Читать книгу: «Предел терпения»

Эта книга посвящается моей матери, которая оживает в каждой строчке

Я молюсь, чтобы жизнь у нее была иной, чем у меня.

Позволь мне жить, дорогой Отец.

Не оставь ее без матери, как меня.

Мэри Луиз Глим, Вайкики, 1992 год

Chelsea Bieker

MADWOMAN

Copyright © Chelsea Bieker, 2024

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав

© М. А. Валеева, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

Глава 1

Мир не создан для матерей. И все же матери создали мир. Мир не создан для детей, но дети – это будущее. Что-то такое я видела на плакатах в детских поликлиниках: агитация в защиту жизни. Или по общественному телевидению. Когда я училась в школе, обеденный перерыв мы проводили, уткнувшись носами в тарелки, пока нервный коротышка-директор орал в мегафон, требуя тишины. Это было до эры интернета, вирусных видеороликов и осознанного родительства. И директор, и раздатчицы в столовой часто замахивались на нас, но никогда не били. Не помню, чтобы я рассказывала тебе об этом. Уверена, раньше это казалось мне неважным – я имею в виду мое детство; в то время главным для нас было пережить отцовский гнев. Так что торжественное поедание обжаренных картофельных шариков в школьной столовой, вероятно, представлялось мне раем.

Там, где ты сейчас, подают картофельные шарики?

Теперь я мать Новы и Ларка, семилетней девочки и трехлетнего мальчика, и, похоже, приближаюсь к важному открытию. Точнее, важное открытие надвигается на меня. Мои записи послужат нам обеим свидетельством. Мир не создан для нас, определенно не создан – попробуй хотя бы оплатить детский сад, – но кое-что я начала понимать, и смутное чувство переходит в уверенность. Я говорю об энергии насилия. О том, как насилие заставляет женщин сжиматься, чтобы стать незаметными, и считать себя счастливицами в таких ситуациях, где ни о каком счастье нет и речи. Даже когда мы думаем, что оставили насилие позади, достаточно оглянуться – и увидишь, что его длинные руки дотянулись до каждого сделанного нами выбора.

Долгие годы, несмотря на все увиденное и пережитое, я продолжала думать, что мне удалось избежать этих длинных рук. Что в жизни важнее всего принимать разумные решения. Например, если я буду не такой матерью, как ты, и обеспечу мирную семейную жизнь, то смогу оставить прошлое позади. Нет, не просто оставить. Полностью стереть его.

Я бы, например, не обременяла себя воспоминаниями о том, как ты кладешь в магазинную корзинку упаковку питьевой воды в пластиковых бутылках. На нее была скидка, которой мы специально ждали. Ты почему-то решила, что, если у женщины из сумки торчит горлышко бутылки с водой – это верх роскоши. Ты даже мне внушила восторг оттого, что я таскаю с собой бутылку в мини-рюкзачке, украденном нами в универмаге «Мервинс». «Никому не смотри в глаза», – велела ты, когда мы вышли, не расплатившись. Совесть из-за воровства никогда нас не мучила. Жизнь задолжала нам мелкие вознаграждения. Нельзя было красть лишь в продуктовых магазинах. «Только не здесь!» – раздраженно прошипела ты, когда я однажды решила прикарманить шоколадный батончик. Я спросила почему. «Нельзя кусать руку, которая тебя кормит», – объяснила ты. Я тогда не поняла. Так же, как не понимала, почему бутилированная вода – «Кристалл гейзер», если быть точной, – имеет такое значение. Теперь я знаю, что легче было сосредоточиться на внешних пустяках, чем взглянуть в лицо голому факту: мы не знали, доживем ли до завтра.

В тот день мы, возможно, тоже купили бы воду, не поедь отец с нами, и, возможно, дома успешно рассовали бы бутылки по укромным местам и даже улучили бы момент удовольствия, когда, запрокинув головы, пили бы из горлышка в общественном месте, там, где другие могли нас увидеть и подумать: «Кто же эти достойные мать и дочь, окруженные безмерной любовью и заботой и пьющие кристально чистую воду?» Но отец уже неделю сидел дома, залечивая травму: раздавил средний палец во время смены в шахте, что-то связанное с техникой безопасности – отвлекся, когда нужно было смотреть в оба. Он слегка поутих на обезболивающих таблетках, но в то утро заявил, что устал находиться в четырех стенах. «Прощай, покой!» – шепнула ты мне одними губами, когда мы садились в машину.

Отец, конечно, поумерил пыл, но ты переоценила его спокойствие. В магазине он быстро вычислил твой порыв и расправился с ним, швырнув упаковкой воды из тележки в стеллаж с печеной фасолью. Кругом банки, а он рычит тебе в лицо, что ты нищая сука, а суки вроде тебя пьют грязную воду из лужи. Что касается словесных оскорблений, так обычно и происходило: он не орал, не кричал, а скорее тихо рычал, как дьявол, чтобы было слышно только вблизи.

Ты попыталась собрать банки, но их было слишком много. Люди глазели. А я злилась… на тебя, а не на отца – что само по себе признак болезни, я знаю, но туда мы еще доберемся, обещаю, – но сильнее всего меня взбесило, что ты больше беспокоилась о впечатлении, которое производишь на зевак, чем пыталась защитить себя. Теперь я знаю: ты не хотела, чтобы тебя жалели чужие люди. В то время я лишь недавно научилась ловить волну жалости, которая высасывала жизнь и подготавливала холст для последующей росписи всеми красками стыда. Я была слишком мала, едва ли лет восьми, и все еще лелеяла надежду, что кто-нибудь совершит благое дело и пустит отцу пулю промеж глаз.

Мы ведь усыпляем больных животных, когда не хотим, чтобы они страдали или заражали здоровых. А людей оставляем жить.

Ты, низко опустив голову, твердила: «Все хорошо, все в порядке», пока мы гуськом шли за отцом на выход, ничего не купив.

Правда, в кармане я сжимала пачку жевательной резинки. Которую никогда и ни за что тебе не показала бы. «Это ли не предательство?» – думала я, пока отец рулил на «Джимми» в сторону «Бургер Кинга» – в людное место, чтобы не задушить тебя. Временами мы могли просто переждать приступы ярости, разрабатывая стратегию безопасности, и отец сам принимал активное участие в нашей игре на выживание. Когда ты проснулась на следующее утро, на тумбочке у кровати тебя ждала бутылка «Аквафины». Ты прижала ее к груди. Я было начала говорить, что это совсем не та марка, но ты перебила: «Видишь? Он меня любит!» Я только покачала головой в ответ на твою глупую способность прощать. «Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала ты, убирая выигранную, как ценный приз, бутылку в сумку. – Ты думаешь, что, когда вырастешь, будешь делать все по-другому, лучше меня».

Я думала, рождение детей – нежное и подвижное продолжение моего тела, бережно укутанное в слинг из натурального льна, – поможет мне избежать ошибок. Что, став матерью, я наконец повзрослею и превращусь в ту личность, которой должна была быть с самого начала. Младенцы не позволяют отвлечься ни на что другое. Когда кормишь грудью, нет времени предаваться воспоминаниям, нужно следить за набором веса и дефекацией ребенка. Изнеможение, полное счастья; новая жизнь в руках. Временами мне даже казалось, что уловка сработала. Но теперь мои дети выросли из младенчества, превратились в самостоятельных личностей, которые ходят, говорят и подставляют мне зеркало за зеркалом. В этих зеркалах я вижу собственное лицо, и выглядит оно совсем не так, как я надеялась. Вместо исцеления и преображения благодаря разумному материнству сквозь мои черты проступает лицо отца, и мы так похожи, что я вижу не свои глаза, а его. А за ними, в глубине, вижу твой, дорогая родительница, взгляд, полный затаенного ожидания, скорби, а в самых худших случаях – кипящего праведного гнева.

И это бремя – ты, отец, все, что случилось на острове, – мне нести до конца жизни. Но я поклялась терпеть молча. Я много раз лгала, чтобы навсегда сохранить тайну. Сохранить до самой моей смерти. Я все предусмотрела, как мне казалось.

До сегодняшнего утра, когда пришло твое письмо.

Глава 2

Я распланировала домашние дела заранее. Сегодня у Новы начало летних каникул, а у Ларка – первый день отлучения от груди. Прошлой ночью мы с сыном спели специальную песенку и обсудили, что это был самый последний раз, когда он просил сисю, что он молодец и выпил все молочко до капли. И хотя молока больше нет, зато Ларк стал большим и сильным. Ему недавно исполнилось три года. Самое время. Я давно мечтала отправлять сына в постель с поцелуем и пожеланием спокойной ночи, а не с полноценным кормлением, которое к этому времени превратилось в чистое развлечение – малыш ест больше меня, – а еще о том, что он перестанет наконец оголять мою грудь в публичных местах.

Утро прошло нормально, Ларк один раз попросил сисю, но быстро отвлекся на стакан процеженного вручную – моими руками – миндального молока с корицей и ванилью. Теперь, когда его сестре не надо в школу, она может целыми днями командовать братишкой, развлекать и мучить его; серьезная перемена по сравнению с размеренным ритмом жизни, когда мы с сыном были только вдвоем. Но эта перемена к лучшему, уговаривала я себя, и к концу лета Ларк окончательно отвыкнет от груди, и меня больше не будут трогать. Возможно, в мозгах даже освободится немного места, чтобы подумать о себе, – жду с нетерпением!

Пока я одевала детей, в голове мелькали обрывки мыслей о тебе, образы всплывали, сменяя друг друга: вспомнилось, как ты начинала день со стакана диетической колы с капелькой водки… или водки с капелькой колы? Как это далеко от моего свежевыжатого сока из сельдерея. Ты слишком долго, целых шестнадцать лет, думала, что меня нет в живых, в то время как вот она я, жива-здорова, подгоняю детей сходить в туалет, прежде чем сесть в машину. Каждую подробность своей жизни я видела с двух сторон: как она есть и в свете того, что ты о ней подумала бы. Невольно так получалось.

Сначала мы поехали в фермерский магазин – «Дары земли» – и лениво позавтракали яйцами всмятку и французскими тостами из пророщенной пшеницы в патио наверху. Ларк хрустел безнитратным беконом; Нова пила зеленый смузи. Всего мгновение назад они по-настоящему расплакались, когда я отказалась купить им на кассе пирожные на палочке в виде радужных единорогов, но теперь мы снова вернулись к обычному поведению. Я переварила свое раздражение и сосредоточилась на том, чтобы накормить детей сытной и полезной пищей. Мы все любили походы в продуктовый магазин, и я гордилась, что передала детям эту любовь, чуть ли не единственное чистое и хорошее, что могла им дать. Остальные мои генетические подарки проще отнести на помойку.

Может быть, этим летом дети наконец по-настоящему подружатся, сблизятся как брат и сестра, после стольких ссор. Братья и сестры – наши спутники на всю жизнь, часто повторял мой муж, как будто цитировал определение из справочника, доступ к которому был только у него, и я впитывала эту мудрость без раздумий, поскольку мне не с чем было сравнивать, – и упускала из виду, что сам он редко общался со своими братьями и сестрами и что его брат недавно запостил фото двухгодовалого сына с ружьем на выставке оружия, после чего мы решили, что ездить к ним в гости не стоит, это небезопасно. Я мечтала о братике или сестричке, но ты сказала: счастье, что я не забеременела еще раз. Зачем приводить кого-то в мир, полный страданий? Теперь я могу сказать, что ты была права насчет этого.

Мне нравилась мысль, что двое детей в семье – обычное дело. Прекрасное четное число, крепкая команда из четырех человек: мама, папа, двое детей. Но вот в чем подвох: хотя другие мамочки с радостью делились знанием, что «Би-о-би» производят лучшие коляски для двойни, они умалчивали о том, как поступить, если старший ребенок ненавидит тебя за существование младшего. Все эти «плавали-знаем» возникали на этапе, когда ты уже попадала в число страдалиц, и тогда другая мамаша, честно глядя тебе в глаза, пока вы забирали детей из садика, выдавала что-нибудь вроде: «Один – это весело, а два – это десять». И где она была раньше со своей мудростью? А ведь я откапывала советы, как шахтер, постоянно наблюдала за другими, ища подсказки, как построить по-настоящему хорошую жизнь; мною двигала настоятельная потребность обучиться всему, чего я не знаю. Ощущение, что мне приходится наверстывать то, что другим известно изначально, постоянно мучило меня. Точнее, мотивировало, если переформулировать в позитивном ключе – а для меня важно быть позитивной, это показатель того, какой матерью я хочу быть.

И теперь, сидя в нашем любимом месте и глядя на милые лица детей, я предвкушала пикники. Долгие поездки для сбора ягод на ферме, гибридной ежемалины и клубники сорта «худ», ноги в песке, сунутые в пухлые резиновые шлепанцы, крепкий сон после целого дня, проведенного в поле под солнцем; грудь, надежно упакованная в лифчик для восстановления прежней формы. До сих пор тянулась кошмарная портлендская весна с ее непрерывными дождями, по-зимнему темными днями и пробирающим до костей холодом. Но сегодня! Солнце. Тепло. Я убрала длинный пуховик в подвал.

– Так хорошо, правда? – сказала я детям. – Небо голубое!

– Я хочу мороженое, – заявил Ларк, положил вилку и оттолкнул тарелку с яичницей. – Мороженое. Прямо сейчас.

– Мы не станем есть мороженое в восемь утра, – возразила я. И натянула специальную улыбку, предназначенную скрывать чувства, которые не подобает испытывать такой нечестной женщине, как я. В самом начале своего материнства я сформулировала для себя законы вселенной, применимые только к тем, кто солгал, как сделала я. Мне было предельно ясно: если я хочу сохранить все хорошее, что есть в моей жизни, и не замарать его прошлым, то не могу позволить себе обычных родительских просчетов. Никаких импульсивных вспышек гнева, никаких необдуманных решений. И я не могу перепоручить другим заботиться о душах, которые доверены мне. То немногое количество везения и благодати, что досталось на мою долю, я израсходовала еще в детстве. Сама увидишь.

Впрочем, за день до месячных, на пике лютеиновых мук, я позволяла себе десять минут поплакать в ванной, а потом разок отчаянно крикнуть в подушку, срывая горло, когда дети уже заснули, а муж занимается на гребном тренажере. А после поесть прямо из банки шоколадно-ореховой пасты, облизывая ложку, и почитать эротический роман, отчего начинало сладко тянуть низ живота. Но и только – а иначе мой мертвый отец, который кружит вокруг квартала на своем «Джимми», заберет меня туда, где мне и место. Вот только где это самое место? О, в уме я рисовала себе ад. Он располагался в пустом кинотеатре, где бесконечно крутился фильм о моем детстве. Никто, кроме меня, не мог видеть отца. Кто мне поверил бы, скажи я, что он только и ждет момента, когда я оступлюсь, наору на детей или сочту их безопасность безусловной? В какие-то дни мне казалось, что я отлично справляюсь, но в другие, менее удачные, когда дети не переставали ссориться, или Ларк, мой милый сынишка, мог вдруг ударить сестру без всякой видимой причины, я испытывала ужас оттого, что натворила, всепоглощающий страх, который однажды ночью грозил выгнать меня на улицу, где праздно шатается, поджидая меня, отец. Он не будет затаскивать меня в машину силой. Просто наклонится и откроет пассажирскую дверцу. Внутри на сиденье будет коробка. Я представляла ее завернутой в бархат, завязанной на бантик ленточкой. Я возьму ее в руки. И у меня не будет сил убежать. А отец будет ждать, пока я ее открою. Коробку. Там, внутри, лежит то, что мне нужно увидеть.

