Читать книгу: «Kris & Eric»

Предисловие

«Мне очень больно. И очень одиноко.

Каждую секунду. Всю жизнь.

Иногда это чувство так близко и крепко подступает к горлу, что я иду на ощупь, держась за стены домов. Иногда оно чуть отпускает, делая шажочек назад. Но я всё равно потрохами чую его отравляющее дыхание…»

Твоя Крис. Которая так на тебя не похожа. И точно такая же, как ты.

…Пиши только тогда, когда не можешь не писать. Когда не знаешь, зачем, для кого. Когда руками сдавливаешь себе горло – и их прорывают крики с самого дна души. Когда заставляешь себя бросить, запрещаешь себе, бьёшь по рукам, держишься без этого наркотика несколько недель – и он будит тебя среди ночи, овладевает твоими пальцами, и они пишут сами, тебя не слушаясь. Потому что этот наркотик рождается в тебе самом: тяга к писательству.

Мне впервые захотелось прямо и без увёрток передать, ЧТО чувствует человек, который принимает всё слишком близко к себе. Как живёт человек без кожи, с оголёнными нервами, который пропитывается миром до мозга костей, которому всё не всё равно до дрожи в горле. Впервые мне захотелось рассказать о себе, потому что… сил нет молчать.

Эта книга – плевок всем, кто обвинял меня в бесчувственности и безответственности, кто клеймил меня пофигисткой и эгоисткой, а сам и половины моих чувств не испытывал. Это плевок лицемерам и кичливым «героям». Это оборотная сторона «толстой» кожи несносного засранца. Если вы видите его перед собой – то даже не подозреваете, какие причины могут в нём таиться.

Да. Здесь много меня. Кто-то может подумать, что всё преувеличено. Наоборот: в этой повести не описано и четверти чувств, что я испытываю. Здесь всё сильно упрощено, иначе станет совсем непонятно.

Я тоже вижу музыку в цветах и формах, только более запутанных, чем у Кристины (здесь я старалась подбирать цвета, близкие к обложкам саундтреков). Тоже пишу обеими руками. Ей в школе даётся информатика, мне давалась физика, у неё комната сиреневая, у меня была голубая. И у обеих есть стена, раскрашенная граффити. Она развешивает рисунки с комиксами о своей жизни – а я хранила их в специальном фотоальбоме. Я была совсем не такая женственная, зато у меня было куда больше друзей и вечеринок. Я тоже доказывала свою правоту всем и всюду, шла против тех, кто сильнее. Про меня говорили, что я могу послать любого, что могу вести за собой толпу. Только порой я лезла на рожон в битвах с более серьёзными врагами, чем у Кристины, – и не всегда и не сразу одерживала победу.

Она раскрасила джинсы шекспировскими героями, я же изображала тексты любимых песен.

Стаю диких собак я встречала по-настоящему. И описала её точь-в-точь. Пиксель-в-пиксель.

Ещё Кристина смелее меня. Я боялась признать свои ощущения, боролась с ними как могла. А она считает их частью своего достоинства, умница.

Когда весь мир нависает над тобой, как громадная волна, ты сопротивляешься, если хочешь жить. Только она не стесняется. И не стыдится быть чокнутой, в отличие от меня. И ещё она рыжая. Всегда мечтала.

У нас дико разные темпераменты, непохожие характеры и общая боль.

Но здесь воплощено не только желание высказать наконец свой мир, свою изнанку. Это лишь часть, бархатная наволочка. А в подушке хранится сон…

Представь, что твоя жизнь – яркая и концентрированная – вдруг становится второстепенной, далёкой и замутнённой. Потому что тебя с головой, к чертям накрыло цветным стеклянным куполом. И в нём творится другая жизнь. Ты смотришь кино.

Той зимой мне приснился сон. Яркий, раздирающий, жёлтый – он будто весь был пропитан сливовым ликёром. Сон о двух ярких душах. С тех пор несколько недель я смотрела фильм. Каждую секунду. Жила двумя жизнями одновременно – и настоящая была лишь побочным слоем. Каждый миг я видела реальный мир сквозь кино, сквозь то, чем жили эти двое – Крис и Эрик.

Я будто случайно запрыгнула в поезд на полном ходу, где в каждом вагоне царил карнавал, – и лишь успевала записывать.

Я курила сигареты, кодила код, ела еду, бухала с друзьями – и одновременно жила в соседней жизни, насквозь пропитанной ликёром. Ежесекундно я старалась запомнить всё, что бурлит в этом сладко-жёлтом котле, бежала со всех ног из курилки/кафе/бульвара к ближайшему блокноту – и лишь успевала записывать. По двести раз на дню.

Я видела не 3D, а 6D. Без шуток. Два пространства сразу. В одном ЖИЛА, а в другом – дышала и лишь успевала записывать.

И вот спустя пару недель у меня было самое невероятное янтарное похмелье и 45 страниц в ворде из тезисов, говна и палок. Набросков, стенограмм, рисунков… Несколько месяцев на то – чтобы построить из этого мир. Воссоздать жёлтый поезд.

Ещё несколько месяцев – чтобы вспомнить себя. И рассказать о том, о чём я кричу во снах с обрыва. Это и мой дневник тоже: здесь самые заветные подростковые мысли, мои лицейские годы. Синестезия, сверхчувствительность. Здесь есть даже целые страницы реального дневника – того, что пишешь в агонии на грани…

Психопата только не было в моей жизни. Он мне приснился. Всегда будоражило, что же у него в душе… Кристина рассказала мне. Такая непохожая. И точно такая же, как я.

Сентябрь того года, когда мне уже 18

Я всегда сама могла постоять за себя. И считала, что мне не нужен защитник, пока не встретила его.

Я еду в вагоне метро и узнаю его волосы – на парне, стоящем напротив. Его осанку – у рокера, прислонившегося к дверям. Его куртка только что промелькнула где-то сбоку – на хулигане, в спешке выбежавшем из вагона.

Я вижу его отражение в чёрном стекле. Он смотрит на меня. Он мерещится мне всюду. Сквозь десятки газет, кричащих «Жизнь продолжается!». Он всегда со мной.

Мой парень психопат, ясно? Он не знает ни пощады, ни сострадания. Со мной он лапочка, но никто никогда не узнает об этом. Я люблю его так, что нет сил. За меня он порвёт на части любого. За меня он убьёт и глазом не моргнув! Он просто больной и ничего не боится! Каждая девушка втайне мечтает о таком.

Постоять за себя может или псих, или тот, кому есть что защищать. Честь, достоинство, справедливость. Ранимую кожу. Если кто-то умеет себя защитить – значит, он этому учился, потому что без этого просто не выживет. Именно тем, кто умеет за себя постоять, нужнее всего защитник. Конченый псих.

Сегодня я возвращалась домой ночью по незнакомому району. На меня напало полдюжины пьяных подростков. Я почуяла в горле дрожь, нащупала нож в кармане. И была готова драться. Умереть – но не отдавать самое ценное. Потому что для меня это больнее смерти.

Но он появился за моей спиной – из ниоткуда. Я услышала позади себя его страшный, жуткий крик – и мой страх улетучился. Он разбил бутылку и бросился на подонков как ненормальный! Те разбежались. Мы остались вдвоём.

Он и есть ненормальный. Я всегда в безопасности! О, да! Это ни с чем не сравнимое чувство!..

Сентябрь годом ранее. Полчаса жизни Кристины

… // помехи. Обрывки голосов. Отколотые биты мыслей. Пойман получасовой отрывок чьей-то жизни, прибитый волновым ветром к окошку местного пространства // …

…

…Сегодня я надену свои любимые вишнёвые туфли – из нежного-нежного велюра, с острыми носиками и на тонюсеньких каблучках. Стало быть, в гимназию поеду на автобусе – туфельки, конечно, гораздо удобнее прочих, но только даже в них я долго не выдержу! Ехать всего пару остановок, но если я пройду их пешком, то дальше придётся добираться на скорой. Я не собираюсь хромать в первый учебный день последнего учебного года! Диву даюсь, как некоторые девчонки могут сутки прыгать в деревянных шпильках – и не умереть от болевого шока?

Когда я надела свои любимые туфли впервые, мне пришлось полтора часа топтаться на вокзале, ожидая мою Алису, пока та мчала ко мне на электричке. Убранство станции было совершенно невыносимо: ничто не радовало и не цепляло глаз. Ни один узор из пыли, ни один рисунок на деревянных подлокотниках не был достоин того, чтобы разглядывать его битый час и воображать какую-нибудь историю! Так что я сдуру пошла гулять пешком по камням вдоль рельсов. За полчаса танцев на булыжниках мои ехидные туфельки так натёрли мне ноги, что из левой пятки начала сочиться кровь. Боль была столь режущей и нестерпимой, что кажется, кровь затопила даже мои глаза – в них всё сначала помутнело, а потом цвета вокруг резко стали кислотными. Трава мне показалась ярко-жёлтой, а лица прохожих – оранжевыми. Мне было так больно, что я уселась прямо на рельсы и выла целый час, но боль всё никак не унималась. Когда до мозга дошло наконец, что пластырь и анальгин с небес не упадут, а до аптеки я уж точно теперь не доковыляю – он пустился во все тяжкие и впрыснул мне в кровь такую лошадиную дозу каких-то гормонов, что я окосела за считаные минуты! Сначала растаяла боль, потом потяжелела и полегчала голова – все движения вокруг стали какими-то рваными… И спустя всего пару минут мне так ударило в голову, что я перестала плакать и начала смеяться как ненормальная! Без шуток – я вмазалась за счёт своих же пяток! Весело было за мной наблюдать ангелам с небес. Зато теперь туфельки и внутри бордовые – от крови. За это я люблю их ещё больше.

Так вот. Путь от моего дома к автобусной остановке тянется узкими тропами мимо старых гаражей, выкрашенных грязно-розовой краской с ярко-красными воротами. Как же я обожаю этот гаражный городок с его улочками – бесконечный, изгибающийся, как червь, розовый поезд с красными окнами! Местами облупившаяся краска напоминает мне раны и содранную кожу, обнажившую мясо из красного кирпича. Живое, помнящее всё, что с ним происходило! И даже сохранившее на себе целую летопись из тегов, оставленных множеством юных маркеров. Так целыми поколениями пишутся дневники улиц. Однажды на одних из ворот я нарисовала жёлтым мелом жёлтые глаза с густыми ресницами-щупальцами – получилось невероятно завораживающе, и хозяева их не стёрли! Хотя я ни разу не видела этих добрых людей, но спасибо им за то, что теперь в этом красно-розовом королевстве меня всегда встречает и провожает мой дорогой друг – чудище с янтарными глазами. Такими же, как и у меня. В общем, я в безопасности.

И сегодня на мне грязно-голубые джинсы с бежевыми потёртостями – они шикарно смотрятся на фоне розовых стен! Стоит признаться, когда я выбираю одежду, то всегда прикидываю – подойдёт ли она к моим гаражам? Или к моей сиренево-розовой комнате? Или к моей любимой кофейне с серым граффити? Ведь жизнь – это череда картин и натюрмортов. Не стоит все краски мешать в одной палитре – иначе выйдет размазня блевотного цвета. Что за жизнь тогда получится? Если я беру с собой свой ярко-синий рюкзак, то упаси меня бог заявиться с ним на мой гаражный бал – и заляпать этим чернильным пятном всю малину! Таких художничков надо подвешивать к доске позора за пипки от беретов! Уж лучше я поеду на такси.

О моих джинсах стоит сказать ещё пару ласковых. Эти засранцы со мной заодно! Да я жизнь готова им доверить! У них такой стальной и дикий характер, что я чувствую, будто мои ноги окутывают крепкие железные латы. Не стоит перечить моим джинсам. Они держат меня каменными руками – и мой шаг в них становится твёрже. Если я пойду в разведку – то непременно в них! Они – мои соратники. Все мои вещи – мои верные друзья. Чужих и тупых подле себя не держу. Считаю это ниже моего достоинства – связываться с бездушными, бесхарактерными вещицами.

Вот и последний вагон моего поезда-червя. За ним гаражи кончаются – и я выхожу на дорогу прямо к своей остановке. Как раз вовремя – туфельки начинают кусаться! Пора остановиться и полюбоваться напоследок моим идеальным миром.

Сегодня солнечно, в воздухе сентябрьская пыль – и он искрится тёплыми песочными блёстками. Остаток пути до остановки пойду по земле, в тени деревьев, чтобы подольше глядеть на свет. Потому что иначе солнце быстро обожжёт мне кожу, но прежде – доведёт до одурения! Я легко пьянею, если несколько минут постою под прямыми лучами! Но любуясь на свет из-под вуали тени, я не пью залпом его золотое вино – а лишь вдыхаю спиртные пары от его водопада. Хотя мне и этого хватит, чтобы прибалдеть. Боже, какая роскошь вокруг! Пора включать плейер! Как мясо требует вина – это местечко стоит сдобрить крепким саундтреком! Мне нужна такая же ярко-красная музыка! Я знаю! Ramones «I’m Affected»! Когда я слышу этот трек, то одновременно «вижу», как кристально-красная вода капает у меня над головой и заляпывает всё окружающее пространство огромными красными и розовыми кляксами. Вот прогремел аккорд гитары – и алая капля бахнула на крышу соседнего дома! И так нота за нотой – песня застилает собой весь мир. Но самый густой и кровавый момент начнётся на первой минуте и сороковой секунде: сейчас он зальёт гранатовым вином всё вокруг! О. Вот и мой пустой автобус.

Мои гаражные джинсы совершенно не смотрятся с ярко-синей обивкой сидений! Я стараюсь – подбираю каждый мазок к моей картине мира, – а они берут и всё перечёркивают дурацкой синей ручкой! Какое испытание и мука, что я теперь не могу любоваться на свои ноги! Придётся пялиться в потолок. А ещё говорят, что я часто задираю нос и веду себя надменно. Нет, это просто люди любят где-то внизу копошиться в грязных делишках! И громко ругаться в отвратительных одеждах – а я не желаю на это смотреть! Фу. Всё равно из окна сейчас неплохой вид на тёплые трёхэтажные домишки, пока мы будем проезжать мимо частного сектора. Отлично! Значит, гляжу в окно. И пришло время для блестящей, золотистой музыки! Ставлю альбом Dusted «Total Dust» с самого начала!

Солнце. Автобус свернул за угол – и теперь оно шпарит прямо в моё окно. Что ж, «пьянка» неизбежна! Сегодня можно. Лучи искоса щекочут мою щеку. Они проникают под кожу всё глубже. Кажется, меня уже чуть штормит… Свет яростно греет мягкие ткани – почти царапает их своим шершавым языком! В глазах начинает рябить – и всё вокруг потихоньку «плывёт», искривляет углы… Вот уже начали появляться новые цвета в салоне автобуса. Класс! Сиденья покрылись бронзовыми пятнами! Реакции замедляются… Тепло побежало по ногам. Ещё чуть-чуть! Во-о-от он! Этот холодок в затылке! И тут же следом за ним – в спину потёк тёплый, густой бульон. Да я бухая! Вот за что я люблю солнце! Только, кажется, оно уже запекает кожу на щеке – жжётся, аж искрит! Не завидую я вампирам. Пора спрятаться, иначе становится больно. Пересяду-ка на соседнее сиденье. О, какое прохладное! Ещё одна минута свежего наслаждения, на этот раз для моей задницы! В автобусе так душно, что горло дерёт и глаза чешутся. От липкого тонкого слоя пота начинает щипать лодыжки.

На ближайшей остановке автобус начнёт забиваться людьми – а значит, дышать станет совсем трудно. Сниму туфельки – наслажусь ветерком, щекочущим пятки, когда откроют двери. О боже, сколько запахов от стольких тел! Как занозы в носу – придётся натянуть ворот до ушей и нанюхаться собственными духами! Ну же, гимназия, – появись на горизонте! Есть!

Вокруг гимназии какая-то путаница. В этом году в нашу выпускную параллель набрали кучу новеньких из других школ. И кажется, теперь они шатаются, как лешие в чужом лесу.

Только вот на крыльце у главного входа творится что-то нехорошее. Трое парней сидят на ступенях, широко раздвинув ноги, – и заставляют всех поднимающихся к дверям обходить себя за версту.

Это новенькие. Из соседней неблагополучной школы. Я знаю этих ублюдков! Видела их пару раз в тусовках на баскетбольной сетке. Избалованные детки зазнавшихся толстосумов.

Ботаники послушно и даже смущённо обходят тех стороной. О, человеческая сущность! Люди так легко стыдятся чужого позора, принимая его за свой!

Ух ты. Придурок Марик направляется прямо к этой троице. Такой же мерзкий упырь – из параллельного класса. О, чёрт – они ему пожали руку! И даже сдвинули свои рыхлые ноги, чтоб предоставить тому дорогу к дверям! Какая привилегия от ублюдков – ублюдку! Ну уж нет! Я не собираюсь их обходить! И пожимать им руки – тем более!

Это отвратительно. Омерзительно так, что тошнит! Лучше бы они затоптали клумбы! Нет. Цветы беззащитны, их нельзя обижать. Лучше бы били каждого встречного в рожу! Я не могу пройти мимо. Иначе перестану себя уважать! За малодушие. За то, что позволяю топтать свои идеалы!

Но есть кое-что, что знаю о себе только я… Я боюсь всех людей! Просто заговорить с ними. Дать о себе знать. Я боюсь их глаз, прикосновений, слов и запахов – всегда теряюсь и чувствую их взгляды кожей. Люди смотрят мне в глаза, но даже не подозревают, что проникают в меня так глубоко – что я чувствую их взгляды внутренностями. Я испытываю всем телом то, о чём большинство даже не догадывается. Это всё равно, что одной из немногих видеть привидений. То, что для других просто слово «Привет!» – для меня испытание из колющего взгляда, режущих звуков и проникающих под кожу объятий. И особенно ядовиты слова на повышенных тонах! От любого спора моё сердце заводится так, что норовит выломать мне все рёбра!

Но кое-что знают обо мне многие. Что сильнее, чем прикосновений, сильнее, чем боли, – я боюсь перестать себя уважать. Острее прочих я чувствую не только жару и холод. Гораздо острее большинства я чую справедливость, честь и достоинство. Как же непросто быть мной! За что природа велела мне родиться и жить в своём собственном капкане?

Что же делать, что же делать? Лучше умереть от провала, чем от мысли, что я трус. Трус – не защитивший то, что ему дорого! На мне ведь сильные духом джинсы! Я не могу их подвести… Выбора нет: придётся шагнуть в пекло с головой и поставить этих уродов на место.

Господи, да всего-то нужно их пожурить и подвинуть – но как же страшно от одной мысли…

– Чё булки раскидали? – выдала я своим фирменным басовым громом.

– Хотим, – с липкой сальной ухмылкой ответил их главный. Жирный белобрысый гад. Его мясистым щекам, видать, стало тяжело натягивать свою отвратную улыбку – так что шестёрки подхватили и натянули её все вместе.

У меня начинает дрожать под горлом. Тряска отдаёт в руки, но я изо всех сил сжимаю их и не выдаю предательскую дрожь. Если я не сломлю заезжих вредителей, то до конца года останусь слабачкой в собственном доме. Нет, я с этим жить не смогу! Выбора нет: умри, но сделай!

– Вы зачем сюда явились?

– За знаниями, – всё с той же жиденькой ухмылочкой продолжил гадёныш.

– Так втыкай первое, шутило! Физика в тугие головы не заходит! Хочешь впустить в свою тупую макушку нескончаемый поток знаний – сними свой шутовской колпак! И стяни свою ублюдскую ухмылку, не то твои щёки раздувает так, будто у тебя во рту с десяток болтов.

Простите, джинсы… Приходится доставать из карманов грязь…

Ухмылка с гада испарилась. Зато дружочки его гоготнули. Они уже на моей стороне – я это чую. В кои-то веки людская измена мне так приятна.

– Встали живо.

Ребята встали… А гад не шелохнулся. Я пнула его острым замшевым носиком.

– Ты чё, э! – отозвались щёки.

Я пнула ещё раз:

– Тебе щёки и на уши давят, что ли? – Я грубо наступила на здоровый модный кроссовок и пнула тело в последний раз. Гад встал, отряхиваясь.

– Хорош! Ты чё такая!

Ублюдки расступились. Я прошла ко входу по расчищенной дорожке. Красной от накала.

Меня трясёт будь здоров. Сил сказать что-то ещё просто нет – надо скорее исчезнуть от греха подальше. Со стороны, наверное, я выгляжу дико нагло. Ну же, двери, открывайтесь!

Фуф, у меня получилось! Я смогла. На грани от провала в пропасть! Как же ладони вспотели. Нужно угомонить растрепыхавшееся сердечко – а то ишь как колени сотрясает! Отдышаться бы…

Всё плывёт перед глазами. Как-то сам собой возник второй этаж. Слышу в нём знакомый голос…

– Кристина!

Это завуч. Ну не до тебя мне, чёрт возьми.

– Здравствуйте, Лариса Юрьевна…

– Это что такое? Ты почему волосы не перекрасила за целое лето?

Вот это здрасьте.

– Я и не обещала!

– Так больше нельзя, Кристина! – измученно, даже надрывно простонал учительский голос.

То есть ЭТО его мучит не щадя? Бордовые концы на рыжих волосах? Я вспомнила засранцев на лестнице. Которые просочились сюда лишь благодаря банкнотам папочек и мамочек. Марика, который говорит за спинами педагогов такие мерзкие вещи, что лёд бежит по спине. Здесь буйствуют и пляшут все смертные грехи – а учительский голос чуть не плачет из-за волос… Чего? Вот прямо сейчас именно мои волосы так мучают нравственные чувства?!

– Вот это – по-вашему, важно?! – я схватила свою прядь и проговорила так отчаянно и громко, что все вокруг замолчали. Здесь моя выдержка треснула. И просочились слёзы…

Видимо, мой чёрный взгляд выдал отчаяние сродни предательству родины. Мне ничего не ответили, а я с полным правом молча развернулась и зашагала прочь, в руках неся сбегающие слёзы.

Что-то мне от всех этих переживаний раньше времени приспичило отлить. Проведаю-ка старый добрый сортир. И надо срочно сполоснуть холодной водой голени – от свежего пота их всё это время щиплет мама не горюй!

Ну вот ещё и голод тут как тут! От него я косею ещё быстрее, чем от пива солнечным днём, – в глазах плывут жёлтые монетки, и ноги отрываются от земли. Скорее бы рассосать шоколадную конфету, пока урок не начался! Иначе урчание в животе сорвёт урок раньше звонка!

Я ворвалась в свой класс, выбив дверь ногой. Вытолкнув всех со своего пути, громко рухнула на свою парту. Даже забыла хоть с кем-нибудь поздороваться. Но это ведь не со зла! Меня трясёт от голода! Скорее бы найти в сумке конфету, не то у меня сейчас живот заурчит на весь кабинет – и тогда я выпрыгну в окно от стыда! Как назло, все стихли! С шумом и гамом я вываливаю всё содержимое сумки на стол. Рема, нежно и почти умоляя, мурлычет мне:

– Кри-и-ис, здравствуй!

Я чуть раздражённо, но тепло поднимаю ладонь в ответ. Ну вот, наделала тишины, и теперь все смотрят на меня с опаской. Наверное, в очередной раз думают, какая же я стерва. Кир видел, как я уделывала ублюдков на крыльце, – как пить дать уже всем растрепал. О, конфета!

М-м-м, шо-ко-ла-а-а-ад! Он так томно стекает под язык, что я закатываю глаза, и кажется, сейчас умру от вкуса! Боже, благослови на небесах того сукина сына, что придумал шоколад! О, да, моя сладенькая, взберись на нёба, оближи мои дёсны! Поцелуй с любимой конфетой – это всегда так волнующе! Шо-ко-лад! Он даже звучит точно так, как чувствуется на вкус! «Шо»: так клык мягко и нежно вонзается в свою жертву – плитку. «Ко»: бедняжка плитка трескается и ломается! «Лад»: так липко и густо она растекается по горячему языку… Это просто секс, а не поцелуй! И обёртка такая классная – как красиво она мерцает на моих джинсах! Красная фольга блестит на жёлто-голубых швах, что сил нет оторвать взгляд. Мир так красив порой во всяких мелочах – может ведь, когда захочет! Не буду выбрасывать фантик, пока он не сотрётся напрочь! Всегда так делаю. А перед тем как выбросить, я его целую, говорю «спасибо!» и желаю покоиться с миром на кладбище вещей – свалке. Каждый раз жаль расставаться с друзьями, даже если это всего лишь фантик. Всегда чувствую вину, что бросаю их после стольких радостей, разделённых на двоих… Всегда чувствую себя немножко предательницей, выбрасывая вещи. Они ведь живые! С характерами и душами.

– Эй, Крис! Шикарно выглядишь!

Кир произнёс это робко, но искренне. Я его очень уважаю. Он честный и совестливый малый. И ещё я точно знаю, что он озвучил мысли многих присутствующих здесь. За это я люблю его, о, да!

Я одобрительно, почти по-отечески кивнула. Опять стервозная выходка получилась. Я не специально! Меня застали врасплох: я дожёвывала конфету, неэлегантно шаря языком во рту. Раз уж меня считают сучкой – не разочаровывать же ребят!

Лео слышал комплимент Кира в мой адрес. Но не обернулся на меня – а лишь ревниво поджал губы. Мне кажется? О… Лео. Чёрные волнистые волосы касаются его крепкой доброй шеи. Им это можно. Мне – нет… Буду касаться её глазами. Ты почти не почувствуешь! Украдкой стыдливым взглядом глажу твою спину. Родную. Я так скучала. Боже, как я скучала…

Звонок. Серо-чёрно-жёлтый пятнистый звон. И туфли всё-таки натёрли мне правую пяточку. А ведь я их надела-то всего полчаса назад!

Полчаса… Вот я ещё на полчаса ближе к своей могиле. На обычные полчаса обычной жизни Кристины.

Сентябрь. Мне 17

Привет, Пространство! Я Кристина Л. Это мой дневник. Мысленный дневник. Я часто говорю сама с собой в своих мыслях – и я точно знаю, что они записываются где-то во Вселенной. Кто-нибудь однажды услышит их. Но, боюсь, они могут попадаться вам не по порядку…

Меня зовут Кристина. Моё имя для меня звучит как узор из тонких чёрных веток. Да, я синестет. Я вижу цвета и формы в музыке, чувствую вкус и запах у слов, а в предметах – нахожу характеры и души. Если вы покажете мне свои глаза, я скажу вам – сладкие они или солёные. Или, быть может, они пахнут ванилью?

Я амбидекстр – ловко орудую и левым, и правым полушариями одновременно. Потому, наверное, я не различаю мысли и чувства – они для меня одно целое, один сплетённый комок. Пишу я тоже обеими руками: правой – слева направо, а левой – зеркально, справа налево. Мне одинаково хорошо даются и физика, и живопись, и математика – и музыка. Физику, кстати, я тоже вижу цветной: почему-то физические формулы кажутся мне жирными, покрытыми масляной краской. Но больше всего я обожаю информатику! У меня почти гениальный логический интеллект: я щёлкаю задачки на логику, как орешки, и уже неплохо разбираюсь в процессорах. В прошлом году я выиграла одну из онлайн-олимпиад – и теперь готовлюсь поступать на лучший факультет кибернетики. В ненавистном городе С… Ну и чёрт с ним! Учитель говорит, что я стану легендарным программистом. Так что потерплю шесть лет учёбы – да и свалю на все четыре стороны, куда глаза глядят!

Мне достался уникальный мозг, ха-ха! Но главный подарок природы – моя сверхчувствительность. Физиологическая и эмоциональная. Когда я слышу песню, то вижу её в цвете и в самых причудливых формах. Пианино звучит, как голубые жемчужные ракушки, а орган – как золотистая чешуя на алом бархате. Но, кроме того, я различаю очень близко стоящие друг к другу оттенки – и улавливаю фальшь до 1/32 тона. Иной раз это вовсе не подарок, а проклятие – я ведь не могу и половины песен выслушать, чтоб не оплеваться от халтурной настройки инструментов! К тому же я вижу души не только у предметов – и у музыки тоже.

Некоторые песни таких отвратительных цветов, что я умоляю выключить их скорее, иначе мне становится страшно. Правда, ещё хуже, если песня почти бесцветная или бесформенная. И совсем не пахнет… На такую музыку просто невозможно смотреть! Сейчас многие песни собирают наспех из каких-то пластиковых отходов. В них нет души, только подделки вместо душ – лживые и мёртвые. Больнее всего, что этого почти никто, кроме меня, не замечает. Когда таким песням подпевают или даже плачут под них – мне становится очень больно. Как если бы я оказалась одна среди зомби. Я часто затыкаю уши в торговых центрах. И глаза тоже зажмуриваю.

Кожа мне досталась такая же навороченная. Чуть градусник упадёт ниже +10 – я тут же ощущаю на лице иголки холодного воздуха и прячу голову в шарф. Стоит градуснику перескочить +25 – и мои щёки щиплет зной. Правда, если немножко потерпеть – я опьянею от солнца. Перестану чувствовать жжение, в голове закружится вихрь, а из ног вырастут крылья. Но даже это не главная жемчужина сверхчувствительности. Если я надену юбку и поймаю ветерок под определённым углом, то через минуту-другую – але-оп! Я испытаю оргазм! Вот почему я так люблю гулять в платье по набережным. Останавливаться и смотреть вдаль… А зеваки что думают – что я вся такая упоённая видами натура? Алё!

Меня вообще мало кто понимает. Хоть сколько-нибудь! Любая несправедливость доводит меня до такого кипения, что жить невыносимо. А я-то вижу их куда больше, чем многие! Столько людей даже не догадывается, из-за чего я бываю на них так зла. Меня каждый день терзают острые когти одиночества.

Но ни за что и никогда я не верну судьбе её «подарок». Не обменяю ни на какое спокойствие и счастье! И не только потому, что я то и дело испытываю оргазмы и наркотические опьянения отчего ни попадя. Видеть и испытывать ТАК и СТОЛЬКО… Я чувствую себя такой живой! Я живу. ЖИВУ. И от этого трудно отказаться.

Ну уж не-е-е-е-тушки!

Апрель. Помехи…

– Они придут за мной! Они снова придут за мной!

– Я их встречу. Никто не посмеет прикасаться к тебе.

… // помехи // …

– Я их чую, Лео!

– Ты ходила к врачу?

– Умоляю, верь мне! Они только того и ждут, чтобы вы все бросили меня в дурке! Наедине с ними! Прошу, обними…

…Какие напуганные у него объятия. И совсем не успокаивают…

Сентябрьское утро. Рань господня.

Я стою у зеркала в своей розово-фиолетовой комнате. Скоро выходить в мою любимую-любимую (ха-ха) гимназию.

С той стороны зеркала на меня смотрит огненно-рыжая девушка с чертовски нежной розовой кожей.

Как же мне повезло родиться собой! Каждое утро я по полчаса любуюсь на своё отражение. Кто знает, когда ещё за целый день мне удастся насладиться прекрасным? И плевать, что я совершенно не вписываюсь в какие-то там стандарты! Мне-то что?

Стандарты для идиотов. Моей красой восхищаются скульпторы, а не только сопляки гимназисты. Если вы слышите мои мысли – слышите? Вы должны запомнить меня такой!

Янтарно-жёлтые глаза смотрят в меня проницательным прищуром. У меня убийственный взгляд! Многие говорят, что я колдунья – могу заворожить и убедить глазами в чём угодно! Ну, раз всем так хочется – это их право. Людей так просто одурачить.

Нос у меня очень тонкий, длинный и с горбинкой. Губы тоже тонкие, тёмно-бордовые и чётко очерченной формы. С острыми, почти готическими кончиками. Я редко крашу их помадой – не хочу портить волшебный оттенок! И вообще ненавижу создателей помад, потому что они только и делают, что воруют мою сущность! Теперь любая может сделать губы бордовыми, а это несправедливо! Особенно потому, что я люблю и уважаю бордовый цвет как живого человека! А иные помаду лишь намажут и сотрут, только её и видели. Это невыносимо! Зато я бессовестно крашу волосы – вот такая вот белиберда.

Я подкрашиваю свои рыжие кончики тёмно-вишнёвой краской – в тон к моим губам! Выглядит отпад! Острые бордовые губы – и острые бордовые кончики волос! Я в восторге! И градиент получается безумно сложным – на солнце он играет то кирпичным, то малиновым. И дико идёт моей розовой коже. Точно все цвета зари на одной лишь моей голове! Я вся похожа на закат. Особенно когда надеваю свои вишнёвые туфельки – и иду гулять по осенней кленовой листве. Даже мои любимые ягоды – вишня и облепиха. И музыку больше всего люблю жёлтую или красную.

На прошлой неделе у меня выскочил здоровенный прыщ над губой. Я даже и не подумала его спрятать! Он был такой ярко-розовый и красивый, что я взяла бронзовые тени – и дорисовала ему оправу! Получился настоящий рубин на фарфоровой коже. Ягодка брусники в розовом зефире.

Но никто, кроме меня, этого, конечно же, не понял. Все видят просто прыщ под бронзовой присыпкой! Ума не приложу! Сотни девчонок отхватывают тысячи комплиментов чёрт знает за что! Да это порой и достоинствами-то назвать нельзя! Как фальшивые рубины для тех, кто не имеет вкуса. А я обладаю настоящим сокровищем – и всем на него наплевать. Ну хорошо, не всем, лишь некоторым – таким, как засранец Лео.

