быть – та же неубранная чашка на подоконнике, стопка книг у стены, свёрнутый плед, под которым я засыпал.

Но что-то, как это часто бывает во сне, даже в самом реалистичном, сразу показалось неуловимо чужим.

Я подошёл к окну, машинально – просто движение ради движения, и вдруг заметил внизу, у пруда, кое-что, чего там раньше не было. На спокойной, чуть рябящей воде, как будто в густом сиропе, покачивалась узкая деревянная лодка, в которой сидела женщина с очень длинными тёмными волосами. Она была неподвижна, как часть самого пейзажа – её волосы струились по плечам, по коленям, по борту лодки и даже падали за край, будто были слишком тяжёлыми для тела. Лица я не видел – она сидела боком, а может быть, вовсе не хотела, чтобы я его увидел, – но казалось, что она смотрит прямо на меня, в упор, не мигая.

Я замер. Не мог понять, почему её присутствие внезапно наполнило меня тревогой, как будто она не просто сидела в лодке, а чего-то ждала. И, что хуже всего, я не был уверен, ждёт ли она кого-то другого – или меня.

Я отступил от окна, словно случайно пересёк границу, которую не должен был пересекать. Когда я взглянул туда снова, лодки уже не было. Ни лодки, ни женщины. Только вода, чуть мутная, с бликами света, и покачивающиеся отражения деревьев.

Я пошёл на кухню – не потому, что был голоден или хотел пить, а потому что ощущение нереальности цеплялось за меня, как паутина, и я инстинктивно искал что-то обыденное, твердое, способное вернуть меня в реальность. Но когда я перешагнул через порог, сразу почувствовал, что что-то не так. Плитка на полу была другой – светлее, почти кремовой, хотя я точно помнил старую, серую, с выбоинами и сколами. А обои, которые вчера были тёмно-синими, с неясным узором, сейчас стали зелеными, с тонкой вертикальной полоской, выстроенной в идеальный ритм, будто их клеили по линейке.

Я провёл рукой по стене – бумага была гладкой, новой, без следов времени, как будто ремонт делали накануне. Стало тревожно. Я вошёл на кухню и увидел круглый деревянный стол, которого точно не было – за ним стояли два стула, и один был отодвинут, будто кто-то недавно сидел. На столе лежала свежая газета, и я взял её в руки. Бумага казалась чуть толще обычной, а текст – странным: как будто написан был на языке, который я когда-то знал, но давно забыл. Я попытался прочитать заголовок, но буквы всё время ускользали – то сливались друг с другом, то расплывались, и в какой-то момент мне стало казаться, что я просто разучился читать.

Я бросил газету на стол и огляделся. Теперь я уже точно знал: что-то здесь не то. Мебель была другая. Холодильник выглядел новее, на полке над раковиной стояли чашки, которых у меня не было. Даже свет был каким-то другим – более тусклым, но при этом он будто не имел источника: лампа не горела.

Я вышел в коридор и увидел, что на вешалке висит длинное чёрное пальто, которого я никогда в жизни не надевал. Под ним стояли мужские ботинки – не мои, но моего размера. Я подошёл, дотронулся до пальто – шерсть была плотной, дорогой. Я засунул руку в карман и нащупал что-то твердое. Достав, я увидел маленькую деревянную фигурку: голову лисы, вырезанную грубо, с пустыми выжженными глазами и кривым ртом. Внутри у меня что-то сжалось.