Но нет, я могла этого избежать, знала, что могла. Иногда мне даже удавалось посмеяться над собой. В реальности не было никакого мертвого отца, колесящего по округе на своем «Джимми», и лучшим способом отвлечься от этой дурости служили онлайн-покупки. Можно улыбаться, заталкивая поглубже желание наорать на детей: «Заткнитесь! У вас все хорошо! Вам и поплакать больше не о чем, кроме как о том, что мать не купила на завтрак единорога на палочке!» – пока я не смогу выйти на страницу любимого секонд-хенда, заботящегося о сохранении окружающей среды, и купить кардиган, сделанный в Испании из экологически чистой шерсти, с пуговицами из полированного рога, или, может, льняной комбинезон натурального песочного цвета, ну и, раз уж я все равно онлайн, почему бы заодно не заказать синбиотики, одобренные самой Гвинет Пэлтроу, записавшись в трехмесячный лист ожидания. Муж недавно заметил, что я улыбаюсь одними губами: улыбка не затрагивает глаз. Танцы на канате, пока я управляюсь одновременно с травмой и материнством, понемногу разрушают меня, но сказать такое я не могу. Я едва способна об этом думать. Лучше буду прочесывать интернет в поисках лучшего в мире тренчкота.

Ларк продолжал канючить писклявым голосом, выпрашивая мороженое, и где-то за глазными яблоками засело и начало прорастать семечко будущей головной боли. Сын вырвал у сестры леопардовую сумочку, Нова завизжала и шлепнула его по руке.

– Не бей, – сказала я. Спокойно, я спокойна. – В нашей семье не бьют друг друга. Повтори. – Я могла стерпеть что угодно, только не насилие.

Дочь замотала головой.

– Повтори немедленно. Мы никого не бьем. – Стоп, или нельзя говорить «мы», обращаясь к детям? Разве это не обесценивает их чувства, не наносит непоправимого вреда? Все равно что говорить «молодец», что я, кстати, делаю все время. – Скажи: «Я не должна бить брата».

– Утром он ударил меня по лицу! Но тебе все равно!

– Конечно, нет! Почему ты сразу не пришла ко мне, когда это случилось? Я бы тебе помогла.

Ларк скрючился у меня на коленях, устроив вторую истерику за утро, потом снова сел ровно и доел яичницу.

– Я хочу, чтобы вы оба приходили ко мне, прежде чем взобраться на вершину горы злости. Драка – это не выход.

Нова обиженно посмотрела на брата.

– Я не виновата, что его самое любимое занятие на свете – заталкивать меня на вершину этой горы. – За ее злостью на подходе были слезы. Да и какой гнев не таит в себе слез?

– Остынь, – сказала я ей. – Остынь, – сказала я ему. – Просто успокойтесь, ладно?

Одинокая женщина с ноутбуком за соседним столиком подняла на нас бровь. Ее осуждение было незаметным… почти. Возможно, как раз сейчас она подает знак моему мертвому папаше, чтобы тот парковал «Джимми», знак, что я готова оставить свою прекрасную жизнь, что я облажалась. Хорошая попытка, пусть и неудачная. Я встряхнула головой, отгоняя непрошеную мысль. Контекст, хотелось сказать мне этой женщине, всегда нужно учитывать контекст, а он таков, что, хотя я разорвала порочный круг и практически пересоздала себя заново, что делаю все, чего не делали ни ты, ни отец, что я во всем лучше вас обоих, мои дети все равно не умеют вести себя спокойно. Как же таких детей называют в книгах и подкастах? Ах да, расторможенными! Знала бы эта женщина, сколько сил каждый день уходит на бесконечный торг и уговоры, на эмоциональные качели, мотающие нас по всему спектру чувств, так что, когда время подходит к шести вечера, я почти понимаю потребность отца пробивать кулаками дыры в стенах… Я послала незнакомке улыбку, задействующую каждую мышцу лица. Все отлично. У меня все под контролем. Наступило лето, и я еще успеваю зайти на почту, чтобы отправить платье, которое продала онлайн, чтобы потом на вырученные деньги купить другое, которое тоже позже возненавижу и продам. Да, это огромный риск, заниматься всецело взрослыми делами, пока оба ребенка со мной, и все же. Солнце светит. Абонентский ящик на почте зовет меня.

Какое количество посылок придет в каждый конкретный день, я могла предсказать не больше, чем общее состояние своих компульсивных трат. Абонентский ящик позволял вести раздельную бухгалтерию. Мужу ни к чему знать, что я опять перевела восемь тысяч долларов на очередную кредитную карту – все тот же долг, который преследовал меня по пятам, сколько бы онлайн-курсов английского я ни провела. С моим дипломом по писательскому мастерству только такая работа и была доступна, пока я полный день сидела с детьми. Я продолжала скупать платья, комбинезоны и дорогущие БАДы. Бесконтрольно тратила деньги в продуктовых супермаркетах почти ежедневно. Если бы я жила по средствам, заваривая дома быстрорастворимую овсянку и чай в пакетиках, я бы, наверное, смогла погасить долг, но экономия лишила бы меня чего-то жизненно важного. Ты и твоя бутилированная вода. Так неужели я не заслуживаю кредитного изобилия после всего, через что мы прошли? По правде, трудно было сказать, чего я заслуживаю.

Но к настоящему моменту я завязла по самые уши, у меня выработалась зависимость от постоянных самоулучшений, и каждая новая добавка отдаляла меня от ужасного прошлого. Сияющее здоровье – вот что гарантировало безопасность, вот к чему я стремилась, вот что имело для меня смысл. К несчастью, это стоило кучу денег. Но цена признания мужу казалась выше, хотя временами я мечтала все рассказать: поскольку он в буквальном смысле работал в сфере финансов, управляя деньгами богатых клиентов, наверняка придумал бы простой и быстрый способ выплатить долг. Вряд ли, однако, этот способ учел бы мое длящееся пристрастие к этично скроенным матросским парусиновым брючкам за триста девяносто пять долларов и воздушным двухсотдолларовым дизайнерским блузкам, которые я любила в эти брючки заправлять. Муж потеряет доверие ко мне, заметит первую несостыковку и начнет искать, в чем я еще солгала. А та ложь будет покруче долга по кредитке. Такое не разрешишь в ходе семейного консультирования. После такого обычно заявляют: «Не говори со мной больше», «Я оформляю единоличную опеку над детьми» или «Оказывается, я тебя совсем не знал». Такая ложь приводит хороших, здравомыслящих мужчин вроде моего мужа на «Шоу Мори Повича»¹. Во всяком случае, эту передачу мы с тобой смотрели, когда я была маленькой. Не знаю, сейчас, наверное, идет другое шоу, похожее, зато легко могу вообразить, как камера наезжает на красивое (той красотой, которая нравится всем) и расстроенное лицо моего мужа и по аудитории проносится вздох сочувствия.

Нова внимательно следила, как я открываю особую ячейку особым ключом. Обычно, когда мы с Ларком заходили на почту, дочка была в школе. Неужели всего несколько недель назад младенец Ларк лежал в эрго-слинге и постоянно спал или клевал носом? Но жизнь снова сделала кульбит. Это мое первое лето с двумя детьми. А дети – не младенцы. Дети могут доложить папе, сколько посылок мама забрала с почты.

– Именно сюда Санта приносит ваши и папины подарки под Рождество, поэтому не говорите папе. – Нова смотрела скептически. Упомянув Санту, который для нее сродни божеству, я лишь заставила дочь лучше запомнить этот случай.

– Подарки сюда не влезут, – заявила она.

– Нет, но видишь? Мы отдадим эти маленькие бумажки людям за стойкой, и они выдадут нам крупные вещи.

– А для меня сегодня что-нибудь есть?

– Нет, сегодня нет.

– Отстой, – буркнула Нова. В последнее время это было ее любимое слово. Я постаралась сделать вид, что не заметила, но Ларк тут же подхватил: «Отстой, отстой!» Я взяла пачку конвертов и квитанций – так много квитанций, что я только назаказывала? – закрыла ячейку и пошла за сыном, который побежал впереди нас к длинной очереди.

Нова следила за ним с угрожающим видом.

– Только скажи, и я посажу его на поводок, чтобы поиграть в щенка.

Игра в щенка была довольно-таки садистским изобретением дочери, когда она привязывала брата за запястье к дверной ручке, ставила перед ним на пол еду и воду в мисках, а потом уходила и занималась своими делами. Оба просто обожали эту игру, хотя и по разным причинам. Я же разрешала в нее играть, поскольку это было одно из немногих их совместных занятий, которое позволяло мне спокойно принять душ.

– Никаких поводков в общественном месте, – заявила я Нове, ускоряя шаг, потому что, ну точно, Ларк открыл стеклянный шкаф-витрину возле очереди. Обычно внутри хранились пыльные конверты и открытки с портретами джазовых музыкантов и бывших президентов, среди которых изредка попадалась Мэрилин Монро, но теперь на почте всё поменяли. Сегодня в витрине расположилась впечатляющая экспозиция почтового отделения в масштабе лего, дополненная маленькими фигурками работников почты и посетителей с крошечными коричневыми посылками, перевязанными белой бечевкой. И как же удобно для меня, матери любопытного трехлетки, что витрина не заперта. Я закрыла дверцу. Сын открыл. Я поставила сумку на пол, а конверты с квитанциями отдала Нове. Чтобы победить в этой битве, мне требовались обе руки. Он не станет просто смотреть и ничего не трогать.

Я подняла Ларка, напрягая спину и поневоле выпуская каплю мочи в холщовые штаны, хотя сходила в туалет перед тем, как мы уехали из торгового центра. Ларк извивался и орал. Недавно он научился новому воплю, который просто пронзал барабанные перепонки. Женщина из очереди, по возрасту годящаяся ему в бабушки, вмешалась, погрозив пальцем и сказав «Нельзя!» с таким видом, будто это именно она только что изобрела само слово. Когда я была маленькой, ты все время говорила мне: «Ты переходишь все лимоны!» И вот теперь, пока я прижимала ручки Ларка к бокам, уговаривая сына успокоиться и сделать глубокий вдох, до меня вдруг дошло, о чем ты на самом деле говорила. Не лимоны – лимиты! Конечно же, речь шла о границах. Но я придумала свое объяснение и слышала что хотела.

Я поставила Ларка на землю, присела рядом и принялась рыться в сумке, чтобы найти, чем бы его соблазнить. Левая грудь, в которой всегда вырабатывалось больше молока, начала протекать. Весь последний год она была по размеру в два раза больше правой. Правая сдалась, но сосок все равно покалывало, будто он пытался по клеточной связи дозвониться до второго. Ларк попытался высвободить левую грудь из моей застегнутой под горло блузки, но не смог до нее добраться. «Дай, – заныл он. – Дай сисю!» Но нет, я не поддамся, как делала сотню раз до этого. Я не собиралась, сидя на полу почтового отделения, выправлять свою красивую блузку из брюк и кормить грудью трехлетнего здоровяка, пока он не успокоится. Я была готова перейти в следующий класс. В тот, где матери, сидя на скамейках в парке, изредка отрывают глаза от книги, чтобы убедиться, что их ребенка не похитили, и не более.

– Не сейчас, – сказала я. – Сися спит, она устала.

– Просто дай ему грудь, – посоветовала Нова. – Драгоценный младенец по-любому получает все, что захочет.

Я тупо пялилась в полное разочарования нутро своей сумки. Сок питахайи в какой-то момент открылся и протек, испортив дорогую розовую кожу. Если я продолжу смотреть, то, возможно, обнаружу на дне леденец из меда манука или пакетик цукатов, которые так любят все дети. Я не хотела отвлекать сына игрой в «Тигра Дэниела» на своем телефоне, потому что за это меня тоже осудят. Между тем желание Ларка добраться до лего ничуть не ослабело. И не просто добраться, а разрушить и уничтожить макет. Лего или грудь, грудь или лего, вот и весь выбор. Настойчивость ребенка поражала меня, рев становился только громче, а лицо краснело все сильнее, в то время как последние крупицы логики утекали, высыпаясь в бездонные песочные часы, пока не осталось ничего, кроме шума.

– Что такое «Женское… заведение Центральной Калифорнии»? – спросила Нова, держа в руках листок, у ее ног лежал разорванный конверт. Она повторила вопрос, но я едва услышала, потому что в этот момент Ларк поцарапал мне щеку. До крови. Я дотронулась до раны на лице, и он вырвался из рук, бросился к витрине, со стуком распахнул дверь и вцепился в крышу здания почты, обрушив стену. Крохотный пластмассовый посетитель обиженно завалился на бок.

– «Дорогая Клов, – продолжила читать Нова, – вроде бы так ты сейчас себя называешь. Казалось бы, я дала тебе прекрасное имя, но могу понять, почему ты его больше не используешь».

Я же ничего не понимала. Мозг подвис еще на словах «заведение» и «Центральная Калифорния». Я опустила глаза и увидела, что блузка порвалась.

– «Знаю, ты не хотела быть найденной. Но я тебя нашла, – звучно раздавался голос Новы, и я в какой-то момент даже поразилась чистоте ее произношения; кружок актерского мастерства, за который я платила, определенно дал свои плоды: дочка добавила в голос дрожи, читая строчку: – Потому что ты – мой ребенок!»

Я вырвала листок у нее из рук.

– Что это? – спросила я, а может, рявкнула. Теперь на нас смотрели все, даже те, кто не смотрел раньше. Вывернутая на пол сумка, разлетевшиеся веером конверты и квитанции у наших ног, рыдающая Нова, которая начала вторить Ларку, потому что я отобрала у нее листок в невежливой манере, Ларк, который сначала попытался сильнее разодрать дыру на блузке, чтобы пробурить путь к сиське, а когда не получилось, снова полез в витрину, и я, сидящая на полу в общественном месте, с твоим письмом в руке. Учреждение, не заведение. Женщина-работница перегнулась через стойку и, указав на Ларка, спросила:

– Вы не могли бы сделать так, чтобы он перестал открывать витрину?

Все годы, когда я кожей чувствовала осуждение в общественных местах, не приспособленных для нахождения женщин с маленькими детьми, например на почте, весь страх, который я день за днем испытывала, страх, что мы не справимся с обычными, повседневными задачами – отправить посылку, забежать в магазин за продуктами или одеждой, – ужас, который я переживала при мысли, что дам волю гневу или раздражению и мою налаженную, нормальную жизнь у меня отнимут, – все это подкатило к горлу, и я сказала:

– А вы не могли бы повесить замок на витрину с поделками из лего, которую может открыть ребенок? И кстати, зачем вообще выставлять здесь лего? Вместо этого могли бы сделать полку с детскими книжками, чтобы малыши могли почитать, пока их родители стоят в очереди.

Женщина моргнула.

– Но парень, который собрал здание почты, был участником на шоу «Мастера лего». Он наш, местный.

– А, ну раз местный, то слава богу, – бросила я. Она поморщилась от моей прямоты, но тут выяснилось, что я еще не закончила. – А для кого тогда вообще эта выставка, если не для ребенка? Какой в ней смысл?

Пожилая женщина, похожая на бабушку, стала потихоньку отодвигаться от меня, словно до нее дошло, что в текущей ситуации она может оказаться заложниках. Зал почты поплыл у меня перед глазами.

– Нет, ну вы серьезно? Какой ребенок откажется поиграть с цветным пластиком? Моему сыну три года. Он всего три года на нашей планете! Это ничтожно мало. Представьте, что вам сейчас три.

– Он выиграл в шоу. Он очень талантливый архитектор.