Мама говорит, что черты моего лица лепили вручную сотни эльфов-ювелиров. Она гораздо красивее меня – в сравнении с ней я как зелёная неспелая вишня. Но я и правда очень симпатичная. По-настоящему.

И я надеюсь, что в старости мой розовый зефир превратится в треснувшее безе и графские развалины. И вся я стану похожа на картину в стиле рококо. У меня и сейчас довольно контрастные пропорции. Под осиной талией приютился пухлый животик. У меня длинные ноги, крупные бёдра, но тонкие щиколотки, как и запястья и подушечки пальцев.

Ещё у меня очень маленький и острый подбородок. Правда, под ним – второй. Запасной. Но он нисколько меня не портит – напротив! Моя кожа и впрямь очень похожа на нежный розовый зефир – и припухлость у шеи придаёт десерту весьма аппетитные рельефы. Смотрится чертовски обаятельно! Кто вообще придумал, что второй подбородок не может быть красивым? Я тоже люблю волевые и крупные, но только не эти повальные вставные челюсти! Дьявол упаси меня стать такой же – похожей на варана! Меня вообще удивляют люди, коверкающие свои черты!

Во-первых, о чём они думали вообще? Ведь человек, живущий в маске, свою половину никогда не встретит! Кто-то, предназначенный ему судьбой (её величеством генетикой), ни за что теперь в него не влюбится! Он просто не узнает исковерканные черты!

А во-вторых… Чаще всего это напоминает безвкусный тюнинг дешёвеньких тачек. Или попытку сделать дорогую сумку из обшарпанной клеёнки. Вы уж простите, но только благородное дерево от старости хорошеет! Как и некоторые люди с возрастом «ярчеют» и «сочнеют». Например, моя мама. Как вишня – что со временем становится всё темнее и слаще. И морщины лишь точнее прорисовывают её характер – обводят жирным и без того красивые черты. Да я ни за что на свете не позволю ей разгладить их! И испортить такую графику, так искусно временем состаренное дерево.

Время нещадно стремит ко мне урок, но пространство не торопится сближать нас. Всё-таки я люблю литературу.

Кабинет литературы

– Эй, Кир! – я запустила в одноклассника кручёным CD-диском. Кир ловко извернулся и поймал. Молодец.

– Ого! «Significant other» – это же антиквар!

– Ага. Он с автографом!

Кир, не сводя с вещицы огромных горящих глаз, машинально достал телефон, чтобы тут же сделать фото:

– Завтра верну!

– Можешь поиграться!

Лео сидел ко мне спиной, как обычно, уткнувшись во что-то под своим носом. Обожаю при нём расточать любезности другим парням. Я же вижу, как он бесится.

– Лео, видал? – Кир думал, что приятно удивит друга. Ага. Конечно.

– Да, – раздражённо отозвался Лео. Стараясь делать вид, что ему плевать на эту ерунду, только сильнее обычного нахмурился. Обожаю.

А ещё говорят, что любовь не терпит злорадства. Хотя если я и люблю Лео, то больно уж лениво.

Звонок!

Ручей ученичков втекает в класс, как кайф по венам.

Интересно, а какой он – кайф от наркотиков? Если меня так штырит от обычного голода, то что же со мной будет, попробуй я чего потяжелее?..

– Записываем тему, ребятки!

…Наверное, я умру от избытка чувств! Ну-ка, проведу эксперимент. Сейчас слегка стяну вниз кофту и оголю кусочек плеч. Та-а-ак. Теперь буду незаметно вращать шеей, чтобы по голой коже побежали волосы и серьги. Я частенько так делаю, но теперь важно не прекращать, пока… Бог мой. Бог мой! Остановите время, слышите! Как же это супер-офигенно-мега-круто-прия-Я!.. тно.

Рема обернулась на меня заговорщицки. Я слишком громко дышу. И резко подпрыгиваю. Чёрт, я совсем не слушаю учителя…

Какого дьявола? Гумилёв? Да когда уже закончится этот серебряный век нытиков, завышенных амбиций и неоправдавшихся надежд!

– Родился в семье врача…

Нет, не слушала – и начинать не буду! Дома меня ждёт свеженькая шекспировская пьеса: я наконец берусь за «Укрощение строптивой»! Доживу этот день в предвкушении страстного вечера.

Рема шепнула что-то Лиде на ухо – и та тоже обернулась ко мне и подмигнула.

Ремочка. Она тоже рыжая, только дико кудрявая, и её цвет более тёмный и медный. У неё светлые широкие бровки, россыпь веснушек, острые скулы – и хитрющие лисьи глаза. Я часто смотрю на людей – в классе или в автобусе – и представляю, какими бы волшебными героями они были. Я встречала болотных лучниц и земляных колдуний. Рема же целиком волшебная и без всякого воображения! Она даже не представляет, как ей идёт её сине-сиреневый мягкий свитер! Я лишь представляю, какой бы умной она могла быть, если бы её мысли были бы такими же яркими и кудрявыми, как её волосы!

Но нет. Она меня любит. Но почти не понимает, как и все.

Лид умеет носить кожаные шмотки, но при этом не выглядеть ни пошло, ни агрессивно. У неё каштановое густое каре и взрослое уютное выражение лица. Она как старшая сестра.

Лид и Рема клёвые, но они всё-таки слишком поверхностные для меня. Настолько, что даже не понимают – насколько они крутые! Как бы мне хотелось, чтобы они хоть раз увидели себя моими глазами.

– И вот, во время Кронштадтского восстания…

Даже стыдно. Да верю я, что Николай Степаныч был славным малым! Но не сегодня и не для меня. Паршиво мне от «его» времени! Слишком мутный и тяжёлый у него оттенок…

Обрывки связи

– Хей, Крис! Ты нас ждёшь?

– Я да. А пиво нет! – голос срывается от волнения. Боже, у меня будут люди. Они будут говорить и пахнуть… И смотреть на меня! Что другие делают в такой экстремально-стрессовой ситуации?

– Ладно, мы захватим ещё, – тепло улыбался «щекастый» голос Лид.

– И шоколадок! Штук двадцать, приём!

– К пиву?

– К пиву! Да, пиво тоже шоколадное подыщите!

Середина сентября. Перед уроком информатики

Сегодня нельзя опаздывать! Я две недели горела, как спичка, и вчера наконец нашла самое сногсшибательное решение к задаче со звёздочкой!

Некогда думать о ерунде – расскажу по пути, дорогой мой, мать твою, дневник!

Встретимся в городе гаражей у моих жёлтых глаз!

Город Гаражей. Жёлтые глаза

Я на базе, приём! Время есть, чтобы записать мыслишки.

Наш городишка достаточно мал, чтобы местные «звёзды» были по-настоящему знамениты. И достаточно большой, чтобы они оставались по-своему недосягаемы.

Мой класс расформирован – половину я и так едва знаю и не спешу это исправить, а другие и вовсе из соседних школ. В выпускной год все лучшие умы расфасовали по коробкам. Половина нашего класса изучает биологию – Рема и Лид, например.

Кир, я и Лео – среди будущих программистов. На самом деле Кир остался в нашем классе просто за компанию – он умный парень, но точно не Билл Гейтс. А вот мы с Лео – действительно лучшие. И я аж чешусь от нетерпения узнать, как же решил задачу он!

В этом году в программу впаяли тошнотворную робототехнику. Все вокруг почему-то уверены, что я буду писать кипятком от этой затеи. Но это же скучилище смертное! Это не программирование, а вышивание крестиком!

Поэтому я специально взяла задание, где побольше всяких электрических цепей, чтоб не захлебнуться в собственной рвоте.

Но главное – это подготовка к олимпиадам и поступлению! Каждые две недели наш достопочтенный Г. Г. даёт лучшим из нас олимпиадные задачи на дом. Вот это разминочка для мозгов!

Мне удалось найти золотую закономерность приращений в циклах! Интересно, их специально такими сделали? В общем, у меня получилось сократить программу вдвое – используя одни и те же переменные и как счётчики, и как логические выходы. Короче! Просто поверь, что это охрененно крутая идея! И не вздумай сомневаться в мамочке!

Г. Г. точно оценит. Классный мужик, кстати.

Ну всё, автобус подоспел!

Автобус

За окном видок не фонтан. Старые дома сменились такими же старыми, только «облагороженными». Дешёвые декорации для спектакля под названием «Жизнь, идентичная натуральной». …И добротный кирпич был обшит панцирем из пластиковых стаканчиков! Мерзость, как и то, что это считается благом. Я сейчас как отражусь в окне свирепым видом! О! Отражение из моих рыжих волос и серебряных серег похоже на дождь средь осенней листвы! Ну вот, уже совсем другой пейзаж получился!

Сосед плюхнулся сбоку и задел моё предплечье. Как секирой по нервам! Я чую каждый волосок его кожи – и мне они совсем не нравятся! Они колючие и липкие – лучше прижмусь к соседке напротив. У неё классная жёлтая сумка! И фиолетовый свитер. И цветастые широкие штаны. Да она вся похожа на пластилиновый мультик! Вот это я понимаю – пища для глаза! Особенно в этой трясучей консервной банке, где каждый будто нарочно пытается отравить мой взор своим убогим видом!

Ох! Автобус тряхануло на кочке. О, эти цветные широкие штаны! Они коснулись моей голени, и я… я дьяволу душу продам за то, чтобы это повторилось! Плевать, отныне я за плохие дороги! Обычно я каждую кочку ощущаю почками, но сейчас это неважно. Потому что на каждой неровности уголок волшебных брючек пластилиновой дамы украдкой гладит мои ножки даже сквозь джинсы. Я это чувствую! И это то, ради чего стоит жить! О, да я сейчас с ума сойду! Тащите контракт с дьяволом! Где подписывать?

Моя пластилиновая волшебница вышла на одну остановку раньше меня. Но на мне ещё долго будет красоваться идиотская улыбка, судя по тому, как на меня пялятся. А вот это уже противно. Ставлю на плей жёлтых Dusted, чтоб отвлечься.

О, чёрт, моя нелюбимая песня заиграла. «(Into the) Atmosphere». А, пусть себе играет. Ну-ка посмотрим на неё! Жидкие, светящиеся жёлтым и белым линии. Но что тут ещё? Раньше я этого не замечала. В жёлтые линии вплетены тонкие тёмно-синие струны! Они начинают проникать под мои рёбра и настойчиво скрести. Что даже слюна выделилась. До настоящей секунды эта песня казалась мне глупой весёлой дурочкой. Но сейчас я впервые слышу в ней синюю скорбь. Просвечивающую сквозь жёлтую надежду. Эта песня вдруг доверилась мне! Показала свою тайну. И этот переход с 2:13! Он решил меня добить! Линии соединяются между собой и делают тёмно-жёлтую петлю, а мелодия начинает говорить: «Столько пустоты вокруг – точно для слёз. Но посмотри, как я мерцаю в них. Я понимаю твоё сомнение и одиночество. Я сзади. Я держу…» К горлу подкатывает увесистый ком. Вот сейчас наступил тот момент, когда я наконец влюбляюсь в эту песню без памяти. Это исторический момент, слышишь? Тот момент, когда у меня появился ещё один друг.

Помехи

– Ты думаешь, ты всё знаешь? Да что ты о нём знаешь? Слухи? Что ты о нас знаешь? Чужие домыслы?

…// глитчи и путаница //…

– Тебе! Какая! Сраная! Разница? – чеканила я с каждым шагом. – Это ты у нас любишь полизаться тайком, а потом всё отрицать! Это не про…

…// помехи //…

– Кристина! – послышалось басовое эхо.

…Тебе больно. …Мне больно… Я всё ещё люблю тебя. Лео!

Кабинет информатики

– Ну что, всё у нас как всегда. Браво, Кристина. Браво, Леонид. Сразу две блестящие идеи для решения задачи с параллельными ветками. Давайте рассмотрим каждый на доске.

Обожаю Григория Германовича за его лаконичные эмоции. И за дикцию, которая и без шуток хорошенько подпахивает юморком.

Лео с неприкрытым интересом и уважением пялился в мою тетрадь.

Лео. Да. Вообще-то его и правда зовут Леонид Митин. Но никто уже этого напрочь не помнит. Однажды, в начальных классах, Лео сыграл львёнка в школьном спектакле. Уже тогда он был крупным кудрявым мальчиком – и роль ему подошла как влитая! С тех пор он стал сначала Львом. Потом в каком-то чате Лео зарегистрировался как Leo Need Meat. С тех пор к нему и прилипло клейкое карамельное «Л-л-л-л-лео». Все зовут его Лео, даже учителя часто путают и кличут Львом – и никто их не поправляет. Да он и сейчас из-за пышной кудрявой шевелюры и крупного телосложения чертовски похож на неторопливого льва, чудом забредшего в гимназию. С которым правда лучше не связываться.

Только он себя со стороны не видит. Лео красивый. Он очень высокий и крупный. Я знаю, что Лео стесняется своей полноты – но, чёрт возьми, как же мужественно он при этом выглядит! У него статная осанка и широченные плечи. Жёсткая, вьющаяся шевелюра. Чёткие, гранёные черты и бесподобный овал лица! Если я когда-нибудь оторву Лео его несносную башку – то, клянусь, что принесу домой и хоть налюбуюсь вдоволь. И нацелуюсь. Или сделаю из неё бюст для академии искусств. А его глаза, боже, ещё ярче и выразительнее моих! Ресницы гуще, а разрез настолько сложной ювелирной формы, что можно устраивать выставки у его глаз! И какие у него красивые пальцы! Стала бы природа корпеть над какими-то пальцами, если их вообще можно спрятать за дубинкой? Нет, у природы явно было вдохновение, когда она лепила Лео!

Ещё он немного псих. Как и я, любит процессоры и готическую музыку. И считает, что я до дичи влюблена в панк-рок. Он неправ. Я влюблена в него. Но недостаточно для соприкосновений жизней. Любовь – не повод для романа. Нужно трогать человека – а это удары током… И вообще, чего он пристал? Мне кажется, мы даже спустя двадцать лет будем травить друг друга, а внуки будут делать на нас ставки. Вот уже предвкушаю, как однажды мы поймём, что не можем больше скрывать нашу любовь и бла-бла… Швырнём друг в друга кольца. Только вот я до сих пор на него зла за его тугой лоб! Лео ранит меня равнодушием всякий раз, как я поворачивалась к нему беззащитной стороной симпатии! Ну что за придурок?!

– Ты домой?

Что? Таким ласковым этот голос я ещё никогда не слышала.

– Можем пойти вместе. У тебя крутое решение!

Ох. А какое было у него? Я же так торопилась узнать!

Оказывается, урок уже кончился. Григорий Германович поставил нам высший балл, и Кир стёр с доски. А Лео только что позвал меня пойти домой. Вместе с ним.

Всё, что нужно знать за сегодня

Дорогой дневничок.

Лео козёл.

Гимназия, второй этаж. За окнами дождь

Нет сил ждать вечера, когда я наконец распахну ноутбук, загружу среду разработки и решу эту задачку! Голова уже раздувается от идей, поэтому я строчу в зелёный лист прямо на подоконнике, забыв убрать книжки в сумку и зажав их в коленках.

Нет, сортировкой слишком долго! Должно быть какое-то универсальное сравнение! Чёрт! Сумка свалилась-таки на пол, и все мои цветные лекции ковром устлали пол.

Терпеть не могу белую бумагу. Этот цвет мне напоминает смерть, пустоту. Если взглянуть на белый лист, то кажется, что проваливаешься в ледяное болото. Холодно, и дышать трудно. Я специально купила пачку цветной бумаги – и у каждого предмета свой собственный мир: у информатики – зелёный, у литературы – жёлтый, у физики – красный, а у математики – синий. Самое удивительное, что кого-то это удивляет! А меня удивляет, как можно писать в белой тетради или смотреть в белый экран! Даже текстовые редакторы в моих гаджетах чёрные и с жёлтыми буквами. Как звёзды во Вселенной. Смотришь в них – и жить хочется. Печатаешь текст и словно рассекаешь космос в одиночестве – так хорошо и уютно… Но некоторые учителя думают, что это мой очередной способ выпендриться. Обидно, чёрт возьми. Ведь мне правда душно и страшно в этой вашей бледной макулатуре.

А ещё часть текста я записываю левой рукой – зеркально. И даже придумала свою собственную стенографию – с рисунками и шифрами. Так я лучше запоминаю всё, что вывожу. Отчасти благодаря этому я так хорошо учусь – я всегда тщательно продумываю, как перевести диктуемый текст на свой язык – а значит, понимаю, о чём пишу! И мне становится интересен предмет. Но парочке учителей почему-то не нужно, чтобы я понимала… Им важно, чтобы я ходила в белой блузке и строчила занудным почерком в белой тетради.

– Кристина!

О, да. Вспомнишь солнце – вот и лучик.

– Сегодня комиссия ходит по гимназии, вас же предупреждали! Ты почему опять в красном свитере явилась?

Когда я надеваю белую блузку, то ощущаю, как руки врага трогают моё тело и душат меня за шею. Мне становится так плохо, что я чувствую, будто мою кожу прожигает собственное двуличие. Я и минуты этого терпеть не могу. Но как им это объяснить?!

– Я правда не хочу, чтобы у вас были проблемы из-за меня. Честно, Таисия Карловна! Я спрячусь. Меня никто не увидит – даю слово! Я могу даже прогулять последние уроки – там всё равно ничего путного, а мне нужно олимпиаду решить.

– Это что ещё за разговоры, Кристина? Девочки из «Г» класса уже пообещали мне, что снимут цветные серьги!

И? Они их сняли? Обещать – не значит жениться! Они просто на время спрятали свои серьги в карманы! И сами тоже спрятались за углом гимназии – и курят там дешёвые папиросы, пока мы с вами тратим время. Но не могу же я сказать это вслух – и выдать девчонок?!

– Если бы я дала вам слово, то обязательно выполнила бы его. Но я вам его не давала, потому что привыкла отвечать за свои слова. И не даю обещания, которые не собираюсь выполнить.

– Кристина. – Т. К. смотрела на меня снизу вверх с уничтожающим укором. – Мы будем предпринимать меры!

К глазам предательски подступили слёзы.

– Раз уж дали слово – выполняйте!

Я как-то умудрилась моментально собрать с пола все свои вещи и удрать прочь. Т. К. заметила мои слёзы и не могла остаться равнодушной. Я очень люблю её – и она меня ещё больше. Но что ж у нас за любовь такая дурацкая?

– Почему во всей гимназии все искренне любят друг друга через задницу?! – кажется, я проорала это на всё здание и не заметила, как врезалась в Лид и Рему.

– Крис! А мы тебя ищем! Ты чего ревёшь? Опять на тебя наезжают?

– Пф-ф-ф, плевать!

– Забей! Спрячься!

– Да я прогуляю вообще.

– Ну ты даёшь! Слушай, пока не ушла! Хочешь вечером на тусу с нами? Парни устроят шикарный дрифт! Они попросили лишь подогнать клёвых девчонок. Ты же у нас самая клёвая?

– Легко! Куда подвалить?

– Часов с девяти за заправкой у «Ниагары». Ребята покатают нас бочком, сечёшь?

– Ждите!

Чёрт, что я натворила? Тусовка? Люди? Парни ищут тёлок? Я представляю, что это за парни, с которыми тусуются Рема и Лида, – стоит мне хоть раз промямлить какую-нибудь глупость, как меня закопают в позоре навеки!

Но ведь я же дала слово, что буду! Тьфу на меня!

Близ «Ниагары»

Вот же чёрт, уже совсем темно, хоть глаз выколи! Даже мама удивилась, куда я собралась в такое время. Но раз собралась – значит, так нужно. Поэтому никаких уговоров не было.

Шикарное место для тусовки! Пустыри, бараки и ближайшая остановка в километре. К слову сказать, «Ниагара» – это мотель на отшибе города. Наверное, он планировался как придорожный, но стал самым настоящим борделем, куда жители ездят грешить с проститутками – подальше от семей и церквей. Коль не в городе – то и не грех. Этакий блудливый горизонт событий. Параллельная вселенная. Лимб перед кругами ада. Сон.

«Ниагарой» это гиблое место было названо тоже из благородных побуждений – рядом бежит лесной ручей и впадает в болотное озеро. Но теперь среди наших жителей слово «Ниагара» давно стало нарицательным диалектом и обросло пошлыми эпитетами и шуточками про водопады и слюни. Я точно поссорилась с головой!

Что ж. Иду на огни и рокот машин.

– Кри-и-и-ис! А вот и наша малышка!

Рема висла на шее у какого-то взрослого парня. Она покачивалась на нём, как на шесте, и махала мне бутылкой пива. Мне уже нехорошо. На меня многие пристально обернулись, но парень Ремы стоит как упоротый. Как будто он давно сдох, а она и не заметила. Подойду осторожно к ним.

– Приветик, – сказала я наглым медовым басом и засунула руки в карманы своей кожаной куртки. Упоротый труп Ремы наконец взглянул на меня не без уважения и одобрительно кивнул. Не люблю такой тип. Слишком худой, высокий, и шмот такой же невзрачный, как и он сам.

– Клёвый прикид! – я впервые видела Рему косой от выпивки. Но не слепой, она права: на мне кожаная приталенная косуха, замшевый чёрный берет и Те Самые Джинсы. Моя банда! Я долго не решалась идти в них. Боялась, что если провалюсь – это ведь произойдёт у них на глазах. Любимые джинсы будут натянуты на обделавшийся зад – я не могу их так подставить! Но джинсы посмотрели на меня и сказали: «Хей, детка! Ты что, сомневаешься в нас? Разве мы не нужны тебе, чтобы становиться сильнее? Вспомни, сколько дерьма мы уже пережили вместе, крошка, и давай сделаем это ещё раз!» И вот мы заодно.

Пора выпустить на прогулку мой фирменный тяжёлый взгляд. Я выпрямила осанку и бегло пробежалась по всем глазами. Стояли три японские тачки, украшенные наклейками и трещинами на бамперах, двери были распахнуты, из одной играла средненькая музычка. Двое парней ковырялись под капотом, ещё трое слонялись туда-сюда, и пара незнакомых мне девчонок мелькали между ними. И косо на меня посматривали. Я им не нравлюсь. Где-то вдали от всех в тени я заметила Лид – со своим собственным упырём. Кажется, они тихо ругались, и Лида со мной даже не поздоровалась.

По-моему, ребята вполне неплохие. Только гораздо старше нас.

– Мой пёсик обещал нас покатать! – Рема резко подсунула бутылку мне под нос.

Я чудом выхватила, не получив оплеуху, и для вида отхлебнула. Пёсик? Фу, Рема! Бэ, и пиво тоже гадость!

– Покатаешь? Меня и Кристину! Это моя псинка, знакомься! – Рема попыталась укусить своего дворнягу за подбородок, но тот ловко отстранился и поцеловал Рему в её пьяный лоб. Псина с одобрением посмотрел на меня:

– Покатаю, – а потом кивнул в сторону остальных, – а с этими что делать?

Рема с размахом развернулась к толкучке: – Эти шмары? Обойдутся! – и подмигнула мне.

– Их пусть Джоня катает? – пёс нежно, по-отечески смотрел на Рему. Она ведь младше его лет на семь!

– Да! – Рема попыталась тявкнуть, как собака, и поцеловала своего бойфренда, неуклюже подпрыгнув к его физиономии.

Я здесь лишняя. Я не знаю, что говорить! Лучше мне провалиться! Двое направляются к нам…

– О! – Рема заметила их и, продолжая висеть на своей сторожевой собаке, стала размахивать руками. – Знакомьтесь! Эта Кристиночка, это Жека, а это Влад!

Парни улыбчиво мне кивали.

– Кристина разбирается в технике! Что вы там хотели делать, скажи-ка! Чинить, чирикать? – Рема опять развернулась к своему упоротому шесту. Не знаю я, как ещё называть это чучело!

– Чиповать, – тихо и с улыбочкой ответил тот.

– Во! Щас Кристинка вам расскажет, как электрика работает! – Ну спасибо, Рема. Удружила!

– А ты ремонтируешь, что ли? – спросил один из подошедших.

– Увлекаюсь, – уклончиво ответила я.

Двое переглянулись и сделали одобряющие гримасы. Пока не так уж страшно.

– А есть проблемы? – решила я сама шагнуть в чудом миновавшее меня болото. Ай да Крис!

– С блоками худо-бедно – датчики выровнять никак не можем. Заказали с «Али», и теперь они нам кажут, что мы в космос полетим.

– Выбросьте в урну и купите новые, без сюрпризов. Ежели хотите развлекухи, соберите в кучу косые значения, примерьте к ним кривую и врежьте кусок кода, переводящий одно дерьмо в другое.

– Молодчуля! – ребята пожали мне руку, хотя я не уверена, что они вообще меня поняли. – Давно увлекаешься?

– С тех пор, как бабушка-электрик нянчила меня на пенсии.

Парни заржали. Что? Серьёзно? Вас прельщает такого сорта юмор? Это даже не шутка! Это правда! Чёрт с ним, зато я в ударе. А вот и Лид со своим подтянулись к нам. Кажется, они помирились.

– Привет, родная! – на радостях Лида даже обняла меня и чмокнула в щёку. Её прикосновения меня нисколько не обжигают, они даже приятны.

Все подошли к нам. Ну вот я и своя. Могу просто молчать, иногда улыбаться и слушать, как меня любезно развлекают историями.

Кто-то подъехал и остановился неподалёку. Прибывшая машина была без обвесов и наклеек и явно посолиднее.

– Я сейчас, – парень Ремы и ещё несколько ребят ушли в сторону гостей.

– Старшие приехали, – шепнула мне Рема, – сейчас поговорят и отпустят.

– А что им нужно?

– Да фигня, не парься, – шепнула с другого бока Лид, – это вот те парни делают серьёзные делишки, не наши. Наши так – здесь подсуетить, там подсобить.

– Да, те ребята клёвые! – Рема хищно улыбалась. – Я, конечно, люблю мою псинку и всё такое, но вот бы хоть раз потусить с Котиком!

Из прибывшей машины вышли трое. Видок у них был жуткий даже издалека. Один, самый крупный и упитанный, был в чёрной куртке и бейсболке, задранной почти на затылок. Идиотский прикид! У него тоже, как и у меня, есть второй подбородок – только, клянусь, этот выглядит страшно! Особенно под синюшными веками. Он похож на моржа-зомби, нависшего над всеми вульгарной анафемой, и одной своей тушей вселяет ужас! Второй был похож на мультяшного солиста Gorillaz. Или вовсе на чёрный призрак! Несмотря на то, что он стоял под фонарём, умудрялся быть скрытым в тени наглухо. Да он и есть ходячая тень! Я с такими не то что тусить – даже за пивом не выйду! А третий…

– Смотри, какой он классный! – не унималась Рема, – это Эрик Котик!

…Самый страшный. При взгляде на него у меня кишки набиваются льдом. Среднего роста, худой, в серой кожаной куртке и с каштановыми волосами до плеч. Ничего особенного, я не могу понять – почему испытываю животный страх в его присутствии? Как от жестокого и опасного зверя. Он был самым маленьким, но стоял в центре как главный и искривлял своим видом всё пространство вокруг, будто чёрная дыра: даже парень Ремы, когда чуть приближался к нему, тут же ссутуливался и чах.

– А почему он Котик?

– Сплетни всякие – одна хуже другой!

– Кто-то говорит, что ест кошек своих врагов заживо. – Лид смотрела на него пристально, с еле заметной, но жадной улыбкой.

– Господи! Скорее бы они свалили!

– О! Они идут к нам! – Рема развернулась ко мне. – У меня макияж не в говно?

Зачем они приближаются к нам? У меня всё плывёт перед глазами. И голова от страха кружится. Шок, точно нас захватили террористы. Как если бы к нам подкрадывались волки, а все стояли бы так же безучастно. Хуже того, все любят этих волков!

Местные ребята показывают им свои машины, неудачно шутят и осторожно улыбаются извиняющимися улыбками. Те трое стоят надменно и совсем не слушают. Раз все так боятся шакалов – зачем впускают в свою жизнь? Объясните мне, как устроены люди!

Котик медленно развернулся ко мне лицом и смотрел не моргая.

Чёрт! До меня вдруг дошло, что я уже минуту сверлю его свирепым взглядом, полным ненависти! Зачем я привлекла его внимание? Теперь придётся драться с росомахой…

– Это наши девчонки, – стараясь делать беззаботный вид, сказал тот, что спрашивал меня о датчиках. Тот, кто сам трусит, ещё и пытается нас защитить. Уважаю.

…А он посмотрел на меня с интересом. Совсем не в моём вкусе. И без того странно, близко посаженные глаза косили один на другой. Они были почти прозрачные, с острыми чёрными зрачками, точно паучьими хелицерами с капающим ядом – от их взгляда становилось по-настоящему больно и дурно. Это самые настоящие клыки в глазницах – они впивались и косились, резав душу изнутри… Покатые плечи. Длинная шея. Я люблю нос горбинкой – а у него он вообще непонятной формы, вздёрнутый, с крупными хищными ноздрями. Я люблю очень высоких и даже упитанных – а этот всего на полголовы выше меня, да ещё и щуплый. Он был похож, скорее, на лиса с этими хитрыми глазами. А в своей кожаной серой куртке – и вовсе на крысу! Невероятно тонкие, сливающиеся один с другим волосы напоминали пасту, смазанную в каре. Огромный круглый лоб, как на картине средневекового художника. Нельзя было уловить: аристократичной породы его кровь или просто чудовищной.

Мне стало жутко от одного лишь факта существования этого страшного Эрика. И ещё более жутко оттого, что он вряд ли когда-нибудь снизойдёт до меня и заговорит на равных… Почему? На кой чёрт мне его признание?!

– Да ты что? – он отвечал одному из парней, но смотрел с прищуром прямо на меня.

Даже Рема сглотнула. Лид вообще ушла в тень позади нас с такой гримасой, будто её ошпарили пощёчиной.

А мне страшно, что он смотрит на меня даже не как на добычу – как на врага. Которого не нужно есть – только уничтожить. И, что ещё хуже, – унизить…

Если меня унизит при всех такой, как он, – да я сама вскроюсь после этого! Можно предвидеть, что он сделает это самым гнусным образом, выставив меня мешком с гнилыми потрохами. А я с таким жить не намерена! Руки и горло начинают дрожать. Это значит, что я загнана в угол, я на краю. И я готова драться! Терять, кроме достоинства, нечего. А это самое важное в жизни!

Но он не нападал. Просто смотрел.

Его взгляд был похож на кривые острые стрелы. Он без труда заходил в душу – в самые кишки – и шарился там, как у себя дома. Но при этом залезть в его глазёнки – да даже поймать их, ухватить и вытащить из себя – было невозможно.

– Мне нехорошо, – шепнула я Реме.

– Брось! Ты это из-за Котика?

– Я правда поеду!

Скорей домой!

Я вернулась вечером домой, сижу за своим письменным столом – и меня трясёт.

О чём я думала! Вечеринка со взрослыми незнакомыми парнями рядом с борделем – что я ожидала там увидеть? Постановку «Строптивой»? Это, пожалуй, вышло!

Но как теперь жить с мыслью, что ОН существует? Что такие люди рождаются, доживают до лет своего господства и спокойно разгуливают по нашим судьбам? Это всё равно что приехать просто так поглядеть на войну: ты знаешь, что она есть, но зачем это видеть, если не готов с этим жить?

Может, он не так плох – как и с виду отвратительный жених Катарины Петруччо? Нет, фу, что за мысли!

Дрянь, дрянь, дрянь!

Как теперь выбросить из головы воспоминания о том, как моё тело резали и вспарывали? Как мои кишки лизали изнутри? А Рема, а Лид? Они что, ничего этого не чувствуют? Боже, какой он противный! Трясёт и тошнит. Ну почему такие, как он, существуют? Так. Надо что-то сделать, верно? Что там втирают про сраную арт-терапию? Сейчас-сейчас. Вот я его нарисую – и он останется моим заложником на бумаге! Не такой уж страшный!

Его взгляд меня просто истерзал, изнасиловал – я всё ещё дёргалась от ощущения тысячи глубоких проколов во всём теле.

Мне было ещё хуже оттого, что он всем нравился. И что ему не нравлюсь я… Бред! Вот я нарисую его глаза – и станет легче. Демон не такой уж страшный.

Сон…

Ночь. Закрытая галерея. Зелёные стены. Одна из картин заставила меня обернуться и замереть: гигантская крыса разинула пасть прямо надо мной. Из пасти торчали лезвия бритвы. Вместо глаз у неё – огромные клыки. Я старалась тихонько пройти мимо. Полотно было в трещинах – я боялась, что от моих шорохов они ещё сильнее расползутся. Боялась окончательно «разбить» масляный слой, боялась, что крыса без труда выберется из треснувшего сосуда… Услышит меня – и прорвётся сквозь разбитую краску.

Первый октябрьский день

Сегодня такой серый алюминиевый воздух, что хочется нежиться дома в обнимку с какао и любоваться в окно. Макать в кружку мой второй подбородочек, как аппетитный маршмеллоу. Мурашки хотели прошмыгнуть незамеченными – от мыслишки, как бы сладко Лео его облизал… Аж мышцы сводит! О, нет! Даже мысли об этом слишком травмируют кожу. Я тороплю события: мечтать о поцелуях с Лео я пока не готова. Липко, пошло! Забудь-забудь!