– Что ж, – сказала я, открывая стеклянную дверь, – мой сын проявляет немалый интерес к архитектуре. – Ларк просиял, не веря своему счастью, глаза у него вспыхнули безумным светом, и он начал передвигать маленькие фигурки, озвучивая персонажей на разные голоса. Для игр, развивающих воображение, всегда подходящее время. Я уставилась перед собой. Может, из-за циклического характера заботы о ребенке ты и не смогла оставить отца? Материнство пригвоздило тебя к месту, заставило воспринимать что-либо иное как невозможное.

Нова потянула меня за штанину и попросила:

– Давай уйдем.

Но как бы ужасно ни обстояли дела прямо сейчас, я знала: стоит мне выйти за дверь, на яркое солнце, и станет в разы хуже. Потому что теперь я была женщиной, которая держит в руке письмо от родительницы.

– Э-э… простите. – Да неужели? Неужели этот парень, по виду студент колледжа, хочет уступить мне место в очереди? – Можно мне вон ту ручку? – пробормотал он, стоя слишком близко и глядя на Ларка, который использовал одну из привязанных к стойке ручек в качестве аэроплана, на котором катал лего-человечков, наконец спокойный и довольный. – Мне нужно надписать адрес.

Я провалилась в место, где правит насилие. Я представила руки отца, как он над кухонной раковиной вычищал грязь из-под ногтей после смены при помощи жирного крема для рук, который в ходу на фермах, и перочинного ножа. Как одной рукой он мог обхватить мне шею целиком.

– Вам требуется именно та ручка, с которой играет ребенок? – вежливо уточнила я, чувствуя, как губы растягиваются в неестественную улыбку.

Молодой человек кивнул, всем своим видом излучая уверенность.

– Эй, мать этого мальчика здесь? Может она попросить ребенка взять другую ручку? – крикнула я, обращаясь к очереди. – Кто-нибудь видел его мать? Она вообще здесь?

Парень посмотрел на меня с презрением. Да кто я такая, чтобы что-то ему говорить, – женщина, не представляющая для него никакого сексуального интереса?

– Возьми другую, говнюк, – прорычала я. Ларк напрягся, будто на моем месте вдруг оказалась чужая тетя. А я в этот момент и была чужой тетей, извергая изо рта отцовские словечки, что, неправда? Говнюк, мешок с дерьмом, шлюха.

Студентик пробормотал себе под нос «сука» и задвинулся обратно на свое место в очереди. Старушенция устроила целое шоу, доставая из сумочки ручку и мятную конфетку и суя их парню в руки. Пять минут назад эта мятная конфетка могла бы успокоить моего малыша, но нет. Она еще попыталась устыдить меня взглядом, что я не помогла юноше, но я смотрела прямо перед собой. «Женское учреждение Центральной Калифорнии».

К тому времени, как подошла моя очередь, слезы без остановки текли у меня по лицу, а обе груди плакали молоком. Два мокрых пятна расплывались на сосках. Я ощущала слабый запах собственной мочи. Та самая женщина, которая просила меня угомонить Ларка, теперь нажимала на кнопки за стойкой, распечатывая бланк доставки, пока у меня из всех мест лилась жидкость, а лицо чесалось от обиды и раздражения. Я боялась, что, если придется открыть рот и заговорить, изнутри вывалится дохлая кукушка.

Женщина прошла в служебное помещение, вернувшись с целой охапкой коричневых коробок и белых пластиковых конвертов. Она придвинула по стойке пакеты, мои тайные подарочки себе.

– Что-нибудь еще? – бесстрастно спросила работница почты.

Я собрала в кучу остатки достоинства и ответила:

– Нет, это всё, – сгребла пакеты в сумку-мешок из переработанного вторсырья и погнала детей на выход, в машину, зажав в кулаке твое письмо. Если я вскоре не окажусь дома, случится что-то плохое. Я пристегнула Ларка к детскому автокреслу – Нова давно пристегивается самостоятельно: небольшой, но подарок, – а потом попыталась успокоиться, применив технику «дыхание огня» и сфокусировав взгляд на вершине самой высокой ели Дугласа вдали.

Мне ужасно хотелось отправить сообщение мужу, рассказать ему, что со мной случилось. Возможно, он мог бы приехать и забрать нас, отвезти на обед обратно в супермаркет, в безопасное место.

Впрочем, это исключено, поскольку наши отношения построены на фундаменте из лжи, которую я скормила ему на первом свидании, а именно: что ты и отец погибли в автокатастрофе, когда мне было семнадцать. Что вы оба были обычными родителями и что до вашей смерти я жила самой нормальной жизнью. Все эти годы он не подвергал сомнению логику событий, но время от времени заставал меня в моменты, когда я, как завороженная, с обожанием смотрела на лица наших спящих малышей, стоя на пороге детской, или как в тот раз, на праздничном концерте Новы, когда она в конце выбежала на авансцену для импровизированного соло, порадовав взрослых зрителей своей смелостью, а муж наклонился, приблизив губы к моему уху, и сказал с такой уверенностью, что я почти сама поверила: «Они бы так гордились тобой!» Подразумевая, что ты и отец, будь вы живы, гордились бы мной и тем, какой матерью я стала. В такие моменты я испытывала к мужу два противоположных чувства: во-первых, благодарность за понимание, что скорбь может нахлынуть не только в трудные времена, но и в минуты радости, а во-вторых, раздражение. Кто он такой, чтобы воображать, будто знает вас с отцом? Конечно, раздражение я могла направить только внутрь себя. Оно принадлежало мне.

К тому времени, как я познакомилась с будущим мужем, я уже встала на путь пересоздания личности. Я уже знала, чего хочу: доброго мужчину и ласковых детей, голубенький дом с верандой, семейные киновечера, никаких вспышек гнева, никаких длинных рукавов летом, никаких звонков в 911. Но считать, что мгновенно смогу переместиться туда из обстоятельств, в которых нахожусь, – я не была настолько наивной. Хорошенькой – да, была, и могла заставить мужчину влюбиться, но также знала: стоит ему узнать о моем прошлом, и все тут же закончится. Первый же мужчина, в которого я влюбилась в семнадцать, доказал, что так и случится. Со временем он уже не мог смотреть на меня и не видеть одновременно мое прошлое. Для него я всегда оставалась девушкой, чья мать убила ее отца. Сиротой, скорее архетипом, чем личностью. От его жалости наша любовь сгнила изнутри. После него я убедилась, что дефилировать по жизни, когда у тебя на лбу написано, насколько ты травмирована, не получится. Нужно было начинать все сначала, придумывать собственную личность с нуля.

Сейчас я удивляюсь, как мне это удалось.

Я наблюдала за будущим мужем целый семестр на последнем курсе колледжа, на занятиях актерским мастерством по выбору. К тому времени я отчаянно мечтала встретить того, кто вытащит меня из подвешенного состояния, где я болталась между ужасным детством и благословенным будущим, визуализации которого посвящала каждый день не менее часа, медитируя с темной повязкой на глазах под бинауральные ритмы².

Его специализацией была экономика, которая нагоняла на меня скуку, но могла оказаться полезной для обретения стабильности в будущем. Мои феромоны вибрировали при виде мощных мускулов его бедер. И если оставить в стороне стройные ноги, от него просто исходил вайб хорошего парня. Он не поднимал головы от тетрадки, и создавалось впечатление, что он спешно конспектирует, пока профессор распределяет роли между студентами, но, сидя позади него, я видела, что он просто разрисовывает страницу ломаными каракулями в стиле логотипа одежного бренда «Стусси». Он стеснялся играть на сцене, меня это устраивало. Я бы не хотела парня, мечтающего стать актером, исследующего мир с неутолимым любопытством. Который в один прекрасный день мог бы обратить этот исследовательский интерес в мою сторону.

Пока все бродили по классу, готовясь читать по ролям «Укрощение строптивой», я наклонилась к нему и шепнула: «Пойдем со мной», махнув в сторону сцены, где мы могли бы незаметно проскользнуть за кулисы. Профессор отвлекся, отвечая на вопрос студентки. «Давай же, – думала я. – Иди за мной».

Он оглянулся кругом и встал. А я потянула его, схватив за запястье, в будущую жизнь до скончания дней.

– Тут мы можем целоваться, и нас никто не увидит, – произнесла я заготовленную реплику. Это была смелая заявка на победу, учитывая, что до этого мы общались только на тему сроков сдачи работ. Он ответил не сразу. «Наверное, у него есть девушка», – подумала я.

А потом услышала:

– Я бы сначала сводил тебя поужинать.

Мы до сих пор иногда смеемся, вспоминая, как я протянула ему руку и мы обменялись рукопожатиями, будто заключили сделку.

К концу занятия я знала, что он не опасен. Все люди подразделяются на опасных и безопасных, и, если знать, на что смотреть, вычислить это можно за десять минут, иногда даже быстрее. Это как неуловимый поток воздуха вокруг человека. Поток моего будущего мужа был ровным и сияющим, пока он аккуратно убирал записи в папку, а потом пил из термокружки фирмы «Клин кантин» с наклейкой «Береги мать-землю» из серии «С первого взгляда». Когда мы вышли на улицу, ему на руку села пчела, и он на мгновенье застыл, молча передавая маленькому насекомому послание, что мир о нем заботится.

Ты говорила мне, что большинство женщин, обладая хоть капелькой интуиции, сразу могут сказать, хочет ли их мужчина, что однажды меня тоже будут желать, и тогда я должна буду спросить себя: а действительно ли я тоже хочу этого мужчину, или мне просто нравится мысль, что меня кто-то вожделеет? Что легко перепутать одно с другим, хотя на самом деле это абсолютно противоположные чувства. Я возразила, что мне кажется неправильной сама постановка вопроса. Ты рассмеялась, запрокинув голову: «Ох, дочь! Ты слишком мудра».

А вот ты, родительница, не была мудра, и это стало причиной твоего падения по наклонной. Правильный вопрос не имеет ничего общего ни с желанием мужчины, ни даже с моим желанием. Он помогает заглянуть в самую глубину души мужчины и узнать, есть ли там раскаленное добела ядро насилия. Схватит или не схватит он меня однажды рукой за шею, так что ноги будут болтаться в воздухе, едва задевая пальцами пол? Прошипит или не прошипит мне на ухо, что я никчемная. Разорвет ли на мне одежду голыми руками и напомнит о пистолете, припрятанном за изголовьем кровати. Вот по-настоящему важные вопросы.

Пчела улетела восвояси нетронутой.

* * *

На следующий вечер мой будущий муж привел меня в оживленное местечко за пределами кампуса, со столами в патио, и заказал тако с кальмарами, жаренными на гриле. Я позволила ему прочесть мне целую лекцию о морепродуктах, хотя бо́льшую часть юных лет провела, питаясь поке с рисом в Вайкики, а позже, в Сан-Франциско, крабами, недоеденные клешни которых, полные остатков мяса, выбрасывали в мусор беззаботные туристы. «В жизни не пробовала такой вкуснятины», – сказала я ему, и это тоже было неправдой. Ничего вкуснее строганого фруктового льда, который мы с тобой ели у отеля «Ройал гавайан» после школы, я никогда не пробовала и вряд ли попробую.

Он сообщил, что по выходным любит играть в английский футбол. Его бицепс округлился, когда он выдвигал для меня стул. Крепкого сложения, мускулистый, но не перекачанный, он был со мной почти одного роста, так что никогда не смог бы посмотреть на меня сверху вниз. У него был крупный, чуточку искривленный нос, великолепные зубы, каре-зеленые, близко посаженные глаза и сильно изогнутые брови, что придавало ему умный вид. По-мальчишески лохматые густые каштановые волосы. Однотонная футболка. Сандалии на пробковой подошве. У отца тоже были красивые зубы, но нос не был кривым. Отец был обладателем кустистых бровей и длинных ресниц. И золотой цепочки с медальоном, которая низко болталась на заросшей волосами груди, и в те моменты, когда отец не был в каске и засаленном рабочем комбинезоне, он предпочитал носить белые слаксы и яркие гавайки с принтом из полураспустившихся гибискусов, расстегнутые до пупа, чтобы золотая цепь сверкала на солнце. Я надела ее на свидание, цепочку моего отца, которую ношу по сей день. Ты переделала кулон из гавайского самородка, который достался в наследство кому-то из «Анонимных алкоголиков», а он подарил его тебе на празднование полного года трезвости – это когда отец еще отпускал тебя на собрания, – но, побоявшись принять подарок для себя, ты отнесла его ювелиру, чтобы он выдавил на золоте первую букву имени отца и сделал медальон на длинной золотой цепи. А от тебя мне ничего не досталось.

Что потом стало с нашими вещами, как ими распорядились?

Я грезила, что однажды увижу платье в цветочек, которое ты так любила, на посторонней женщине где-нибудь в кофейне, и проигрывала в воображении такой сценарий: если она не отдаст платье добровольно, я просто сорву его с нее.

На свидании будущий муж заказал себе пиво, и мои надежды начали вянуть. Я подумывала о том, чтобы пойти в туалет и не возвращаться.

– Тебя беспокоит, что я пью? – спросил он.

Я натянула на лицо маску спокойствия. Не могла же я сказать, что для меня запах пива в мужском дыхании означает, что позже прилетит кулак. В этот момент я ощутила всю глубину своей миссии. Если я справлюсь, этот вполне реальный, а не воображаемый, как прежде, мужчина никогда по-настоящему меня не узнает. Я тогда еще не понимала, чего мне это будет стоить.

– Я могу не пить, если тебе так будет комфортнее, – предложил он. – Да могу и совсем бросить, если захочешь. Ну, может, попрошу последнюю кружку «Гиннесса» перед тем, как помереть, но и только. А ты споишь мне его с ложечки в доме престарелых.

– Чем еще ты готов поступиться ради меня? – спросила я, подпустив в голос соблазна.

Он смутился и даже немного вспотел. Видно, не отдавал себе отчета, что перед ним старая мудрая душа в теле студентки колледжа. К тому моменту я прожила несколько жизней, и он, наверное, тоже почувствовал мой поток: бурный, ищущий любви, горячий от острой нужды, как кипяток.

– Чем угодно, – ответил он и на автопилоте поднес бокал с пивом к губам. Я вздернула подбородок. Он выронил стакан, по-настоящему уронил, поняв свою ошибку. Пиво разлилось по столу, потекло на пол. Подлетел официант, чтобы вытереть лужу, но мы могли смотреть только друг на друга.

Он рассказал мне о своих неразведенных, любящих его родителях, о братьях и сестрах, как каждый год они переезжали на лето в загородный дом у озера, как сам он, когда только научился говорить, называл маму Тутси, никто не знает почему, но прозвище приклеилось, и теперь она сама так представляется. Как они с семьей каждый год ездили в поход с палатками.

Я села прямее и немного выпятила грудь, когда он заговорил о кемпинге. Мысль о настолько функциональной семье, которая способна выехать на природу, успешно установить палатку и пожарить мясо на переносном гриле, находилась за пределами всех моих представлений, а уж представить себя рядом с ними, частью такой семьи… Я наклонилась и вытерла с его губ прилипший кусочек кинзы.

Однако в жизни он испытал и печаль: его школьный друг умер на футбольном поле от внезапной остановки сердца – «сердечной катастрофы», так он сказал.

– Сердечная катастрофа, – повторила я, наслаждаясь сочетанием двух слов.

– Так его мама говорила. – Он вздохнул. – После его смерти она уже не стала прежней. Для некоторых людей жизнь слишком тяжела, но так ведь не должно быть. По-моему, все дело в перспективе, понимаешь?

Тогда это и подтвердилось: он никогда ничего не терял. Мне обдало бёдра жаром эротического предвкушения. Он был все равно что новорожденный олененок, случайно забредший в зону боевых действий, потому что засмотрелся на пушистые облака высоко в небе.

Я намеренно задела под столом его ногу и подтвердила:

– Сто процентов.

Ему это понравилось.

– Ладно. Так кто такая Клов?

Вот он, момент, когда у меня появился шанс сделать шаг в новую жизнь рука об руку с нормальным мужчиной в качестве спутника. Все свои брачные обеты я принесла ему там и тогда, хоть он этого и не знал. Я поклялась оберегать свои секреты и хранить настоящую личность в тайне.

И рассказала ему, что, когда мне было семнадцать, вы с отцом погибли в автокатастрофе на горной дороге в Канеохе. Была ночь, вы ехали, чтобы забрать меня из дома подруги. Все произошло быстро, вы оба скончались на месте. Я крутила в пальцах цепочку отца, пока говорила, нервная привычка. Заметив, что взгляд моего будущего мужа остановился на медальоне, я повернула его, чтобы дать рассмотреть.

– Единственная вещь, которая осталась после отца, – сказала я ему. – Ее достали из-под обломков.

Он наклонился над столом и рассмотрел подвеску так же бережно, как раньше пчелу.

Завершила я свою грустную историю какой-то чушью о том, как фокусировалась на хорошем, на тех годах, что мы провели вместе, а не на том, чего мне не хватало. И закрепила подобием настоящей правды: после трагедии я переехала в Сан-Франциско.

– В семнадцать лет? Одна?

– Я работала в продуктовом магазине, – сказала я, как будто это что-то объясняло. – Бакалея и гастрономия спасли мне жизнь.

– В смысле?

– А ты задумайся о продуктовых магазинах, – предложила я. – Никто не выживет без продуктов питания. Это очень важная работа.

Я и тогда подрабатывала в небольшом кооперативе почти каждый день, когда была не на занятиях – я и мои продуктовые ряды, – а по вечерам возвращалась в холодную съемную студию, окна которой выходили на стену кирпичного здания напротив.

– Да здравствуют продуктовые магазины! – провозгласил он, и я немного пригасила свой пыл. Мы чокнулись стаканами с водой. Его нахмуренные брови разгладились. Он завис, глядя на меня, собирая воедино мой образ. Моя жизненная трагедия, моя сломленная судьба не были уникальны. С подобными историями он мог сталкиваться каждый день в средствах массовой информации: потеря родителей, обычный кошмар любого ребенка. Он, как в кино, потянулся через стол и взял меня за руку. Я чувствовала его подсознательное желание искупить потерю моих родителей собственной стабильностью и любовью.

И хотя в тот момент я сильно сомневалась, так ли мне нужен мужчина, чтобы начать новую жизнь, в глубине души я четко сознавала, что мужчина – хороший, не склонный к насилию мужчина, как этот парень передо мной, олицетворяющий собой безопасность, – способен избавить меня от приводящей в ужас лотереи свиданий, от изнурительной необходимости снова и снова пытаться предсказать, насколько очередной претендент склонен к контролю, к хитрости, к насилию. Ни одна женщина не сможет творить, мечтать, быть матерью в таких условиях. А я хотела быть матерью, к тому времени я это знала. Материнство как высший способ исцеления. Прочитал ли он все эти мысли тогда у меня в глазах? Мне хочется верить, что да.

Наконец он сказал:

– Честно говоря, ты кажешься совершенно нормальной. – И вся кровь прилила к моему клитору.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложила я. И голос у меня не дрогнул, тон остался ровным. Самое трудное было позади.

Он спросил, встречалась ли я с кем-нибудь раньше серьезно. На секунду вместо него я узрела лицо своей первой любви, но отогнала видение прочь. Не время для разбитых сердец и призраков прошлого.

– С одним парнем, когда мне было почти восемнадцать. Ничего серьезного. – Неправда. – В основном меня интересовала учеба. Но я никогда ни с кем не была – в постели, в смысле. Не хотела забеременеть и родить ребенка от не того человека.

Мы с моим первым парнем трахались на работе каждый день в холодильнике для мяса, на всех подходящих и неподходящих поверхностях в квартире, которую делили, и однажды даже в парке во время заката, пока солнце скрывалось за холмом. Все эти подробности я оставила в прошлом.

– Это хорошо, – сказал он. Наверное, подумал, что я пошутила. – Я рад, что ты не стала мамой ребенка от не того человека. Тогда мы никогда не встретились бы.

– Я ждала тебя. – Я знала, что хороша собой, поэтому могла позволить себе подобное высказывание, оставаясь уверенной, что он все поймет так, как нужно мне.

Ты говорила, что жалеешь, что не солгала моему отцу, когда вы только начали встречаться. До того, как он впервые ударил тебя. «Вообще-то я никого не бил», – не преминул бы напомнить он. Ты ведь была сама виновата, когда мимоходом упомянула о парне, который позвал тебя на выпускной бал. Вы вышли из бара, оба подвыпившие. Отец оторвал тебя от земли. Ты подумала, он шутит, ведь вы только что прекрасно провели вечер, и взвизгнула, притворно протестуя. А потом шок и замешательство, когда он бросил тебя в мусорный контейнер. Боль в растянутой лодыжке, порезы на руках от разбитого стекла. Ты сфокусировалась на этом моменте, пытаясь донести до меня его важность. Не потому, что в тот момент тебе следовало немедленно бросить отца, а потому, что именно тогда ты должна была солгать. Если бы ты скрыла правду, то, возможно, позволила бы моему отцу думать, что он у тебя первый и единственный, твое прошлое, настоящее и будущее. И эта ложь предотвратила бы все, что случилось впоследствии. Но ты совсем не умела врать.

Чего не скажешь обо мне.

* * *

Из ступора меня вывели голоса детей:

– Мама, мама, поехали!

Я обнаружила, что все еще нахожусь на парковке у почтового отделения и мне нужно отвезти нас домой. А вот когда я окажусь дома и останусь одна, придется прочитать твое письмо. Конечно, о том, чтобы рассказать мужу о письме из женской тюрьмы, написанном вовсе не умершей матерью, не было и речи. Но где мне взять одиночество в нашем доме? Дети заполняли собой каждый уголок пространства, каждое мгновение тишины. Прелести материнства – когда в доме непрерывно что-то происходит.

Холодный ужас угнездился у меня в груди на привычном месте. По крайней мере, теперь, когда такое случалось, я знала, что не умираю от разрыва сердца; виной всему дикая, неконтролируемая тревога. Но тело все равно реагировало чрезмерно, нога слишком сильно давила на газ, перед глазами все расплывалось. Как ты узнала, что я жива, дорогая родительница? И что тебе от меня надо?

Но долго предаваться размышлениям не получилось, потому что теперь Ларк завыл, оплакивая упавшую на пол книжку с Гровером на обложке:

– Дай! Дай мне книжку! Книжку-у-у!

Я повернулась, неловко изогнувшись, чтобы достать ее, и сунула ему в руки, мельком взглянув на красное опухшее лицо. Он выглядел точь-в-точь как мой отец. Когда щипал сестру, когда сжимал маленькие ручки в кулачки, когда, глядя на меня широко раскрытыми глазами, говорил: «Я люблю тебя». Это превратилось в жизненную миссию: замечать в характере детей малейшие намеки на будущую склонность к насилию и пресекать ее всеми доступными способами: рисуя с ними колесо эмоций, убеждая, что слезы – это нормально, бесконечно повторяя: «В нашей семье не принято драться». А у дочери, которая сейчас почему-то кричала: «Стой! Стой! Стой!» – одно лицо с тобой, вы похожи как две капли воды. У вселенной отличное чувство юмора.

– Что? – спросила я, поворачиваясь к дороге. Но было уже поздно. Я резко ударила по тормозам, все полетело вперед, и мы врезались в машину перед нами.

* * *

Целы? Все целы? Скорее проверить! Я просканировала взглядом тела детей:

– Все хорошо? Не ушиблись?

Я подумывала уехать с места происшествия – момент для того, чтобы попасть в аварию, был самым неподходящим, – но потом поняла, что врезалась в одинокую женщину. Я последовала за ней на соседнюю улицу. Только полностью остановившись, я обратила внимание на саму машину, старый «шевроле» небесно-голубого цвета в безупречном состоянии. Мой отец знал о машинах всё: каждого производителя и каждую модель. Поразительно, как прекрасно был устроен его мозг.

Я заглушила двигатель и вышла. С детьми на первый взгляд все было в порядке. А вдруг нет? Правда, я ехала не слишком быстро. Черт, черт!

Женщина выбралась из недр голубой, обтянутой кожей пещеры. Это была ты? Волосы, закрученные на макушке, отливали тем же ярким оттенком меди, в который ты красила свои. Но женщина на вид была моложе, хотя я бы затруднилась определить возраст, где-то в промежутке от двадцати пяти до тридцати пяти. Расклешенные «левайсы», укороченный топ. Такой же плоский, как у тебя, живот, даже впалый на самом деле, и что-то похожее в движении длинных, красиво очерченных рук. Воспоминания окутали меня, напомнив твои объятия; как же я любила тебя обнимать, хотя ты и была «мешком с костями» – так тебя называл отец. Я часто принимала посторонних женщин за тебя, дорогая родительница.

– Простите, – сказала я. – С вами все в порядке? Я ни жива ни мертва от ужаса.

Она отмахнулась от моих слов.

– Грузовик передо мной резко затормозил, чтобы пропустить придурка с кошкой на поводке. Там даже пешеходного перехода нет. Лучше не начинать, а не то я выскажу все, что думаю о водителях в этом городе. А заодно о людях и об их домашних питомцах.

– Я отвернулась всего на секунду. Чтобы поднять книжку сына. Подождете минутку? Мне нужно проверить детей. – Мой мозг тем временем совершал подрывную работу: внутреннее кровотечение, сотрясение мозга, последовательный отказ органов, генерируя заголовки вроде «Обычное ДТП с ударом в бампер принимает фатальный оборот». Мои худшие страхи обитают в темном царстве неожиданных осложнений, возникающих спустя долгое время после основной травмы, когда пострадавший успел успокоиться и расслабиться. Мой вам совет, никогда не гуглите «сухое утопление».

Женщина подошла ближе и вместе со мной заглянула в машину. От ее упругой увлажненной кожи пахло ванилью и эфирным маслом нероли. От тебя всегда пахло дешевым кокосовым кремом против загара. И нос у нее был не такой, как у тебя. Ровный, прямой, выдающий дорогую работу пластического хирурга, а не твой вздернутый, пуговкой, совершенно натуральный.

– На вид с ними все в порядке, – сказала женщина.

– Мама собирается отрезать матку, – сообщила Нова со своего детского сиденья, – потому что она сводит ее с ума.

Женщина улыбнулась, показав ряд фарфоровых виниров, напомнивших мне сияющие таблички с номерами у девушек на конкурсах красоты. Я представила, как она со щелчком достает эти виниры и вставляет обратно. У тебя между передними зубами была широкая щербинка, отец называл ее отсутствующим зубом. Ты прикрывала ее верхней губой, стесняясь показывать, но, когда мы были одни и ты смеялась своим настоящим смехом, мне нравилось смотреть на нее.

– Ого, какая ты умница, – сказала она Нове с искренним энтузиазмом.

– Не матку, – поправила я. – Эндометрий.

– Без разницы, – пожала плечами Нова и посмотрела на незнакомку с присущей ей с рождения властностью, которую небрежно проецировала на всех и вся. – У тебя есть что-нибудь вкусненькое? Мама забыла взять нам поесть, а времени прошло немало.

Ларк ее поддержал:

– Яблочные дольки?

Женщина продолжала улыбаться моим невоспитанным детям, излучая энергию безусловной любви. Может, ты умерла и реинкарнировала в эту женщину? Я часто думала: а вдруг ты умерла в тюрьме? У меня не было способа узнать. Иногда я утешалась мыслью, что если однажды сумею развить экстрасенсорные способности, то смогу научиться находить глубокую и полную смысла связь с тобой через мерцающие огни, божьих коровок, севших на рукав свитера, и ангельские числа³ на таймере микроволновки. Большинство людей назвали бы это мортидо⁴, но я знала, что ты понимала смерть и ее преимущества.

Однако ты была вполне себе жива: я только что держала в руках отправленное тобой письмо. Тогда-то меня и охватило сильнейшее предчувствие, что я на пути к потере рассудка.

– Не могу дождаться, когда у меня будут дети, – мечтательно сказала женщина. При этом она смотрела в небо, будто обращалась к душам своих будущих малюток. – Устами младенца и все такое. Это так весело. И бесценно. Надеюсь, ты все их перлы записываешь.

Я ничего не записывала уже очень долгое время.

– Вы уверены, что не пострадали? – спросила я ее.

– Я только что с занятия по йоге, так что в полном дзене. – У нее была крошечная татуировка волны на ключице. Ногти недавно покрыты шеллаком, будто кабошоны из опала на кончике каждого пальца. Я хотела увидеть ее глаза за огромными солнцезащитными очками, чтобы убедиться, что это не твои глаза, чтобы сложить мозаику воедино и увидеть, как цвет радужки сочетается с ненатурально прямым носом и искусственными зубами. Кстати, ее кроп-топ представлял собой подлинный винтаж, который стоит целое состояние; у меня не хватило бы времени и терпения найти такую вещь, потратив в процессе сотни долларов на подделки.

Я протянула ей чужую карточку социального страхования, которую привыкла считать своей.

– Классная кофточка.

Она погладила прозрачную ткань.

– Это мамина, она носила ее до того, как родила меня.

– Похоже, ваша мама была модницей.

– Да нет, на самом деле не особо. – Я ждала, что женщина продолжит, но она замолчала, окинув взглядом мою рваную, в пятнах от протекшего молока рубашку, и посмотрела на Ларка, который непрерывно канючил: «Дай сисю, дай сисю!» – тянул ко мне руки.

– Меня мать кормила грудью до пяти лет. Пока у меня не сгнили все молочные зубы.

– А у нас сегодня первый день отлучения от груди, – сообщила я. – Сыну только что исполнилось три. Но я была готова закончить полгода назад.

– Нехорошо, когда дети получают все, чего хотят. Особенно симпатичные привилегированные белые мальчики. Так и становятся серийными убийцами.

Я подумала об отце, который тоже когда-то был симпатичным маленьким мальчиком. А вот что привилегированным, это под вопросом. Старший из пяти детей в двухкомнатной хибаре. Отец – ветеран Второй мировой войны. Продолжал воевать каждую ночь, так ты мне говорила. Как только отцу исполнилось восемнадцать, он завербовался в армию. Вьетнам. Можно было с уверенностью сказать, что он не получил ничего из того, о чем мечтал в детстве.

– Я думала, серийными убийцами становятся из-за нехватки внимания.

Она задумалась.

– Ой, возможно, я хотела сказать – нарциссами. Вечно путаю.

Я хотела бы поговорить с ней о насилии: откуда оно берется, в чем его истоки. Вдруг она знает, вдруг сможет мне рассказать?

– Еще раз простите, – сказала я вместо этого.

– Вот так думаешь, что день сложится определенным образом, и тут – бац! – кто-то в тебя врезается. Отличное напоминание, что у Вселенной есть о нас высший замысел.

Как круто было бы с ней согласиться, что автомобильная авария является результатом высшего замысла, более значимым, чем скучное возвращение домой безо всяких происшествий, или наскрести в себе хоть крупицу духовного знания, после сотен-то часов прослушивания эзотерических подкастов, и упомянуть о синхронистичности по Юнгу, но я обнаружила, что не в состоянии ответить. Я хотела оттянуть момент, когда суждение незнакомки обо мне сформируется окончательно, и тщательно осмотрела красивый серебряный бампер «шевроле». На нем не было никаких повреждений. Она достала телефон. Чтобы записать мой номер? Я представила, как сижу напротив нее в кофейне и мы обсуждаем нашу сексуальную жизнь, детство, все те вещи, которые я отчаянно хотела обсудить в подробностях с другой женщиной, но подобная близость была недосягаемой, мимолетной и труднодостижимой, скажем, где-нибудь в детском игровом кафе. Совершенно недостижимой еще и потому, что я полностью отказалась от прошлого.