Вечер осени. Небо похоже на серый жемчуг, а от габаритных огней так кружится голова, что кадр кажется запаздывающим. Октябрьские вечера похожи на бутылку из голубоватого стекла, набитую фольгой, чёрной бумагой и жёлтыми и красными гирляндами. И в этой бутылке, в океане времени гремит… Alice in Chains… «Bleed the Freak»!

Большой тёмно-бирюзовый город С., наверное, сейчас раскрылся, как кувшинка в полночь. Сейчас он особенно густой, и его изумрудный воздух такой плотный и водянистый, что невозможно дышать, как душно… Мне кажется, он ляжет чёрной могильной плитой на мою грудь. Но это будет через год.

Моя комната. Как же я люблю своё вельветово-маджентовое королевство! С размалёванной баллончиками стеной. Каждый из друзей, кто бывал у меня, оставил мне пожелание маркером. Я всё ещё узнаю в нижнем углу рисунок и подпись Лео… Обожаю мой бархатный фиолетовый диван с кучей самодельных заплаток! И мозаику из картонок и фантиков, на которых я рисовала сюжеты из своей жизни. Раньше я вела дневник с помощью рисунков – так что теперь одна из стен моей комнаты увешана комиксами о собственных тусовках и переживаниях.

Королевским замком выступает мой стол. С мощным ноутом, напичканным фаршем из недописанных кодов и музыки. С ворохом из сожжённых диодов, парой рабочих плат и браслетиком, сплетённым из неиспользованных резисторов. Да, я же, чёрт возьми, девочка.

Лео прислал сообщение с песней. Аж сердце ёкнуло.

Это «Lovesong» The Cure. Откуда он всегда точно знает, какую песню сделать саундтреком моей жизни в это время года? В этом октябрьском зеркале готик-рока 90-х и ещё более пыльного старья.

Хочу скорее понедельник. Увидеть его.

Воскресный сон

Коллапс Пульсара.

Я в глубине Галактики, но не лечу с бешеной скоростью, как обычно. Я замерла неподвижно и жду.

Передо мной во всей красе танцует Пульсар…

Яростно машет своими смертоносными щупальцами.

Жутко. И дьявольски красиво.

За долю секунды пульс замирает – и белая звезда коллапсирует с бешеной скоростью.

Я увидела гигантский взрыв. Роскошный, похожий на белоснежную хризантему. Лепестки её сначала медленно распускались, и края их окрасились в бледно-сиреневый. Цвет бесконечности.

Затем хризантема расцветала с бешеной скоростью, и из ядра её стал сочиться стремительный белый свет. Такого чистого и светлого я не видела в жизни – даже когда смотрела на сварку! Спустя мгновенье он стал настолько ярким и пронзительным, что мне было дико больно смотреть на него дальше. А ещё через долю секунды – я ослепла. И от жгучей боли в глазах проснулась…

Весь день всё белое мне теперь кажется предательски поддельным и серым…

Больше нигде я не встречаю тот НАСТОЯЩИЙ БЕЛЫЙ свет. Даже когда тайком (в надежде!) снова пялилась на сварку в одном из гаражей…

Хочу жить в любом из моих снов. Или в мультиках Хаяо: «Замок» и «Призраки» – это тоже мои сны. Как и «Алиса в Зазеркалье» в пересказе Владимира Орла. Я люблю их так, что, кажется, готова за них умереть.

Снова мрак! Пустые тени от истины!

Я выбежала из кабинета и хлопнула дверью.

Конечно. Теперь я буду конченой несносной стервой, которая плюёт на всех и демонстративно творит что хочет?

Да?

Как же меня разрывает от такой не совместимой с жизнью несправедливостью! Мир, неужели ты действительно так погано устроен?!

В голове всё звенит: «Кристина, из-за таких безответственных, как ты, проигрывают войны». Этого не может быть, нет, нет, нет!!!

Помехи. За полчаса до…

Мне не терпится показать всем свои брюки!

Вчера я дочитала «Строптивую» до того момента, когда Петруччо забрал новоиспечённую жену Катарину в свой замок.

Да, я медленно читаю, ясно?

Вообще не понимаю тех, кто жрёт книжки пачками – и ещё гордится этим! Это всё равно что каждую неделю бывать в новом городе и глотать его пейзажи залпом. Через глотку фотообъектива. Как можно понять место, если ты не распробуешь каждый его пиксель – и не пропустишь через всё своё тело?

Ведь в каждой строчке доброй поэмы – куча скрытых смыслов! Я не успокоюсь, пока не расшифрую их все в этом небинарном коде! Допустим, в главе двести строчек. Это же какая комбинаторика! Сколько всевозможных смысловых сочетаний! Но самое важное – в конце придумать собственный. Отдать долг книге своей монетой. Вернуть в казну больше, чем берёшь. Если бы знания лишь передавались друг другу без изменений – мир бы стоял на месте. Прочесть книжку и не открыть сверхновое знание – всё равно что взять инструмент на целый месяц – и ничего с его помощью не сделать. Книга должна меня изменить – но ведь и я должна изменить собой книгу!

Одну страницу я могу читать неделю! Высасывать из неё все соки, затирать лист нервными пальцами, пока не разберу по костям и себя, и книгу – и не соберу нас обратно в одно целое. Ещё более прекрасное, чем было. С тысячей новых косточек – книга должна совершить эволюцию с моим мозгом! Вывести новую, всё более совершенную породу Кристины. Поэтому Шекспир. Или Ницше, или Фрейд, или Юнг… Или учебники по физике и информатике. Другие на такое просто не способны! Если книга не выворачивает мой мозг наизнанку – что она вообще может? Какой смысл натягивать мозги на квадратный кирпич? Кому станет лучше?

Нельзя за неделю выковать новый ум. Поэтому не доверяю я тем, кто глотает книжки пачками. И я ни за что не поверю, что одному и тому же мозгу могут легко подойти по форме три тысячи книг. Да это же всё равно, что называть себя лучшим другом трём тысячам человек! Честное слово, когда я начинаю читать книжку – у меня чувство, будто я раздеваюсь и ложусь с ней в одну постель.

Я несколько лет решалась связаться с Шекспиром. Принюхивалась к запахам его слов – ведь все произведения пахнут по-разному, нужно научиться чуять. Стать блестящим книжным сомелье! К тому же прежде чем полюбить что-либо всем сердцем – надо умудриться вырастить для этого ещё одно сердце. Все те, что уже имеются, – давно забиты доверху! Куда я выселю старожилов, чтоб приютить Шекспира? Или уложить его в одну постель с Кандинским? Василий Васильевич вряд ли был бы рад такой абстракции… Так что за пару лет я построила в своей груди целый замок, прежде чем позволила своим рукам коснуться его книжки. Иначе где бы мне пришлось её селить? На фото в инстаграме?

Короче! Я достала свои старые драные джинсы – и обычной гелевой ручкой разрисовала их сюжетами из «Строптивой». Правда, Катарина и Петруччо у меня получились байкерами в косухах, цепях и браслетах…

– Так нельзя одеваться!

– Почему?

– Умом надо выделяться! А не тряпками!

– Это не тряпки! Вы хоть знаете, что они для меня значат? Вы хоть догадываетесь, сколько ума и сердца я в них вложила?

– Что за ерунда? Я сказала Лизе поменять её пёструю кофту – она на следующий же день исправилась и пришла как подобает! Вот это ответственный человек! А ты, Кристина! Из-за таких безответственных, как ты, проигрывают войны!

Я выбежала из кабинета и хлопнула дверью.

Конечно. Как всегда я лишь несносная оторва, которая плюёт на всех и демонстративно творит что хочет!

Да?

Как же меня разрывает от такой не совместимой с жизнью несправедливостью! Мир, неужели ты действительно так погано устроен?!

Я бегу через дорогу в лес, не в силах удержать слёзы внутри себя.

Мне трудно дышать… Это неправда!

Те, кому плевать, во что одеть собственную кожу, собственную душу – лишь бы не ругали, – они ведь первыми сожрут учителей, если им позволить! Раз им плевать на себя – плевать и на других. Они начнут красить волосы в зелёный не потому, что им это важно, не потому, что это цвет их душ. А просто потому что можно! Как верить тому, кто легко меняет свою суть из мелкого страха? Разве можно доверять свободу человеку с мелким страхом? Что ты будешь делать, если тебе всё разрешат? Отпадут все правила и законы? Если больше никто не будет тебя ругать? Что? Такие, как я, – всё то же, что и раньше. Вам невдомёк, что я делаю только то, что считаю нужным, как раза потому, что мне не плевать на свои поступки! Я думаю, что и зачем я делаю – и готова отвечать! Разве то, что я не даю пустых обещаний, хотя это сильно облегчило бы мне жизнь, не означает, что я ответственный человек? Именно тот, кто не понимает закон, а сидит в его рамках лишь из страха, – загрызёт вас заживо, как только вы его отмените!

А я не изменю себе. Буду терпеть колючие внешние углы проклятых рамок. Как бы больно мне ни было – предательство себя будет ещё больнее.

Лео догнал меня.

– Ты чего творишь?!

– А ты? Ты хочешь быть и плохим и хорошим одновременно?

– В смысле? Кому и что ты пытаешься доказать, полгода до выпуска потерпеть не можешь и побыть хорошей?

– А ты всё не можешь перестать казаться хорошеньким?

– Для тебя все плохие! Все думают только грязные мысли – одна ты у нас хранитель истины!

– В отличие от тебя, лизоблюда!

– Зачем ты так?!

– Извини меня, умоляю! Я загнана в угол…

Я уронила сумку на пыльную землю. Никогда так не делаю.

– Пойдём. – Лео поднял мою сумку и закинул на свободное плечо.

– Ты прогуляешь?

– Я провожу тебя.

Рай

Уму непостижимо… Этот неприступный парень – эта всю жизнь, сколько я знаю Лео, замкнутая в самой себе заноза в заднице – впустил меня в свой Мир!

Я у Лео в гостях.

Родители ещё не вернулись. Лео сказал, что для трапезы лучше дождаться их и отужинать всем вместе. Поэтому сейчас Лео поставил чайник и предложил мне шоколадку. Мою любимую… И он достал её не из буфета – а из своего рюкзака. Как давно он таскал её с собой? Ни разу не видела, чтоб Лео ел шоколад!

А вот и… Его комната. Мир Лео.

Вот подушка, на которой он спит. Она чуть примята, значит, бельё несвежее – боже, он точно лежал на ней. Вот бы понюхать её! Я больной фетишист.

Но здесь вообще всё примято его творческим умом. На полках среди книжек красуется куча всяких поделок – самых разных времён и уровня мастерства: видно, какие Лео смастерил ещё в детстве, а над какими трудится до сих пор. О боже! Это же тот самый самолётик из папье-маше! Единственный раз мы делали такие фигурки в первом классе – я лепила бумажонки наугад, а то, что получилось, выкрасила в зелёный и обозвала болотным Кваком. Лео сделал газетный самолётик и украсил его красными полосами. Это же самолётик Лео. Настоящее сокровище.

Ну да. Конечно. На рабочем столе завал из микросхем, диодов, резисторов и книжек по электронике. Как к себе домой пришла! Если мы когда-нибудь умудримся пожениться – нам будет о чём поговорить. О. А кто это тут у нас валяется посреди бардака – ЦП-шным пузом кверху и венами-проводами наружу? Это же наш робот Франкенштейна! Я подошла ближе и аккуратно почесала пузо платы пальчиком.

– Он меня заколебал, – раздался очаровательный мурлычущий голос у меня за спиной. – Мне надоело калибровать всю его тучу датчиков.

– Меня эта идея с пляшущими роботами изначально взбесила. Какая это к чертям электроника? Конструктор лего, только с проводками! Это ж рутина смертная! Скучилище зелёное!

– Как твой болотный монстр? – по голосу Лео можно было догадаться, что он улыбается.

– Верхом на твоём самолётике.

Открытки! В самом углу на одной из полок я заметила открытки! Это же наши дурацкие валентинки – ещё с поганой средней школы! Это как пить дать они: других уважительных причин для розовых сердечек в комнате Лео нет. И ведь он их не выбросил!

Здесь вообще столько вещей, которые для него что-то значат. Которые и есть часть его самого. Осколки мысли. От сердца отколотые спутники. Усеявшая комнату пыльца. Это же рай! Полный богатств! Сокровищница с кристаллами души Лео.

Чайник засвистел.

– Ой, пора, – всё тот же мурчащий бас, выбегающий из комнаты.

Да я пойду за тобой на край света – не то что за чайником!

– Свет нужен?

– Нет! Того, что в коридоре, хватит.

За какие же земные заслуги меня наградили таким счастьем: попивать чай в сумраке и полном молчании. Дожидаясь предков Лео.

Вниз по всем кругам ада

– Девушка!

О-о-о. У меня дрожь от этих холодных властных звуков. Это точно голос великой и ужасной КОМИССИИ.

– Девушка. Вы здесь учитесь? Вы в курсе, что есть форма одежды?

Главное – защитить учителей. Мне не привыкать к побоям…

– Здравствуйте. В курсе. Мы готовим праздник в актовом зале, а в кабинет информатики я зашла, чтобы распечатать сценарий. Переодеваться нет времени, поэтому я в таком виде. Спешу удрать с вашего позволения!

– Не спешите. Сейчас мы выясним. Где завуч?

Боже. Сердце плавится в кишках, по ногам жар. Мне даже перед смертью не будет так страшно. Но чего я боюсь?! В чём я виновата?!

– Где Лариса Юрьевна! Почему ученица в таком виде?

Пора остановить этот гнёт и садизм.

– Лариса Юрьевна не виновата! И никто не виноват – нас не за что ругать, мы никому не сделали зла. Сказать честно? Мне больно от той одежды, что вы так хотите на мне видеть. Я старалась – но не могу вытерпеть эти лезвия на каждой клеточке моей кожи. Только и всего.

– И что? Все терпят. А вы что, особенная?

Это цербер, а не человек. Ей просто в кайф меня грызть, так кого волнует мнение такой низкосортной дряни? Пропадать, так с песней! Всё, мне кранты. Она меня точно не пожалеет, значит, защищаю главное – достоинство. Страх куда-то делся…

– Да. Я особенная. Значит, мне можно?

– Это как вы разговариваете?..

– Ртом. А что я сказала? Кому я причинила зло? Уверяю, я хочу зла другим не больше, чем вы!

– Откуда ты такая взялась, а? Ну-ка, как тебя зовут?!

– Оттуда, откуда мы все с вами. А зовут меня Кристина. Я такая одна, любого спросите – скажет.

– Я поговорю с Ларисой Юрьевной о тебе!

– Так лучше выслушайте её! Вы даже не представляете, что она от меня терпит! – крикнула я, покидая давно остывшее поле боя.

Надеюсь, это Ларису Юрьевну хоть чуточку спасёт. Пожурят, да скорее пожалеют. И стерва уж точно не признается, что ей нагрубили безнаказанно!

Стерва ретировалась, и я помахала ей издалека.

Но кранты мне обеспечены…

– Чего тебе стоит хоть раз поддержать гимназию. – Я не заметила, как врезалась в Ника.

– Поддержать в чём? В поощрении унижения? В том, что вы меня не защитили, когда на меня напали незаслуженно? А что же ты сам трусливо выжидал за углом?

Он меня не слышит.

– Почему ты одна плюёшь на правила? Могла бы быть ответственнее!

– Слушай, ты! Говнюк! Ещё раз скажешь мне, что делать, – я тебе яйца в узел завяжу, сечёшь?

– Ник, свали! – Лео встал между нами. – Я сам с ней поговорю, а ты ещё раз тронешь её – хлебало по кускам собирать будешь, понял?

Ник испарился, а Лео обнял меня и вывел на крыльцо.

Мы сидели на ступеньках больше часа.

– Нам правда достанется. Всем.

– Я знаю. Мне всю жизнь достаётся за то, какая есть, и за то, какой я не буду. Но неужели ты веришь, что это справедливо? Что мы заслужили такую порку? Чем?

– Не заслужили, Кристин, но ты хочешь поменять натуру этих волков? Скоро универ, там всем будет насрать! Мы с тобой вместе сделаем ирокезы и уедем – а учителя останутся. С этими волками. Неужели тебе трудно им помочь, притвориться?

– Трудно, Лео, ты сам ещё не въехал?! Ты думаешь, я не втыкаю во всё это? Ты думаешь, мне не жаль учителей? Думаешь, я не готовлюсь, как на войну, каждый день? Не убегаю в лес, чтоб прореветься перед уроком? Вот это всё, весь этот ужас всю мою жизнь – не так больно, как лезвия на коже, как предательство собственного сердца чёртовой ненавистной блузке, представь, Лео!

– Честно, я не понимаю!

– Если не ты, то кто?! Кто ещё у меня есть на этой Земле? Не Ник ли – наш главный анархист и борец с законом, – и тебя не коробит от вонючей лжи на его лице?

Ничто так не портит музыку, как её фанаты! Ничто так не портит свободу, как борцы, которые в глубине души желают лишь прославиться за счёт её имени!

– Ты сама плюёшь на все законы не потому ли, что ты у нас вся такая свободолюбивая пофигистка!

– Не смей так говорить! Мне вообще никогда и ни на что не наплевать!

Возможно, я единственная, кто изучил эти законы, потому что чувствую, как они наступают мне на горло! Я честно пытаюсь с ними жить. Анализирую их, чёрт возьми! И нарушаю только те, что кромсают моё достоинство.

Ник клонит голову и помалкивает, потому что просто ссытся вылететь – да даже просто быть поруганным мамочкой! Ему есть чего лишиться – например, блеска невыпоротого зада! Да если бы ему правда были дороги идеи о справедливости – разве позволил бы он мне или кому бы то ни было втоптать в грязь самое дорогое? Подумай сам, Лео, смог бы ты позволить унизить самое важное?

– Да он просто не хочет ругаться! Не все такие дикие и забивающие на чувства, как ты, – есть люди робкие и ранимые!

– Что?!

Я согнулась пополам и начала задыхаться. Хватаюсь за сердце – это невозможно вынести…

– Крис, тебе плохо? – Лео подхватил меня. Я села на землю и обняла колени.

– Плюю-у-ущая н-на чув-ства… – я заикалась от наплыва рыданий, которые даже не могла выплакать от шока. – По… по-твоему, трусость перед наказанием – это забота о чувствах других?

– Крис! – Лео гладил меня по дрожащей спине.

– Это Ник! Вот кто нарушает правила, только чтобы поживиться да прославиться! И заметь – он нарушает лишь те, от которых не пострадает его задница!

Вот кто плюёт на правила! И на чувства тоже!

Заставлять выполнять бессмысленные вещи того, кому на это насрать, и меня, для кого это вопрос чести – это, по-твоему, равенство? Как ты смел меня сравнивать с Мариком!

– Согласен, Крис… Да, Марик мутный тип. Но Ник-то как раз что-то там толкает за равенство! Оба они состоят в антиполитдвижняке молодых анархистов. Сначала мне казалось, там одни панки и тупорезы, но они правда дело говорят. Я думал, ты первая возглавишь их!

– Лео, тебе лучше убить меня сразу, чем медленно отравлять такими словами!

Я строго чту свои собственные правила – несмотря на потери и боль. Вот что такое свобода.

…

Боже. Боже! Если даже Лео не понимает таких важных вещей – да кто вообще меня поймёт?! Мне что, теперь его перевоспитывать? Как я зла, как я разочарована! Кажется, я его ощутимо разлюбила. Моё сердце опустело. Полегчало. Похудело… Холодно внутри. Мороз жжёт щёки. Всё дрянь. И жить отчаянно не хочется.

Это конец.

Соревнования по баскетболу

– Ты придёшь? – мне улыбаются два хитрых зелёных глаза.

– Поглазеть на твою задницу?

– Нет, на баскетбольный мяч в моих руках. – Глаза ещё сильнее прищурились от улыбки.

А что мне терять? За окном снежная каша. В душе тоже.

– Хорошо, – я улыбаюсь сдержанной улыбочкой маленького ротика, – я приду. Поглядеть на твою задницу в форме двух баскетбольных мячей.

Как мне нравится это искреннее обожание в этих самоуверенных глазах. Я машу им пальчиками и разворачиваюсь спиной – в сторону дома. Чтобы отвлечь этот взгляд от моих малиновых от смущения щёк. Ну давай-давай. Не упусти шанс полюбоваться и на мои сдобные баскетбольные мячики!

Вечер. Зал. Шум и куча школ

Ден чертовски эротичный парень!

Это ведь, считай, свидание? Спортзал уже ревёт, но многие всё равно стали пялиться на меня, как только я вошла во всём чёрном и облегающем. Сяду на скамейку одна. На моё любимое место! Не хочу ругаться, но и не буду сидеть где-то ещё! Мне важен этот кусочек! Там моя любимая ямка и ещё пятно на дереве под лаком. Это место – мой друг. Единственный во всём зале… Только вот на нём уже расселись какие-то придурки из другой школы. Да им вообще нет разницы, где развалиться! Мне не будет стыдно их прогнать! Только страшно до жути…

О, как легко вы сдались, стоило чёрной королеве нагло выкурить вас одним лишь жестом! Вот и поделом! Я бы своё не отдала – это было бы всё равно что отодрать от себя кусок кожи.

Ребята уже греются на поле, всюду рёв и галдёж. Бог мой, эти крики похожи на сырые куски мяса! Фу. Иногда совсем не в кассу видеть звуки в их истинном цвете – но какого чёрта? Я что, одна замечаю всё это? Разлад из тысячи кровяных голосов и болотную жижу из запахов… И так душно! Всюду понаставили новые пластиковые двери и окна. В спортзале! Совсем рехнулись? Теперь воздух сюда категорически не заходит, и окна под потолком – все как один заперты…

– Эй, Лев Васильич! Эй! – Физрук меня не слышит. Придётся подойти.

Я медленно встаю в своём чёрном обтягивающем наряде и иду вдоль скамеек. Всю жизнь неуютно ходить, когда кто-то на тебя смотрит. Все сидящие подбирают ноги передо мной. Ден на своём поле, пока противник разыгрывает. Он смотрит на меня и улыбается мне всеми белоснежными зубами! Следи за мячом, красавчик! Чёрт, я же тоже лыблюсь в ответ! О… На скамейке у противоположной стены сидит Лео. Он видит, как я улыбаюсь Дену и как эффектно дефилирую в образе хищной пантеры. Так тебе и надо! И так чертовски жаль…

– Лев Васильич! Мы задохнёмся – откройте окна!

– Нельзя, Кристин! Вас продует!

– Нас что? Здесь триллион человек – ветру негде пробежать!

– Сказали – нельзя! – и замахал рукой, чтоб я ушла, будто бы я ему мешаю смотреть за игрой. Да он даже не тренер!

Вот ведь прохиндей! «Сказали – нельзя!» Кто сказал, ку-ку? Голоса в голове? Ладно, мне и так этот поход немалого стоил, прерикаться сил не осталось. Поберегу кислород до конца игры – вдруг придётся задержать дыхание во время поцелуя? Хи-хи-хи, фу, Кристина. О! Моё место всё ещё волшебным образом свободно! Обожаю порой свою репутацию: я отлучаюсь – а мой авторитет остаётся сторожить моё добро.

Ден ведёт мяч – да! Да-а-а-а! Я прыгаю вместе со всеми! Ден забросил первый мяч! Он возвращается на своё поле и подмигивает мне. Сегодня он забивает ради меня!

Ден чертовски эротичный парень!

Широкие плечи, крепкий торс, русые волосы, закрывающие уши. Я не прочь была бы быть связанной им, но только бы не с ним. Я несколько недель не давала ему притронуться к себе – даже в мыслях! Слишком сильные ощущения. О, я не обольщаюсь. Он совсем не понимает мои черты. Он смотрит на меня как на волшебную светящуюся фею с нимбом, как на нечто «ни хрена ты себе», что так приятно заполучить, холить и стеречь.

Ден умница. Ему непременно надо быть лучшим во всём, причём небрежно, как бы не специально. Он не только спортсмен и красавчик, но ещё и призёр городской олимпиады по математике. Но порода его ума совсем не той масти, что важна мне. У Дена довольно ограниченная картина мира, вряд ли он умеет чувствовать музыку и видеть цветные сны. Как… Лео. У меня аж дыхание перехватило…

Кажется, от нехватки кислорода я начинаю засыпать… Но меня отчаянно будят заполняющие спортзал запахи игроков.

Это не зрители боятся холода, а плесень в их ржавых мозгах чурается свежего ветра! Слушайте, на улице минус пять, окей? Половина пришедших явились без шапок и даже не покривились – а я вот уже неделю наглухо закрываю лицо шарфом, потому что ножи ветра невыносимо режут кожу. Холодно им! Да они и половину того холода, который чувствую я, не испытывают! А сейчас у меня лицо чешется от едкого пропаренного воздуха… Они догадываются, каким невыносимым холодом веет от их бесчувственных сердец?

О. Ден кого-то чихвостит. Нависнув всем свои властным силуэтом. Он очень любит командовать. И ещё, конечно же, передо мной рисуется. Хорошо, мне это чертовски льстит, лады? Только, кажется, я всё-таки начала терять сознание…

– Кристина, куда?!

…

Будто кто-то вселился в моё тело, продел свои руки в мои, и я перестала бояться. Я залезла на стремянку и с корнем выдрала намертво приклеенную ручку форточки, пустив в зал волну живительного ветра.

Я демонстративно выхожу из зала – меня провожают тишина и куча взглядов. Среди них затесался и взгляд Лео – я его чувствую. Ден бежит за мной – это я тоже чувствую, но успеваю скрыться в тени коридора.

Пускай меня опять считают несносной и избалованной, только вот мои жизни почти на исходе. Мне очень, очень нужно как можно скорее побыть одной в тишине и полной темноте…

Декабрь. Солнечный хип-хоп день

Весь день я дома одна. И никуда ни за что не высунусь. Вот это выходной!

Мама и отчим на несколько дней свалили на Север – пожить в поросшем мхами домике в глуби хвойного заснеженного леса. Я тоже хочу пожить там, только ещё сильнее хочу не видеть никого. Так что я дома – сама себе царица!

Полдня уже тусуюсь на балконе и питаюсь одним лишь какао. Вернее, какао было на завтрак, а сейчас я потягиваю пшеничное пиво. В холодильнике всегда есть запас – думаю, никто не поднимет бунт, если я стащу бутылочку.

Небо почти чистое и оттого воздух сегодня особенно роскошный: косые карамельные лучи так круто отскакивают от мелких блёсток снега – что кажется, будто на самом дне моря огненный фонарь бьёт в самое сердце здоровенной перламутровой раковины, и та, как диско-шар, стреляет блестящими лучами во все окрестные кораллы. Вся наша чёртова улица пронизана бесконечным солнечным рикошетом!

Ура, зима! После «Ураосени!». А это значит – никакого больше готик-рока до конца марта. Сейчас время пыльного олдскульного хип-хопа. Поэтому из моей комнаты щебечут Onyx и Notorious B. I. G. Такие же небрежно роскошные, как забытый на полке перламутровый жемчуг, покрытый слоем пыли. «Live Niguz» звучит как ожерелье из грейпфрутового льда, дымящееся от мороза. А «Sky’s The Limit» – как груда янтарных фонариков, гремящих в вазе из застывшего моря: голубой и прозрачной. Это самый эротичный, самый сексуальный трек за всю историю хип-хопа!

Как же быстро меня уносит от алкоголя! И от Onyx, конечно, тоже. Особенно в коктейле с коралловыми лучами… Но всё-таки полбутылки сделали своё дело: я пьяненькая, и ноги стали такими лёгкими. Вот почему я не люблю пить в компании: стоит лишь начать вторую бутылку пива – и я косею, как геометрические фигуры в абстракции. Выгляжу глупо и не могу расслабиться. Ловить лучи ртом. А так хочется! А в одиночестве можно растянуть бутылочку на весь день – и сходить с ума от всего сердца. В ячменно-временном искривлении.

Так что я на балконе – держу пузырёк с мыльной пеной и громко подпеваю «Ониксам». Я выдуваю мыльные пузыри вместе со своими криками – и дарю миру перламутровые флакончики, заполненные строчками из «Last Dayz». Я курю и пускаю пузыри вместе с дымом, «Cuz we livin in it!» и парами пива.

Скоро Новый год. Обожаю новогоднее время, обожаю, обожаю блестящую леденцовую сказку.

Алиса…

Никогда не смогу забыть её. А так хочется!

Вру. Не хочу ни за что! Просто хочу вернуть её. Воскресить из мёртвых…

Она была заносчивая, несносная – грудью таранила наши жизни! Но она была почти той же породы, что и я. Никогда я не встречала человека более живого, страдающего, непримиримого.

Мы разругались в пух и прах, как две пьяные кометы, столкнувшиеся на весь Мир!

Она страдала всю жизнь, как и я, – страдала отчаянно, со всей силой, всей своей плотью.

Вчера я её встретила. И меня придавило могильной плитой.

Это был живой труп! Ходячий мертвец! На меня смотрел зомби с гниющим взглядом – и меня пронзил насквозь животный страх. Алиса умерла…

Она отказалась от всех эмоций и больше ничего не чувствовала. Она приветливо мне улыбалась и болтала ни о чём. Ни о чём. Каждое слово Алисы, которую я знала, было на вес золота…

Она устала страдать и сломалась. Даже исхудала так, что еле держалась на ногах. Это не депрессия. И не анорексия. Это смерть. Навсегда…

Я не смогла ей помочь. Никто не мог ей помочь!

Я не смогу её воскресить. Мёртвые не оживают.

И я поклялась, что никогда не позволю своему сердцу умереть и гнить внутри моего тела!

Мне так плохо, я чую смерть в воздухе. Я переживаю настоящий чёрный траур. Но её пример как никогда отрезвил меня жестокой пощёчиной – я ведь сама на грани собственного гниения…

Январь всегда попахивает смертью. Всегда встречает меня могильным ветром.

На днях я прочла предсмертную записку какого-то психопата, гуляющую по Сети. Меня трясёт уже несколько ночей. Всюду чую трупный запах. Плохо сплю, постоянно слышу скрипучие голоса по ночам, а днём не могу прогнать призраков убийства и собственной кончины. Я ничего не чувствую, кроме отравленного льда в кишках.

Такое уже было. Это продлится как минимум несколько недель, если я не свихнусь раньше. Я ничего не чувствую… Кроме яда.

Может быть, многие социопаты – это всего лишь чувствительные люди, которые однажды пережили такое, отчего свихнулись? Их замкнуло – и теперь они переживают своё горе вновь и вновь, терзая жертв? Обычный человек заработал бы посттравмат или даже просто кошмары по ночам. Но ранимое сердце разбилось навсегда. Интересно, а если я увижу жестокую смерть – свихнусь и стану психопаткой-маньячкой? Лучше и правда не буду читать такие ужасы. Несмотря на всю мою любовь к правде и реальности, так часто её лучше признавать, но не видеть.

Каникулы

Новый год прошёл в кругу семейных друзей, где было полно моих сверстников. Мы сняли загородный дом и жили несколько дней в той самой рождественской сказке зимнего леса.

Наверное, я навсегда запомню этот глоток вихря из звёзд. Было что-то далёкое, живое.

Как повзрослели мои друзья детства! Мы веселились и хулиганили так, как будто нам по семь, а не семнадцать. Всё-таки присутствие такого количества родителей делает нас детьми.

Все меня обнимали и говорили, что я очень классная. Я даже почти забыла, что Лео и ещё куча гимназистов так не считают…

Правда, объятия, как и всегда, прошли сквозь меня. Чёртовы фильтры!

Когда мне было 14, я напилась на какой-то вечеринке и пьяная целовалась с одним симпатичным отморозком – и ничегошечки не помню! Вернее, не так уж я и налакалась и не помню ровным счётом именно сам поцелуй. Вот его лицо приближается ко мне, потом всё в тумане – а потом оно вновь отдаляется. Мозг решает, что такие прикосновения – слишком сильная встряска для моих нервов, а потому отрубает все датчики и прерывает приём сообщений. В подобный транс я впадала, когда Лео обнимал меня при встрече… Только в случае с тем отморозком я бы просто охренела от вторжения в мой рот совершенно чужой души и тела, а вот с Лео… Чем дороже человек, тем сильнее ток при касании. Дело в том, что Лео не вторгается в мою душу. Он уже внутри неё. И когда он трогает меня – то пронизывает меня насквозь.

Я вообще редко могу по-настоящему почувствовать объятия – всегда впадаю в чёртов транс! Мои нервы отключаются – и привет. Нужно очень долго стоять с человеком, чтобы я потихонечку распустила все свои рецепторы – и провалилась в океан с ума сводящих ощущений. Честно сказать, оно и к лучшему. Объятия – это ведь почти всегда чистый секс. Когда меня подолгу обнимали подруги – я начинала чувствовать их тело, их грудь, их кожу и волоски, запахи и цвета этих запахов… Мне становилось не по себе, будто они до меня домогаются! Потом мне даже снились сны, что друзья пристают ко мне – я отбивалась и угрожала им порвать всю нашу дружбу, если они сейчас же не прекратят! Странные сны… Даже мама никогда не могла меня обнять. Её тело я тоже чувствовала…

Галлюцинации раньше срока

Просыпаюсь от того, что за моей спиной кто-то лежит. Тяжёлый и большой. Тёплые руки всей тяжестью легли на мои плечи и не дают шевельнуться. Он не дышит. Просто лежит на мне огромным тёплым весом. Я с трудом вырываюсь из болота сна – и Он медленно тает. Но стоит мне проваливаюсь назад в полусон – о, боже… Давящие объятия того, кто не дышит за моей спиной. Я не смогла с ним бороться. И попыталась рассмеяться на всю комнату – но услышала только свои хрипы.