– Я сфотографирую информацию: лучше перестраховаться на всякий случай, а то вдруг я проснусь и обнаружу, что не могу ходить. Мама часто повторяла, что никому нельзя доверять. – Она постучала себя по лбу. – Ее голос всегда звучит у меня внутри.

Я протянула свои права, чтобы она их сфотографировала, впервые заметив, что так и не обновила адрес с момента переезда в дом побольше после рождения Ларка. И со страховкой то же самое: еще один пункт в списке утомительных задач, несложных на первый взгляд, но невыполнимых в повседневной жизни с детьми. Тем более сейчас, когда твое письмо, как живое, трепещет в ожидании, когда я его прочту, в кармане матросских брючек. Но рядом с этой женщиной спешное желание попасть домой, которое я испытывала всего несколько минут назад, куда-то исчезло. Может, я могла бы остановить время, начать день заново с этого момента. Снова отправиться в «Дары земли» перекусить, позволить детям поиграть в фанерном домике с игрушечными овощами и фруктами. У меня было ощущение, что с ней мне действительно удастся отвлечься.

– Мой отец говорил то же самое, – сказала я.

– Твой отец, похоже, был невротиком.

У меня напряглись плечи.

– Он боролся с собой.

Она осторожно дотронулась до моего локтя.

– Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

Я с усилием выбросила из головы образ отца за рулем «Джимми», с колонками, разрывающимися от Ван Моррисона. Отец так любил твои большие и прекрасные карие глаза.

– Простите, сегодня день какой-то странный.

– Извинения, даже если повторить их много раз, не изменят того факта, что ты стукнула мою машину, – усмехнулась она. – Так что хватит извиняться.

Близость, честность. Эта женщина жила не как большинство, в реальности, свободной от пустых разговоров, пресекающих истинное человеческое взаимодействие. Я рискнула попробовать.

– Но извинения дают вам понять, что я осознаю свой проступок. Что вы мне не безразличны. Они наполняют смыслом наше взаимодействие.

Ни ты, ни отец ни разу ни за что передо мной не извинились. Интересно, каково было бы услышать эти слова от тебя. Ощущалось бы твое признание как любовь или для любви уже слишком поздно?

– Хорошо, Селин, – мягко сказала женщина. – Я тебя услышала.

Я пошатнулась и оперлась на машину, чтобы удержать равновесие. Никто не называл меня Селин. Я отзывалась исключительно на Клов.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

Она посмотрела на меня так, будто я действительно сошла с ума, будто это не просто мои подозрения.

– Только что прочитала в твоих правах.

– Ой. – Наконец-то я спустилась на землю. Конечно, в правах я записана как Селин. Это мое официальное имя. Как я могла забыть? Вся энергия будто схлынула в одну секунду. Это вовсе не ты. Просто посторонняя женщина. Никакого чуда не произошло. – Верно.

– Ну, удачи. – Она помахала детям на прощание, повернулась и села в свой «шевроле», прекрасный настолько, что он выглядел как муляж со съемочной площадки. Оба казались нереальными. Я хотела переспросить у детей: «Мы точно в кого-то въехали? Она ведь только что была здесь, женщина с медно-рыжими волосами в машине мечты?» Мои номера оказались немного погнуты. Я почувствовала, как шея деревенеет от напряжения. Сунула руку в карман, чтобы проверить письмо: все еще на месте. Жизнь, которую я построила, начала от меня ускользать. Что ты сейчас обо мне подумала бы, дорогая родительница? Что сделала бы со мной?

Глава 3

Дома, несмотря на твое вторжение в нашу жизнь, нужно было приготовить обед. Хотя бы ПП-вариант любимого перекуса: ореховая паста без арахиса, джем без фруктозы на бездрожжевом и безглютеновом хлебе. Но фокус в том, что еду, которую вчера дети обожали, сегодня они могут возненавидеть. Всякий раз, когда они отказывались есть, меня преследовало обжигающее чувство опасности, какой-то остаточный первобытный инстинкт. Или, как я частенько подозревала, дети чувствовали, что мне нельзя доверять, но не могли объяснить словами, почему не хотят принимать пищу из моих рук, а вместо этого молча отталкивали тарелки. Я представила, как женщина из «шевроле» поедает салат из удивительных съедобных цветов и горького листового цикория, лениво пролистывая ответы в поисковике на запрос «как получить выплату по страховке и бесплатный курс массажа в придачу», и, возможно, планирует судебный иск, который отправит нас в финансовую яму. Но то, как она смотрела на моих детей, умиляясь и восхищаясь тем, какие они забавные… так могла бы смотреть на них ты, дорогая родительница, будь ты сейчас здесь. Уверена, если женщина из «шевроле» сидела бы сейчас с нами за столом, дети съели бы все как миленькие.

Я поставила перед детьми тарелки с сэндвичами и мелко, на один укус, порезанными кусочками клубники и молодой морковки, чтобы минимизировать риск удушья, если они не дай бог подавятся, потом вышла на крыльцо, и меня тут же стошнило в куст розмарина – остатками имбирного напитка для повышения иммунитета и зеленого смузи Новы, который я допила по дороге на почту. Подняв глаза, я немедленно наткнулась взглядом на нашу соседку, которая наблюдала за мной, сжимая в руке вялый садовый шланг. Однажды я услышала, как муж орет на нее, и палочка благовоний, которую я в тот момент пыталась зажечь, переломилась у меня в руках пополам. Его крики заставили меня выскочить на крыльцо и уставиться на соседа с молчаливым осуждением. Больше я никогда не слышала, чтобы он кричал на жену, но этого и не требовалось. Мне хватило одного раза, чтобы правильно его классифицировать: парень небезопасен.

– О боже, – притворно умилилась соседка. – Неужели мы снова в положении?

После рождения Ларка она ровно два раза приходила ко мне, чтобы сказать: «Сообщите, если я могу чем-то помочь», хотя гораздо проще было бы, если бы она молча оставляла приготовленную курицу гриль на крыльце, звонила в звонок и убегала.

Я вытерла губы и выпрямилась.

– Я сейчас делаю чистку, – соврала я. – Это часть процедуры.

Что скрывать, в нашем квартале я была известна «экстремальной» заботой о здоровье, принося с собой салаты из микрозелени или изысканные десерты без глютена и рафинированного сахара, которые никому, кроме меня, не нравились, на ежегодную вечеринку, которую устраивали все соседи.

– Я слышала в передаче «Доктор Оз», что все эти средства для очищения организма – тихие убийцы, – отозвалась соседка.

Да что она знает об убийцах, хоть тихих, хоть нет.

– Я прекрасно себя чувствую.

– Добавьте в рацион белок! – крикнула она мне вслед, когда я поспешила вернуться в дом и запереть за собой дверь. Мне нужно было прочитать письмо, но где это сделать, чтобы меня никто не потревожил? Материнство поймало меня в ловушку, в буквальном смысле загнало в угол. Господи, да почему нужно выкручиваться, чтобы хоть минуту побыть одной? И однако так и было. Я направилась к холодильнику. Дети хором загомонили: «Хочу макароны с сыром!», «Не буду есть противный сэндвич!», и мне на ум пришла еще одна твоя фраза, которая, к моему огромному удивлению, тут же сорвалась у меня с языка:

– Жуй-жуй, глотай! А то взяли моду: нравится, не нравится.

На личиках детей застыло потрясение – куда делась их мать?

А куда делась моя? Они никогда не спрашивали о тебе. Я полагала, что однажды до них дойдет, что я никогда не рассказывала о своей маме, и тогда они спросят. Я планировала рассказать им, какой ты была: красавицей, выдумщицей, хохотушкой! Как сильно я тебя любила. Как ужасно скучала по тебе. Как несправедлива порой жизнь, но пусть они не волнуются, потому что с ними такого никогда не случится. Об остальном я бы умолчала.

Свет из открытого холодильника лился на меня и на сокровища на полках: великолепные ягоды, беззерновые тортильи, проростки брокколи – более питательные, кстати, чем взрослое растение, – пудинги с семенами чиа и голубой спирулиной, пробиотические кокосовые йогурты стоимостью 9,99 доллара за малюсенький стаканчик. Я попыталась дышать диафрагмой, позволяя моим полезным продуктам успокоить меня. С треском свернув крышечку со сверкающего эликсира из корня лопуха, я снизила восприятие детских голосов до фонового шума и прочитала твое письмо.

* * *

Я приложила все усилия, чтобы меня невозможно было отследить, создала целый мир, в котором у тебя не было другого выбора, кроме как считать меня умершей, – но теперь ты пишешь, что адвокат, некая «правозащитница-феминистка», взяла на себя миссию по спасению женщин, подвергшихся насилию, которых система выбросила на обочину жизни. И тебе она захотела помочь в первую очередь. Твой случай показался ей наиболее несправедливым. Она пришла к тебе на первое личное свидание, если не считать нескольких отчаявшихся женщин, которые добились посещения, выдавая себя за дальних родственниц, хотя на самом деле искали совета, как убить мужа. Держа тебя за руку, адвокат сообщила тебе, что я жива. Она стала просто одержима твоим делом, приняла его близко к сердцу – вот насколько ее тронула твоя храбрость. Объяснила, что наше общество оказалось на перепутье и сейчас понятие «домашнее насилие», возможно, впервые попало в поле зрения правосудия. То, что ты сделала, то, что случилось той ночью, тогда не рассматривалось как самооборона, но сейчас точка зрения на события могла измениться. И она считает – на самом деле даже убеждена, – что, если твоя дочь («Речь о тебе, милая», – написала ты, будто я могла забыть) выступит со свидетельством очевидца и расскажет о событиях той ночи, можно добиться пересмотра дела и твоего освобождения. Но обратиться ко мне должна была именно ты, а не она, так тебе сказала адвокат: «На вашу просьбу она откликнется быстрее, потому что вы ее мать».

Ты провела свое расследование, как она велела. И почувствовала себя так, словно пробудилась от многолетнего сна благодаря всем тем женщинам, которые по телевизору и в журналах пытаются донести свою правду, ухватившись за шанс быть услышанными. Статья за статьей, воспоминания за воспоминаниями от тех, кто пережил насилие. Так почему ты не можешь быть одной из них? «Конечно, им не всегда верят, – заметила ты, что было грандиозным преуменьшением. – Но я тоже заслуживаю своего шанса. Или ты думаешь, что не заслуживаю?»

Адвокат посоветовала передать мне, что у меня есть лето на размышление. Столько времени она готова мне предоставить, до конца лета и не больше, а потом она вынесет дело на всеобщее обозрение. Велела передать, что мне же будет легче, если я подчинюсь ее требованиям. Если мы выступим «единым фронтом». Ты сказала ей, что я хорошая девочка. Которая не откажется помочь своей маме.

Но в этой картине слишком много недостающих частей, о которых ты не знаешь. Которые твой адвокат просто не в силах представить.

Письмо заканчивалось строчкой: «ХО⁵, мама», и я поняла, что в жизни не получала от тебя писем и понятия не имела, что ты предпочитаешь ставить «ХО» вместо подписи. Ты любила говорить, что отец мог сотворить с тобой что угодно – наставить синяков, переломать кости, – но при этом не мог ничего отнять у тебя. Поверхностные повреждения, говорила ты, не имеют значения, поскольку они не изменят того, что ты остаешься моей матерью, а я – твоей дочерью. Но отцовское насилие глухой стеной стояло между тобой и всем остальным. И бо́льшую часть времени – между мной и тобой.

Я убрала письмо обратно в карман. Гнев обуял меня, и я вгрызлась в кусок темного шоколада ручной работы. Прошло слишком много времени – можно считать, мы больше не знаем друг друга. Точнее, ты меня совсем не знаешь. Да и знала ли когда-нибудь?

Прежде чем просить меня рассказать твою историю, тебе следует узнать мою.

Ты должна знать, какова будет цена моей помощи. Потому что я не смогу тебе помочь, не утопив себя. Полагаю, между нами так было всегда.

Откусив еще один здоровенный кусок шоколада, я пошла к мужу в переделанный из гаража рабочий кабинет и остановилась перед большим письменным столом. На заднем плане тихо играло регги. А я смотрела на мужа и думала: мы вместе долгое время, но он ни разу меня не ударил, не толкнул, не схватил слишком сильно за руку. Никогда не кричал, не пытался контролировать или запереть. Не обзывался, не ругался. От нахлынувших чувств в груди стало тесно. Но, кроме любви, я вычленила в потоке и другое, дезориентирующее чувство, не поддающееся определению. Каково было бы исследовать наши отношения без страха? Что, если бы изначально в поисках любви мной двигала другая мотивация, а не просто желание найти мужчину, который не будет меня обижать? Голос, который задавался вопросом, какой я могла бы стать, если бы не мое прошлое, с годами становился все громче, но до сих пор мне удавалось его заглушить. В конце концов, это небольшая плата за безопасность. Я спрятала страх подальше и попыталась вести себя как ни в чем не бывало.

– Меня только что вырвало, – сообщила я мужу. Он явно был занят, но, в конце концов, рвота – это серьезно.

Он снял наушники.

– Что?

– Меня вырвало. Я плохо себя чувствую. Мне нужно прилечь. Ты можешь прерваться?

– Я работаю, – возразил он. – Как раз собирался сделать онлайн-звонок.

– Неужели твои братцы-финансисты не сознают, что время от времени нужно давать жене передышку от материнских обязанностей? Хорошо бы думать не только о работе, но и о семье.

– Так ты называешь меня братцем-финансистом? – Он состроил милую гримасу.

– Зависит от того, собираешься ты сделать перерыв, чтобы я могла уделить себе полчаса, или нет. – Казалось бы, полчаса погоды не сделают, но для меня это была огромная уступка, которая позволит постоять наверху под обжигающими струями душа и обдумать дальнейшие действия.

– Я понимаю, что вроде бы нахожусь дома, но я все еще на работе. Постараюсь прийти чуть позже.

– Чуть позже я могу умереть, а твои дети будут приставать к привидению, в которое я превращусь, чтобы оно развернуло им фруктовое мороженое на палочке.

– Ты действительно могла бы стать актрисой.

– Я много кем могла стать. – Это прозвучало невыразительно и более подло, чем я рассчитывала, но улыбаться муж перестал.

– Что происходит? – услышала я его голос, хотя мысленно уже успела уйти в себя. Как только вы с твоей юристкой-феминисткой выведете меня на чистую воду, муж меня бросит. Узнав правду, он будет смотреть на меня, как на чужую. Ты должна это понимать, родительница. Стены моего прекрасного дома начали сужаться вокруг меня. Скоро я буду отсюда изгнана. Я так долго боялась отца, кружащего по кварталу, а теперь мне придется иметь дело еще и с тобой. Ты явилась, чтобы забрать меня.

Меня трясло от невозможности хоть что-то сделать, но получасовой ретрит под душем накрылся, а горячей линии для таких ситуаций еще не придумали. У мужа важный звонок, дети липнут к моей холодной от пота коже. Почему мне так зябко в такой теплый день – это клинический шок? – но у меня не было времени предаваться размышлениям: дети требуют, чтобы я наполнила водой бутылки, которые они наперебой пихают мне в руки. Потом они потребуют от меня поездку в парк. В парке им потребуется перекус. А потом утешение, потому один из них разукрасит фломастером лицо куклы «Американ герл», принадлежащей другому. Дома они потребуют сначала ужин, потом ванну, потом почитать перед сном книжку и спеть песенку, и, вероятно, кто-то из них проснется в три часа ночи и встанет перед кроватью, протягивая стакан, чтобы я налила воды, и где, дорогая родительница, мне среди всего этого взять время, чтобы разобраться с твоей проблемой? Так что я свернула на привычную дорожку повседневной заботы о детях. Занялась тем, что делают все хорошие матери.

* * *

Когда наступила ночь и дети наконец уснули, мои мысли обратились к единственному человеку, который мог выдать меня этой феминистке-адвокату. Кто, собственно, должен был сам к ней обратиться, потому что в противном случае она никогда в жизни меня не нашла бы. Да, ключ от знаний о пропавшей дочери, которая оказалась не такой уж пропавшей, находился в руках моего первого любовника. Но почему именно сейчас? Вот чего я никак не могла понять. Для него-то какой в этом интерес и почему он хочет причинить мне боль?

Что ж, возможно, потому что я причинила боль ему.

Это было очень давно, но ведь время может изменить человека. Наверняка в жизни моего отца был период, когда он еще ни разу не поднял руку на женщину, как и в моей жизни был период, когда я еще не считалась пропавшей без вести. Возможно, мой первый любовник стал наркоманом и подумал, что на информации можно поднять деньжат. Или захотел меня вернуть и решил ни перед чем не останавливаться. Или, что более вероятно, почувствовал жалость к тебе, и груз воспоминаний стал слишком тяжел для его совести. Может быть, он подписал какую-нибудь петицию вроде «Требуем положить конец насилию между интимными партнерами!», или как они сейчас это называют (мне всегда хотелось сплюнуть на землю, если говорили как-то иначе, чем терроризм), и подумал: «Эй, а ведь я могу им реально помочь!»

Может быть и такое, что его тоже напрягло, когда знаменитая женщина не так давно проиграла в суде дело против своего еще более знаменитого мужа. Взволновала ли его эта несправедливость настолько, что он вспомнил обо мне, своей бывшей девушке, со всем ее багажом? Вспомнил то, в чем я ему призналась. Может, он как раз проходил программу «Двенадцать шагов» и достиг муторного девятого шага, на котором следует переворачивать жизни других людей с ног на голову под предлогом «заглаживания вины»? Того самого шага, на котором ты всегда спотыкалась, дорогая родительница. О котором год за годом твердила своим спонсорам, что «для тебя это слишком». Дальше ты резко переставала ходить на встречи «Анонимных алкоголиков», а потом я заставала тебя глотающей пойло из бутылки в бумажном пакете, пока ты готовишь спагетти. Но сам девятый шаг не был причиной, по которой ты переставала посещать АА, отказываясь от собственного выздоровления. Причиной был отец. Он неизменно посещал ваши собрания. Садился рядом с тобой, громко вздыхал и барабанил пальцами по большой синей книге, пока другие выворачивали душу, рассказывая правду о себе. А ты пыталась вжаться в сиденье. Когда люди аплодировали тебе за получение очередной фишки – 30 дней трезвости, 60 дней, 90 дней, – отец закипал от злости. За каждым достижением следовали страшные побои. Он знал: чем дольше ты будешь там торчать, тем скорее прояснится у тебя в голове, и однажды ты сможешь завести друзей, сможешь бросить его. Я тогда не понимала твоих срывов, но теперь понимаю.

Неудивительно, что защитница одержима твоим делом, дорогая родительница: в пересказе моего прежнего любовника оно наверняка показалось ей крайне интересным. А он многое мог рассказать, потому что знал почти всё. Почти, да не всё. Я и так рассказала ему столько, что пришлось его бросить.

Рассвет уже наступил, а я все еще не спала. Стоило сомкнуть веки, как я оказывалась в океане вдвоем с отцом, и темные воды бурлили вокруг нас. И что я тут могла поделать?

* * *

К тому времени, как муж и дети проснулись, но дневная суета еще не поглотила меня, я поняла: в то время как текущая версия меня не представляла, как с тобой поступить, дорогая родительница, будущая, лучшая версия меня это знала. Я уже проходила через трансформацию и смогу пройти снова. Подняться на новый уровень жены и матери: Клов 2.0. Клов, которая будет полна света и любви и станет истинным воплощением созданной мной жизни. Станет той, кто сумеет написать тебе в ответ идеальное письмо, чтобы ты по-настоящему увидела меня, увидела, а потом полностью забыла. Теперь я понимала, что предстоит много работы.

Я приняла горсть адаптогенов, которые обещали улучшить концентрацию внимания и фокусировку, съела две жевательные мармеладки с пребиотиками, запила их стаканом воды, предварительно размешав в ней порошковые электролиты, чтобы восполнить нехватку минералов, отполировала сверху пятью каплями легкоусвояемого витамина D₃ («теперь с добавлением K₂»), а потом направилась к мужу в кабинет и объявила, что собираюсь окуклиться, готовясь к великой духовной метаморфозе.

Муж, сидя за столом, намазывал натуральный сливочный сыр на сдобный рогалик, будучи абсолютно глух к моим предупреждениям об опасности скрытых воспалений.

– Самое время, – одобрил он.

– Ладно. Отлично. – Я хлопнула в ладоши. – Тогда, может, в связи с прохождением мной трансформации и вот этим всем ты мог бы сократить рабочий день или хотя бы увеличить обеденный перерыв, потому что школа закончилась… Это только на лето.

Иногда я размякала, представляя тот день, когда муж наконец увидит мою правду, просто хоп – и разом обретет знание. Возможно, это произойдет прямо сейчас. Я покатала по лбу лечебную селенитовую палочку.

– Знаешь, с какой мыслью я сегодня проснулся? – жуя, спросил муж. Чавк, чавк, чавк. Он встал, прошел мимо меня и заправил конус бумажного фильтра внутрь капельной кофеварки. – Как грустно, что из четверки «Битлз» осталось только двое. Время идет, – продолжил он, – утекает каждый день, каждую секунду.

– И оставшиеся в живых битлы натолкнули тебя на мысль, что стоит поменьше работать и побольше отдыхать, чтобы дать наконец мне передышку?

– Я просто размышлял о жизни в целом. Знаешь, иногда я думаю о твоих родителях, о том, что они потеряли, не видя тебя сейчас. Вот бы они могли увидеть, какой удивительной ты стала.

И зачем он упомянул моих родителей именно сейчас? Обычно такого рода комментарии он оставлял до Дня матери или Дня отца, на мой день рождения и, может, только изредка на Рождество. Нужно было поскорее закрыть эту тему.

– Давай не сейчас. У меня просто нет времени грустить.

– А, ну ладно, – сказал он и попытался меня обнять, возможно рассчитывая перевести общение в другую плоскость. Его зажигала идея секса в кабинете; мы всего один раз занимались любовью на его рабочем месте, и хуже был только секс в ду́ше: неустойчивое кресло на колесиках фирмы «Офис-макс» угрожало опрокинуться, я не могла толком расслабиться и испытала наполовину смазанный оргазм, который оказался даже хуже, чем отсутствие оргазма. Муж, кстати, кончил нормально и даже решил, что получилось довольно пламенно, смена перспективы, так сказать. Поэтому теперь я стояла напрягшись и не предлагая никакого продолжения.

– Гм… значит, у тебя нет дополнительных вопросов о том, что касается моей духовной метаморфозы?

Он отступил назад и слегка вздохнул.

– Даже появись у меня вопросы, твои ответы все равно были бы странными и уклончивыми. Потому что ты заранее считаешь, что я не ничего не пойму, поскольку так и не прочитал книгу о дизайне человека⁶, или транзитах северного узла, или еще о чем-нибудь в таком роде.

Иногда я переживала внезапный шок – может быть, с моим браком все не так хорошо, как мне кажется, но я этого даже не осознаю, потому что понятия не имею, каким должен быть нормальный брак, – но знаете, что самое замечательное, когда у вас есть дети? В шуме их настойчивых требований невозможно сформулировать до конца ни одну простую мысль, а уж тем более вести разговоры на сложные для обсуждения темы.

В любом случае сейчас я бы не стала анализировать свой брак, потому что могла думать только о твоем письме. И адвокате-правозащитнице. И моем бывшем. И об аварии с участием «шевроле». И еще о моей прежней и нынешней жизнях. Которая из них настоящая?

У мужа зазвонил телефон.

– Куколка, – напомнила я ему. – Просто имей в виду.

– Означает ли это, что любые виды круп в нашем доме снова окажутся под запретом? – Он надел гарнитуру.

– В прошлый раз, – прошипела я, высунувшись из-за двери, – ты прямо-таки расцвел на беззерновой диете.

Я вернулась на кухню и отправила сообщения с одинаковым текстом тем немногим подружкам-мамочкам, с которыми общалась в реале, попросив не связываться со мной, пока не напишу первой: «Нуждаюсь во временной передышке, надеюсь на понимание…» В ответ полетели эмодзи с золотой пыльцой и хрустальными шарами, «Волшебный целестин тебе в помощь!» и фотография красивого голубого кристалла. Одна приятельница с курсов постнатальной йоги написала: «Попробуй это!» – и прикрепила ссылку на заманчивый пищевой режим, когда каждый день следует есть продукты определенного цвета, соответствующего каждому из семи энергетических центров. Другая прислала фотографию бабочки, которая, как она утверждала, только что села ей на колено: «Это зна-а-ак!» И ни одна не спросила, все ли у меня в порядке, не нужно ли посидеть с детьми, не предложила сготовить и оставить на крыльце кастрюльку домашней еды, не поинтересовалась, не требуется ли мне помощь психолога, – да и слава богу, если честно. Если я собираюсь привести свой план в исполнение, мне нужно, чтобы все вокруг от меня отстали.

* * *

Но как могла появиться на свет Клов 2.0, если дети целыми днями засоряли собой каждый уголок моего сознания? Они ныли, умоляя дать вкусняшки или включить телик – все то, что я обычно запрещала, но в новых обстоятельствах начала раздавать свободно, чтобы выкроить несколько минут для себя и послушать подкасты о здоровье, которые вели женщины с волосами до пояса и неясными источниками дохода, получившие доступ к хроникам акаши⁷ и развившие природную чувствительность, произрастающую из того факта, что они, по сути, были не людьми, а звездными семенами. Одна из них рассказывала о практике заземления, относительно простой для выполнения, но являющейся крайне эффективным инструментом выхода на высший уровень сознания, не говоря уже о том, что бесплатным, поэтому я вывернула для детей на ковер целую корзину деталей конструктора «Магна-тайлс» и прокралась на задний двор, где завалилась на спину в траве, раскинув руки в стороны. Я пыталась успокоить ум, наблюдая за быстрыми и ужасающими мыслями как за проплывающими мимо облаками, а электромагнитное поле Земли делало свое дело, выравнивая мое состояние.

Не прошло и десяти минут с начала практики, как дети выбежали на улицу и начали пинать разного веса и размера мячи, которые отскакивали в меня и пролетали над головой, и все это сопровождалось визгами и воплями. Я попыталась заставить себя глубже провалиться в медитативное состояние, хотя это в принципе невозможно. Парасимпатическую нервную систему насильно не активируешь. Но со стороны я, должно быть, выглядела восхитительно, медитируя, пока мои дети играют; возможно, вокруг этого навыка удастся выстроить свою новую идентичность. Например, пойти олдскульным путем, создать блог «Медитация для мам». Когда я выбирала жизнь, полную тайн, я, конечно, не думала, как это отразится на моем творческом развитии. Я часто мечтала писать, но у меня была только одна история, и я это знала. История, которую я никогда не смогу рассказать.

Из раздумий меня выдернул вопль боли младшего. Я села и увидела, что муж стоит надо мной, держа на руках нашего заплаканного мальчика.

– Клов, – сказал муж. Солнце светило сзади, отчего вместо головы у него было засвеченное пятно. – Клов, ау!

– Что? – психанула я.

– Ты видела, что произошло?

Глаза привыкли к свету. Свежая кровь окрашивала губы и зубы Ларка. Он обхватил отца за шею.

– Секунду назад с детьми все было в порядке. – Я встала и попыталась забрать ребенка из рук мужа.

– Хочу сисю, – грустно сказал Ларк, зарываясь лицом в отцовскую грудь. Это правда, что обычно я сдавалась в случае таких вавок. Но подкаст для родителей, который я слушала, сравнивал хорошую мать с невозмутимым капитаном океанского лайнера. Ларк должен понимать, что командир этого корабля – я. И «нет» значит «нет».

– Они вдвоем всего второй день, а уже кажется, что дела с твоей трансформацией из куколки продвигаются неважно, – заметил муж. – Может, настало время заново рассмотреть идею няни. – Он вытер кровь с губ Ларка своей рубашкой.

– Я заземляюсь. – Я ткнулась носом в Ларка. – Мама заземлялась, милый.

– Сестра кинула мячом мне в лицо.

– Нечаянно! – крикнула Нова из кухни, где пряталась, ощущая свою вину.

– Ты должна признать, что мне нужно работать и я не могу гасить пожары все лето. – Муж махнул рукой в сторону кабинета. Кабинета, в котором я иногда писала, точнее, пыталась писать, сидя за его столом и представляя, каково это – жить его жизнью: отсутствовать по восемь часов в день, продвигая вперед карьеру, не обременять себя заботами, но при этом наслаждаться всеми преимуществами и важными моментами родительства.

– Потушил один пожар и теперь считаешь себя героем-огнеборцем?

– Ладно. – Он спустил Ларка на землю, и тот тут же обнял его ногу. – Вижу, конструктивного разговора у нас не выйдет.

– Мне бы хоть минуту передыху, – попросила я. – Слишком много всего на уме.

– Например?

О, дружок, ты бы только знал.

– Иногда мне необходимо побыть одной. Это не значит, что теперь не пойми кто должен присматривать за моими детьми. Масса случаев злоупотреблений и ужасного обращения со стороны нянь. Новости почитай.

– Никогда не понимал твоего предубеждения против чужой помощи. Что, по-твоему, может случиться с детьми?

Смерть под колесами машины, взрыв газа, механическая асфиксия, растление, перелом шеи, психологическая травма, поражение электрическим током…

– Мы не можем позволить себе няню, – попробовала я закруглить разговор. Обычно это удавалось, потому что муж поддерживал любые предложения, создававшие впечатление, будто мы экономим деньги; кроме того, лучшей бесплатной помощницы по уходу за детьми, чем я, их мать, все равно не найти.

– Мы не можем себе позволить, чтобы наши дети поубивали друг друга, пока ты заземляешься.

Мне захотелось его ударить. Грань между людьми, которые действуют импульсивно, и теми, кто сдерживается, оказалась куда тоньше, чем сжатые в ниточку губы и улыбка, не достигающая глаз.

– Подумай насчет няни. Расспроси подруг. Просмотри доску объявлений в «Дарах земли», вдруг кто-то предлагает услуги. Ты сама говорила, что хочешь писать, ходить на свою йогу…

– Мою йогу? Ты не мог сформулировать еще более снисходительно?

– Просить помощи – не преступление. Многострадальная Марфа – не тот летний образ, который тебе пойдет.

– Только глянь, да ты силен в аллитерации!

– Моя мама считает, беда в том, что ты так и не нашла своего дела в жизни, а я ей возразил, что ты писательница, и она такая: да ладно, тогда почему она не пишет? И знаешь, в этом есть резон. Мне кажется, ты была бы намного счастливее, если бы…

– «Дары земли»! – закричал Ларк. – Хочу в «Дары земли»!

Ларк знал, что при малейших признаках расстройств мы сразу же едем в «Дары», и хотел успокоить мать, мой милый, добрый мальчик. Я взяла его за ручку.

– Ну и в чем заключалось дело жизни твоей матери? Разве она не была домохозяйкой, воспитывающей детей?