Ночью мне снились Тени.

Было очень темно – я ничего не могла разглядеть, у меня даже не получалось открыть глаза. Меня одновременно ослепляли темнота и яркий свет…

Я часто слепну во сне. С трудом пытаюсь что-то разглядеть, но тщетно. Вокруг кромешная тьма, я не вижу собственного носа. Слышу речи прохожих в тёмных улицах без освещения – иногда натыкаюсь на них, цепляюсь, как слепая, за надежду. Бегу на знакомые голоса, спотыкаясь, – как бездомный котёнок. Вижу свет – тянусь к нему, но слепну окончательно от ярких вспышек.

Вдруг голоса друзей стали отдаляться – они уходили без меня, а я не могла их догнать, будучи слепой. Не могла кричать – будучи охрипшей. Не могла догнать – так онемели мои ноги. Когда всё кругом стихло, ко мне вернулось зрение.

Тру больные глаза, отползаю подальше и наконец вижу ИХ.

Я стояла одна в тёмной улице. Больше никого вокруг. Ни единого голоса – все остальные исчезли. И только Они. Стоят на той стороне дороги. Дюжина огромных теней. В острых широкополых шляпах и острых чёрных плащах. Просто стоят. Не шевелясь. И смотрят на меня.

И сеют в моём животе парализующий ужас…

Я очнулась среди ночи. Отдышалась, успокоилась и снова уснула.

Мне приснились зомби. Я кромсала их тяжёлым мечом и поднимаясь по заброшенному зданию – на огромную крышу с зелёным газоном. Я гналась за кроликом, точно Алиса. Только не вниз – а со дна обратно.

Но одна девушка-зомби с белыми-белыми волосами оказалась проворнее остальных. Она умела говорить и отлично соображала. Девушка будто сопровождала меня, не нападала всей силой. Лишь пугала, щекотала нервы, не отставая ни на шаг.

Когда я увидела окно на крышу и кусочек заветной зелёной травы, то кое-как протиснулась, постоянно застревая в проёме и отбиваясь от кровососов. И как только я наконец встала на огромное зелёное поле и вытянулась во весь рост, передо мной стояла эта белёсая:

– Ну и где же твой кролик?

Я почувствовала, что в животе у меня тяжело и тепло:

– Кролика не будет. Я его съела.

– Разве? Давай я посмотрю у тебя в пищеводе! – пропищала белёсая.

Я проснулась от громкой тряски собственной кровати. Так меня лихорадило!

Всё тело пронизывали тысячи иголок и причиняли парализующую боль. Будто мои мышцы были забиты мелкими осколками стекла…

Я не могу больше терпеть этот животный ужас, этот трупный запах повсюду!

Не могу каждую ночь жить в аду!

Умоляю, помогите!

Пора к бабуле

Даже не знаю, зачем я туда еду. Сейчас!

Чувствую, что надо. Но не пойму, почему!

Каждую весну со мной кое-что происходит. Меня сводит с ума чьё-то присутствие.

Вот уже несколько лет каждый год в середине мая меня начинают мучить кошмары. Точно такие же, как и в последние дни.

Во снах я частенько дерусь и удираю от мертвецов. Они мне не раз говорили, что я очень смелая. С детства я училась взлетать и парить в небе, просачиваться сквозь стены и управлять разумом своего врага. Я могу остановить одного из гонящихся за мной великанов – убедить его защитить меня, взять на руки и подбросить в небо, где меня уже никто не достанет – стоит мне лишь набрать высоту… Но с Тенями я боюсь драться. Я боюсь даже заговорить с ними! Боюсь убежать от них. Боюсь даже дышать…

Поэтому я не могу, не могу спать по ночам каждый грёбаный май! Моё самое странное и сюрреалистичное время года отравлено ужасом, потрошащим мои кишки!

Как и темнота наяву. Стоит начать темнеть – меня пронизывает животный страх, где бы и с кем бы я ни была. Я чую Их присутствие. И во время шаткого и хлипкого засыпания – они часто хватают меня за ноги. Я это чувствую, даже когда просыпаюсь окончательно и сознательно не могу вырваться!

Страшнее всего необъяснимость. Я не знаю, с чем имею дело. Можно было бы просто поверить, что меня навещают призраки – и стало бы легче, ведь это хоть какое-то объяснение! Но это не мой метод.

Психиатры разводят руками – они говорят, что я здорова. Сваливают всё на мою чувствительность и впечатлительность и сулят мне бесконечные посттравматические синдромы. Но всякий раз я замечала, как этих строгих и чопорных врачей передёргивают и леденят мои рассказы.

Перелопатив вдоль и поперёк все логические и причинно-следственные цепочки – я не нахожу никаких концов.

Низкочастотный шум, вызывающий бессознательный страх? Исключено. Почему же его чувствую только я – куда бы я ни уехала?

Это и правда могли бы быть галлюцинации, тревожность и прочая чепуха. Я, честно, рада поверить в это – и поставить точку в этой сраной загадке! Но я знаю, что такое просто галлюцинации. Сонный паралич. Это всё полная хрень по сравнению с тем, когда ты в ясном сознании. Отчётливо слышишь, как уже целую минуту поганый скрипучий голос визжит твоё имя на всю комнату. И только стук кровати, трясущейся от твоего страха, наконец заглушает этот зов. Ты не спишь. Потому что чувствуешь боль в мышцах – как будто тысячи иголок протыкают всё твоё тело. Так болит страх. И ты боишься даже дышать…

И ещё галлюцинациями нельзя объяснить, почему в комнате самовольно движутся предметы и начинают гроздьями сыпаться совпадения. Которые на этот раз замечаю не только я!

Помню, как я бежала в сумраке – пыталась найти любой телефон, чтобы позвонить, любого живого человека, чтобы… Просто увидеть живую душу.

Всё вокруг пахло зловонно, и казалось, что сам асфальт кусает гнилыми зубами мои пятки. Всё пыталось меня убить, высосать мою душу. Я увидела странного мужчину и испугалась. Он стоял и смотрел на меня. Только глаза светились.

Я подошла, сражаясь с паникой, и увидела, что он был просто чумазым – только зелёные глаза оставались прозрачными и светлыми.

Я взмолилась:

– Телефон! Прошу! Если ты человек!

Он стоял, как и прежде, лишь чуть улыбнулся:

– Ну возьми.

– Алиса! Слышишь меня? Нужно срочно пересечься, иначе я свихнусь! Я недалеко от сиреневого кафе, дуй туда! И ещё. Умоляю, запомни! 263! Слышала? Остерегайся этого! Не знаю, почему – но это число приснилось мне сейчас в автобусе.

В ответ молчание. И лишь спустя секунду надрывное…

– …как ты узнала? Я собиралась ехать на дачу к новым знакомым – и мне только что написали, что за мной заедет машина с номером 263.

Алиса в тот день не поехала на вечеринку. Впоследствии оказалось, что те ребята были очень бедовыми. Один из них скончался полгода спустя при туманных обстоятельствах.

А теперь ОНИ пришли раньше времени.

Я этого больше не выдержу. Я надламываюсь! Ещё пушинка – и я труп с треснувшим позвоночником…

Меня губит ЭТО присутствие!

Даже если всё это – игры моей фантазии, мне ни хрена не легче!

Психиатры говорят, что я здоровёхонька… Ха. Ха-ха! Как можно доверить душу людям, которые не верят в призраков?! А что, есть призраки? Даю свою больную голову на отсечение, что большинство врачишек отрицают всё просто так, из самодурства! Что они из страха ни разу даже не задумались! Может быть, призраки – это просто ошибки сопряжения измерений, помехи в пространствах? Окошки в кротовых норах! Да даже если они – только у меня в голове! Разве то, что у меня в голове, – не реальнее реального?! Ведь оно влияет на мою жизнь гораздо сильнее магнитных бурь и дождя за окном! Да срать я на них хотела! А вот эту дрянь, что у меня в черепе… Я чувствую – и покрываюсь холодным потом. Я не могу уснуть и хочу наложить на себя руки! Так что же реальнее влияет на мою жизнь?! Внешнее или внутреннее? Внутренние призраки – очень даже снаружи трогают меня, хватают за ноги и, чёрт возьми, управляют руслом моей жизни! И что же, если их вижу только я, то их не существует? Можно сказать, что и любви не существует, раз кто-то её не испытывает?

«I don't exist when you don't see me… I don't exist when you're not here»

Sisters of Mercy.

И вот я уже в электричке.

Я всегда чувствую, что делать. Ведь чувство – это бессознательное мышление. Нижний уровень программирования. И он богат огромным генетическим опытом всех моих предков.

Вот и сейчас мне остаётся только одно: довериться чувству. И ехать к бабушке.

Уверена, что там я найду ответы. Или что-то ещё. Мне будет очень плохо, но что-то тянет меня туда силком.

…

Всё так и есть. Она ждала меня. Мы попили чайку, и я попросила рассказать мне о нашей семье. Бабушка достала старый фотоальбом и стала подробно описывать каждое фото.

Потом мы увидели троих молодых красавцев в морской военной форме. Слева был мой прадед.

– А кто эти двое?

Бабушка вдруг запнулась, что-то промямлила и перешла к следующему снимку.

Вот оно. Вот что нужно узнать!

– Прошу, расскажи всё как есть, не утаивай ничего – иначе мне будет плохо! Слышишь? Мне важно это знать.

Тот, что посередине, – был просто товарищ, а третий – родной брат моего прадеда.

Оказалось, что незадолго до рождения моей бабушки и спустя всего пару месяцев после того, как сделали это фото, мой прадед со своим братом вернулись из службы домой. Наша семья была большая, богатая, и несколько наших домов стояли рядышком на одной улице.

Это был май. Возвращение отпраздновали застольем. Утром следующего дня прабабушка, беременная моей бабушкой, почуяла неладное и отправилась в соседний дом. Мой прадед услышал странные звуки с другой стороны – и тоже поспешил в дом родственника. А когда они вошли в спальню, из которой доносились звуки, то увидели, как брат топором рубит свою жену. Вот что видела моя бабушка – глазами матери, будучи в утробе.

Вот какой шрам достался моей бабушке – в виде волны гормонов стресса.

Вот что записалось в генах моего рода: май – опасное для жизни время в нашей семье.

Брата, конечно, посадили. Но никто не желал этого, как и не смог понять, что с ним произошло – он вдруг переменился, замкнулся и с того дня замолчал. Весёлый, задорный и отзывчивый. Поговаривали даже, что жена его была ведьмой. И переселилась в него.

Или в меня?

Больница

На кой чёрт я ходила в бассейн? Знала ведь, что весь день буду зализывать раны после хлорки. И к тому же разболелась… Пришлось сдавать кровь и выть от боли, пугая медсестёр.

Ну и каникулы выдались.

Теперь сижу в очереди за справочкой – пришлось прогулять пару дней в гимназии из-за простуды. Хоть какой-то от неё толк!

Разглядываю плакаты на стене – но не читаю смысл, а играю в свою любимую игру ещё с дошкольного возраста. Так как я вижу в буквах выражения лиц – как и цвет, характер, возраст, – то во всяком абзаце мне чудится… Дворец! С жильцами и интригами…

Огромная рыжая «А» в начале текста – это королева. Она милосердная, радушная, но очень хитрая и властная. Она «смотрит», ехидно сощурив глаза и раскрыв рот в хохоте. Это же очевидно! «А» очень гордится своими светлыми кудрями.

Честный и скромный синий рыцарь «И» жаждет расположения подневольной красавицы «О», но королева не благословляет их союз! Носатый итальянский шпион «Г» ждёт случая, чтобы ослабить позиции королевы. Пожилой и упитанный русоволосый маркиз «Л» влюблён в королеву и всячески защищает её тыл. Советник «Ж» носит бархат кофейного цвета и готовит армию на дальний абзац. А его племянница «У» в жёлтом платье безнадёжно пылает страстью к «И»… Это только начало!

Мне всегда весело одной. Зачем мне друзья?

Помехи

Каждую весну в один и тот же день. Я знаю, что меня ждёт!

… // помехи // …

– Я человек! Я живой!

Смерть Ю

Мы только влились в гимназистскую жизнь после каникул, как нас всех построили на линейке и сказали… Что нашей Ю… больше нет. Я даже имя это не могу произнести – мне так не по себе!

После уроков все желающие поехали на похороны. Я почти ничего не запомнила и ни во что не въезжаю. Помню только, что не верила и не верю до сих пор. Мы видели тело в гробу – я не подходила и не целовала на прощание, но даже издалека ясно поняла: это мёртвое тело Ю! Всё время я плелась в стороне и пыталась справиться с головокружением. Всё резко выключилось: чувства, мысли. Мозг не может справиться…

Помню, когда умер мой кот – я полдня не могла поверить, не то что заплакать, хотя сама нашла его на дороге – уже холодного и окоченевшего. Сама положила в коробку и похоронила. А потом два месяца мучилась от ужаса… И плакала от каждой найденной шерстинки.

Я никогда не была другом Ю, мы и знакомы-то толком не были. Но как же больно. Уже третий день. Не могу даже представить, каково это – пережить смерть дорогого человека.

Многие так громко рыдали в церкви. У меня же не было духу плакать.

Мы ехали в автобусе обратно – и я слышала, как некоторые из «отчаянно горевавших» травили пошлые анекдоты. Обсуждали шмот. У меня не хватило сил поверить, что эти губы… провожали и целовали Ю. Я разрыдалась. Тихо, себе под нос. И не прекращала всю дорогу.

Лживая сука! Лиза начала хныкать ещё на линейке. Если бы я не знала, как ужасно она использует людей и притворяется ради личной выгоды, как убегает из дома всякий раз, когда ей не покупают новые сапожки, – я бы проглотила эти слёзки, но тогда у меня само вырвалось:

– Не смей лить это дерьмо на Ю!

– Что ты! – влезла одна тихоня и погладила Лизу по спине. – Она просто очень нежная! Не все такие сильные, как ты, Крис, будь добрее!

Вот это был под дых.

У меня нет сил осмысливать и это.

Потом посыпались слёзы со всех концов. А на следующий день все губы высохли от жидких соплей и продолжили нести чепуху и мерзкие шуточки. В то время, когда в воздухе ещё пахло смертью. Я вообще ни о чём не могла говорить. Любое пошлое слово – о чём угодно – было бы сейчас неуважением. Глубокие чувства не сразу хлещут на поверхность: они сдвигают тектонические плиты под водой. Только друзья Ю меня понимали и держались подальше от всего этого шутовства. Его слёзы – грязные брызги! Как же поверхностна рябь, раз так легко и быстро плещется! И так же быстро высыхает. Тошнит. Такие люди «сразу смазывают карту будня», плеснувши сопли из пипетки. Только ноктюрн сыграть не могут.

И я не могу так больше. Нет, хватит! Что за январь?! Которую неделю трупный запах под носом сводит меня с ума и не исчезает! Сегодня ночью меня вновь обнимал бестелесный… Шёл дождь. За окном мертвец – в цилиндре и драном мокром фраке – с визгом царапал зубами стекло. Гнилая бездушная смерть вокруг, от которой леденеют колени. Всё леденеет – будто мои потроха замёрзли в этом жутком Коците и не спеша смердят и разлагаются. Твёрдые керамические органы. Точно современный дешёвый и «мёртвый» фильм ужасов. Мёртвый от своей ничтожности. Ничто не может содержать души – даже самой мерзкой.

Эта зима угробит меня. Я не знаю, чёрт возьми, не знаю, как её пережить.

Если не ты – то кто, мать твою?!

– Лео, услышь меня!

– Я их чую, Лео!

– Ты ходила к врачу?

– Умоляю, верь мне! Они только того и ждут, чтобы вы все бросили меня в дурке! Наедине с ними! Прошу, обними…

…Какие напуганные у него объятия. И совсем не успокаивают…

Кажется, я умираю внутри тела

Это похоже на то, как нога гниёт заживо. Или язык… Болит, всё время ноет и болит. Ты гуляешь с друзьями, смеёшься вместе с ними – и терпишь боль. Ешь любимый торт с наслаждением – и адской болью. С каждым днём всё сильнее. Раны не заживают, гниют изнутри. И жизнь становится адом, а смерть с утратой всех чувств кажется мечтой, и я теряю силы терпеть…

Врачи вынуждают меня оперировать. Резать гнойники. Заживо, без анестезии. Со всем уродством и смрадом. Я вскрываю их под прицелом докторов, взвизгиваю от агонии, хочу быстро зашить всё обратно! Но меня заставляют доделать начатое, я с шоком и тахикардией вскрываю и промываю гнойник за гнойником…

Только вот я тянула слишком долго. Гноя столько, что живой плоти почти не осталось. Я худо-бедно ковыляла на полумёртвой ноге, а теперь я осталась без ноги вовсе. Мне ампутировали больную душу. Вырезали кусок сердца.

На том месте души уродливые шрамы. Что если в моей личности сгнила и отрезана лучшая часть характера? Может, я моральный инвалид теперь на всю жизнь… Как Алиса.

Сегодня цвета отчего-то потускнели. Почти исчез синий. Зелёный превратился в сепию… Всё как в ретрофильме. Будто смотрю на мир глазами вампира. Только некрасиво почему-то… Страшно. Чужая вселенная. Люди в ней все чужие. Никого за меня. Я здесь как капля масла в банке с водой – меня выталкивают. Выпустите уже меня на волю! Выпустите меня в смерть… Я и не заслуживаю существовать в вашей вселенной! Дышать вашим воздухом! Мёртвая личность, никому не нужная, – и поделом! Гнилой кусок мяса… Хочу умереть, чтоб всё закончилось…

Надеюсь, этого я заслуживаю.

Ден..?

Терпеть не могу общества почитателей классики. Мародёры чужой славы! «О, какую музыку ты слушаешь?» «Классическую, мать твою!»

Типичный ответ околошедеврального ублюдка. Взрослые очень любят не только цифры, но и ярлыки. И шаблоны. И бирки с надписями. Что классическую? Её ни дать ни взять до хрена, дружок! Если ты любишь всю, то просто не имеешь вкуса. Друг всем – не друг никому! И тогда они начинают сыпать известными именами и названиями произведений – набор зависит от претензий на уникальность. А способны ли они разглядеть будущих классиков среди современников? Конечно, нет, о чём речь. Как можно кичиться теми, чья гениальность ещё не признана, или не модна? Всё равно что надеть пальто без дорогого логотипа! Или слишком модна? Тогда нужно её поносить, лишь бы выделяться среди других умничков!

– Тебе не плевать на всё это, да? – Ден прикоснулся ко мне…Земля на миг сотряслась, и глаза залило краплаком.

– Что, боишься моих прикосновений?

– Я в порядке. Как любой человек из титана.

– А я думаю, это всё игра. Тебе ведь всё не всё равно.

– Ещё бы! Одно другому не мешает! Тем, кому не всё равно, нужнее всего титановый панцирь! Представь, что будет, если всех людей поместить в кипящий котёл. Тот, кто чувствует сильнее, – закричит последним, если не умрёт первым. Потому что он привык к постоянной боли. И привык её терпеть. И не ныть.

– Только мило ворчать, как ты!

– Да ну тебя! – Я замахнулась на Дена сумкой, а он так ловко и красиво увернулся, чёртов красавчик.

– Пойдёшь со мной на фильм? А потом расскажешь, чем он пахнет, за кофе.

– Хитрющий жук! А вот пойду! Что за кинч?

– Сюрприз! А то насмотришься трейлеров. Я зайду за тобой завтра в шесть. Тебя проводить?

– Нет. Нет, нет и нет! – Я ушла чуть вперёд, развернулась и пятилась задом, глядя на… какой же ты секс, Ден!

– До завтра, Кристиныч!

– Пока… – Боже, а плечи!

Какая я манерная, вы только поглядите! А у самой коленки трясутся.

Я людей всех боюсь одинаково. Даже Дена! Подойти и заговорить хоть с кем-то хоть о чём-то – о, порой кажется, что лучше съесть гранату… Но я чуть опускаю веки, затуманивая свой особый фирменный взгляд. Срываю с цепи свой низкий дурманящий голос – и люди начинают меня слушать. Меня, всем своим обделавшимся духом опирающуюся на дрожащие колени…

Но это лучше, чем обнаружить себя трусом. Иногда мне кажется, что вся моя поганая яркая жизнь – сплошное преодоление страха и боли сквозь волны вездесущего кайфа.

Сильный сон…

Сегодня мне приснился Лео.

Мы были в походе где-то в лесу среди скал. Кажется, в этом сне были все мои знакомые за всю мою драную жизнь.

Было пасмурно, и, как это бывает при рассеянном свете, зелень жгла глаза особенной яркостью, а белые скалы отдавали синевой.

Мы играли в квесты, готовили ужины в котлах. И всё время Лео демонстративно игнорировал меня. Изредка перебивал, еле слышно усмехаясь над моими фразами. Не глядя на меня, отзываясь обо мне в третьем лице. Мне было очень дурно.

В один вечер, когда совсем стемнело, за ужином Лео впервые позволил себе грубость в мою сторону. Он сказал что-то… кажется, «конечно, от такой-то гадюки!». Все замолчали. А я встала и пнула свою миску в сторону Лео, но мой суп почему-то залил всю скатерть. Тогда все ахнули – и я подумала, что уж теперь-то на меня точно набросятся все разом. И мне стало жалко суп…

– Это ты убийца! – вскричала я. – Ты делаешь так, чтобы меня убили! – В носу горько защипало, и я проснулась в слезах.

Я чуть протёрла глаза одеялом и испугалась, что мы не закончили! Мне нужно обязательно постоять за себя – и я вернулась в сон.

Я бежала в чащу, а разозлённый Лео шёл за мной.

– Что ты натворила, поганая! – кричал он мне, волоча за собой бревно и готовый наказать им меня по голове…

Я обернулась. Лучше уж умереть, чем терпеть такую несправедливость, от которой горло сжимается в узел!

– Ты! – Я с силой толкнула его в грудь, а он и не сдвинулся. – Убей меня, давай! Я не плохая! Вы все притворяетесь хорошими, и вас не поймать за языки!

Потом я стала бить ошеломлённого Лео в мягкую грудь, отчаянно рыдая, пока он не обнял меня и я не очнулась второй раз. Я рыдала в подушку.

И лежала в полном потрясении. Когда успокоилась, то снова уснула. Во сне уже было туманное утро.

Я гуляла в лесу одна и почувствовала, как зазвенел телефон. Но вспомнила, что забыла его в палатке. Там пришло что-то очень важное, я знала! Я побежала со всех ног к своей палатке, но никак не могла до неё добраться – меня всё время кто-то отвлекал.

Когда я наконец забралась в свою тёмно-фиолетовую палатку и увидела в кромешной тьме сияющий голубым телефон, то нашла в нём сообщение от Лео.

Он хотел искупить свою вину и приглашал меня прогуляться вверх по скалам до старинного дуба. Сообщение пришло давно – и я боялась, что Лео передумал или даже уехал. Я ответила согласием и собралась было выбежать из палатки, чтобы искать его сломя голову, но Лео тут же ответил: «Возьми важное».

…Мы поднимались по зелёному склону. Каждый из нас нёс что-то важное, потому что на вершине, под старым дубом, мы должны были закопать наш клад в знак примирения и вечной дружбы.

Я несла красный флажок.

Лео, кажется, белую фарфоровую лилию.

Он улыбался. Был очень ласков и нежен, точно боялся поранить меня вновь.

Мы иногда шутили, один раз Лео ухватил меня за рюкзак, когда я чуть не провалилась в яму.

Мы шли мириться и закапывать дар нашему примирению. Но мы оба молча знали, что мы идём целоваться.

Я проснулась.

Сильный сон. Кажется, я ещё жива.

Орган и Лия

Я вытащила её на концерт в соседний город, где есть орган. Хочу покопаться в её душе, залезть как можно глубже, найти что-то родное, глоток Человека… Мне так не хватает людей.

Это же Бах! Мой Бах! Мы чуть не опоздали и лишь плюхнулись на свои места – я закрыла глаза. На кирпично-алом бархате заблестела золотистая перламутровая чешуя, мерцающая всеми цветами радуги. Так я вижу органное исполнение его фуг.

Я надела чёрное бархатное платье с блёстками и кажусь гораздо взрослее и умнее. Но я не накрасилась, потому что знаю, что буду сопротивляться и держаться изо всех сил – только всё равно разрыдаюсь. А ведь я даже не запоминаю названий этих произведений!

Весь концерт прошёл сквозь меня, как мощное облучение.

Сначала я почувствовала боль в мышцах ног. Если разминать мышцы, то возникает сладковатая боль, по вкусу напоминающая корень солодки. Но эта была белая, тонкая, как струна, и горькая на вкус. Волна добралась до низа живота, грубо раздербанила струны и пустила пьяную кровь, волнующую, как свежая влюблённость.

Я держусь. Держу плотины век!

Стая триолей, как колокольчики, бьющие в сердце током, перебили всю мою грудную клетку, я стала задыхаться – и веки мои треснули. Пауза… и вступление с новой силой. Волна хлынула из глаз. Вот и вся моя выдержка. Уткнувшись в колени, я залила соплями весь пол…

Спустя время я подняла помутневшие от слёз зеркала души и увидела, что никто из соседей не плачет. Я вгляделась, не веря, в мир вокруг меня – и не нашла ни одного всхлипа во всём зале! Почему они не плачут? Они что, глухие?! Или просто держатся лучше, чем я? Все лучше, чем я…

…

Лия гладила меня по вздрагивающей от хлюпанья спине. Мы зашли в обалденно уютную кафешку с жёлтыми стенами и заказали по вкусному-вкусному кофейку.

Рассасываю дольку шоколада, прицепленную к кружке, и закатываю глаза. Бог мой. Как же приятно, просто умереть можно!..

– Очень сочное исполнение. Не думала, что орган может быть таким страстным! Я понимаю, почему ты плачешь. Ты очень добрый, хороший человечек, Кристин.

От этих слов меня разносит в пух и прах – и я снова начинаю рыдать с коричневым от шоколада ртом.

– Ну вот видишь! – Лия подсела ко мне, обняла и еле сдерживала смех. – Ты мой хороший!

Я вдруг вспомнила, с какой страстью хотела умереть все эти недели. Каким ужасным и гадким человеком я себя считаю. Меня прорвало окончательно. Я лежала на плече у Лии, зажмурившись, и старательно выжимала слёзы в её кофту. Выжимала кровь своей души. И мне не нужно было больше ничего. Ничего. Вообще.

– Поплакай, маленький. Слёзки смоют всю боль с твоего личика.

– Слёзы – это кровь души-и-и-и-и!

– Тем более!

…

Спустя полчаса мы трепались без устали, как два словесных гейзера.

Вдруг я заметила точечный укол в затылке. Как будто кто-то на меня смотрит…

Лия это заметила:

– С тобой всё хорошо? – спросили её большие смешливые глаза.

– Что позади меня?

– Книги.

– Точно.

Я обернулась и сразу увидела её. Она светилась. И смотрела на меня. Я потянулась и забрала Её себе.

– Что это? – спросила Лия, уверенная, что я знаю, что происходит.

– Но я не знаю… Написано «Расчёт и конструкция карбюраторных двигателей, 1984». Не понимаю, к чему это… Но точно не зря.

– Ты веришь в это?

– Как можно не верить в то, что прямо сейчас чувствуешь всем сердцем и даже всеми мышцами?

– Не знаю. Я ни во что не верю.

– Да ну! Да ты прямо сейчас слепо веришь в то, что ни во что не веришь! Просто веришь, что кракозяблей не существуют. И думаешь, что чем-то отличаешься от тех, кто верит, что кракозябли существуют. Но никто из вас ни разу о кракозяблях по-настоящему не задумывался. Вы оба слепо верите в одни и те же убеждения, только с разной полярностью! Разве можно верить программе, если не знать, как работает транзистор? А вдруг он не откроется?

– Пожалуй. Я всегда думала, что верю в науку, – и ведь серьёзно! Я правда лишь верю, как в святого ангела. Потому что я же ни хрена её не понимаю. Никогда всерьёз об этом не размышляла… Раньше было модно говорить, что веришь, теперь модно говорить, что не веришь. Всё так. Как думаешь, что реально происходит, когда люди видят… духов?

– Не знаю. Может, петля в пространстве? Или типа проекции прошлого на будущее? Не знаю… Межпространственный мираж сквозь кротовую нору, голограмма. И тогда это не дух, а лишь отражение. След.

– Блин, да почему я не могу поговорить о всяком таком дерьме с нашими курицами! Они вечно строят из себя такие тонкие натуры, а выходит, им по фигу всё. – Лия вдруг посмотрела на меня нерешительно. – Как ты пережила то, что случилось с нашей Ю, Крис? Ты казалась такой стойкой, я не верю, что тебе всё равно – только не тебе!

– Она до сих пор не даёт мне спать…– Я запнулась и отхлебнула из стакана Лии. Потом уткнулась в пол, и казалось, что мои ошарашенные глаза выкатятся мне под ноги. – Все почему-то думают, что раз я не реагирую на внешний мир моментально и громко, то ничего не происходит. Вздор! Но поначалу мне и самой так кажется. Потому что во мне стоят очень мощные фильтры. События и боль могут доходить до меня очень долго и постепенно, иначе я бы умерла от болевого шока на месте. Иногда кошмар месяцами сдвигает во мне тектонические плиты, прежде чем цунами со всей силой обрушится мне на голову. До меня дойдёт через полгода – и я наконец разрыдаюсь по ней. Вот почему меня бесят оперативные слёзки – это лишь мелководные брызги на поверхности мозга!

…

Я вернулась домой очень поздно и без сил. Завтра с Деном в кино. А Лия… Стоит того, чтобы жить.

После кино

Мы вышли на крыльцо. Если он захочет посидеть в кафе, я наконец не вытерплю и описаюсь от смущения. Но если он вежливо предложит проводить меня домой… Тогда я с ума сойду от того, что он меня отфутболил!

– Этот фильм был ничего, спасибо. Красивый, устойчивый каркас – как комикс или сказка. А остальное мозг сам дорисовал ещё лучше.

– Я передумал в последний момент. Хотел повести тебя на «Украденных».

– Хвала небесам, что ты этого не сделал!

– Почему? Ты его видела?

– Нет, и рада, что не травмирована! У тупых предсказуемых фильмецов и оттенки безвкусные. Идиотские диалоги! Ещё хуже, если в них упоминается наука или искусство – и тогда они претендуют на высшую критику от тех, кто хочет считать себя умным! Но самое жуткое, что никто больше в зале этого не видит, а все только гогочут и радуются!

– Тебе не нравится чужая радость?

– Да нет же! Представь, тебе бы под ноги бросили вонючий труп, а вокруг собралась толпа и два часа хохотала и ахала от восхищения? Вот что я бы чувствовала.

– Вот чёрт. Я чуть было так тебя не подставил…

– Прости, если он тебе нравится. Я порой жестока в искренности.

– Мне нравится. Побудешь жестокой рядом ещё немного? За углом есть клёвый бар.

– Да, я бы очень хотела.

Ден замечательный. Добрый, надёжный парень. С ним оказалось так уютно говорить правду!

Но Лео всё-таки не задал бы мне таких ненужных вопросов…

Помехи

Я не помню их названий – но всегда узнаю каждую фугу по цвету! Держись, дура! Опять разревелась! Грош цена твоим слезам…

Почему больше никто не плачет?! Они что, глухие?!

Почему, чёрт их дери, они не ревут!!!

Март. Всего пара месяцев – и мне 18

– Отвали! – Крики Наты доносились из-за угла в коридоре.

Ната – хорошая девочка. Отличница. Тусуется с такими же скромницами. Старательная, прилежная, и всё такое. Но хорошая она не поэтому. А потому что никогда не врёт и не подлизывается. И нисколько не тащится от хулиганов.

Надо проверить, кто там её достаёт.

– Иди хоть пососи у бомжа! Если он не заблюёт. Ната – жопа как вата!

Ну конечно же, это Марик. Зуб даю – при зрителях, иначе для кого этот концерт? Ага. Вот и тучка малолеток, с которых Марик трясёт родительские денежки на пирожки. Серьёзно? Поддакивания этих слизнячков подогревают смелость только на то, чтобы потравить одну хорошую девочку?

– Иди к чёрту. – Ната ещё и пытается продолжить читать книжку.

– Спорим, у меня на твои сиськи не встанет?

Ха-ха-ха, урод. Ненавижу, когда кто-то кого-то травит. Как будто режут жертву у меня на глазах. Сердце проваливается в пятки – хочется завыть о пощаде и зажаться в угол, обняв колени. Мне всегда так страшно встревать в такие садистские стычки – я будто добровольно подхожу к маньяку, беру его руку, орудующую ножом, вытаскиваю из жертвы – и вонзаю в себя. Но если я пройду мимо – будет ещё хуже: я всю жизнь буду грызть себя сама и ненавидеть за свою трусость. Я должна вступиться за Нату. Осталось только как-то решиться принять в свою плоть парочку острых ножей…

– Марчик, – мой обожжённый голос вырулил из-за угла, – тебя что, самого из сосальщиков вышвырнули? Замену ищешь?

Почему они это делают? Почему мне приходится делать то же? Я сильнее смерти боюсь опозориться и провалиться – не переживу так и так!

Марик обалдел. Просто охренел – кто-кто, а я ему здесь точно не с руки. Малолетки потупились в пол – не знают, кого придётся бояться больше.

Ну. Обоссышься перед своими шавками, Марчуня?

– Ты куда встреваешь, шалава!

Не обоссался… С первого раза.

Это неправда! Почему он так меня называет?! Я защищаю слабого – и за это мне ещё и такое? Ненавижу тебя, мир! Жалкий мирок! Что ж, получай.

– Ты чё, не слышал? Иди работай, Марчик, своими рабочими щёчками! – Мой голос стал ржавым. По растерянным малышам вижу, что Марик проигрывает.

Надо срочно окончательно деморализовать поганца. Как тогда на лестнице…

Подхожу к нему медленно и большими шагами – чтоб не успел сглупить и врезать мне с дуру.

Смотрю в его скользкие глазёнки, но не вижу… Вообще ничего не вижу. Я где-то внизу, на глубине колодца. Там наверху какая-то смелая версия Кристины вытворят что-то невероятное! А я лишь слышу отголоски… Краем глаза подметила, на какую ногу Марик опирается сильнее и, не отводя взгляда, вдарила по ней подошвой ботинок. Марк упал.

– Пойдём, Натуш. – Я обняла её за плечи. Надо скорее сваливать, пока никто не заметил, как меня шатает.

Когда мы с Натой почти скрылись за углом, я остановилась, слегка развернула голову – чтобы эта шайка не заметила, как у меня глаза заслезились, – и обратилась к поганцам:

– Вы! Малолетки сраные. Он же паразит. Высасывает кэш из ваших штанишек.

Чёрт, слеза побежала по щеке, Ната это заметила и схватила меня за локоть так крепко, что я могла бы висеть на ней замертво. Я отвернулась и закончила:

– Да, Марчик. Из всех присутствующих здесь плотно сосёшь из чужих штанов только ты.

И шёпотом Нате:

– Пойдём на хрен из этой гимназии, Нат. Не хочу, чтобы меня трогали сейчас.

– Ничего! Давай умоемся!

Мы забежали в дамскую, и девки, что красились внутри, тут же опешили, увидев Кристину плачущей.

– Всё нормально, оставьте её! – теперь Ната меня защищала от чужих глаз.

– Если что, ты позови нас, Крис! – девчонки послушно выбежали.

Вода такая липкая, почти вязкая…

Ната гладила меня по спине:

– Ты моя спасительница!

– Иначе не сумела!

Ната чуть засомневалась, но вскоре добавила:

– Я не знала, что ты такая. В смысле, я знала, что ты смелая. Но не знала, что ещё и такая… – Она погладила меня по голове. – Не зря тебя все так любят.

Боже, неужели это правда?

…

В таком состоянии мне дорога только домой, под одеяло – восстановить истощённый дух. Я уснула измотанная, как только села в автобус. А как дошла до дома – вообще не помню.

Ну и переменка выдалась. Я ушла с урока, я сделала человеку больно.

Я делала Марку больно!

Резала его в ответ его же ножом – не важно, почувствовал ли он это!

Мне больно, что резали Нату, что резали меня, что я резала кого-то…

Я уснула в три часа дня и спала до следующего утра…

Мне так плохо. Что я не знаю, смогу ли дальше

Ненавижу, ненавижу, ненавижу ненавижу ненавижу ненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижуненавижвижувижуненаненавижууууууу

Почему жизнь такое дерьмо. А? Зачем ты грузом виснешь на моей ветхой душе?

Если даже ад есть. То хуже там не станет.

Ад внутри меня.

Но если вдруг есть шанс, что его нет… Всё просто исчезнет. Брови расслабятся навсегда.

Снова жестоко бью себя. Я это заслужила. Уродливое тело. Бездушное, бесхарактерное. Я это заслуживаю, меня нужно наказать. Мне самой себя уже не жаль. Презираю себя. Я не заслуживаю помощи. Сострадания. Я не человек…

Тусовка. Рема и прочие. Даже Лео

– Хей, Крис! Ты нас ждёшь?

– Я да. А пиво нет!

– Ладно, мы захватим ещё.

– И шоколадок! Штук двадцать, приём!

– К пиву?

– К пиву! Да, пиво тоже шоколадное подыщите!

Скоро в моей комнате будет куча народу. Нелёгкое испытание для её изнеженной моим одиночеством конструкции.

…

– Как вы не понимаете! Вы невыносимы!

– Нет, это ты невыносима!

Вот почему почти всё, что я вижу и слышу от людей, вызывает во мне бурю и шторм?

– Рема, ты не интроверт! Вот Лид – интроверт. Один лишь факт, что тебе паршиво находиться рядом с дюжиной идиотов в туго набитом автобусе, – ещё не значит, что ты интроверт!

– А кто же я тогда? И кто, по-твоему, интроверты?

– О, боже. Скажите-ка мне, кто из вас в течение нескольких лет каждый день старательно наблюдает и кропотливо записывает в свой блокнотик под черепом – все ваши повадки, привычки, время и способы реакции на всякого рода события? Да, а в перерывах штудирует труды Юнга, анализирует прочитанные данные, сопоставляет с добытыми лично, после чего вновь принимается влезать в шкуры всех своих друзей?

– И как ты это успеваешь?

– Автоматически. У меня на каждого из вас есть досье.

– Но ты же даже имена одноклассников не все помнишь!

– Вот потому и не помню! Я их сразу тщательно отсканировала и убедилась в том, что они скучнейшие придурки, которых можно без сожалений стереть из памяти.

– Ну так кто я? Выходит, экстраверт?

– Очень яркий. Такие вообще редко встречаются. Ты потому и устаёшь от людей – что каждую секунду держишь весь мир на кончиках пальцев. Любая ситуация полностью под твоим контролем – ты видишь всё и сразу. И именно поэтому не успеваешь заглянуть в себя, чтобы понять, что довольно, ты уже объелась этой обстановкой.

– Ха-ха. Нормально.

– А ты, Жек, интро. Нет, без шуток!

– Да он же из тусовок не вылезает.

– Да! И остаётся при этом внутри себя.

– Ни хрена не понял.

– Сейчас. Вы смотрели «Твин Пикс»?

– Что?

– Я смотрел.

– В тебе, Лео, не сомневаюсь! Короче. Посмотрите! Отец Лоры Палмер – вот вам пример наглухо запароленного интроверта, изо всех сил корчащего из себя экстраверта! Ты заметил его взгляд, Лео?

– Он как будто сам не слышат своих песен.

– Да! Он танцует и поёт – но при этом сидит где-то внутри себя. На дне колодца. Если в тот миг вы его окликните – он вас даже не услышит.

– У меня вообще всё вокруг расплывается, когда я разговариваю с кем-то. Как при ускорении на тачке в игруле. А когда говорю сам – то вообще ни на чём не могу сосредоточиться.

– Да ладно, Жек!

– Он прав. Это как, – я схватила плату со стола, – микросхема! У вас есть ножки для связи с миром – входы и выходы. И ещё куча фильтров, чтобы не засорять оперативку – ну типа когда вы смотрите на меня, вряд ли запомните, сколько у меня ресничек над каждым глазом. Так вот. У интроверта все ножки в Z-state.

– Точняк.

– Ты уж наверняка втыкаешь, Леушка. Короче, у экстраверта куча ножек – и все они почти одновременно принимают и обрабатывают огромный объём информации. События – это пища экстравертов, причём вам необязательно быть болтливыми и громкими, чтобы есть залпом и порой не замечать, что уже проглотили жабу. Неудивительно, что те из ваших, кто с тяжёлым характером, частенько становятся социофобами и разочаровываются в людях. На деле вы просто эмоциональные алкоголики.

– У интроверта фильтры адовые. – Лео улыбался, глядя в пол, и вертел в руках мою микросхему. Я не заметила, когда он её…

– Что это значит?

– Смотрите! – Жека развернулся к окну. – Огоньки. Где-то далеко салюты пускают. Давно хотел так же.

– Это значит, что через адовые фильтры Жеки просачивается только самое важное. Он не видит слона, но единственный из всех замечает бантик на хоботе. Если он что-то запоминает, то всем сердцем и на всю жизнь.

– Класс! Значит, я экстраверт, который сначала объелся конфет, а потом кричит, что его тошнит от сладкого. Лид – мой интровертик, И Жека. И ты, Лео, тоже?

– Я на дне колодца. Вижу мир из маленького окошка где-то далеко наверху. Он не всегда мне нравится. – Лео явно по вкусу тема вечера.

– А я вот вижу мир сквозь толщу воды. И чтобы переключиться с одной задачи на другую, мне нужно вынырнуть из одного океана – и прыгнуть в другой. – Жеке не меньше.

– А ты, Крис? Интро?

– Нет. Я амбриверт. По пояс в воде. В бочке, а не в колодце.

– Никогда не слышала.

– Вы меня убиваете!

– Ты из-за этого боишься прикосновений!

– Нет, господи! Всё не так! Просто у всех вас, у людей, разные душа и кожа. Кто-то прикасается точно наждачкой, кто-то с ветром с кубиками льда. И это может быть очень приятно! Просто я чувствую все ваши прикосновения в тысячу крат сильнее – каждый раз, когда кто-нибудь берёт меня за руку, я будто катаюсь на американских горках. Кому захочется делать это по сто раз на дню? Да ещё если горки изо льда и наждачной бумаги! Поэтому иногда, когда вы меня обнимаете при встрече, я на секунду теряю сознание. Отключаю датчики.

– Ух ты. Не знал, что у тебя всё так. Думал, ты просто… Ну, вся такая неприкосновенная, как королева.

– У высокочувствительных сенсоров есть предохранители, иначе всё сгорит к чертям.

– Эй-эй! Моя Крыся самая хорошая! – Рема не устаёт меня зацеловывать. – На, покатайся бесплатно на рыжей горке! А ещё Крис у нас всё видит в цвете, даже размазню в столовке. Ну-ка, как выглядит моё имя?

– Рема? Это терракотовый свитер из очень толстой шерсти и крупной вязки. С вышивкой из жемчужных розовых бусинок.

– Кла-а-а-а-асс, а я?

– А Лид… Очень похоже на тебя. На твоё каштановое каре и сдержанный взгляд себе на уме. Лид очень похоже на… толстую металлическую пластину, по которой течёт холодная вода.

Хороший сегодня вечер. Кажется, мне удалось донести до ребят хоть крупицу своего Мира. Кажется, сегодня я чуть-чуть менее самая одинокая на всём белом свете. Надеюсь.

Стая диких собак

Я возвращалась домой поздно. После полуночных шатаний в одиночестве. Отчаяние так невыносимо выжимало сердце, что я не могла усидеть на месте. Видеть никого не желала. Вот и свалила – обжигать асфальт горящими пятками. В глухом одиночестве я шла, и шла, и шла…

Мозг жадно высасывал из наушников песни. Моих лучших друзей. Те песни, что я вспомню и буду петь перед расстрелом. В их крепких объятиях «изнутри», с изнанки меня, было чуточку легче. «Redemption song» Боба Марли помогала мне плакать.

Не успела я опомниться, как на часах стукнуло три… Я окончательно вымоталась, резко остановившись посреди безлюдной дороги. Выключив музыку, я вынула наушники – мёртвая тишина облила кипятком мои уши и привела меня в чувства.

Вглядевшись в поглощающий мрак, я поняла, что совершенно не знаю эту местность, но она должна была быть недалеко от дома. Почему я не взяла такси? Да-да. Я ведь не желала никого видеть…

Кажется, здесь полно мелких фабрик – а значит, есть и ночные сторожи. Так я успокаивала себя, потому что сердце резко оказалось не на месте.

Я шла быстро и уверенно, лаская ножик в кармане куртки.

Только я поддалась панике и сорвалась на бег, как до меня кое-что дошло. Потому что внезапно в меня вонзились шесть пар светящихся глаз. Да. Здесь водились не только охранники. Раз это промзона – то тут полно бешеных диких собак.

Я часто слышала истории о том, как они дрались и кусались между собой, как загрызали до смерти и не пускали в стаю хилых собачонок, как убивали чужих домашних животных. И как калечили людей. Я думала, что это сказочки, – ведь должны же были усыпить этих чудовищ?

И вот. Я их вижу. Они лаем раздирают чёрное полотно ночной тишины. И бегут прямо на меня.

Шесть пар горящих лающих глаз приближались, как плеяды, стремящиеся к кораблю в космосе. Ненавижу собачий лай – он похож на неотёсанное дерево в занозах и кусках разодранного мяса.

Я не замедлила бег. Забыла про нож. И даже испугаться не успела ни капли. Я спокойно бежала навстречу им – а они мне.

Сердце будто вспомнило о своём долге сохранять мою жизнь— и быстро вернулось на место. Разум был ясный, холодный и жёстко следовал инструкциям: «Защитить. Отстоять. Не дать себя сломать».

Между нами оставалось метром пятьдесят. Всё происходило так быстро, но я чётко знала, что делать. Будто каждую ночь встречаюсь с ними. Я уже приметила чёрного вожака, бегущего впереди всех, и пристально впивалась взглядом в его жёлтые глаза.

Этот мясной драный лай всё ближе. Своими острыми плетьми он уже достаёт до моих ушей.

Жёлтые глаза яростно кололи меня в ответ.

Я чуть сбавила темп. Но твёрдыми, каменными шагами не прекращала приближаться к ним.

Шесть слюнявых пастей с лаем кусали воздух, тащив одеяло моего пространства всё ближе к себе.

Между нами всего несколько метров. Я перешла на шаг, самый твёрдый шаг. Вытянулась вперёд и не переставала смотреть в бешеные глаза вожака. Он притормозил. Мы все перешли на шаг.

Вот так. Тихонько. Мне нельзя нападать – иначе у них не будет выбора. Надо только дать понять, что я не боюсь, буду биться насмерть – но нападать не стану.

Я согнулась почти пополам, приближаясь к чёрной клыкастой морде вплотную. Медленно, но твёрдо я иду прямо к нему, нос к носу. Лай оглушает меня, но взгляд мой вцепился в его дурные жёлтые глаза намертво. Между нами всего один шаг…

Мне нельзя остановиться и ждать. Иначе у них не будет выбора. Доли секунды…

Делаю ещё один уверенный шаг левее, чуть в сторону. Чёрный пёс с рыком обходит меня чуть правее. Воющая шайка слушается и следует за ним. Остановиться никому нельзя – иначе выбора не будет: придётся драться. Каждому придётся доказать, что он не трус. Завершаю полукруг – и вот я окружена псинами с трёх сторон, но главный всё ещё прямо передо мной. Лай заливает мои уши кровью с щепками. Никому из нас не к лицу струсить. Но и драки насмерть никто не хочет…

Рычит. Смотрит в глаза. И медленно, отражая мои шаги, танцует наш вальс. Мы делаем рокировку, описывая дьявольский круг. Пячусь задом – вот и всё. Они позади. На той стороне своего пути Чёрный вожак ещё рычит на меня вполоборота, но вскоре медленно уходит. Шакалы за ним.

Я разворачиваюсь вперёд и больше не вижу их. Только слышу ещё иногда.

Прибавляю скорость – и несусь домой, словно тень демона.

…

Я зашла в свою комнату. И даже здесь ещё не успела испугаться.

Меня начало трясти лишь под утро. По-настоящему лихорадить.

Мир хочет убить меня. Теперь это ясно.

В моей жизни уже бывали такие случаи – «жизнь – смерть». Когда тебе нечем спастись – нечем укрыться. Когда у тебя нет оружия – кроме твоего характера. Тогда ты понимаешь, чего ты стоишь. Из чего ты сделан.

Какой инстинкт отвечает за защиту достоинства? Умереть, но стоя. Только не дать сломить себя. Я уже не раз доказала самой себе, что могу себе верить. Что могу положиться на себя. Что могу доверить себе собственную жизнь.

И да. Отныне я даже обоссанных чихуа-хуа шугаюсь до жопы.

Под окнами Лео

Мне снится, что я выпиваю в баре с дятлами.

– Ставлю пять тактов на седьмого! – Я поднимаю над головой кубик времени и свистом привлекаю бармена, принимающего ставки.

Бармен – зелёный от абсента фламинго.

– За пять тактов ты отупеешь, старушка! – Седой голубь тычет в мой бок клюкой. – Если проиграешь двадцать раз!

– Расслабься, развалюха! Я тебе ещё ссужать буду свои мощности!

Правила таковы.

Девять дятлов выдалбливают в игровой доске процессорные команды.

Один удар клювом – один такт.

Цель – вывести заданный код в логической интегральной схеме. Дятлу важно ударить по нужным транзисторам, чтобы над его частью доски загорелись нужные лампочки. Мой – седьмой дятел – особенный: он умеет находить алгоритмические лазейки. И всего за пару тактов выбивать заданный шифр.

– Давай, дружище! Не дай мне ополоуметь!

Но суть игры не в этом. А в том, чтобы угадать – за сколько тактов тот дятел, на которого ты ставишь, сделает своё дело. А ставишь ты на кон мощность процессора, что у тебя в черепной коробке, – собственные умственные способности. Я поставила пять тактов – это означает, что если мы с моим Седьмым проиграем – я стану думать на пять тактов медленнее. И отыграться будет сложнее!

– Ну! Есть! Выбито! Ха-ха! Выкусите, сосунки!

Кажется, мы только что подняли ещё по 17 тактов нашим ай кью! Если учесть, скольких проигравших ободрали.

– Друг, два абсента! Мне и моей счастливой пташке!

Фламинго отрыгнул мне и седьмому дятлу две рюмки.

Можно, конечно, случайно влететь в этот бар, расположенный на самой верхушке двухсотлетнего дуба – и с ходу поставить на любую приглянувшуюся птичку. Но все профессиональные игроки, как я, работают со своими дятлами-напарниками уже много лет.

Мы встречаемся дважды в неделю – и проигрываем все возможные комбинации. Находим все кратчайшие пути – и заранее знаем, что пробьём диод через стандартные усилители – чёрт возьми, за 12 тактов.

Некоторые жулики сразу договариваются на 50 – при любых комбинациях – и пол-игры халтурят и валяют дурака, ковыряясь в дощечке. Один несчастный триггер долбят все 50 тактов, без шуток! Если крупье замечает этот мухлёж за игроком – в следующий раз его поставят за «Паршивую доску». Это гарантированный провал для игрока, потому что такая доска имеет трещины и перебои в элементах.

Наше с Седьмым преимущество в том, что мы очень умные – и можем почти любую комбинацию отыграть заранее и выставить её за минимальное количество тактов. Если проигрываем – то почти ничего не теряем, но если выигрываем – поднимаемся вверх по пирамиде и в финале срываем куш. И ещё. Чем меньше ставка – тем выше стоимость каждого такта в случае 100% попадания.

Просыпаюсь оттого, что в моё окно прилетела какая-то дрянь.

Наверное, поддатый голубь. Не смог найти дорогу из дятлова бара. Плевать.

– Седьмой! У нас сложный граф впереди! Я не уверена, что лазейка сработает, – давай поднимем залог!

О, ещё один глухой стук в окно.

Кажется, придётся проснуться и вызвать этому пернатому алкашу такси.

Третий стук… Всё-всё, встаю!

Часы на столе заявляют 02:07. Открываю окно, выглядываю – а внизу Лео.

Ищет в кустах какую-то тряпку. Да он еле на ногах держится! О, хочет ещё раз замахнуться в моё окно, но тут увидел меня и расплылся в улыбке:

– Кристи-и-и-иночка!

– Какого дьявола ты орёшь! Стой где шатаешься, я сейчас спущусь!

Так, джинсы, толстовка. Лео! Лео? Призёр олимпиады – орёт среди ночи под моими окнами? Если предки увидят – мне потом всю жизнь будет за него стыдно.

Выбегаю во двор:

– Ты мне такую ставку испоганил!

Лео смотрит на меня щурясь и громко сопит.

– Ты что, в дерьмо?

Никогда его таким не видела. Лео. Явился ко мне пьянущий и проорал вглубь темноты:

– Да-а-а-а-э-э! Я нажрался в сисю!

– Дурак! Зачем?!

– Ну! К-кристинушка. Какого цвета мой перегар?

Никогда не видела в нём столько искреннего злодейства!

Лео начал громко ржать – я попыталась заткнуть его. В итоге он повалился на меня, и теперь мне приходится держать на себе эту тушу…

– Ты видишь, какой я трус! Кристиночка. Моя…

Лео крепко обнял меня и обхватил рукой мою шею. Струйка щекотки пробежала от затылка до самых пяток так, что у меня свело ноги. Он такой тёплый и мягкий. Кажется, я чувствую биения его органов и начинаю путать, какие из пульсирующих вен его, а какие – мои.

– У трезвого льва кишка тонка признаться, – Лео сфокусировался наконец на моих глазах, – что он любит тебя. – Взгляд Лео стал почти ясным. Он пригладил мои волосы. Струи щекотки размножились и покрыли ручьём всю мою спину. Лео наклонился. И поцеловал меня своим ярко-красным поцелуем.

В животе и спине так сильно щекочет, что я то и дело вздрагиваю, ещё сильнее запутывая наши с Лео взбесившиеся вены. Его язык – это кусочек его сердца. И мне не хочется больше ничего и никогда на свете, кроме как вот так хранить это сердце у себя во рту.

Твой перегар пахнет ярко-красно, Лео.

Говнюк. Метр девяносто

– Ты сам меня поцеловал, Лео. Я тебя за язык не тянула.

Весь день ты меня динамил, Лео. Но теперь, на чистом, в последний раз заснеженном крыльце, пусть все узнают, что ты не такая уж бесчувственная сволочь.

– Не помню. – Эта глыба, опасаясь разоблачения, оборонительно язвила.

– Что, слабо теперь повторить при всех? – Я не теряла надежду. Не-е-ет, не вздумай изображать, что тебе противно! Все знают, что я красивая.

– Не помню, что повторять. – Глыба Лео пренебрежительно ухмыльнулась, воткнула в рот сигарету и безразлично отвела взгляд.

– Что, теперь решил держать язык за зубами?

Да как ты смеешь?! Ты при друзьях хочешь потоптаться по мне?! Все растерянно улыбались и молчали, ожидая развязки. Видимо, Лео стало чуточку стыдно за себя – и он решил хотя бы ещё разок съязвить:

– Может, это ты сама лезла ко мне пососаться?

– Я? Да у меня бы язык не повернулся!

– Бред. Я бы не стал целовать такую, как ты.

Слёзы застеклили взгляд. Я бежала нараспашку по последнему свежему снегу. Отшить меня! При всех! Я не заслуживаю такого, Лео!

Слёзы текли под шерстяной ворот и охлаждали взбесившуюся грудь. Да я в ярости готова была нассать прямо в штаны, только бы остудить пылавшую от злости задницу!

Да пошёл ты! Социопат хренов. У тебя ни яиц, ни сердца, Лео Митин!

А плевать… Терять-то нечего

Я брела вдоль одной из людных аллей в старом центре. Под первыми, по-настоящему весенними лучами. И встретила Ника. И его шайку. С плакатами, призывающими к свободе. Как же быстро мне сделалось противно, что это слово жестоко насилуют такие мерзкие поганцы, как эти…

Я подошла, вырвала у Ника его плакат и разорвала при всех:

– Ну и что у вас за свобода тут? Свобода поливать дерьмом?

– Это кто такая, Никит? – встрял тип с физиономией мелкой псины.

– Такая, какой тебе не стать. Ко мне обращайся, когда обо мне спрашиваешь, ублюдок!

– Ты чё, проплаченная? – вставил кто-то сбоку.

Весь мир вселился в меня. И я, даже не увидев, кто это, со всей дури развернулась и съездила ему в рожу так, что тот упал. И всё равно не посмотрела на него. Я подошла к Нику вплотную, он судорожно сделал шаг назад.

– Так какая свобода, Никитосичка? Свобода воровать самому? Что, неймётся, что кто-то ворует по-крупному, а ты всё мелочишься?

Я плюнула на один из плакатов и продолжила криком:

– Ты! Тот, кто не может противостоять собственному репетитору, – хочешь противостоять всему миру? Ты! Тот, кто списал все экзамены! Воровать чужой труд тебе не стыдно? Лживое преувеличение собственных мозгов не бередит твоё понимание справедливости? Ну и чем ты лучше тех, кто присваивает себе чужие деньги? Или ты просто завидуешь всем, кто обманывает масштабнее, чем ты! И будешь обманывать так же! Пока ты не чувствуешь стыд за то, что списываешь на экзаменах и выдаешь чужой труд за свой – ты такой же вор, только мелочный! Таких волков, как ты, кормит любая страна!

Я ушла. Ну конечно, в слезах, как же. Опустив глаза. Нет, мне не стыдно.

Мне не хочется видеть людей. Я не верю, что они такие. Мне стыдно за людей перед миром.

Я пробовала списывать. Но у меня ничего не вышло. Мне стало так мерзко перед самой собой, что я сама попросила у учителя двойку. Как не станет стыдно? Как себя уважать за такое? Ума не приложу. Как другие себя уважают после такого? Из раза в раз?! Ума не приложу…

Вдруг я остановилась, потому что почувствовала чей-то острый взгляд, посадивший меня на крючок. Леса натянулась, и я встала колом. Я обернулась и на миг увидела знакомые светящиеся глаза – но они тут же испарились…

Кто-то видел меня всё это время. Это… это ведь… Эрик?! Бред. Почудилось.

Даже мёртвые живее живых

Вот интересно. Существует ли коллективная синестезия? Как бессознательное? Например, волшебные звуки инструмента «бар чаймс» у многих вызывает ощущение мерцающих звёздочек. У меня он, кстати, похож на серебристые овальные конфетти где-то в левом верхнем углу…

Возможно, когда мы были амёбами и трогали мир прямо мозгом – без всего паровоза из нервов и разноуровневых языков программирования психики, – мы ощущали вкус, звук и свет одним органом? Что бы сказал на это старина Фрейд?

Бред. Не я первая задаюсь этим вопросом. Наверняка всё гораздо сложнее.

Странно работает наш психический компилятор. Гнутый и ломаный воспитанием… Ты видишь булочку, желудок пустует. Ну что тут сложного?

Но нет. Машинный код внутри желудка подаёт запрос на пропитание в мозг. Ассемблер должен был перевести этот запрос на уровень выше без изменений… Но в мозгу переводчик уже исковеркан. Вытесненные воспоминания из детства знают, как однажды тебя силой пичкала хлебом бабушка, и тебя стошнило. И этот переводчик вместо: «Ешь быстрее!» говорит: «Ешь, но будет больно». И вот наконец верхний, сознательный уровень вопит в твоей голове: «Опять жрать тянет, посмотри на свой зад – вот это боль!». Желудок говорит: «Дай!», а опыт: «Выкинь!»

Твой биос просит поесть, а дисассемблер выдаёт: «Ненавижу тебя, жирная сука».

В моей голове есть и другая непосильная задача: как увидеть пятое измерение? Как рассказать большинству людей про четвёртое измерение?

Иначе я умру от одиночества!

Кажется, я уже умерла.

Юнг. Фрейд. Шекспир. Ницше… Это мои единственные друзья. Даже мёртвые живее живых.

Даже злые Тени посещают меня чаще, чем люди.

Мёртвые живее живых…

НЕТ

БОЖЕ. КАК МНЕ ПЛОХО

Время четыре часа. Я всю ночь рыдаю лицом в пол и бьюсь головой об него же.

ОТЗОВИСЬ ХОТЯ БЫ АД

Прошу…

Я СЕЙЧАС СВИХНУСЬ ОТ БОЛИ

КТО-НИБУДЬ

УМОЛЯЮ

ЗАКРЫВАЕТСЯ ПОСЛЕДНЯЯ ДВЕРЬ В МОЁ ПОДСОЗНАНИЕ

ЭТО ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

НЕТ

НЕТ

НЕТ

Я добилась.

Меня оставили одну.

Как же страшно быть одной против всего мира. Как против стаи диких собак.

Пожалуйста. КТО-НИБУДЬ. Обнимите меня.

Моё сердце льётся наружу очень больно!

Помогите, прошу вас, помогите кто-нибудь…

Я не верю никому.

Все дни впустую. Все серые и бессмысленные.

Я чувствую старость. Мне тошно от себя!

Как я смею страдать, когда многим людям нечего есть?!

У меня нет сердца…

Смерть – это просто шанс, что ада не существует. Шанс, что ад не наступит – ад закончится…

Помогите кто-нибудь.

Реву из окна на весь мир. Молча…

Бьюсь в агонии… Режу себя. Кровь повсюду.

Раны щиплет. Я их сердцем чувствую.

Помогите хоть кто-нибудь.

Умоляю, я человек.

Лучше плохо, чем никак

Перерыв между двумя информатиками.

Кажется, только нули и единицы держат меня в этом мире.

Я выпросила у Г. Г. задания по нижнему уровню и машинным кодам. Хочется вернуться к истокам – к нашим электронным предкам. Теперь я решаю задачи со счётчиками, шифраторами, мультиплексорами… Это ведь так просто: ноль, единица и их искренние, бесхитростные сочетания. Зачем люди всё усложняют?

Я смотрю в пасмурное окно, глядя на отражение своей бархатной бабочки с серебряной ленточкой. Отвернувшись к чёрту от всей гимназии. Кажется, всего в паре шагов за моей спиной все меня ненавидят.

– Ребята про тебя спрашивают!

Лид и Рема с двух сторон атаковали меня объятиями.

– Ну же, ещё разочек – поехали!

– На парковку у вонючей «Ниагары»?

Рема сделала большие глаза и насмешливо закивала.

Лид и вовсе положила голову мне на плечи. Она редко проявляет чувства. Кроме всезнающей сдержанности и страстного безразличия.

Я задумалась, глядя в окно. Серебристая ленточка моей бабочки отражалась так, как будто настоящий серебряный ручеёк сбегал по моей блузке. Там, в прозрачном оконном Зазеркалье. Где у Кристины всё волшебно.

– Да, я поеду с вами.

Не знаю, что я ищу в этом сраном районе. Чего жду от этих странных людей. Живых взглядов? Живых. Пускай звериных, но живых.

Я так ищу людей… Среди людей…

Апрель. Вечер в комнате у Ремы

Предки свалили. Лид лежала на кровати, задрав шпильки на стены с постерами, и посасывала пиво из бутылки. Свет был везде выключен – только диско-шары для вечеринок обстреливали комнату ярко-розовыми брызгами. А по глазам били белые лампы вокруг зеркала. Над столиком с драгоценной косметикой.

– Клёвая брошка, Крис!

Красный лакированный паучок украшал мою чёрную косуху. И охранял покой моего коматозного сердца.

Мы красились перед тусовкой у «Ниагары». Играла громкая музыка, и мы говорили короткими громкими кляксами, заляпывая звуками и без того цветастые от песен стены.

Рема, бёдрами отвоёвывая своё место под светом, ловко ваяла каким-то чудным инструментом свои брови, а когда закончила, в порядке очереди передала его мне. Я даже не знаю, что это.

– Я не подвожу брови.

– Брось, Кристюх! Всем нам сегодня можно быть капельку красивее. Ровно на капельку туши.

– И пива! – Лид приподняла бутылку. Мне нравится, как её персиковый голос тепло разбавляет наше звуковое полотно. Но я разозлилась!

– В том-то и дело, Рем! Ведь это не будет красиво, Рем! – Я брызнула очень кислотную звуковую струю, негодуя: ну как можно не понять такую простую вещь!

Мои бровки тонкие. Не густые, но довольно чёткие и образуют несколько углов. Ниточки узора, притянутые, будто тросы от бушприта к мачтам. Они, точно бронзовая вышивка, безупречно обрамляют гранёную форму моих янтарных глаз. И коричневый карандаш всё только испортит, как пятно от соуса.

– Ты можешь себе представить, как барочной оконной арке пойдут грубые деревянные ставни? – я продолжала отравлять нашу звуковую абстракцию ядовитыми красками. Музыка, сопротивляясь, ответила пёстрой пейнтбольной очередью из ударных.

– В смысле, Крысь, при чём тут бар? – ещё громче переспросила Рема.

– А, расслабься. – Я уже подкрашивала губы вишнёвым. Хм. Почему бы не нарисовать вишнёвую родинку над губой? Маленький рубин – господи, как он мне идёт!

– Недурно! – влезла между мной и зеркалом Рема. – На, хоть тушь прими!

– Только самую малость!

– Фу, зануда!

– Я крашу ресницы лишь на внешних уголках. Так подчёркивается форма, напоминающая готические аркбутаны.

– Чё? Ух ты, клёво! Так правда потрясно смотрится! Слушай, а накрась-ка меня тоже, Крись! Как мне пойдёт? Сегодня мой балбес решает какие-то тупые вопросы, так что явятся все клёвые старшие: Эмиль, Котик, Марс.