– Ну да, но вообще-то у нее было хобби – скрапбукинг. Она им действительно серьезно увлекалась. Ты вот не занимаешься тем, чего просит твоя артистическая душа, и теперь это плохо сказывается на всех нас.

– Мать сохранила твои брекеты, а потом переплавила их в серьги, которые носит до сих пор!

– Невозможно запретить душе то, чего она хочет.

Но в тот момент я думала не о своей артистической душе, а о том, что мне нужно время поразмыслить и составить план, иначе я просто-напросто не смогу написать ответ и убедить тебя и адвоката-феминистку не втягивать меня в это дело. Я четко осознавала, что у моей проблемы две стороны. Внешняя, которую ясно видел муж, – хрестоматийное материнское истощение, бурная потребность в независимости, которая начала выплескиваться через край, – и внутренняя, известная только мне, внезапная необходимость снова сбежать от собственного прошлого.

Обе проблемы решались наймом няни. Помощницы по дому. Я прижала руки к груди, которую распирало от нового прилива молока. Молоко, уходи!

– Может, ты и прав, – сказала я. В голове промелькнул образ женщины из «шевроле»: как она улыбалась моим детям, как напомнила мне тебя. – Я найду няню.

Глава 4

На следующий день муж скинул мне ссылки на профили нянь с сайтов вроде «забота. ком», в ответ я отправила эмодзи ножей рядом с маленькими ангелочками, а он – вопросительные знаки, после чего я пояснила, что не мечтаю попасть в криминальные новости, а он написал, что скорее представляет меня в сводке забавных происшествий дня. Он не понимал, что даже просто зайти на «забота. ком» для меня равносильно психическому потрясению, эквивалентному космическим перегрузкам: как выявить потенциальную склонность к насилию и халатности, основываясь на фотографиях в профиле, исключительно на интернет-флюидах? Преступный груз ответственности, который я держала в своих руках. И стыд, что не спросила у женщины из «шевроле» ни имени, ни номера телефона.

Вот как теперь их узнать? А ведь она могла оказаться профессиональной няней в поисках работы. Вдруг судьба послала мне навстречу нужного человека, а я все испортила, слишком ошеломленная твоим письмом, чтобы ухватиться за подаренную возможность. Муж прислал на мой телефон ссылку с новым профилем, с аватаркой в виде жабы в вязаном чепчике; хобби: атеизм и кулинарные шоу. «Кажется креативной», – добавил он.

Я швырнула телефон на диван, собираясь объездить все студии йоги в городе, чтобы срежиссировать еще одну встречу. Надо что-то сделать. Идея найма няни стала императивом, насущной потребностью, которую я больше не могла откладывать в долгий ящик. Твое письмо жгло меня, тянуло энергию из самых костей, взывало ко мне из глубочайшего потайного внутреннего кармана моего огромного экошопера «Баггу». Мне нужна была тишина, но не та, которой я добилась, отправив детей в подвал смотреть телешоу. Это была временная мера, и я все еще слышала их голоса. Их жизнь все еще зависела от меня. Мне требовалась более глубокая тишина, которой можно достичь только отделившись от детей. В определенном смысле, дорогая родительница, я была благодарна, что твое появление в моей жизни заставило меня пойти на шаг, который большинство матерей совершает с легкостью. Возможно даже, если взглянуть на ситуацию с противоположной стороны, это было проявлением твоей материнской заботы обо мне.

Солнце посылало лучи сквозь прозрачные кристаллы, висящие у меня на окнах, разбрасывая по полу и стенам солнечные зайчики. Я организовала себе душ, отправив Нову с раскраской в кабинет к отцу, а Ларка взяла с собой. Он скорбно смотрел на мою грудь. В тепле и влажности соски расслабились и обвисли, указывая на сток. Я не поняла, пописала или нет. Ларк заплакал, когда вода попала ему на лицо, потом снова заплакал, когда я сказала, что мы выходим. К тому времени, когда я обернула нас полотенцем, сделав «корзину», он уже смеялся, свернувшись калачиком; я крепко держала сыночка, сцепив пальцы у него под коленками, а он взял мое лицо в ладошки и уставился в глаза безо всякого смущения. Неужели мой отец в детстве был таким же мальчиком – чувствительным, ценящим близость превыше всего? Отец редко распространялся о себе. Его взгляд на вещи был однобоким. Детство у него было плохое, мать печальная, отец безумный. Он никогда не пояснял, что именно вкладывает в определение безумия или злости, печали или счастья, но ты, покачав головой, шепнула: «Не спрашивай». А потом, когда мы остались одни, пояснила: «Детство у него было ужасным, – и от твоих слов дрожь пробежала у меня по телу. – И даже не заставляй меня начинать про армию. Это как университет Лиги плюща для тех, кто бьет жену».

Я спросила, приходилось ли отцу убивать других людей, и ты ответила, что, по правде говоря, не хочешь этого знать. А я хотела.

Ларк разрушил корзинку из полотенца и помчался в свою комнату. Я слышала, как он колотит кубиками друг о друга, приговаривая: «Ты умрешь? Я умру!» В последнее время он стал зависать на теме смерти, но я не могла понять источник. «Источник – это ты, – шепнул мне внутренний голос. – Ты отравляешь их всех. Лучше просто сядь в отцовский “Джимми” и возвращайся туда, где тебе место». Я просчитывала биологическую связь между нами: твое тело обнимало мое, а тем временем внутри моих зачаточных яичников находились все яйцеклетки, которые я когда-либо произведу за жизнь. Ты выносила меня и дала жизнь двум моим детям. Мы были все вместе, пока мой отец бил тебя. «Умри, чувак!» – услышала я голос Ларка. Ни один из детей не спал мирно; выбираясь из постели в глухие часы после полуночи, они искали меня, крепко обнимали, шептали, что приснился кошмар, потея от страха. «Откуда взялись эти страхи?» – спрашивал их муж. А я молча прижимала детей к себе. Кое-какие идеи у меня были.

Хватит с меня. Я метнулась к ноутбуку и нажала на всплывающее окошко с картинкой дорогой помады от экологически чистого косметического бренда, чья таргетированная реклама буквально преследовала меня в соцсетях. Тон помады оказался темнее моего обычного, и только после того, как я благополучно ее купила, я поняла, что именно такой цвет ты носила с почти религиозной приверженностью: номер 457, «Дикая орхидея» от «Ревлон». Цвет, который был отпечатан на каждой чашке, а часто и у тебя на зубах. Цвет твоих губ, когда я в последний раз видела тебя, твой открытый рот, разрываемый воем.

– Мне кажется, ты чем-то расстроена, – сказал муж в тот вечер, когда дети были уложены спать. Его голос звучал отстраненно. Он прижал меня к груди. – Чего ты хочешь? Может, чего-нибудь вкусненького?

Меня успокаивала надежность его тела рядом; я знала, что по первой же просьбе он оденется и съездит в «Дары земли» за сыроедческим десертом и привезет мне кусочек веганского чизкейка. И все это я могу потерять к концу лета. Могу и потеряю.

– Меня слишком захватило придумывание сюжета романа, который я хочу написать. Своего рода триллер.

– Правда? – удивился муж. Казалось, он был рад это слышать. Мне достался по-настоящему поддерживающий супруг, именем которого, если я когда-нибудь напишу книгу, можно заключить список благодарностей: «И спасибо тебе, милый, – тому, кто верил в меня с первого дня!»

Я кивнула, ворочаясь между простынями.

– Если я выгляжу рассеянной, то поверь: я глубоко погружена в творческий процесс.

– Видишь, даже одна мысль о няне начинает менять для тебя ситуацию к лучшему. Только представь, сколько ты сможешь написать!

Тут он не ошибся. Я писала до поздней ночи, так что даже яркость экрана ноутбука, которому я не давала перейти в сон, снизилась, переключившись в ночной режим. А до этого я весь день сочиняла в уме – вот только не роман. Я писала тебе, дорогая родительница. Я должна была открыть тебе глаза, заставить понять, что лучше оставить все как есть. Отпустить меня навсегда, окончательно. Мы ведь можем просто отпустить друг друга, разве не так?

Муж уснул через несколько минут, руки, обнимающие меня, потяжелели, стояк подрагивал, упираясь мне в спину. Стояк умилял: он сохранялся при любых обстоятельствах, независимо от того, в каком состоянии я была и сколько бы ночей мы ни спали в одной постели. Но, несмотря на умиление, он представлял собой потребность, которую нужно было удовлетворять. Я отодвинулась, и муж тут же снова ко мне притерся. Его языком любви были прикосновения. Моим – секреты.

Я пролистывала фотографии на своем телефоне, задержавшись на селфи, когда кормила Ларка грудью в последний раз. Я отредактировала освещение, вырезала бардак в углу комнаты и высветлила волосы, скрывающие мое лицо. От мордашки Ларка была видна только бровь и длинные ресницы на круглой щечке. Я никогда не показывала наши лица в социальных сетях. Никаких идентифицирующих признаков, никогда, но, несмотря на анонимность, мне удалось набрать почти сорок тысяч подписчиков за последние несколько лет. После рождения Новы я научилась играть с хештегами – а чем еще заняться, будучи привязанной к креслу-качалке в любое время дня и ночи, пока я кормила дочку грудью, – и мамы-подписчицы повалили толпами: #неспешноеродительство, #чистоедетство, #родители-не-в-Сети, #пустьониподольшебудутмаленькими.

Не знаю, что заставило меня добавить такие теги в мои посты, за исключением того, что, когда я нажала на один из них, меня утянуло сквозь волшебный портал в мир, где каждая картинка отвечала моим фантазиям о том, как должны выглядеть безопасность и нормальность, и я хотела быть частью этого. Я, возможно, понятия не имела, как жить в семье, но телефон показывал, что я хорошо справляюсь, что мое существование похоже на жизнь других людей – жизнь, которой я бы наслаждалась. В моем рейтинге средств самоуспокоения теги сравнялись с философией осознанного потребления, бережливой модой и магазинами полезных продуктов.

Я сделала подпись к фотографии: «Кто-то закончил кормить грудью!» – добавила хештеги #горькосладкоечувство, #неспешноедетство, #кормитекакхотите.

Последний требовался обязательно, чтобы не обидеть адептов искусственного вскармливания, иначе подписчицы меня зашеймили бы. В то время как в реальной жизни я беспокоилась, что порчу детей своим воспитанием, мне удавалось максимально инклюзивно и правильно освещать тему материнства в соцсетях.

Я тщательно продумывала наполнение своего профиля, представляя, что ты могла бы о нем подумать. Мне хотелось, чтобы он отражал лишь крохотные осколки моего жизненного опыта. Поначалу страница была заполнена пейзажами, реками и фотографиями моей руки в руке мужа, но постепенно профиль превращался в тщательно подобранную коллекцию отредактированных и художественно оформленных работ на тему материнства: фотографий с подписями, которые были слегка самоуничижительными, но в основном воодушевляющими. Я постила множество живописных лесов и моих детей, сфотографированных со спины, пока они бежали по узким грунтовым тропкам.

Теперь мне было необходимо подтверждение от незнакомок из интернета, что я выбираю полезные продукты, самые безопасные и проверенные витамины, биоразлагаемые шампуни, правильные бренды платьев в сельском стиле, чье производство не вредит окружающей среде. Просто купить сарафан из органического хлопка было уже недостаточно: хлопок полагалось выращивать на регенеративной ферме и вручную окрашивать растительными красителями. И сарафану следовало быть компостируемым. Ведь тебя не было рядом, чтобы дать мне совет, дорогая родительница. Признаюсь, когда я прочитала твое письмо, на меня хлынул целый поток чувств: ужас, трепет, гнев, любовь, моя бестолковая, необузданная преданность, но в числе прочих и еще одно – «какого хрена?». Ты ни разу не поинтересовалась, как у меня дела.

Ответы на пост об отлучении от груди посыпались быстро – поздравительные, ошеломленные, что я так долго продолжала кормить Ларка, хотя он вышел из младенческого возраста. Правда, один комментатор написал: «Теперь он вырастет мужиком с фиксацией на сиськах», а другой, с пацификом на аватарке, выдал: «Правильно, ты ведь женщина, а не корова». Но их слова не имели значения на фоне приятных комментариев и милых маленьких сердечек. Но потом с аккаунта без фото мне написала МамаКэнди291: «Остерегайся постлактационного расстройства! Желаю удачи, потому что меня оно накрыло конкретно. Надеюсь, тебя пронесет. А если нет, то бог в помощь».

Постлактационное расстройство? Что она имела в виду? Может, именно из-за этого, прекратив кормить Ларка грудью, я начала навязчиво гуглить статистику риска смерти ребенка от менингита, относительно редкого заболевания, ни малейших симптомов которого у моих детей в настоящее время не наблюдалось? А как насчет недавно обострившейся озабоченности металлическими столовыми приборами и розетками? У меня в планах было заменить столовое серебро бамбуковыми вилко-ложками – я была в шоке, что не сделала этого много лет назад! Возможно, сужая кольцо, по которому кружили мысли, ум зациклился чересчур сильно даже по моим меркам. Каковы были гребаные шансы, что в тот же день, когда я решу отнять ребенка от груди, мне придет письмо от тебя? Оно, безусловно, повергло меня в отчаяние, но теперь, вдобавок ко всему, мне еще придется бороться со вполне реальной гормональной перестройкой после завершения грудного вскармливания? Отлично! Никто не предупреждал меня, что такое может случиться. О послеродовой тревожности я знала, но о постлактационной?

Профиль МамаКэнди оказался закрытым. Я вернулась к своей фотографии, чтобы посмотреть, не добавила ли она какие-нибудь подробности, но даже первоначальный комментарий исчез. Я попыталась вернуться к ее профилю, но он затерялся среди других бесчисленных МамаКэнди мира. Я подумала, не явился ли комментарий плодом моего воображения, и пришла в ужас.

Чтобы успокоиться, я приняла большую дозу магния, но потом, борясь с расслаблением, которое он принес, вбила в гугл запрос «можно ли умереть от слишком большого количества магния». А когда новый день заявил о себе, пробиваясь светом сквозь жалюзи, я очутилась в куда более опасном месте – месте, которое запрещала себе посещать долгие годы. Я окунулась в грязный мир посвященных нам заголовков, многочисленных статей, досок объявлений и фоторепортажей, главной темой которых была смерть моего отца.

Все это время они существовали в паре кликов от меня – версия за версией нашей истории, и ни одна из них не могла, нет, попросту не хотела запечатлеть правду. Помимо нежелания впускать в свою жизнь энергию прошлого, я никогда не читала о нас еще и потому, что знала: отца представят безвинной жертвой, а вина полностью падет на тебя: «Ужасная трагедия», «Хладнокровно убит отец семейства», «Женщина сбросила с балкона невиновного мужа», «Справедливость восторжествовала: чокнутая баба получила пожизненный срок».

Я очистила историю поиска. Спустилась в кухню, заварила себе чашку чая, считая минуты до открытия Портлендской клиники акушерства и гинекологии.

– Какая у вас проблема? – спросила работница регистратуры.

– У меня плохая реакция.

– На что?

– На убийство моего отца.

– Простите, связь пропадает, – сказал голос в телефоне.

Я посмотрела на экран и убедилась, что таймер отсчитывает время звонка. Я действительно говорю по телефону. И на самом деле только что это сказала.

– Алло, вы еще здесь?

– Отлучение от груди. Извините. У меня проблема с отлучением от груди. Думаю, у меня на него аллергия.

По телефону раздался тихий вздох, который ничуть не успокоил, наоборот.

– Я вас запишу, но вряд ли такая реакция возможна с клинической точки зрения.