Слово «Котик» остро вкололось мне в спину. Пробежала рябь. В животе что-то мутно всколыхнулось, как будто в розовой воде размешали тёмно-синюю акварель. Стало тяжело внутри желудка. Котик! Ужасно! Я решила теперь ни за что не ехать! И поехать во что бы то ни стало.

– Да… – протянула я монотонно и безразлично, – весь высший свет…

Не думала, что вернусь на Ниагарские

– Вот и все наши! – Рема высунула из окошка такси свою руку, сжимавшую банку пива, и привычно помахала ей ребятам, разливая содержимое по дороге. – Вышвырните нас здесь!

Ого. Сегодня толпа побогаче и тачек побольше, чем полгода назад. Полгода! Но я их совсем не боюсь теперь: я вижу, парни меня помнят. Они таращатся на меня с восторгом! Кайф!

Рема уже без прежнего запала повисла на своём псе. Тот тепло кивнул мне. А вот Лид ни к кому не спешит. Кажется, она со своим успела расстаться. Не помню только – с кем…

– О, наша рыжая хакерша! – И как этого зовут, тоже не помню. – А чего ты нас забросила?

– От легавых гасилась. – Я вложила все сраные силы, чтобы ответить как можно развязнее, потому что волнуюсь, как лисица при виде медведей.

Парни растаяли и разулыбались окончательно. Что? Опять? Господи, да это даже не юмор – я ляпнула с испугу первую попавшуюся чепуху! А, ладно. Главное, что вы добрые славные ребята. И я вам ой как по душе! Да, мой медовый бойкий голосок! Ты делаешь людей вокруг меня слаще.

– Я же говорила, ты теперь наша! – Обожаю тебя, Рем.

О. Всё те же психопаты там, поодаль. И пёсик Ремы спешит к ним, и кажется, бывший Лид…

– Не бойся их! Не сцы, мать! – Рема взяла меня под руку и прижалась ко мне сбоку. Что бы я без неё делала! – Они сейчас потупят, пощекочут наших парней и свалят. Сдались им такие малолетки, как мы. – Рема вздохнула почти с обидой.

А я бы очень надеялась.

– Хочешь пивка, Кристи? – Какой-то пухлый сердобольный парень протянул мне маленькую соблазнительную бутылочку.

– Да. Пожалуй, стоит охладить мой перегруженный процессор.

Я глотнула, не сводя глаз с Котика, и протянула назад бутылочку.

– Да твоя, не парься, – ответил заботливый голос.

Я приподняла бутыль в знак благодарности. Котик нервными выпадами нависал над пёсиком, как стена с ядовитыми шипами. Даже издалека было хорошо заметно, как его приросшая к лицу гримаса уродливо искривляет всё пространство вокруг себя: мышцы на лице напряжены в презрительном прищуре, вся кожа бугрится и морщинится, даже волосы кажутся скользкими и сальными. От него воняет таким уродством, что меня тошнит. Без шуток – я смотрю на Котика в почти мазохистическом безумии, и меня укачивает от перекошенной им действительности, от сюра, от того, что никто больше этого не замечает. И от его тёмно-фиолетового запаха…

Да, пожурят здешних ребят – интересно, за что? Ядерный коктейль из чувств. Пёсик боязливо улыбается, а мне за него плакать хочется – так страшно видеть психопресс над человеком. Плюс порция гнусного облегчения – авось на пёсике сорвётся и меня пронесёт: не заметит, свалит. Не заметит? Меня? Котик? Это невыносимо! Да, и это оставшаяся треть из разочарования… Что?!

– Вот бы моему бывшему наваляли. – Лид подошла к нам с Ремой и повернулась к остальным спиной. Она глотнула из моей бутылки. – Козёл сраный!

Рема обняла её свободной рукой и чмокнула в лоб.

– Лиди, твою мать! Тебя вообще хоть что-нибудь, кроме твоего обоссанного недопарня, интересует? Музыка, кино, подруги, не? – Чёрт, как же я на самом деле боюсь Лид! И всегда боялась. Чего мне сейчас стоило отключиться, чтобы наорать на неё почти без сознания. Она одна из тех, кто чует мою неуверенность – и будто нарочно расшатывает! Игнорит, не поддерживает. Держит власть, поганка! Она может бросить меня на полдороги и знает, что я не осмелюсь даже спросить вслед: «Куда же ты?» И вообще делает только то, что хочет, дрянь!

– Ну ты и дрянь, Лид! Мы тебя набухали, дотащили твоё драное штопаное сердце на себе, всю дорогу терпели твой полоумный трёп, – а ты, сучка вшивая, теперь только о нём и чешешь! – Я отобрала бутылку назад. И, кажется, уже минуты две, как наверняк потеряла сознание.

Лид обалдела.

– Простите! – Она бросилась в нас с Ремой с объятиями и впервые размякла не на шутку. – Фу, как он меня бесит! – Лид надула щёки и раздражённо выдохнула.

– Ой-ой, – Рема встрепенулась, – не смотри вперёд.

Вся гнусная шайка уверенно движется на нас. Чёрт, Котик скоро будет совсем рядом, аж не верится.

Ну вот и он. Реванш! Я должна победить в этот раз. Я должна отомстить, верно?

Давай, очнись, Кристина! Сука драная, вылезай из своего колодца!!!

Они остановились шеренгой в десяти метрах от меня.

Я не вижу их лиц – вижу только чёрные тени и искрящиеся дырки глаз…

Время замедлилось.

Шесть пар светящихся глаз…

Нет. Мир хочет убить меня!!!

Коленки стучат друг о друга так громко…

Я падаю на дно колодца, нет!

Темнота

– Надо быть очень смелой, чтобы потерять сознание при всех.

Темно. Кажется, я лежу и с огромным трудом начинаю различать то, что должна бы видеть.

– Не каждому хватает духу показать свой страх.

Силуэт тени…

– Свою слабость.

Лишь пара искрящихся глаз – как раздвоенный спьяну свет в конце тоннеля…

– И остаться беззащитной в логове зверей.

Что.

Я лежу на асфальте. На тёплой кожаной куртке. Надо мной склонился Котик в одной кофте.

Я резко села. Чёрт, от этого голова кругом пошла!

Он взял меня за локоть и остановил бешеную карусель, в которой я кружилась.

Ну же, голова, я ведь тебе доверяла! А если бы нас грохнули? На кого я могу положиться – если не на себя?! Кажется, руки-ноги целы, одежда на мне. Все вены сжались внутри.

Котик не шевелился. Всё это время. Он сидел на корточках рядом со мной и резал меня своими светящимися глазами…

Я оглянулась: на парковке никого. И машины исчезли! Вся тусовка просто вымерла – мы с Котиком сидели одни.

– Где они? – я стараюсь не завыть от страха.

– Кто?

– Ну ребята! Парни. Рема.

– Не знаю.

Я обняла колени. Кажется, это конец. Я буду биться насмерть… Или рыдать насмерть.

– Хорошо. Признаюсь! Я напугана до смерти. Которая, видимо, уже близко. Доволен?

Голос дрожит, но это уже не важно.

– И да. Я буду биться сколько смогу! Если ты ударишь меня ножом, – тут мой голос сорвался и взвизгнул от ужаса. Я ведь до усрачки боюсь боли от порезов и вообще всего острого железа… – я отвечу ему всем, чем смогу! Если ты попадёшь в мышцу – я сожму её так, что сломаю лезвие. Если попадёшь в вену – я скручу её, пока не задушу твою бабочку и не потоплю её в крови, и она не заржавеет прямо во мне! Если ударишь ножом в сердце – сердце ударит в ответ.

Пока что сердце бьёт только в мои виски.

Котик не шевелился и продолжал сверкать надо мной. Как у него это получается? У него что, диоды в глазницах? Колющие иголки закусали все мои мышцы – у меня приступ животного страха…

– Ну всё. – Котик, кажется, поднял меня. И обнял. Я ничего не чувствую.

Вдруг он резко отстранился, сделал шаг назад – и моментально спрятался в тени. Только глаза опять светятся.

– Как мне тебя щекотать? У меня ведь длиннющие руки – я тебя достану и отсюда. Может, сразу за сердце?

– Сначала поцелуй и высоси из меня желчь.

– А она у тебя точно есть?

– Вся будет твоя.

– Давай я проверю у тебя в пищеводе.

По ногам прошлись волны лихорадки. Это последняя капля яда для схождения с ума. Я теряю равновесие. И не упаду, только если сделаю шаг назад…

Котик не сдвинулся. Я сделала ещё шаг. Он по-прежнему стоит неподвижной чёрной тенью с двумя сверкающими…

Я попятилась всё быстрее, не глядя, куда иду, – тень не трогалась с места. И его куртка всё так же лежала на земле.

Когда Котик остался далеко, я развернулась и дала дёру. Я бежала так, что двигала под собой Землю. Асфальт кончился – я вот я несусь по траве вдоль поля в надежде срезать путь до «Ниагары». Я слышу только своё дыхание и свои шаги – за мной никого нет, за мной тишина, а значит, главное – не останавливаться, пока Котик не передумал и не рванул вслед. И пока я сама не испустила дух от дрожи в мышцах… И от нервного щекотания в пояснице! И ещё от дьявольского хихиканья у меня в голове.

Фонарь! Впереди вновь начиналась огибавшая поле трасса, и сразу за ней мерцали грязные, спасительные огни «Ниагары». Только бы добежать до освещённой земли – и можно отдышаться и поймать машину.

Фу… Я… за… задыхаюсь так… что, кажется, лопну от воздуха. Надо обернуться. Убедиться, что он не бежит вдалеке, и поискать тачку. Поворачиваюсь – и…

Котик стоит передо мной. В нескольких шагах. Опять за границей света – оставаясь всё той же тёмной тенью со сверкающими…

Это невозможно! Я вновь рванула вперёд уже почти со злости! На голом влажном асфальте я бы услышала шаги даже мыши – никто не бежит за мной, и под ногами мелькает только моя растущая тень!

Я остановилась. Затаила дыхание – никто не бежит. Не слышно больше ни моих шагов – ни чьих-либо ещё! Всё! Я оборачиваюсь.

Котик прямо за моей спиной.

– А!

На этот раз засветились его клыки:

– Пойдём в машину. Я отвезу тебя.

Мы брели вдоль трассы назад к парковке, где тусовались дрифтеры.

Зачем я пошла с ним? Потому что он позвал. Потому что ОН позвал.

Потому что после всего ВОТ ЭТОГО мы уже не чужие и незнакомые люди. И потому что у меня есть для него пара вопросов.

– Ты что, оседлал ветер?

– О чём это ты.

Эрик шёл слева, чуть позади меня.

– Не шути, прошу! Я не слышала твоих шагов, я не видела твоей тени!

– Возможно, – послышалось чуть ближе, – давай повторим эксперимент.

Я почувствовала щекотание в пояснице. Его палец залез мне под куртку и щекотал меня! Это тоже был он – там, в поле?!

Я шлёпнула Эрика по запястью и снова бросилась в бега. Почему я не могу ему просто врезать? Почему он не может явно напасть, чтобы я наконец защитилась по праву?!

Я чуяла, как он шлёпает по лужам и нарочито громко дышит всего в полуметре от меня, на расстоянии вытянутой руки, – и не останавливает. Что за… Я вновь остановилась так резко, как только смогла. И не поворачивалась. Он тоже остановился. Бесшумно. Я громко дышала, а он теперь будто не существовал вовсе. Если бы только я не видела его отражение в луже под своими ногами. Я опять мгновенно дёрнулась вперёд и теперь мчала что было духу, разрывая воздух, – но Эрик всё так же бежал совсем рядышком, сзади. Иногда касался пальцем моей поясницы и щекотал. И гнусно похихикивал – как ненормальный! Я устала…

Развернулась к нему лицом. Эрик будто не дышал, только нервно смеялся, обнажая клыки. Они по-прежнему светились, и прозрачные глаза всё так же сверкали, утопленные в мешковатые синяки. Чары окончательно спали. Эрик псих. Больной страшный клоун!

Мы дошли до его машины. Фу, как же мерзко! Я раздражённо ринулась к двери, как вдруг Эрик резко толкнул и прижал меня к кузову всем своим телом. При этом он совсем не притронулся ко мне руками. А голову вовсе отвернул в сторону.

Все мои жилы сжались от его наглости прикоснуться ко мне! Странно – я совсем не испытала боли от его прикосновений, как это должно было быть. Но злости – предостаточно! Ко мне притронулись?! В мгновение я опрокинула Эрика на землю.

Он лежал с открытым ртом и смотрел в небо. Я подошла ближе – его глаза упали на меня. Вид у него был, скорее, удовлетворённый, чем побеждённый.

– Ну так мы едем? Откроешь тачку?

Тачка

Всё так чисто, что приятно телу. И этот глубокий фиолетовый запах…

Мы сидели у него в машине. Я – после всего – сижу у него в машине, охренеть, да?!

Рядом с ним! Рядом с противнейшим человеком – мне почти уютно и… недосказанно. Я не могу просто так расстаться с ним сейчас же.

– Я повторял каждый твой шаг. Поэтому ты меня не слышала. Дышал вместе с тобой. И держался на расстоянии тени – так, чтобы ты её не замечала. В поле было попроще.

– Так это ты меня щекотал?

– И смеялся. И даже гладил по волосам.

– Заткнись!

– Ты слишком громко боишься, Кристина, чтобы заметить очевидные вещи. Может быть, у меня и глаза светились?

– Обман мозга. Только он не отвечает на вопрос – зачем вся эта клоунада, если ты… Ну ты…

– Не трахнул тебя?

– Заткнись, прошу! Мне больно от одних лишь слов!

Эрик достал красивую бронзовую пепельницу и закурил.

Он втягивал дым и смотрел на меня с этим мерзким прищуром. Вся его кожа бугрилась и морщинилась от его гнусной гримасы.

– И это тоже прекрати!

Эрик вопросительно затянулся.

– Всё ты понимаешь! Сними уже с себя эту клоунскую маску! Разбей её!

Я ударила Эрика по лицу, будто точно пыталась разбить его, и испугалась сама себя.

Он не выронил сигарету. И тут же расслабил лицо.

Его глаза оказались не такими уж маленькими. Гораздо больше, чем когда он щерился с оскалом, и всё так же слегка косили один на другой. Он пристально смотрел на меня с едва различимой улыбкой. И, чёрт возьми, замер так безупречно, будто остановилось время!

Я нагнулась к бардачку, не отрывая от него взгляд, – и вернулась обратно. Эрик не дышал, не шелохнулся – только хитрые глаза бегали вслед за мной.

– Как ты, чёрт тебя дери, это делаешь?!

Эрик потушил сигарету.

– Почему ты меня не ударила сразу? У тебя ведь был ножик в кармане куртки.

– Ты что, и его нащупал?

– Ты сама его щупала всю дорогу, но не воспользовалась.

– Потому что ты не нападал!

– Серьёзно?

– Вполне! Я не могу нагрубить человеку, который говорит двусмысленно, я не могу напасть на того, кто не нападает на меня! Я не знаю, что делать, когда действуют исподтишка! Велик риск ранить человека незаслуженно – и тогда это будет и моя рана тоже.

– А если бы ты не успела, рыцарь в девичьих штанишках? Если бы я повалил тебя и сделал то, чего, так и быть, не озвучу?

– Боже! – Я схватилась за голову. – У тебя бы ничего не вышло!

Я так остро чувствую прикосновения, что очумею от болевого шока, если меня начнут лапать против моей воли! Поэтому я восстану всем своим телом – ты разве не понял, когда я тебя швырнула на землю?! Я испытаю такой гнев, что начну драться, как разъярённый медоед! Потому что не смогу жить с мыслью, что со мной поступили так… несправедливо. А раз я всё равно не жилец – то терять мне нечего, кроме достоинства, так? От драки мне тоже будет невыносимо больно – гораздо больнее, чем тебе. Но в конце концов отчаявшийся мозг закормит мои вены таким количеством гормонов, что я перестану чувствовать что-либо вообще – и задушу тебя голыми руками! Даже если ты свяжешь меня и сумеешь вторгнуться – я сломаю тебя изнутри. Я могу сжать свои сакральные мышцы так, что задушу твой… Ты понял. Если бы я хотела – я бы за секунды вырастила у себя там клыки! Трогая мою кожу – ты трогаешь мою душу. У тебя бы не было шансов. Вот почему мне нужно быть уверенной, что на меня нападают!

– Это я понял. С первого взгляда на тебя – ещё в ноябре. Страсть как хотелось проверить.

Как бы мне хотелось, чтобы каждый тоже вот так сразу понимал всё это!

– Но что тебе до меня? Почему ты не врезала, пока я не прижал? Пырнула бы пару раз своим пластмассовым ножичком – я бы отвял. Лежачих ты не бьёшь – значит, не убила бы.

– Я не хотела сделать тебе больно!

Эрик по-настоящему удивился.

Он смотрел в меня очень остро своими косыми глазами. Протянул в мою сторону руку и медленно снял брошку-паучка с моей куртки. Потом поднял другую кисть вверх – и не дрогнув всадил иголку целиком в свою ладонь.

Я тихо вскрикнула. Эрик был твёрд и недвижим, как камень, глядя мне в глаза, – лишь только продолжал ковырять ладонь, из которой сочилась кровь.

– Я не чувствую боли, – убедил меня он.

– Но я чувствую! Я чувствую твою боль – даже если ты её не испытываешь! Мне больно причинять боль другому – не важно, чувствует он её или нет! А вот почему ты не… того… меня? – Он смотрел пристально, не моргая, только взгляд едва оттенился вопросом.

– Кожа – часть души, говоришь. – Эрик подкурил ещё одну сигарету. – Верю.

У тебя неповторимая кожа, Кристина. Такой редкий перламутровый оттенок розового. Считай, что мне было бы невыносимо больно попортить её. И ещё у тебя вены просвечивают на шее. – Котик мимолётно погладил мою шею своим взглядом. – Ты как фарфоровая чашечка с кобальтовым рисунком. У тебя даже оттиск над губой есть.

– Она ненастоящая. – Я застыдилась, спрятав лицо и свою фальшивую родинку руками. – Нарисованная, – пробурчала я сквозь пальцы.

– Нет, Кристина. У тебя она самая настоящая. Потому что растёт прямо из твоего сердца.

Эрик завёл мотор:

– Вернём тебя домой?

Почему? Почему такой конченый социопат и совершенно бесчувственный зверь не только не загрыз меня, но и первый, кто понял вещи из четвёртого измерения?

Ему нравятся вены на шее? Да никто, кроме него, их не замечает! Кроме него. И меня…

Вот же псих!

А я?

Я жду его. Я знаю

Я знала, что сегодня он появится вновь. Что я увижу его.

Есть такие события в жизни, которые никак нельзя объяснить причинно-следственной связью – сколько ни связывай. Сколько ни причиняй. Странности случаются. В моей жизни их избыток – назло любой поганой статистике.

Но это событие было чертовски объяснимо. Я проснулась с мыслью, что мира бы не существовало, если бы сегодня мы вновь не встретились. Будто само моё рождение и вся прожитая жизнь были лишь ради этого дня.

Наше с ним вчера – это причинище, которое не может не породить следствия.

Поэтому я надела розовые гаражные джинсы. Похожие на «Main man» Ramones, что я слушала с утра, когда одевалась. Зеленовато-бронзовая, пыльная джинсовка пропитана насквозь заплесневелым компотом этих пьяных песен… Да так, что пахнет до сих пор!

…И чёрную замшевую беретку. Ритм-гитары звучат, как крупный чёрный наждак. Я чувствую их на языке. Они такие же жгучие. И солёные.

Я вся одета в песни Ramones!

И будто бы выползла из тайного волшебного рок-гаража. Берегла этот магический джинсовый мир для рокового дня в моей жизни. Вот он.

…

– Крис? Ты как? Мы звонили вчера – твоя мама ответила, сказала, что ты уже спишь!

– Почему вы все вчера испарились? Что вообще, чёрт возьми, произошло?

– Ничего. Тебя вырубило – а ребята понапридумывали себе чёрт знает что. Макс даже решил, что у тебя передоз, – но мы ему тут же объяснили, кто ты такая, и чтоб он не смел про тебя такое подумать. Котик очень быстро среагировал – ощупал твой пульс и сказал, что ты потеряла сознание из-за чего-то там артериального… Приказал всем нам валить по домам. А сам вызвал скорую и сопроводил тебя в больницу. Ты не помнишь? Совсем?

– Да, так и было. Сказали, что ничего страшного.

– Мы перепугались до смерти! А Котик лихо разрулил, да это понятно: ему отрубившаяся девка на месте делюговой сходки вообще не сдалась!

Не помню толком, как прошёл день. Мой прикид создавал вокруг меня шар из параллельного мира. Это был цветочно-ржаво-гаечный сад из Зазеркалья. Моего любимого Зазеркалья. Любимого Кэрролла. В любимейшем пересказе любимого Орла.

Весь день я жила в гранжевом саду, таская его на себе. И даже во рту чуяла привкус ржавых железяк. Я будто испаряла бронзовую пыль – и всё вокруг меня мерцало.

Но вот несчастные уроки закончились. Я уверенно вывалилась на крыльцо, потому что точно знала, что вот сейчас увижу…

– Эрик! – послышался выдох Ремы за спиной.

Он стоял за калиткой, оперевшись на мотоцикл, и что-то втирал парочке наших гимназистов.

– Что он здесь делает? Не думала, что он водит делишки с сосунками!

Эти сосунки лишь предлог. Я медленно направилась к нему.

Все вокруг исподтишка смотрят на Котика. Кажется, его многие тут знают. Очень хорошо знают – но гораздо хуже, чем я.

Котик не смотрел в мою сторону, но в ту самую секунду, когда я подошла к нему, все остальные разбежались.

– Не думала, что ты общаешься с младшенькими.

– Нужно быть ближе к народу.

– Что за паршивый гон?

– Чтобы узнать, как у тебя дела.

– Как ты убедил их, что мы поедем с тобой на скорой?

– Ты ведь любишь старые фильмы?

– Ещё бы!

– Скажи-ка, почему?

– Потому что слабые спецэффекты и грубая детализация сваливали всю основную работу на воображение мозга. А когда мозг сам рисует действие – то верит ему и впечатляется сильнее всего. Как дети с богатой фантазией – от самых тупых сказок.

– Я просто наорал на всех и приложил телефон к уху. Всё остальное додумали они сами.

– Подвезёшь меня ещё раз?

– Места маловато.

– Не гони снова! Сюда нажопница и посочнее влезет!

– Как думаешь. Что на этот раз в красках додумают твои младшенькие?

Я обернулась на розовощёких гимназистов, с обалдевшими физиономиями косящихся на нас с Эриком.

– Что мы поехали жахаться в «Ниагару».

– Но ведь это неправда.

– Мне насрать.

– А мне нет.

Котик дал мне время уйти первой. Я медленно растворялась в воздухе и уже спиной услышала, как он завёл двигатель и упылил.

Он ведь из-за меня здесь появился? Не из-за этих недоносков! Или Котик продолжает копаться в грязном дельце? Какого хрена мне вообще на это не насрать?!

…

Мои джинсы пылают.

Я плетусь мимо розовых гаражей – и они сочувственно косятся на меня.

Мои розовые джинсы наполняются кровью стыда.

Он отверг…

Меня, мои джинсы!

Полный провал сердца в самую задницу…

Я заперлась в своей комнате, не переодеваясь. Села спиной к стене. Вечернее солнце льётся так горячо, что мне дурно, как от третьего бокала. Жар внизу живота. Сердце застряло на самом дне. Я захлёбываюсь жирными, масляными лучами заката, затопившими стены. Вместе с кровью солнца в моей комнате хлещут жгучие перечные волны Alice in Chains «Bleed The Freak».

Грудь жжёт от боли. По животу ползут тошнотворные мурашки. Дыхание влажное. Он всё-таки недосягаем – и я не могу это пережить! Где он? Я – в красной темнице. Что со мной? Я захлебнусь кровавым солнцем, затопившим наглухо закрытую комнату. Красный «Bleed The Freak» стекает и стекает со стен на повторе…

Эта песня кровоточит, как и моё сердце. Как и мои джинсы…

Она залила кровью всю мою комнату!

Мне липко и вязко.

Забегаловка

Солнце почти село. Кино за окном из алого превращается в чёрно-белое. Я не вынесу больше сидеть здесь с открытой раной – в густеющем от темноты воздухе.

Пойду проветрюсь до закусочной. Хочу сэндвич. И кофе.

Холодный синий воздух отрезвляюще лижет ноги. Слизывает запёкшиеся остатки «Bleed The Freak». То, что надо. Так мне и надо, дурочке.

В ногах уже синий, всё пребывающий океан ночи, но голова на поверхности ещё цепляется и глотает розоватый солнечный ветер.

Пара кварталов – и я буду с треском уплетать бутер в вонючей бургерной под названием «Кирпич». Потому что она стоит прямо под этим знаком у заправки.

То, что надо моим пухлым розовым бёдрам. Так мне и надо, идиотке.

Я буду возвращаться по уши в ночной пучине, и всё будет как во сне. Стемнеет окончательно. Буду плестись, перебирая ногами густое чёрное месиво осевшего неба.

– У тебя красивые щиколотки. – Под деревом стоял Эрик, – классные джинсы.

– О… Давно ждёшь? В смысле, ты что, ждал меня?

– Хочешь есть?

– Да.

– Запрыгивай.

– Нет. Давай пешком.

…

Кофе стал очень горьким от присутствия Эрика.

Человек напротив. Тот, кого я боюсь больше, чем всех людей, вместе взятых. Запертых со мной в одном гробу…

– У тебя глаза как когти. Как хелицеры птицееда. – Его неестественно чёрные, острые и жадные зрачки, казалось, источали слюну с ядом. – Ты будто на расстоянии пьёшь кровь из моего сердца. Ты это чувствуешь?

И единственный, с кем я не боюсь заговорить.

Закатный отсвет из окна заставил его лицо мерцать, точно розовый опал. И два ядовитых изумруда с хелицерами… Сюрно, даже красиво. И пьянит, сильно пьянит. Мне всё ещё не нравятся его покатые плечи… И странное ощущение от этого фиолетового запаха. Это смесь чего-то противного и… извращённо приятного. Как будто я жую горсть чистой кинзы с простудой на губе.

– У тебя волоски на руках зашевелились. Мне понравилось.

– Ты замечаешь вены на шее, волоски на теле, тащишься от щиколоток! Никто из нормальных людей так не чувствует.

– Кто сказал, что я человек. – Зрачки сверкнули с большей жадностью.

Мурашки с жутким хохотом стали бегать по мне, как скользкие сороконожки. Хватит!

Я закрыла лицо руками. Он невменяемый! Псих! Лучше бы он снова сдрапировал кожу на лбу, натянув свою скользкую маску с издевательским, раздевающим до мяса прищуром, и походил на больного мерзкого клоуна!

– До встречи, Кристина.

Я молча вышла, не отрывая ладоней от глаз. И при всём этом мне чертовски не хотелось обидеть его!

Домой! Прочь! Вот уже полгода мне дурно просто от его существования! Но почему я снова делаю шаг в это противное болото, как очарованная?!

Сон

Я рано проснулась! Мне снилась странная комната, и я в ней кое-что забыла…

Придётся лежать с закрытыми глазами и оставаться на плаву полусна – чтобы сознательно вернуться в тот дом на чешской или французской улочке, войти в ту самую спальню. И хорошенько там всё рассмотреть. Покопаться в каждом ящичке.

Белая комната. Белые крашеные неровные стены. Белая затёртая деревянная мебель. Всюду разбросано чёрное шёлковое бельё и сорочки. На туалетном столике лежит гребень, украшенный крупными красными камнями. Под ним ящичек…

В ящике лежал когтистый мёртвый указательный палец.

Палец Эрика.

Палец, который меня щекотал.

Скорее бы забыть.

Я ведь всегда хорошо разбиралась в людях. Редко ошибалась. У меня на каждого есть досье. Но кто такой Эрик, что такое «Эрик» – я ни черта не могу понять! Что это за Вселенная с искривлёнными законами физики? Это невозможно понять – как бесконечность или пустоту.

Как и до сих пор невозможно понять то, что за невыносимый хрен этот мой Лео.

Факдатщит

– Это ведь из-за тебя отменили дискотеку?

Да. Я на днях опять послала куда подальше кого-то из комиссии. По-моему, ту же самую шмару.

– Да ты сто? И сто зе ты мне сделаешь, Лизонька? – Чёрт, эта пафосная налакированная шваль просто бесит меня своим тоненьким, сквозящим во все щели голоском.

– Та-а-ак нельзя, Кристина! – О, господи, избавьте меня от этого гнусавого сучьего тона. – Ты не одна в гимназии!

Я сижу на скамье, откинувшись на подоконник и закинув ногу на ногу. Эта тварь склонилась надо мной, скрестив ручонки на груди. Скажите-ка мне, как в маленьких худеньких сучках умещается столько говна?

– Ошибаешься, Лизя, – я нагнулась вперёд и смотрела на неё испытующе исподлобья, – вас до хрена. А я одна – против вас всех.

Шушуканье на перемене поутихло. Все внимательно слушали нас спинами. И не решались что-либо сказать. Может, сами не знали, на чьей они стороне? Даже герой-праведник Лео молча хмурился в свой смартфон. С тех пор, как он так трусливо накосячил передо мной, Лео боится говорить мне что-либо наперекор.

– Это политика, слышите? Вы все! Дискотечку завернули, потому что у гимназии нет денег, – и эта саранча из управления прижимает нас явно не из-за моих выходок. Но вам всем втирают, что виновата именно я, – это лишь способ устранить моё влияние.

– Чё ты несёшь! – Как же она меня бесит.

– Я тебе сейчас башку снесу, ты, тупоголовая курица! – Я встала, и Лиза в страхе отпрянула назад. На самом деле мне просто надоело торчать в логове врагов – всё, я собираюсь домой.

– И почему же это помалкивает наша оппозиция? – Я взглянула в сторону Марчика и его крыс. – Что, только лишили вас обоссанной конфетки – так вы уже не борцы за свободу и больше не травите учителей?

Все молчали.

– Да пошли вы все.

Я спускалась по лестнице и… Да они что, деревянные? Почему я так переживаю, что больно задела Лизу, больно уколола Марчика – а им самим на себя наплевать, что ли? О, нет. Мой живот не может переварить этот факт. Скорее, дверь!

Меня стошнило в дамской этажом ниже. От лизоблюдства, от Лизы и её ублюдства, от её гнусного голоса, пахшего тухлой капустой… Все меня ненавидят. Вокруг одна лишь гниль – зачем мне жить, если я гнию ещё быстрее? Как я хочу увидеть Эрика… Эрика?

Ух ты

Крыльцо показалось мне ватным, а зной будто раздавался эхом.

Лучше вызову такси – нет сил кого-то видеть…

Слишком поздно. Уже вижу кое-что. Котика и его байк.

– Поедешь со мной?

Кто там у нас не хотел жить? Ну же, Кристина! Такая возможность!

– Да. Думаю, дважды меня уже не стошнит. А у тебя наконец кишка не будет тонка удушить меня.

– Я такой страшный?

– Из всего гнилья, коим является каждый, только ты не пытаешься казаться чем-то другим.

Котик удивлённо приподнял брови.

– Поэтому я тебе верю. Если мир таков – то лучше знать правду, чем мазаться кремом из дерьма.

Эрик молча сел за руль и предоставил мне место сзади.

Лиза. Лео… Все повылезали на крыльцо – кажется, уроки отменили? Чёрт, у гимназии дела ещё хуже, чем я думала.

– Готова?

– Валим!

Мы с фирменным рёвом проехали мимо успевшей к представлению публики. Лео просто обалдел. А Лиза, клянусь, навалила целую кучу в свои тощие штанишки. Всё дерьмо её куцей душонки сияло на искажённой завистью гримасе.

…

Отъехав от города, мы зарулили в частный сектор. Вдоль дороги, ведущей в лес, тянулся маленький рукав из десятка домишек.

– Неплохо ты устроился!

Мы молча вошли в одноэтажный дом. Всё здесь так строго и стильно, что почти невыносимо.

– Я переоденусь, можешь пока надавить себе кофе.

Дорогая кофемашина. Здесь вообще полно дорогой техники.

Эрик вернулся в белой флисовой кофте и серых мягких штанишках.

– Это что, пижама?

– Нравится?

Он смеётся? Котик и без того далеко не воплощение мужественности, а в этом прикиде он просто жалок…

– Присаживайся, гостья.

Котик, шаркая мерзкими тапочками, начал шуршать на кухне, вращаясь вокруг кофемашины. Нет, кажется, во мне ещё осталась желчь, чтобы наблевать в свежий ароматный кофе.

Эрик изящно наколдовал передо мной чашечку. Своими гнусными пальцами. Но кофе пахнет просто потрясающе!

Эрик сел напротив. И молча смотрел на меня. Рыжие, полосатые от деревянных жалюзи лучи делали его лицо похожим на кошачье.

И эти лисьи глазёнки… Щекочут мне копчик. Весь он казался каким-то сальным, липким, ненормальным.

Тот Котик, которого все боятся, мерзок. А этот же – просто мокрая жалкая лисятина!