– Послушайте, – взмолилась я, – ситуация чрезвычайная.

Глава 5

В новостях сообщили, что ты его толкнула. Набросилась в бешенстве, и толчок оказался настолько сильным, что он перевалился через перила ланаи⁸ и отправился вниз через тридцать три этажа навстречу мгновенной смерти. Эти подробности сопровождались фотографией отца, похожего на Кенни Роджерса времен 1970-х, держащего на руках меня, пухленькую малышку. Дело преподносили так, будто отец мирно пил на ланаи холодный чай, а ты умышленно застала его врасплох. Ни логически, ни физически ни одно утверждение журналистов не имело смысла. Неужели никто не подумал разобраться, как крупного человека вроде отца могла перекинуть через перила слабая маленькая женщина? Если, конечно, он изначально не балансировал на краю… Газетчики не знали, что это был один из его любимых способов пытать тебя: ты должна была всегда сохранять бдительность, всегда держаться настороже, иначе, если разозлишь его сильнее обычного, он спрыгнет. Конечно, только после того, как столкнет вниз тебя.

Высотное здание само по себе было для отца методом контроля, постоянным источником угрозы, которую можно осуществить в любой момент.

– Темный попутчик завладел мной, Альма, – говорил отец. Ты старалась держаться от него на расстоянии, когда он начинал в хаотичном ритме запрыгивать на бетонный выступ и спрыгивать вниз, на пол ланаи, потом снова на парапет. Уговаривая отца образумиться, нужно было стоять не слишком далеко, но и не подходить слишком близко, чтобы оставаться вне досягаемости. Этот чертов бетонный бортик был не шире десяти дюймов, да и то с натяжкой. Когда мы только въехали, хозяин сразу предупредил: каким бы заманчивым это ни казалось, лучше не ставить на парапет комнатные растения, поскольку за эти годы слишком много горшков снесло во время штормов, едва не убив идущих внизу пешеходов. Я представила, как отец падает, что произойдет с его телом, венами и сосудами, твердой костной и мышечной массой: у тела не было выбора, кроме как превратиться в кашу при ударе.

– Единственный путь, чтобы избавиться от всего разом, – говорил отец, сидя на парапете, свесив одну ногу наружу и глядя на море, как будто оно содержало ответ. – Единственный путь.

А ты в это время плакала и умоляла:

– Спустись, пожалуйста, прошу тебя, вернись в дом, мы любим тебя, ты нам нужен.

Он уверял, что постоянно грезит о том, чтобы спрыгнуть:

– Тебе с твоей мамой понравилось бы, ведь так?

Но со временем его мечта разрослась до того, что мы должны шагнуть с парапета все вместе и окончательно положить конец нашим страданиям. Финальный акт любви.

В статьях тебя пренебрежительно называли официанткой, но у тебя было много профессий. Ты была матерью на полной занятости, а еще менеджером смерти. Да, вся гигантская работа, которую мы в течение долгих лет проделывали, чтобы предотвратить смерть – мою, твою, отцовскую, – осталась полностью за кадром. Когда я была маленькой, ты обклеивала квартиру записками красной ручкой на уровне моего роста, ниже поля зрения взрослого: «Позвони 911» – и наказала мне набрать этот номер, если дела пойдут совсем плохо. Об этом в статьях тоже нет ни единого упоминания. А когда я думаю, что ты всего лишь хотела ходить в вечернюю школу для взрослых и брать уроки писательского мастерства… Ты видишь, дорогая родительница, почему мне проще было вообще о тебе не думать.

И не будем забывать о самой загадочной части истории: про дочь-подростка, которая исчезла в ночь инцидента. Форумы о реальных преступлениях ломились от сообщений, полных конспиративных теорий, что ты была причастна и к моему исчезновению: мать сошла с ума, убила мужа, а заодно и ребенка. Я исчезла, не оставив следов, предположительно погибла, и в конечном счете, к моему облегчению, обо мне забыли почти все, кроме нескольких преданных расследованию фанатиков, которые время от времени появлялись в Сети с роликами «Что случилось с Каллой Лили?», всегда с ненормальным голодным блеском в глазах.

Но в основном статьи паразитировали на одной теме, поскольку в бардачке отца нашли информационную брошюру с заголовком «Синдром избитого мужа – что нужно предпринять, если вы обнаружили его у себя. Такое случается не только с женщинами!», и дальше заметка превращалась в предостережение для мужчин: «Опасайтесь стать жертвой черной вдовы!» Фотографии, которые отбирали для подобных статей, были на редкость любопытны. Твое лицо, раскрашенное в зеленый цвет на Хеллоуин, когда я упросила тебя нарядиться ведьмой в пару к моему костюму принцессы. Высокая черная шляпа с полями из магазина «Всё за доллар» и простая черная рубашка с нарисованной тыквой-фонарем, рука, развернутая так, будто ты колдуешь. Так ты обычно жестикулировала, когда читала мне сказку на ночь. За головой у тебя видна моя наволочка в цветочек, но кто станет ее рассматривать, когда на первом плане твои красивые карие глаза, полуопущенные густые ресницы: по-видимому, ты смотришь в книжку. Рука вскинута, закрывая лицо. Тебе не понравилось, что отец тебя фотографирует. Ты чувствовала себя некрасивой, смущалась синяков. Но в тот раз отец успел поймать выражение, прежде чем ты успела возразить. И сейчас, спустя столько лет, я поражена простой истиной, заметной на экране: мы в этом смысле одинаковы, нам обеим нужна мать, и нет никакого способа удовлетворить эту потребность.

Но большинство людей, вероятно посмотрев на фотографию, увидят грустное, пусть и красивое лицо. И какие привилегии дала тебе красота? Она лишь помогла растоптать тебя.

Никто не сообщил в прессу, что отец не поверил, когда у тебя начались роды, и соседу пришлось везти тебя до самого Фресно, ближайшего к нашему маленькому горному поселку большого города, и высадить у главного входа больницы Святой Агнессы. Отец не позволял тебе посещать дородовые приемы у гинеколога, поэтому ты не знала ни самой больницы, ни врачей, которые там работают. Между схватками ты позвонила мужу в забегаловку «Баржа», зная, что он будет там. Пожаловалась, что забыла дома кассету Аниты Бейкер; ничего другого ты не хотела, только слушать голос Аниты, пока раскачивалась, тряслась и стонала в родовых муках. Отец поклялся привезти кассету, но, когда явился, ничего не привез, а тебе уже разрезали живот, и мне был почти день от роду. Отец был пьян и сказал: «Молись, чтобы этот ребенок был похож на меня, шлюха».

«Добро пожаловать в мир, малышка!» – написала милая медсестра маркером на стираемой дощечке на двери нашей палаты.

По твоим словам, дни, пока ты восстанавливалась после кесарева сечения, были самыми мирными в твоей жизни. Мы жили одни, медсестры приносили еду, достойную пятизвездочного курорта. После первого же выступления отца ему наотрез отказали в посещениях. А тебе предложили встречу с социальным работником.

Придя, она первым делом спросила, причинял ли он тебе боль, чувствовала ли ты себя дома в безопасности. «Как вы считаете, он может навредить ребенку?»

Ты подумала: вот он, мой шанс сбежать. Но уже тогда ты верила, что не существует такого понятия, как спасение, пока вы оба живы. К тому же у тебя появился новый страх: а вдруг ребенка отберут? Увидят, что жить, кроме как с мужем, тебе негде и что другой работы, кроме как официанткой, тебе не найти, да и как вообще ты сможешь работать с новорожденным младенцем на руках? Если бы ты призналась, насколько на самом деле все плохо, меня, конечно же, отдали бы хорошей бездетной паре. И где бы ты после этого оказалась? Снова с ним, одна. Сейчас ты хотя бы не была одна. Ты прижимала к груди меня – ребенка, который, как ты надеялась, все изменит. И сказала: «Он никогда в жизни нас не обидит».

Это был не первый раз, когда ты солгала ради моего отца, но первый, когда твоя ложь была записана, положив начало годам документирования «преступлений», которые позже будут тебе инкриминированы. Но еще раньше твоя ложь навсегда связала нас общими секретами. С самого первого дня на земле мне суждено было стать главным свидетелем твоей боли.

В новостях не сообщили, что мой отец избивал тебя через регулярные промежутки времени с тех самых пор, как вы начали встречаться, с твоих девятнадцати лет. Твою родную мать тоже избивал муж, и ты поклялась, что с тобой такого никогда не случится. Ты была уверена, что научена родительским примером. Ты ненавидела мать и любила отца, потому что, как ты объяснила, хоть у вас и случались ужасные времена, он всегда умудрялся выбраться из них живым и веселым. Способным вовремя сказать, что любит тебя. А вот депрессия матери была безграничной, вневременной, бесконечной. Именно твой отец загнал ее в депрессию, это была его вина, но ты знала: когда его внимание фокусируется на тебе, когда он обращает к тебе сияющее любовью лицо, ты начинаешь светиться изнутри. И в результате только злилась на мать, которая терпит побои: космическая по тупости ирония. Думаю, ты рассказала мне правду для того, чтобы я не возненавидела тебя, не начала отдавать предпочтение отцу. Чтобы всегда помнила, какое он на самом деле чудовище, и никогда тебя не бросила.

Ты любила рассказывать мне, что за все девять месяцев, когда я была у тебя внутри, отец ни разу не ударил тебя по животу. Преподносила это как проявление любви.

До Гавайев мы жили в горах над Фресно в небольшом бежевом жилом комплексе под названием «Сосны», позади которого высился скалистый холм, полный тощих диких собак, которые ночью бродили по дорогам. В основном в маленьком городишке жили шахтеры и женщины, которые их обслуживали: кормили, поили, спали с ними. Ты работала в баре. Его ты заприметила однажды вечером: свежее лицо. Кожа у него пока еще выглядела чистой. Вы встретились взглядами, а потом он подкатил к тебе. Он был старше, имел череду сумасшедших бывших и репутацию ловеласа. Вы всю ночь вместе нюхали кокаин, а уже на следующий день стали парочкой. Когда в шахте случился обвал и ему переломало ребра и чуть не убило, он сказал тебе, что ему явилось видение: вам суждено быть вместе навсегда, и еще он видел белокурого ребенка, девочку. Ты уже была беременна мной, но еще не знала об этом. «Я не могла оставить его, раз уж в его видении была ты, – говорила ты, задумчиво глядя в зеркало, пока наносила помаду оттенка «Дикая орхидея». – Не могла лишить его отцовства».

Мне было лет десять, когда приятель отца Каддлс уговорил его поехать на Гавайи, чтобы принять участие в большом проекте, поработать на строительстве нового автомобильного туннеля через хребет Коолау. У отца был математический склад ума, там он мог бы дослужиться до прораба, если дела на работе пойдут хорошо, и впервые получал шанс покинуть Центральную Калифорнию. Каддлс писал отцу письма о своей новой жизни в квартире высотного дома в Вайкики и как они с женой, Шугар-Куки, обожают виды, открывающиеся на океан: боже, виды просто потрясные. Он даже прислал фотографию, на которой они с Куки позируют на ланаи, а позади расстилается бесконечный синий простор. «Давай, Эс-Ди!» – гласила надпись на обороте карточки. Эс-Ди – так шахтеры звали отца, но это были не его настоящие инициалы, а сокращение от прозвища Спайдер Дик. «Ненавижу эту его татуировку, – говорила ты. – Прямо на члене! Представляешь? В любом случае не распространяйся об этом, а то люди подумают, что твой папа какой-то фрик».

Я и не распространялась. Долгое время я слушалась тебя во всем.

Помню, как рассматривала фотографию Куки и Каддлса. Они и правда выглядели счастливыми, вскинув руки в незнакомом жесте.

– Что он означает? – спросила я тебя.

– Если это не поднятый вверх большой палец или знак победы, то понятия не имею.

– Расслабься, – сказал отец. – На Гавайях все так делают. – Он поднял мизинец и большой палец вверх, слегка покрутив запястьем. Я повторила жест, и отец ласково щелкнул меня по носу. Заметив, что ты смотришь на нас, я инстинктивно отодвинулась. Мне было известно, что ты собираешь в копилку вот такие счастливые моменты, чтобы позже использовать их в качестве аргумента, почему мы не можем от него уехать.

Но вдруг теперь, с появлением Гавайев на горизонте, отец тоже научится расслабляться, вести ненапряжный образ жизни и больше никогда не бить жену? В последнее время дела пошли хуже. Он перестал выпускать тебя из дома. Запретил работать официанткой. Был убежден, что ты спишь с горцами, с парнями на автозаправке, с несуществующими мужчинами, созданными его воображением. Он покрывал твое тело темным цветением роз. По утрам ты кашляла кровью. Но Гавайи… в таком прекрасном месте все будет по-другому.

* * *

Как только перевод подтвердили, ты изо всех сил старалась получить жилье на нижних этажах, как можно ближе к земле, но отец был одержим видами. Чем выше, тем лучше, сказал он по телефону отделу кадров; устроит такое же размещение, как у Каддлсов. Ты перезвонила кадровикам, когда отец отправился праздновать в бар, и просила, а потом умоляла, чтобы вас не селили в высотке. Прикрывалась тем, что у тебя ребенок. «Разве вы не слышали песню “Слезы на небесах”? Сын Клэптона выпал из окна. Это может случиться с любым малышом».

На первый этаж, сказала мне ты, можно с легкостью закатить каталку, на первом этаже снаружи есть пешеходное движение: люди, которые услышат крики. Лишняя причина не затевать драку. Вероятность общественного вмешательства, как ты выразилась. Как будто нахождение на публике могло защитить нас! В горах, можно сказать, не было никакого общественного вмешательства, хотя мы все же учитывали его, собираясь появиться в публичных местах вместе с отцом. Но какое уж там общество, если мы проводили день на озере или решали перекусить в дорожной закусочной. Ты искренне считала, что отец одержим демоном. Что ему самому насилие не присуще. И он всецело одобрял идею, будто его злость приходит извне и все мы обязаны бороться с ней до победного конца. Он даже согласился пойти к целительнице, прежде чем мы отправимся на Гавайи, чтобы навсегда избавиться от своего темного попутчика, оставить его позади, в Калифорнии.

Мы ждали отца возле трейлера целительницы, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Ты бросала на меня долгие взгляды каждые несколько минут, скрестив пальцы. Несколько раз мне показалось, что я слышала, как у отца вырвалось рыдание. Мы надели чистые сарафаны в этот благословенный день его преображения, ты даже позволила мне слегка подкрасить губы твоей помадой. Если все пройдет хорошо, сказала ты, все вместе поедем в мексиканский ресторанчик во Фресно. Я смогу заказать орчату. А еще ты слышала, будто там подают жареное мороженое.

Но отец вышел с перекошенным от злости лицом: «Еще одна чокнутая баба, которая несет чушь».

Ты потрусила за ним к машине, точно побитая собака, но я будто приклеилась к трейлеру. А если я просто не пойду? Может, просто юркнуть в трейлер к целительнице? Забыть тебя, оставить наедине с ним. Вдруг ты не заметишь, что я не села в машину, и вы уедете без меня?

Женщина-целительница настороженно выглянула из своего окошка. Она меня не увидела, не спасла. Вместо этого устремила взгляд на машину отца, коснулась пальцами виска и закрыла глаза. Что это было, проклятие или благословение?

Где бы я ни находилась, одиночество всегда было при мне. Я и сейчас его чувствую, словно пережитое создало барьер между мной и живым миром, и я ничего не могу поделать: не придумали еще витаминных добавок или медитаций с образом внутреннего ребенка, которым хватило бы силы и глубины обрушить этот барьер. Впрочем, я не оставляю попыток. Но в тот день сдалась и села в машину.