Я встала из-за барного столика и ушла прогуляться. Гостиная. Минимализм и серенький хай-тек. Идеальная чистота. И очень мало стен – комнаты разделены лишь намёками. Но я не остановлюсь – хочется свалить подальше от этого скользкого плешивого зверька. На какие деньги он может купить себе всё это? Сейчас Котика боятся все будущие успешные мужчины. А как кончит Эрик? Я даже не знаю, не прибьёт ли он меня завтра. Да и наплевать.

Спальня.

Здесь так темно. Как в пасмурном облаке. Внезапно я чувствую резкую боль в затылке – потому что на меня смотрит кто-то ужасный! Я поворачиваюсь к полкам с книгами, а на одной из них сидит…

– Клоун Эрик, это Кристина! Кристина, это Клоун Эрик! Мы с мамой вместе делали его. В моём далёком детстве.

Страшный, жуткий деревянный клоун жуёт меня заживо своими ядовитыми глазищами. По моим кишкам пробежали мурашки. Как же мне плохо здесь…

Почему я вижусь с ним, если он мне противен до тошноты и заворота кишок? Какое здесь всё страшное.

Свет падал на его лоб. Он всё ещё мне не нравится, его средневековый лоб противен мне! Совсем не как у Лео… Мне здесь ужасно. Я хочу к Лео! Я сваливаю!

Беги отсюда! Это всё ошибка, помешательство! Меня загипнотизировал хищник-птицеед! Я очнулась, всё прошло! Наконец-то чары рассеялись – я убегаю! Он молчал со стеклянным взглядом.

– Я пойду.

– Отвезу.

– Нет! Нет. Я вызову тачку.

…

Дома я спряталась в плед и меня знобило. Во рту стойко держался привкус гнили.

Клоун Эрик! Прошу тебя, не существуй! Умоляю… Мне так паршиво от тебя…

N

-ная попытка вляпаться в болото

Суббота выдалась так себе.

Весь день я проторчала дома во фланелевой пижаме, сшитой из облака. Мама и отчим занимались своими делами на первом этаже. Потом уехали. Потом вернулись и позвали на вкусный обед. Мне досталась и порция одиночества, и чувство присутствия любящих где-то неподалёку. Достаточно близко, чтобы чувствовать их тепло. Так странно. Давно я не воспринимала родителей частью Мира. Ведь если они меня любят – то это не считается. Мир-то меня презирает.

Почти всё время я провела в постели с Шекспиром. В шикарном трахе голодных душ. В том Мире, где я ещё умею любить. Суббота была бы просто роскошной. Если бы не мой страх выйти на улицу. Я почти панически боялась встретить кого-либо из гимназии. Напороться на их взгляды. Смотреть, как они все вместе обожают друг друга и терпеть не могут меня. Мне так хотелось написать Лео – попросить спасти меня, но ведь это бред.

Мне было страшно получить от него пощёчину. Так страшно было думать, что там, за окном, за пределами моей фланелевой субботы, меня ждут, чтобы забросать камнями.

Ещё хуже, что это всего лишь моя паранойя. Что все забыли про меня! Просто оставили умирать в собственной крови и рвоте.

Так что в сегодняшний воскресный паршивый солнечный день я соберу свои сопли в кулак и шагну в этот мир. Наберусь храбрости. Или просто наберусь… В любом случае – придётся выйти в магазинчик за храбростью.

Может, хоть кто-нибудь швырнёт в меня камень. Умоляю…

Эрик?

– Видишь – я даже не воняю.

– Да. Не похоже, чтобы ты караулил меня здесь всю ночь. Как ты улавливаешь хлипкую минуту, когда я на жалкое мгновение высовываю нос из дома?

Эрик лишь наклонил голову набок. Как тот клоун… Холод полоснул меня по спине.

– Почему ты просто не пробил мой номер?

– Может, я давно пробил. Как и все твои пароли. Одинаковые.

– О, да это же очевидно!

– Клоун Эрик передаёт, что скучает по тебе. – Эрик максимально по-ублюдски искривил свою шею.

– А я вот так себе соскучилась!

– Может, сама ему об этом скажешь?

Я, как мазохист, упивалась этими острыми осколками на месте его глаз!

– Да!

…

Только сейчас до меня дошло, что уже второй раз в жизни я крепко обнимаюсь с Котиком. Сидя на заднем сидении его холёной «Ямахи». В первую поездку я, как обычно, отключилась и ничего не чувствовала – и даже не помню её толком. Интересно, сколько минут своей жизни я уже провела в объятиях Котика? Наверное, целый час… Всё вокруг растворяется в пьяном трансе, будто воздух вокруг плотно пропитан застающим меня всюду виски. Мы оба без шлемов – если разобьёмся, то наверняка. В обнимку и под кайфом. Но вот я впервые сознательно решилась посмотреть по сторонам. От его серой кожаной куртки приятно пахнет корицей. Тонкие-тонкие, как паутинки, волосы щекочут нос. Он маневрирует так уверенно, что… Какие у него остро очерченные руки. Признаю: они чертовски эротичны – его пальцы на руле мотоцикла. Особенно когда они впереди меня.

Мы остановились у крыльца его одноэтажного дома. Эрика позабавил мой источающий панику взгляд.

– Рисковать своей жизнью мне уже скучно. А вот рисковать твоей… С ума сводящая привилегия.

…

– Музычку врубить? – послышалось из комнаты. Я видела лишь рваную тень, которая опять переодевалась в…

– Кристиныч? – Эрик вышел в своём до усрачки уютном белом свитере.

– Поставь то, что любишь. По-настоящему.

Эрик ухмыльнулся:

– Что я могу любить. Если только изящно насиловать.

– О, ты включишь сиди! Боже, я тоже обожаю слушать диски! На проигрывателе предков! Ещё бы винил раздобыть в достатке – я просто обоссусь, Эр!

– Этот домашний кинотеатр со мной ещё со времён… было дело. Сейчас мы выжмем из него максимум. Тебе понравится.

– Вот же дьявол! Класс-класс-класс! Что это, чёрт возьми?

– Твой суперприз.

Эрик включил музыку и развернул ко мне обложку альбома. «Суперприз» МультFильмы.

Комнату лихо заполонили струящиеся бирюзовые ленты. Между ними, как бабочки, порхали жёлтые эмалированные веера и жадно перерезали запутавшиеся в чернилах волны. Весь этот вальс яростно перечёркивали стреляющие струи розовой пунктирной воды, которая к концу полёта превращалась в куски чёрного рыхлого мела.

– Никогда в жизни не видела настолько цветную музыку! Это же ранний Кандинский! Столько красок повсюду – да все твои стены превратились в музей!

– Я же говорил —славная соковыжималочка. Всю мебель заляпала, да?

– Мультфильмовыжималка! Эрик…

– Заберёшь этот диск, когда поедешь домой! И второй тоже.

…

Альбом крутился по третьему кругу. Впервые в жизни я вижу, как музыка рисует настоящие мультики. Два часа аудиомультфильмов, молчания и иногда кофе с печеньем на белом ковре.

Эрик вёл себя как кошка, как призрак: везде и сам по себе. Молча и сквозь стены.

– Скажи, а ты тоже видишь? Цвет у музыки.

– Не уверен. Но это же очевидно, что он у неё есть.

– «Мурашки» – это первая в моей жизни песня дождливо-голубого цвета. С жёлтыми зигзагами.

– Вставай.

– Зачем?

– Давай руку.

Я слушаюсь.

– Танцуй!

– Но я не…

– Поздно! – Эрик закружил меня и отпустил – и я в восторге начала вертеться по кругу самостоятельно.

Остановилась только спустя ещё две песни.

Я села на место и, пытаясь отдышаться и остановить смерч в голове, с трудом разглядела Котика.

Это был совсем другой человек! Я его не узнаю!

Эрик окончательно расслабил лицо. Убрал волосы за уши. Глаза стали похожи на слегка раскосые удивлённые миндалины. Белый домашний свитер. Покатые плечи. Никогда не видела Эрика таким беспомощным и хрупким. Он похож на подростка. На хитрого лисёнка. На хитрого лисёнка-подростка. Его глаза из прозрачных, острых и неуловимых превратились в плотно-бирюзовые. И впервые смотрели в упор, не пронзая насквозь все мои потроха. Я впервые видела лицо Эрика в чистом дневном свете.

– Первоклассный фокус. Вскружить мне мозг, чтобы преобразиться ещё эффектнее.

Он не ухмыльнулся. Только смущённо отодвинул взгляд и поджал губы.

– Пойдём в комнату. – Эрик остановил проигрыватель.

…

Жёлтая гитара висела на стене.

– Какая красивая! Как застывший мёд.

Эрик достал её, чуть приподнявшись на цыпочки. Боже, какой он милый, что почти тошнит!

Он сел в кресло у кровати напротив окна с деревянными жалюзи. Тонкие косые лучи легли на гитару так, что почти сливались со струнами.

– Сыграй мне на этих лучах!

Эрик бросил на меня свой огромный взгляд, ненадолго задумался и начал перебирать струны.

– Ну ты даёшь! Эта мелодия и правда жёлтая и очень горячая! А можешь добавить мёд?

Эрик послушно склонил голову, как бы прислушиваясь к гитаре внимательнее, и умудрился вплести в соло медовую тянучую ленту. Он правда смог, я слышу звук мёда!

– А тёмно-красную? Сыграй теперь тёмно-красную, как кровь!

Эрик ещё раз бросил на меня чуть удивлённый взгляд, потом отвёл глаза в потолок, подбирая мелодию на нижних струнах, и когда мелодия стала красной – вновь посмотрел на меня, ожидая одобрения. Он понимал! Он понимал!!

В комнате почти стемнело.

Я встала с пола и подошла к книжной полке. У этого отморозка были книги – это сюр какой-то. Рядом с книгами жили очень странные сувениры – жутковатые фигурки, открытки с кривыми гипертрофированными сюжетами. Всё это по-настоящему напоминало сон и заставляло холодеть мои жилы. Но всё здесь было таким живым, почти парным и искривляющим пространство вокруг себя. Как… Моё сердце начинает подпрыгивать, потому что я наконец решаюсь посмотреть левее, туда, откуда в меня впивается красный взгляд…

Клоун Эрик.

Мамочки.

– Мы с мамой вместе его делали. Я помогал вырезать из дерева голову. Мама сшила тельце. Я сам раскрасил и покрыл лаком лицо.

Красные жирные ресницы были похожи на кровавые зубы. А глаза – на два жадных рта.

– Возьми! Потрогай его!

Надо перебороть страх. Эрик не простит, если я обгажусь на его идеальный пол.

– Клоун Эрик хочет к тебе на ручки, Кристиночка. Иначе он тебя покусает.

– Боже… – Я закрыла лицо руками.

Эрик подошёл и снял клоуна с полки. – Держи.

Я взяла его в руки. Одежда была мягкая. Головка беспомощно повисла, звякнув бубенчиками. Клоун теперь безысходно смотрел в потолок и не мог больше взглянуть на меня, если только я не помогу ему. Я подняла его носатую голову и направила на себя эти красные глазки. Ужас какой – я отпустила голову обратно. Мои кишки покрылись коркой льда. Так, ещё раз. Поднимаю деревянную голову и… останавливаюсь, потому что в этом положении клоун смотрит куда-то над моей макушкой. С этого ракурса его глаза кажутся очень грустными. А показавшиеся на слое лака трещинки стали похожи на слезинки.

– Как я могла! – я рухнула на пол вместе с клоуном, прижала его к груди и так зарыдала, что лучше бы уж обделалась.

Так мою грудь давно не разрывало. Я просто не могу взять себя в руки – из меня хлещут потоки боли и гноя.

– Как… Как я!.. Он ведь… Беспомощный!

Эрик укрыл меня пледом, вышел и вскоре вернулся с кружкой чая.

Я жадно отхлёбывала, положив клоуна на коленки.

– Он ведь не виноват. Не виноват, что напугал меня!

А я посчитала его чудовищем. Я чуть не забросала его камнями – просто потому что он страшный. Сердце продолжает рваться, лишь представлю, как ужасные злые дети издеваются над маленьким клоуном – и бросают его на свалке…

– Это ведь игрушка. Её создали, чтоб согреть чьё-то детское сердце! Преданным игрушкам так нужна любовь!

Да что со мной такое! Я сейчас залью его клоуна соплями. Кажется, мой чай уже солёный…

– Это я клоун. Понял? Я так страдаю, оттого что мир видит меня странной и непохожей и лишь за это хочет побольнее меня ужалить! А сама? Сама чуть не возненавидела беспомощную игрушку! Чуть не пнула котёнка без лапок!

– А я. Разве я не клоун Эрик?

Я посадила клоуна на стол и погладила. Сейчас он смотрел мне в глаза и очень зависел от меня.

Все эти открытки. Статуэтки. Необычные книжки. Тоже хотели моей любви. Как же я перед ними виновата!

Я опять взвыла.

Эрик не смеялся надо мной. Даже не подавал виду, что считает моё идиотское поведение идиотским.

– Хотел бы я иметь на своей полочке твоё сердце.

– Оно уже та-а-ам! – эхом раздалось моё нытьё.

Это же рай. Это богатства! Здесь столько вещей, которые по-настоящему для него что-то значат. И для меня. Нет друга милее, чем полюбившееся чудовище.

Вечер в любимом болотце

– Кристина! – мама позвала меня снизу.

Я выглянула из комнаты.

– Там тебя парень ждёт. Явно взрослее твоих одноклассников!

– Я знаю! – О-о. Кажется, я одеваюсь набегу и не собираюсь оставаться дома ни секунды.

– Ты его хорошо знаешь?

– Лучше, чем все прочие!

– Я хочу, чтобы ты помнила: я тебе доверяю, Кристина. Но мне он не нравится. И я тебя не узнаю.

– Я тоже тебе верю, мам. Если он тебе не нравится, значит, ему дорога в ад – и это правда. Но ещё я так же доверяю себе. Моя дорога свернёт левее.

– Очень хочу рассказать тебе о нём! – бросила я в дверях и не была уверена, что вернусь.

– Мне почти льстит, что мамочки меня терпеть не могут. – Эрик докуривал сигарету.

– Ты бы ещё блант при ней выкрутил!

Эрик приехал на машине.

– А где двухколёсный?

– Серьёзно. Я тот самый плохой дядя, которым пугают малышек. И я заказал нам шлемы. Пока покатаемся на этой шхуне.

Я подошла к пассажирской двери:

– Твоя мама тебя очень любила. – Вдруг вырвалось из меня.

Эрик лишь вышвырнул окурок и нырнул под руль.

…

Он весь день занимался своими делами, а я в спешке захватила учебники по схемотехнике и всяким машинным кодам – и весь вечер пытаюсь воткнуть во всё это. За его столом. Чёрт, это и правда сложно – но ещё и гораздо интереснее ванильного верхнего уровня псевдопрограммирования! Хорошо, что абстрактные муравьи на открыточках и Клоун Эрик поддерживают меня как могут. Весь этот кривой и странный мир сейчас ближе всех мне. Диски, которые мне подарил Эрик, я тоже принесла обратно – третий час из колонок брызжут мультики – плюются красками, заляпывают мой тихий вечер из серых нулей и единиц.

– Это вас такому учат? – Эрик стоял у меня за плечом.

– Нет. Это просто для удовольствия, потому что на уроках мне больше делать нечего. Ведь я уже прошла весь курс, выиграла олимпиаду – и досрочно поступила в университет, выкусил?

Эрик провёл пальцем по еле заметной впадинке на листе учебника. Ещё мокрой от плюхнувшей слезинки.

– Это от «Тела». Просто выворачиваюсь после этого трека… Тебе знаком Ян ван Хёйсум?

– Убьёшь, если скажу, что нет?

– Мне кажется, художники и гравёры именно его времени были первыми сюрреалистами. Здесь бы очень круто прописались его репродукции.

– Значит, будут. – Эрик распахнул ноутбук и безошибочно ввёл услышанное имя. Он ловко покопался в картинках и нашёл мою любимую – с белым атласным тюльпаном. – Постоит с нами хотя бы на фоне экрана.

– Почему ты так внимательно вникаешь во всю чушь, что я тебе говорю на ходу? Что тебе с того? Что тебе с того, что я сижу тут и делаю сопливые уроки?

– Ты моя новая сюрреалистичная статуэточка.

– Ах так? Тогда я сейчас сломаю твой леденящий жилы галлюциногенный мирок!

Я поставила на паузу музыку и подключила колонки к своему телефону.

– Пусть теперь вот это покрутится на репите, – и нажала на плей.

Это были Sweet. «Love is like Oxygen». Я кружилась, пока не застыла в коридоре. В десяти метрах от Эрика, сидевшего в кресле сплошной тенью. Его глаза блестят, как будто слезятся. Меня чуть потряхивает. От кривого сюра, в котором я оказалась добровольно? Уже почти нет… От голода? Не шибко. Комната в конце коридора, как и тень в ней, размазалась и поплыла. Наверное, мои глаза сейчас тоже блестят. И почти только кожей я чую стеклянный холодный взгляд впереди. Он замер без движения. Как всегда, просто изучал моё состояние – но даже не пытался спародировать и войти в доверие.

Не знаю, сколько крутилась песня, только Эрик всё-таки подошёл ко мне, протянул мне плед и чистую футболку и уложил меня на диван. А сам продолжил свои дела. Мягкая тень мелькала мимо меня. И блестящие глаза. У него или у меня?.. Я засыпала, а живот продолжало приятно подбрасывать, будто я до сих пор кружилась в невесомости. И я успела понять.

Мне вообще плевать, полюбит он меня или нет. Я сама встряла по уши.

Я проснулась под прицелом

Открыв глаза, первое, что я увидела, – нацеленный на меня ствол.

Эрик сидел напротив дивана и направил на меня три дула: один от пистолета и два – его хищных безжалостных глаз.

Никогда я не приходила в себя так быстро.

НЕТ.

Неужели он тоже хочет сделать мне больно.

Я не верю.

– Лучше бы тебе сделать третий выстрел. Первые два из твоих глаз уже убили во мне сердце.

Я вскочила и выбежала из дома.

Я бежала босиком по утреннему полю.

Я боялась не ствола, нет. А того, что это правда: Эрик хотел сделать мне больно.

Он бежал за мной в поле неслышно. Я остановилась. Обернулась. Ну конечно. Я уже научилась слышать его присутствие сердцем, а не ушами. Он стоял неподалёку и смотрел на меня безучастным, как у статуи, взглядом.

– Ты наблюдаешь за всеми моими реакциями! – я в холодном поту кричала в его сторону. – Я для тебя кладезь неизвестных эмоций! Ты хочешь их спародировать? Научиться подражать?

Эрик отрицательно покачал головой.

– Я впервые не хочу свалить отсюда – так ты меня метлой гонишь?

Как ты не понимаешь! Ты хотел ранить мою самую хрупкую сторону! Как и все они! Лучше бы ты меня зарезал!

…

Кажется, меня на руках несут обратно в дом. Я так выдохлась от боли и ужаса, что моментально засыпаю… Кажется, опять на диване…

Утро заново. Ещё раз

Я проснулась рано. Только через сутки. Уже понедельник.

– Тебе в гимназию не пора, малолетка? – Голос из кухни точно угадал, когда я проснулась.

– Я пойду только на информатику!

– И вылетишь до экзаменов. Отвезти? – Эрик с полотенцем на плече появился в поле моего зрения.

– Нет! Лучше забери.

– А родители?

– Я предупрежу, что снова не ночую дома. Думаю, им по фигу.

– А я не думаю. Твоя мама вчера звонила.

– Тебе? Откуда у неё твой номер?

– Я ей оставил.

– Вот дела. Видишь! Всё улажено и никого не парит.

– А меня парит. И удивляет, почему это тебя не тоже.

– Это же мои предки – конечно, они меня не парят! Шучу.

Я ушла в ванную. В огромную уютную серую ванную.

Закрылась и села на край здоровенной душевой кабины.

Я знаю, почему он вчера так поступил. Он не такая скотина. Он заказал шлемы только из-за меня. Он гонит меня подальше от себя самым жестоким для меня способом. Он сожалеет, я знаю. Не знаю лишь, больно ли ему делать больно мне, но он понимает, что должен бы это чувствовать.

– Значит, так, мелюзга. Я тебя сегодня заберу – и отвезу домой баиньки.

– А потом?

– А потом ты снова пойдёшь в школу – и я снова тебя заберу и привезу домой баиньки.

– Ах ты ссыкло вонючее! Мне есть восемнадцать, парниша!

– В выходные куда-нибудь свалим.

– Слово даёшь? Учти, взрослые не обманывают!

– Даю яйца на отсечение. – Эрик всучил мне сумку. – Опоздаешь, соплячка. Точно не подбросить?

– Точно. Не вздумай не забрать. В два.

Выкусите

Я спускалась на крыльцо, перечитывая открыточки. Несколько от инкогнито – очень красивые. А вот эти от Ремы и Лид. «Не забывай нас! Мы всегда за тебя!» – и два поцелуя в обе щёки. Ната принесла мне кактус в горшочке – помнит, что я люблю их! Лия подарила серёжки с голубыми камнями. Ещё парочка шоколадок без записок – ну точно от парней. Все они лежали на моей парте перед уроком. Ден принёс мне роскошную алую розу и мешок сладостей – он крепко обнял меня в коридоре при всех и поцеловал, даже не приставая с предложениями о свидании. Как приятно, что ему просто приятно делать мне приятно. И все учителя, кто мне встретился, поздравили меня, а Лариса Юрьевна даже приобняла. Несколько незнакомых мне ребят поздравили меня в коридорах. Но кое-что ещё я нашла у себя в сумке, в запечатанной коробочке. Я знаю, что это от Лео. Ещё не открыто, но уже любимо. И я страстно предвкушаю вечер, ведь дома меня ждут мамин торт и куча моих любимых глянцевых шариков! Как я могла не приехать сегодня домой?

Он встречал меня у сраной школы, оперевшись на свой вонючий байк, – всё как в мечтах моих тупеньких одноклассниц. Его дикий прищур вмиг переменился и растаял, когда зацепился за меня. Его глаза всегда моментально начинают блестеть, как только он замечает меня при встрече.

Эрик вручил мне тёмно-лиловый шлем.

– С днём рождения, Кристина. Нравится?

– Ещё бы! Мне ведь негде его носить, кроме как с тобой. Приходи сегодня в наш сиреневый ресторанчик – уверена, мы будем с семьёй там вечером. Мамин суровый взгляд ещё раз отведаешь.

– Я заеду побрататься. Примеряй обновку!

Эрик пристегнул и затянул мои ремешки, и мы собрались валить отсюда ко всем чёртовым бабушкам.

На этот раз никому не чудилось – всё крыльцо с завистью уставилось на нас, даже пара учителей засветили из окон свои ошалелые глаза. Все до самых кишок чуяли нас, болтали между собой о своём, но о нас, курили о нас – настолько мы с Эриком притягивали и искривляли пространство подле себя.

Да, шпана. Я – старушка Эрика Котика. И я еду с ним домой – на всю катушку слушать Ramones «The Shape Of Things To Come»!

Мы едем в С!

Я почти неделю прогуливаю гимназию. Не хочу ни с кем сталкиваться и портить последние месяцы в нашем городе. Эрик сделал мне дубликат ключей, так что если я сваливаю с литературы, то отсиживаюсь у него. Понятия не имею, где он сам бывает в это время…

– Я себя чувствую сообщником. – Вернулся.

– Что ты там мяукаешь с порога? – Я валяюсь на диване ногами кверху и читаю «Много шума из ничего».

– Говорю, соучастник я. В убийстве.

– Кого в этот раз?

– Твоего аттестата.

– Господи! Если б я хотела получать по щам от мамочки, то не пряталась бы здесь, как думаешь?

– Когда у тебя экзамены?

– В июне, а что?

– Ты их сдашь?

– Я похожа на тупореза? Конечно, сдам! Слышь! Мне достаточно их не завалить, ясно? Я выиграла олимпиаду! У меня первое место, усёк? Я уже учусь в лучшем университете.

– Ты там хоть бывала? – Голос заглох, потому что Эрик ушёл в спальню переодеваться в свою ми-ми-милую обоссанную пижамку.

– Не-а. Он в унылом городе С. Не хочу раньше времени заливать свою жизнь его сопливыми осадками.

– Ну и на кой болт ты туда валишь? – варит нам кофеёк.

– Потому что там лучший факультет кибернетики. И я там учусь, забыл?

– Давай съездим. В твой будущий город.

– В смысле? – я вскочила с дивана.

– Либо я не мужик, либо должен завтра принести тебе на порог свои яйца. Либо мы всё-таки куда-то поедем в эти выходные, забыла? Это какая логика?

– Троичная. Погоди, ты хочешь завтра рвануть… Да ладно! Клоун, ты стебёшь надо мной!

– Если не соберёшь шмот к утру, то так и не узнаешь, стебался я или нет. Заеду в шесть, на рассвете. К вечеру доберёмся, в воскресенье погуляем, в понедельник заглянешь в гости к своей кибернетике. Уже к утру вторника будешь снова ковырять ругательства на школьной парте.

– Погоди, а что я предкам скажу? Они у меня умные и догадаются, что меня уже пару дней нет в городе.

– Погнали к тебе! Вместе расскажем им о наших планах.

– Ты щас не шутишь! Ты правда рискуешь яйцами, Котик! И не потому, что мы никуда не поедем, а потому что мама их тебе открутит!

– Сама не обоссышься на это поглядеть? – Эрик так безразлично шевелит ноздрями, нюхая грязные чашки, в тот момент, когда я готова расхохотаться над ним.

– Только кофе допьём! И печенье съем! Понял? Дай мне семь секунд – и даже не вздумай передумать!

…

Так. Мой мысленный, чёрт тебя дери, дневник – ты ещё записываешь, что я тут в тебя думаю?

Я уже засыпаю у себя в комнате – скажу только, что мама никому ничего не открутила!

Мы едем в С.!!!

Дорога

Утро выдалось туманным. Мама наполовину проснулась, только чтобы проводить меня одним глазом. Она отправила меня с Котиком в другой город на три дня – точно рехнулась! Она что, хроники на заборах о нём не читает?

Спать хотелось дико, но я спать совсем не хотела. Мы рвали на всех парусах в объятья рассвета. Ни одна ополоумевшая псина не поверит, что Котик очаровал маму Кристины и поехал с последней выбирать университет.

В город с ледяным запахом…

Мы часа два ехали молча, пока Эрик не спросил:

– У тебя есть музыка цвета, как это небо?

– Ещё бы! Ведь я сама цвета этого неба!

Я врубила Dusted. Когда началась «Atmosphere» – я вдруг поняла, что эта песня не цвета неба. Она цвета Эрика. Она с самого начала всё своё существование была цвета Эрика. «It le-e-e-eaves you» – это же форма его глаз! Мои же глаза самовольно источали слёзы, и мне впервые было не стыдно за них. Мне было впервые не страшно показывать такие «странные» слёзы. Я была уверена, что именно такой человек, как Эрик, – даже в мыслях не нападёт и не поранит их. Именно он, кто смеётся над чужой кровью, никогда не захочет посмеяться над моими слезами.

Эрик заметил мой шмыгающий нос.

– Знаешь что, – он резко повернул на просёлочную дорогу, – у нас есть полчаса форы.

Мы выехали почти в голое поле. Эрик? На своей вылизанной полуспортивной тачке?

– Я чуть в твоё отполированное сиденье не наложила! Ну ты и козёл!

– Горный! Выгоняю козу из стойла погулять!

– Да пошёл ты! А-а-а-а-а-а-а-а!

Ну всё, Кристина, приехали. Вот здесь он тебя и закопает.

Мы остановились.

Бёдра покрылись гуськой. Вздыбившиеся волоски натянули кожу так, что даже глазам стало больно. Если это смерть, то нет ничего волнительней!

– Выпрыгивай!

Я послушно вышла. Эрик забрался на капот, потом на крышу и протянул мне руку:

– А теперь запрыгивай!

У него с головой не в порядке.

– Двери оставь распахнутыми!

Я схватилась за его запястье и повторила восхождение.

– Ты же пылинки с неё сдуваешь!

– Всё ради одного момента! Он настал. Один раз живём, соплячка. Что за песня сейчас заиграла?

– «Property Lines»!

– Сойдёт для пляски?

Я стала кружиться так жадно, как будто всю жизнь шла к этому. Как будто вот он – главный миг, ради которого я жила!

Мы танцевали на крыше безупречной машины посреди поля. Музыка от наших взмахов разлеталась в жёлтую пыль, забрызгивая ещё розовое небо. Мои волосы врезались в лучи, и масляные капли срывались с взбесившихся прядей.

«Heard her, not leave you home!»

Я случайно полоснула его прядью волос по губам. Это был… поцелуй? Почудилось… Едва ли заметный? Улетевший вместе с ветром.

«Under HERS I HEARD THE WORLD!»

Мы ехали дальше по трассе. Так скоро небо опять стало розовым, только позади нас.

Я рисовала внутренний мир Лео ярким – и всюду натыкалась на противоречия. Я пытаюсь не рисовать мир Эрика даже хоть сколько-нибудь цветным – но всюду нахожу тому подтверждения.

Иногда мне кажется, что я такая же, как и он…

Иногда мне кажется, что он такой же, как и я.

Как может музыка так походить на человека? Ты знаешь, что эта музыка похожа на тебя?! Что она звучит, как ты! Вот так, как ты ведёшь свою машину сейчас… Вот это «у-у, у-ууууу!» из «Pale light». Это же твои руки! И губы. Пальцами ты натягиваешь себе клоунскую улыбку – вот как звучит эта песня. Да весь альбом – это ты, Эрик.

Неприятности по пути

Я узнала эту кассиршу! Наглая бабёнка с внешностью овечки.

Пару лет назад мы с мамой ехали по этой же трассе и остановились на этой же заправке.

Как и тогда, она моментально изрезала меня отравленным взглядом.

Многим кажется, что я часто выдумываю и накручиваю себя, ведь с виду все так добры ко мне. Но нет. Я очень точно распознаю, сколько людей тут же набросятся на меня, если вдруг начнётся заварушка. Они безошибочно чуют, что я ранимая, а из ран можно пососать вдоволь. Как будто через тонкую кожу так отчётливо пробивается запах крови и мяса. Люди – хищники.

И мне больно.

Я тогда так трусила к ней подойти и купить батончик. Силилась приблизиться к гиене, что сосёт мой страх своими глазищами. Я надела броню, подкатила, пошатываясь, и выдала что-то типа: «Ты, сучка! Продай-ка мне вон то дерьмо!» – да таким грозным тоном, что та шмара правда испугалась и сделалась просто лапочкой.

Ну и как это выглядело со стороны?

Неоперившаяся стерва обидела несчастную продавщицу.

Тьфу!

А что бы сделала я на её месте? Разве стала бы виновато улыбаться в ответ, если бы на меня наехали ни за что? Только если бы знала, что есть за что. Если бы за мной уже был грешок! Иначе бы я расстроилась, разозлилась – но никак не была бы готова мгновенно подлизаться в ответ! И что это доказывает?

Люди думают, что я нападаю. Бред. Они даже не замечают, что я даю сдачи, и какого мужества и решимости мне стоит подойти, будучи уже исколотой ножами – от жестоких и презирающих взглядов.

Но сейчас мне так насрать. Я почему-то впервые не боюсь подойти и заговорить. Мне совсем не страшно.

– Вон ту хрень с нугой и орешками. Кинь парочку.

…

Эрик поспешил переставить машину неподалёку от заправки – сказал, нужно сделать кое-чего. А я решила прогуляться вдоль закрытых на ночь магазинов автозапчастей и череды забегаловок.

Я услышала неприятные крики. Несколько подпитых подростков кутили рядом с новороченной тачкой. Как пить дать, родительской. Из окон торчали какие-то флаги и доносилось дешёвенькое музлишко. То, что ничем не пахнет и похоже на пластиковую плёнку убогих расцветок. Её ещё часто путают с благородным рэпом недалёкие умишки. Мерзко. Мне почти всегда мерзко и жутко слушать такую дешёвку, но сейчас я почувствовала силу над ней. Вдруг ребятки закричали хором:

– Губернатор членосос!

Вообще не исключаю подобных пристрастий у последнего. Да мне насрать. Но как же меня бесит эта скользкая радость и гордость от поливания кого-то грязью. О, а я узнаю флажки. Кажется, это та самая партия, которая вообще-то почти сердечно поддерживает меньшинства.

Меня впервые не трясёт при виде шайки отморозков. Не трясёт от их снимающих кожу взглядов. Не трясёт от мысли, что я сейчас пойду на рожон, и мне отвертят башку.

– Членосос, красотулька? – самый паршивый с обесцвеченным каре заметил меня.

– Ты всего за минуту дюжину раз проорал «губернатор», «член» и «сосать». Как считаешь, это по Фрейду?

– Не понял, крошка. – Пф-ф-ф, эта тощая тушка устрашающе двинулась на меня.

– Хорош! У меня сиськи больше, чем твои яйца, мальчик!

Я очаровательно улыбнулась ему. Мальчик смутился, но продолжил медленно двигаться ко мне. Всё больше улыбаясь мне в ответ. Вот ведь идиот.

– Повтори, красавчик, что-то я притупила.

Довольный ублюдок подошёл ко мне вплотную:

– Губернатор членосос. Просто запомни, малыш.

– Точно. Давай, чтобы я запомнила наверняка, – ты набьёшь это себе на лбу. И тогда на тебе будут два слова: губернатор и членосос – всё, чему ты себя посвящаешь и что ты из себя представляешь! И да, вы разве не поддерживаете однополые пристрастия? Где-то тут воняет двуличием – заткнуть бы твой же рот твоим же флагом, чтоб перекрыть всё разом.

Я плюнула ему в рожу и толкнула со всем презрением, какое у меня нашлось.

– Ты чё, э!

Я попятилась и тут же уткнулась в тёплое тело.

– Проблемочка? – приятно защекотало ухо.

Эрик гибко обогнул меня и вышел вперёд.

– Пока ты горланишь это здесь, в тихоньком тёпленьком местечке, членосос, конечно же, не ты. Только появился я – и ты больше не в тихом безопасном месте.

– Да знаешь, сколько постов я сделал? Знаешь, сколько людей выйдут за меня на улицы?

– Меня сейчас вырвет. – Я отвернулась с отвращением.

Эрик одной рукой схватил этого ублюдка за шею и поставил на колени.

– Я вышел на твою улицу – и сейчас рыльник тебе вскрою, гниломудина.

Шайка дружков робко ринулась к нам, но я шагнула им навстречу, вытащив напоказ монтировку. Которую Эрик любезно вложил мне в руку, когда подкрался сзади.

– Ты льёшь говно из хлебала, которое знает, что его не услышат и не накажут. – Не пойму, куда надавил пальцами Эрик, но хлебало над вздувшейся шеей было явно в панике. – А ждал, что девочка сможет тебя наказать? Правильно. Она не станет. Я накажу.

Эрик вытащил нож – и мне не было страшно. Я не хотела остановить его, хотя не выношу вида насилия, что со мной. Он вселяется в меня…

Одна шмара из шайки ахнула. А Эрик просто отрезал белобрысые патлы и затолкал ублюдку в рот. Ногой повалил его на землю и не спеша подошёл к тачке.

– Не надо, его папа убьёт! – взвыла другая девка.

– Мы сейчас уедем, пожалуйста! – взмолились ребята и робко пошли за Эриком.

Эрик лишь вытащил по очереди все торчавшие флаги, поджёг их и бросил на капот. Вернулся ко мне, и мы зашагали в сторону нашей машины.

Ребятки бросились тушить пламя прямо руками, глупые.

Как же меня удивляет низкосортный страх – перед отсутствием страха другого.

Вот почему я не боюсь того, кто не боится. Он не предаст со спины.

Мы уехали.

Он всё сделал правильно. Он не натворил дел – не подставил меня и не сорвал поездку. Он не спрашивал, кто прав и виновата ли я в чём-то, – он просто защитил меня без всяких причин. Или ему просто нравилось пугать людей? Я обернулась на мгновенье. Как чудесен огонь. Лодыжки замёрзли…

С.

Мы весь день гуляли в этом бирюзово-кристальном воздухе.

Большой шумный город с воздухом из битого стекла и серого жемчуга.

Над нами громыхнуло.

– Где спрячемся? У тебя полторы секунды на раздумья!

– Что? Фотокабинка?

Мы бежали до остановки под ливнем, где Эрик вызвал такси.

Я заметила кое-то душераздирающее.

Книга мокла под дождём.

Я подняла её и прижала к себе.

– Машина через семь минут будет. Всё хорошо?

– Как же так… Это ведь книжка. Живая.

– Давай вечером просушим её и почитаем – это будет наш лучший подарок ей. А завтра её саму подарим читалке в каком-нибудь кафе.

…

Университет оказался просто чудесным! Кругом белые стены, белые колонны и белые широченные лестницы! Я уже познакомилась с несколькими будущими преподавателями – это… это просто люди из пространства на парочку измерений выше нашего! Это четырёхмерные и пятимерные люди! И я буду с ними каждый день! Только вот… неужели я буду здесь каждый день. И каждый день без Эрика? Я пока не скажу себе этого. Не сейчас.

А книжка оказалась бесценной. Это был справочник по ремонту карбюраторных двигателей. Которые сейчас никому не нужны… Но ни они, ни книжка от этого не стали хуже! Я забрала её домой.

Кровавая дама

На его пачке были следы моей помады. Я курила сигарету вместе с бризом. Я вдыхала дым с туманом. Поперхнулась и закашлялась.

– Пытаешься курить море? А слабо курнуть солнце? – Эрик запрокинул голову, сжав сигарету в зубах, и глядел на вечернее солнце сквозь горящий уголёк, как через прицел.

– Затянись! – процедил он.

Я взяла в рот сигарету и посмотрела на солнце так, что огонёк на её кончике коснулся и затмил собой часть яркого солнечного пятна. Я затянулась. И меня вставило окончательно от мощного потока косого закатного света в глаза.

– Что, втащило? – Эрик заметил, что я окосела. – Дай-ка кое-чего покажу.

Эрик вскочил, подошёл к краю обрыва, присел и заглянул вниз.

– Солнце ещё не утонуло, но ты всё равно увидишь. Поди сюда!

Я с радостью послушалась.

– Гляди на вон тот выступ прямо над водой. Да повнимательнее!

Солёная гладь уже окрасилась в алый, а куски отвесной скалы были в тени и казались сплошным мутным пятном без рельефа.

Я нагнулась ниже, настырно вглядываясь в не пойми что. Вдруг все выступы в перспективе выстроились в силуэт женщины, которая вытянула голову над водой и раскрыла рот, будто желая напиться, а на её шее зияла рана, из которой сочилась красная кровь – и вытекала прямо в море.

– Кровавая дама!

– Так и знал, что ты оценишь! Это будет наш с тобой хард-рок судьбы.

– А облака в отражении похожи на пену изо рта! Это настоящий сюрреалистичный сон наяву!

– Видишь – ты тоже её видишь.

– А другие?

– Не-а. Я рассказал о ней когда-то взрослым. Никто не разглядел блюющей кровью женщины, но все посмотрели на меня с ужасом и поволокли к психиатру. Представь: мне было шесть, а я испытывал очарование и невероятное возбуждение при виде этой окровавленной бабы.

Весь этот алый сон облил ледяной водой мои рёбра. После сегодняшнего мне уже точно нет никакого смысла пробовать наркотики.

Вдруг до меня дошло: Эрик провёл своё детство и вырос здесь! Вмиг земля подо мной сделалась тёплой. Я еле заметно прижала ладонь к траве, чуть страстно. Эрик заметил это. Он проскользил пальцем по волоскам на моём предплечье.

– Тебя всё это опасно сводит с ума, не так ли.

– Тебя это не удивляет?

– Таков закон твоей жизни. Тебя всё сводит с ума.

Не знаю, что чувствуют под кокаином, но я сейчас – в дерьмо пьяная от табака, солнца, кровавой дамы и… просто не чувствую ног! Они отнялись!

– Послушай. Если бы ты нарисовал её – и объяснил взрослым, где есть её губы, где шея и глаза…

– Тогда бы все всё поняли? – Эрик смотрел на меня хитро и испытующе. – Щас. Дел мало. Тебе ведь не пришлось всё рисовать и объяснять, да? Ты что, когда кому-то признаёшься в любви, прилагаешь словарь с транскрипцией и толкованием слова «люблю»?

Интересно. А великие музыканты сами понимают, какую терзающую душу музыку они порой создают? Или создают одни – а понимают пусть другие? Закат осознаёт, как он красив, как он меняет жизни людей, что не столь сильны и прекрасны, но умеют видеть? Солнце хоть представляет, какую опьяняющую мощь потоками валит в мою бедную голову? Все ли видят красоту, что создают?

– Что стало с твоей мамой?

Эрик хмурился, сильнее обычного косил глаза в песок.

– Ты можешь не…

– Могу. Но когда ещё меня спросят? И кто это будет?

Моя мама была редким сердечным человеком. Это главное, что нужно знать каждому. Сраный мир должен помнить, кого он теряет. Когда доктора увидели моего клоуна, знаешь, о чём они подумали? Что мне нужна помощь. Вернее, смерть – если честно читать их мысли.

А мама верила, что я добрый клоун Эрик. Что клоун не виноват, что его создали жутким… Мама заболела. Потом её не стало.

– Я бы хотела её знать. Мир, слепой глупый мир не знает, чего лишается. Это всё равно, что в смесь из песка с дерьмом бросить десяток изумрудов, а потом забрать один – дерьмо и не заметит.

Мы вернулись в наш город поздно ночью. Эрик привёз меня домой.

Это далеко не одно и то же

Я наконец доплела себе фенечку из резисторов! А ещё сделала из старой платы украшение для цветов: зелёный цвет очень похож на траву, а микросхемы и другие элементы – это ведь жуки с лапками! Я откопала старые лаки для ногтей и раскрасила чипы в божьих коровок и других всяких букашек.

– Твой Эрик такой классный! – Мама вошла на кухню, когда я корпела над платой.

– Диана Валерьевна! И вы туда же? Куда ветер дует, туда и вашу юбку клонит?

– А что, мама у тебя не может быть, как все девочки?

– А если все пойдут прыгать с девятого этажа?

– Тебе ведь он тоже нравится!

Совсем не так, как другим. Я сама не понимаю, почему он мне нравится… И понимаю прекрасно.

– Взрослый он только, ты не находишь, дорогуша? Сколько ему? Лет двадцать пять уже есть, хоть и выглядит юным.

Взрослый, мам. Как бы он не выглядел даже старше, чем ему положено…

Прикосновения вампира

– Английский язык звучит как перламутровые карамельные камешки, завёрнутые в пожелтевшую, чуть влажную газету. – Я готовилась к экзамену по иностранному.

Лицо Эрика утонуло во мраке, только кончик носа торчал и глаза светились. Из окон лился такой густой мёд света, что обычная тень казалась куском серого болота.

Эрик смотрел на меня, как ястреб на цель. Он будто желал чего-то так, что даже у меня выделилась слюна.

Он обошёл меня точно по воздуху и встал за моим стулом. И двумя пальцами коснулся моей правой ключицы.

Я почувствовала, как огненные токопроводящие нити вырвались из его пальцев, обвили мой позвоночник и горячей кувалдой ударили в копчик. Это приятнее оргазма в миллиард раз.

Эрик коснулся моей левой ключичной впадины – и теперь нити прошли через клитор к большим пальцам ног.

Он совершенно не знает, что я чувствую. И понимает как никто.

– Я учился на врача. – Эрик прочитал мои мысли.

– Лжёшь! – Я схватила его за руки и стала их рассматривать.

Кожа нежная, как перья. Запястья – совершенно чистые: ни царапин, ни тату, ни ожогов, ни шрамов от порезов – кроме того, что он оставил моей брошкой. Как он жил?

Скрытно и туманно. Как призрак. Будто его душа источает свой аромат через глаза, опутывает тело и дорисовывает все его черты иллюзиями.

Его волосы стали щекотать мой лоб и раскачали настоящие цунами у меня в животе. Я всего на миг представила, как клоун Эрик жадно облизывает и грязно обсасывает мои пальцы. У меня свело мышцы от собственного бесстыдства.

Мне никогда не понадобится героин.

Ты под кайфом? Алё!

Я знаю, что он ширяется тайком. Возможно, со мной. Но мне он ни разу не предлагал.

Он всегда лжёт. Но никогда не обманывает.

Бывает, смотрит на меня очень страшно, прозрачными глазами с треснувшими капиллярами, утопленными в синяки век. Долго, не моргая. Что он видит?

А мне часто хочется тряхнуть его, разбив эту чёрную магию:

– Ты под кайфом? Алё!

Лео стал пропадать. Прогуливает последние уроки, является весь в синяках, воняет бензином и пивом.

У нас за городом есть мотоклуб. Который давно превратился в семейно-помойно-развлекательный.

Там есть и картинг, и прогулки на лошадях, и школа юных байкеров. Тренеры качают и детишек, и стариков, часто устраивают соревнования в полях на эндуро. Нет, джоин правда хорош. И клуб был хорош, когда начинал. А теперь их уже несколько (в небольшом городке, вот умора). И сейчас это просто смех и маскарад из цветных жилетов. Если, конечно, он не для отвода глаз.

Вот и Лео наконец заслужил и напялил свой жилет. С какой-то идиотской нашивкой типа «Псиные яйца». Какие псы? Он хоть раз встретил настоящих псов на их территории?

Совсем недавно и я, и Лео выиграли олимпиаду по информатике – и теперь можем без экзаменов поступить в любой вуз по специальности. Я забила на учёбу, а Лео – и на учёбу, и на дисциплину, и даже на форму одежды, вы поглядите! Быстро он сменил позицию. Поедет ли он учиться?

А плевать. Его сраная жизнь. Едва ли менее жалкая, чем моя.

Вечеринка взрослых

Вечером мы с мамой собрались на банкет. Отчима с нами не будет. Не знаю, чем всё закончится у них с мамой, но то, что закончится, – это факт.

Банкет. Это слово даже пахнет коробками из-под тортов с битым слеклом. Банкет чёрт знает в честь чего, но будут и всё начальство с семьями, и куча бандитов, и всякая «самознать».

Настоящий плебский бал. В ресторане в виде каменного замка в несколько этажей и с фонтаном внутри. И с ужасными золотистыми шторами. Дети и жёны ведут себя как леди, воспитанные Маугли, впервые увидевшие вилки. Зато сколько надменности – даже на лицах накрашенных малолеток дошкольного возраста!

И ещё… Здесь есть знакомые лица. Вот эта – жуткая красная рожа настоящего животного в дорогом пиджаке, – я видела его как-то рядом с Эриком! Что? Мама работает с этими бандюгами?

Он узнал меня. Но не подошёл и вообще не подал виду.

Я одолжила у мамы красную помаду и улизнула в дамскую. Ну и бабищи здесь! Да на них же живого места не осталось! А наплевать. Я вытолкала одну и приблизилась как можно ближе к зеркалу. Выкрутила помаду и нарисовала себе грустную гримасу грустного Гуинплена. Да даже так я куда красивее всех этих швабр, покрытых позолотой!

Обычно мама одобряла мои выходки. Но когда я вернулась в зал, и все стали на меня пялиться, я спокойно села на своё место и начала накладывать себе торт, а мама почти в отчаянии шепнула мне на ухо:

– Ты чего?! Смой давай немедленно! На салфетку?

– Почему? – ответила я уже громко. – Теперь и я в костюме на этой клоунаде!

– Кристина, я тоже клоун?

– Нет. Но если накрасишься, как и я, будешь на моей стороне. Хочешь сказать, я не права? Хочешь сказать, это в порядке вещей – то, что здесь творится? Я сделала что-то криминальное?

– Я злюсь не потому, что ты накрасилась! Пусть даже в тему! Мне больно, что ты не считаешься со мной! Мне нужно здесь быть, и я взяла тебя, чтобы у меня была поддержка, – ты единственная моя поддержка здесь! Мне тоже важно, чтобы ты была на моей стороне!

Как колом в сердце. Мама права. Я хреновый друг… О чём я думала!

– Дай две салфетки.

Здесь нет верного решения. Будет больно всем. Кроме тех, кто этого заслуживает.

Поглядите-ка! Лео оттаял

Он поймал меня в коридоре. Посреди урока! Который и я, и он прогуливали самостоятельно.

– Ты знаешь, почему он Котик?

– Я знаю его лучше, чем ты!

– Ты вообще знаешь, кто он? Как он убил чужого кота, выпотрошил и распял на заборе хозяина?

Я не могу это слышать. Впервые я не хочу знать правду!

– Какого цвета моя кожа?!

– Чего?

– Ты видишь, какого цвета моя кожа?

Лео издевательски и одновременно горько ухмыльнулся.

– Ты чокнулась. Ты больная, как и он!

Я его толкнула:

– Я всегда считала тебя лучшим! И без твоего обоссанного жилета! От тебя воняет! Но не мочой: а зазнайством. Жилет не поможет тебе стать человеком свободы! А я не хочу больше принимать от тебя огрызки одобрения.

– Это серьёзно, Кристин! Я не могу рассказывать, но ты умрёшь, понимаешь или нет!

– Ты думаешь, ты всё знаешь? Что ты о нём знаешь? Слухи? Что ты о нас знаешь? Чужие домыслы?

… // глитчи и путаница //…

– У тебя любой плохой, кто не идеален!

– Тебе! Какая! Сраная! Разница? – чеканила я с каждым шагом. – Это ты у нас любишь полизаться тайком, а потом всё отрицать! Это не про Эрика! – Я повысила голос и махнула рукой, обведя взглядом видавший виды этаж. – Весь этот сраный мир вообще не про него! Он настолько другой, что тебе не понять и не увидеть, как четвёртое измерение! Хочешь правду? Он меня почти ни разу и не тронул – вы сами скорее тронетесь, чем сумеете стронуть мозги с места и притронуться к этой простой истине!

Мы даже не целовались, идиот! Ни разу! Представляешь, как тебе повезло: ты-то сосался с Кристиной, а сам Котик – нет!

Можете думать вслух и про себя что угодно, да хоть даже то, что он меня, как гриль, на себе вертит – пока никто не видит, он меня не касается. Как и вас всё это!!

Я надорвала голос, отмахнулась – и с отдачей свалила на хрен из этого мира.

– Кристина! – послышалось любимое басовое эхо.

– Что, Лео. Я вдруг стала важна? Тебе? Да ладно! Нас что-то связывает? Нет. Не помню, чтоб мы целовались! – бормотала я уже себе под нос.

Тебе больно. Как и мне больно… Я всё ещё люблю тебя. Лео.

Крис номер два

Который раз мою комнату заливает «Атмосфера» Dusted. Я реву как ненормальная. Как мелодия может вызывать столько любови и солидарности?!

Мне кажется, это я готова за Него перегрызть глотки. Я тоже псих? Я из той же породы? Что это, чёрт возьми, за мир, в котором мы болтаемся…

Я притащила домой котёнка. Он уже самостоятельный, целиком чёрный. Он ждал меня в Городе Гаражей под жёлтыми глазами. Сидел и высматривал меня издалека своей парой точно таких же жёлтых глаз.

Какой хитрый и независимый его янтарный взгляд. Этот маленький гладкий зверь всегда смотрит с прищуром. И никогда не делает резких движений.

Самое интересное, что у него чуть погрызаны уши, отчего котёнок напоминает вампира. И в правом ухе есть небольшое отверстие. Я достала подарок, который мне сделал Лео на день рождения. Это маленькая тонюсенькая серебряная серёжка в виде змейки, свернувшейся кольцом. Я решила продеть эту змейку в ухо котёнку – он не сопротивлялся! И теперь похож на вампира-пирата! Я назвала его Крис.

Кот Крис с серьгой в ухе. Мама не видела этого чертёнка. Я отвезу его к Эрику. Это риск. Если он убьёт его или заморит голодом, я не смогу простить Эрика. Я всегда буду отравлена этим.

Но это и шанс.

Да. Я та самая!

Небо цвета серого жемчуга. Если кто-то жжёт костёр, то я чувствую искры в ногах от сумасбродства. Розово-голубой кристалл в моём сердце. Жёлто-белый, персиковый зной под ногами.

В комнатах остался туман из хрусталиков света.

Алмазный туман.

Я отрезала чёлку. Рыжую – с алыми концами. Сегодня утром я «Main Man» Ramones!

«If u don like me I really don care!»

Я купила себе новый вишнёвый замшевый берет. Надела тёмные прямоугольные очки Эрика. Разделась догола, открыла банку пива, выкрутила до упора колонки с «Main Man» – кричала и обливалась пеной, прыгая на кровати. Выкуси, жизнь! Я тоже люблю тебя, сучка!

В прыгающей голове тряслись вопросы: «Мы встречаемся? Мы дружим? Или мы что?»

Самое страшное, если он вдруг исчезнет – что скажут в гимназии? Что Кристина больше не подружка Эрика? Что Кристина больше не КРИСТИНА?

Как я буду смотреть в глаза одноклассникам – если Эрик вдруг за мной больше не приедет?

Ведь я ТА САМАЯ!

Кристина – старушка Котика.

Даже Ден взял меня за руку

Он встретил меня у выхода из кабинета.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Крис.

Он взял меня за руку и смотрел просто. Просто. Просто дарил чувства через свой взгляд.

– Всё хорошо. Ты мой славный, Ден!

– Ты всегда можешь ко мне обратиться – в любое время. Приезжай, если нужно.

Ден хороший. Как я благодарна, что такие надёжные люди стоят за меня горой в этой жизни. Отличный, порядочный, чуть самовлюблённый парень.

…

Я приехала домой. В тот дом, где приняли Криса и купили ему миксу. В тот дом, где маленький клоун сторожил любимые пластинки с МультFильмами.

Тот дом, где «в яды… Мы превращаемся – я и ты…»

Мы снова в нашем белоснежном болоте

«I will always love u… I will always love u…». The Cure всё ещё играют у меня в голове.

Я читала такое только у Шекспира и не верила, что это возможно там, где «Много шума из ничего».

«…Что ты достоин, все твердят согласно,

А мне и без свидетельств это ясно».

Так кто же Бенедикт?

Я всегда любила Лео за то, что… Его нельзя было не любить! Зная весь богатый храм его души и тела, нельзя, просто кощунственно – не влюбиться в Лео. Я всегда любила Лео за что-то. За всё! За всё, что он есть. А сейчас безо всякой причины неизвестный мне организм, дышащий мне в спину, вдруг стал мне дорог. Просто так и безумно. И это оказалось в сто крат сильнее.

– Держи крепче.

Мы стояли позади дома, посреди поля. Эрик учил меня стрелять.

«Я оставляю отпечатки на волыне с неизвестной историей», – равнодушно проскочило у меня в голове.

– Не бойся, протрёшь потом его моей курткой. Представь, что это, вот та синяя бутылка, – это Эрик Котик. Не дрогнет рука?

Он стоял за моей спиной и обвил своими руками мои предплечья. У меня нет шансов. Он схватил за горло моё сердце.

Нажав на курок, я испугалась и возбудилась так, что от висков до живота меня пронзила стрела волнения и страсти. Я развернулась и оказалась лицом к лицу.

Я вижу его глаза сквозь лоскуты дерзких волос, и по моим ногам лезвиями спускаются нервные импульсы. Его глаза и губы еле дрожат. Боже, он нужен мне как кислород, как кровь, как земля под ногами. Я люблю его так, что нет сил.

Его покатые плечи. Тонкую шею. Сколько духа и мужества – в этом свирепом водопаде.

Эрик смотрел на меня с глазами, полными отчаяния, и часто дышал. Что с моим Эриком? Он сглотнул. Прикоснулся к моей шее. Эти два пальца вмиг прожгли мою кожу, и цепочка острой щекотки пробежала по моему телу до колен. Я всего в одном шажочке от того, чтобы сойти наконец с ума. В коленях защекотало, и я присела на траву. Что со мной? Эрик нагнулся следом и застыл, склонившись над моей лихорадкой. Его глаза блестят и хмурятся. Он хочет меня поцел… Неужели пора? Он даже не знает, что его строгий хмурый взгляд всё это время страстно облизывает мои внутренности, и всё моё тело сводит до кончиков волос. Эрик решился и лишь слегка успел склониться ближе, как из ворота его кофты выпала цепочка с кулоном. Он испугался и поспешил спрятать сокровище, но я успела обхватить его мокрую ладонь.

Кулон из двух половинок сердца. «Kris» и «Eric».

Это сильнее поцелуя. Который обязательно случится. Но пока я даже представить не осмеливаюсь.

Подхалимы сраные

Июнь ворвался в меня как привидение – и проходит сквозь мои мысли жёлтой рекой.

Экзамены в разгаре – я сдала уже два необязательных, впереди информатика. Бесконечно волнуюсь, потому что нужно сдать её как можно чётче – не для себя. Для Г. Г.

Последние консультации и махинации со списыванием… Всё мимо меня. Я сама, как привидение, прохожу сквозь гимназию, суету и жёлтый июнь.

Скорее бы, чёрт возьми, вырвать свой вшивый аттестат и улететь вместе с ветром времени в С. Вместе с Эриком и маленьким чумазым Крисом.

Капитально не успеваю сделать маникюр – поэтому фехтовала ножничками и пилочкой прямо под партой во время очередного классного часа. Залила кровью стол на память – как будто и без того мало её здесь оставила. Это ещё не считая месячных, скормленных сортиру. Ха-ха.

Ой, звонок. Как жаль, что я так быстро и с большой радостью сваливаю отсюда, пока!

– Кристин!

Кого ещё чёрт за мной несёт? Даже ножнички забыла убрать…

– Кристин!

Марик? Он какой-то встревоженный.

– Я хотел поговорить с тобой!

Внимательно скрещиваю руки и откидываюсь к стене.

– Всякое говно было, да? Ну ты это… Зла не держи, короч. Зачем нам ссориться? Мы ведь с Эриком в хороших – и нам с тобой ни к чему кусаться, верно? Ты же грамотная девочка, Эрик с тупичкой дел иметь не стал бы. Привет ему передавай, лады?

Вот ведь ублюдок. Даже в самую паршивую слякоть не видела его в гимназии со сменкой – не знала, что он мастер так люто переобуваться.

– В конце концов, мы ведь с тобой так похожи, да. Как никто в гимназии! Насрать на правила – все дела…

Только вот я не изменилась, Марчик.

– Заложничек тренда. – Я развернулась и крепко всадила ножницы в стену в паре сантиметров от его башки. – Мне не насрать, понял? Выродок пернатый.

Ого. Это правда я?

Глядя ему в глаза, я аккуратно вытащила ножнички и зашагала прочь.

Ну вот. Марик-Марик – обосрался в только-только переобутые тапки. Я обернулась напоследок:

– Ты прав, Марчик: вам стоит бояться нас издалека. Как можно дальше.

Нет, он не стал хорошим, а я успела понадеяться… Не верь и не жалей!

Вы никогда не будете людьми свободы! Как же тошно, что они все считают себя будущим – это всего лишь гиены, которые только и ждут, когда передерутся и будут изранены все львы, чтобы занять все лакомые местечки и мародёрствовать на разграбленных чувствах людей.

Как хотелось на минутку обнять и пожалеть Марка! Ему же больно!

Не верь! Ты бы улыбалась, пресмыкалась – если бы тебе было больно?

О, маленький гимназист, свидетель моих выходок! Я знаю, почему ты соглашаешься со мной. Просто потому что веришь мне и моему авторитету… а не потому что тоже почувствовал и понял всё это. Вот она. Религия. И ты ещё смеешь звать себя атеистом!

И что дурного в том, чтоб им не быть?

Каждую весну…Они приходят за мной

… // помехи // …

– Они придут за мной! Они снова придут за мной!

– Я их встречу. Никто не посмеет прикасаться к тебе.

Меня стало трясти. И Эрик снова обнял меня. Он даже от них меня защитил…

Только глупость пережить не смогу!

– Я пережила смерть! А вы мне втираете про сраные брюки!

Как же жжёт под рёбрами эта блузка. Жжёт от несправедливости. В последние дни перед прощанием!

Я даже понимаю, почему форма и законы необходимы. Потому что ученики хотят, чтобы их держали в уютном стойле. Иначе они сядут на головы учителям и сгноят их в социальной травле. Потому что бунтарям-позёрам нужны нестрогие законы, которые можно безопасно и так красиво и эффектно нарушать.

На этот раз в гимназии достали мою маму. И дома она мне устроила – но не из-за формы одежды, это уж точно.

– Не хочешь рассказать, чем занимается твой Эрик? – Мама стояла в дверном проёме моей комнаты.

Я трушу, как будто реально провинилась. Да что со мной такое?!

– Кристина!

– Что?! Эта кофта даёт мне силы. Она руками держит сердце. А в том костюме я чувствую себя обманщицей и предательницей этого же сердца.

– Ты знаешь, о чём я!

Мама подошла ближе. Мне стало не по себе…

– Ты как зависимая! – Она очень зло закричала на меня. Я её такой не помню. Обычно так себя ведут от бессилия или в панике. Может, со мной и правда что-то не то. Может, я и правда зависимая. И просто не понимаю, что творю, со стороны…

– Скажи мне, от кого ты всё это услышала? Что Эрик наркоман, что Эрик барыга? Не от его ли крыши? Не от тех ли, кто ему всё это перепродаёт? Или покупает? Иначе откуда им это знать? Почему ты сама разбираешься в таких вещах? И общаешься с теми, кто тоже в этом разбирается? Зачем вообще порядочным людям знать, кто, где и сколько продаёт наркоты – даже я не знаю этого об Эрике, мам! Только с твоих слов – заметь!

Мама влепила мне пощёчину. Такого раньше не случалось. Я взглянула на неё – она не сожалела.

– Ты просишь меня о том, чему сама противоречишь, – продолжила я шёпотом, – ты говоришь мне не встречаться с Эриком, а сама работаешь с его куда более махровенькими дружками. И даже зовёшь меня на ваши вечеринки. И лично знакомишь нас.

Я поплелась в душ.

Да, мама, ты права, что запрещаешь мне видеться, даже думать об Эрике. Лучше бы мне его не знать. Но уже слишком поздно: я подсела на этот наркотик накрепко. Я конченая эрикоманка, мам. Такие бывшими не бывают.

Эрик?..

Он будет мне рад! Теперь мы один организм с одним сердцем – впервые это я упаду ему на голову с неба, а не он мне.

Я прямо в своей комнате надела туфли – чтобы не мешкать на пороге. Схватила сумку и рванула в ночь что было сил. Я бежала, потому что была уверена, что в этот раз меня могут остановить. Конечно, не руками и не силой – но я-то знаю, каким цепким бывает мамин взгляд… уж лучше пощёчина, чём эти острые ножи её глаз!

Я бежала до гаражей, до ближайшего поворота, чтобы скрыться и отдышаться. Мои гулкие шаги громыхали на всю ночную округу – и мне казалось, что за мной гонится стадо монстров. Что меня вот-вот догонит мамин взгляд. Кажется, даже все изгнанные твари очнулись – и ведут на меня охоту. Боже, как здесь сейчас страшно! В меня будто засунули шланг под напором – и теперь его трясёт и лихорадит внутри меня! Но ведь это же мой Мир! Мои гаражи! Почему сейчас всё против меня…

Только бы не увидеть жёлтые глаза! Они ведь были моими друзьями! Что же это? Почему я так боюсь их теперь? Сейчас они ждут меня неслышно. И лишь заметят своим прищуром, лишь найдут – тут же выдадут меня призракам!

Меня трясёт так, что я начинаю спотыкаться. Нельзя бояться – но я ничего не могу поделать! Я скорее сама себя заколю кинжалом, чем отважусь увидеть ИХ…

Я остановилась, в панике доставая телефон. Пора вызывать такси. Я постоянно нервно оборачиваюсь, и… Глаз нет! О, боже, они исчезли! Кто-то стёр их?!

По спине пробежали колкие искры страха и вцепились тысячей клыков мне в поясницу. Да я боюсь собственной сумки! Я громко взвыла от ужаса, с размаху забросила сумку на плечо – чтобы очнуться от шока – и рванула со всех ног в сторону трассы…

– Такси!

Я почти упала на капот нёсшегося мне наперекор жёлтого универсала.

Водитель с визгом затормозил – я впервые услышала этот звук вживую, так близко.

– На Анисовую!

Он даже не стал меня ругать. Просто поехал, отходя от увиденного.

Или он один из них?

Я села на заднее, забившись в дальний от водителя угол. Нет, он человек! Ну же, чихни, зевни – хоть что-нибудь! О! Он повернулся в мою сторону, чтоб разглядеть поворот! Он человек! Живой! Боже, как же я счастлива! Как же я рада видеть человека!

…

Я вышла на углу Анисовой. Эрик стоял у себя во дворе – рядом с ним был кто-то ещё. Я осторожно зашагала к ним…

Ох. Он болтал с Рэмом. Противный тип – с противным подбородком. Эрик говорил с ним с такой неприятной ухмылкой – будто они были заодно! На одной волне. И ещё он небрежно теребил в руках…Эрика. Клоуна Эрика!

Я остановилась у калитки. Эрик облил меня беглым взглядом, но даже не поздоровался, а продолжал ухмыляться и шушукаться с Рэмом, который на меня и не обернулся. Он продолжал нагло вертеть клоуна.

Эрик?!

Это ты?!

Зачем он взял его? Это что, была ложь – что клоун дорог ему с детства? Он в нём что-то хранит?

Я всё выдумала.

Мне трудно дышать.

Я выдумала Эрика!!

Он меня совсем не любит! Сейчас он больше любит этого жуткого Рэма! У него такой бешеный и ядовитый взгляд, что мне страшно подходить ближе – если я потревожу гиен, они загрызут меня.

Холод по ногам.

Я стою, как идиотка, и терплю то, что меня не замечает главный человек в моей жизни. То, что теперь главнее меня ублюдок Рэм и что клоун смеётся надо мной вместе с ними!

Эрик хлопнул Рэма по плечу, и тот зашагал к дороге. Рэм молниеносно проскользил по мне мокрым взглядом и ушёл в сторону своей тачки.

Эрик медленно, с хитрой улыбкой и грацией кошки, стал приближаться ко мне.

– Я знал, что ты придёшь.

– Нет, не знал.

Эрик остановился в метре – там, где он ещё оставался в тени.

– Эрик, – взмолилась я дрогнувшим голосом, – они гонятся за мной!

И сама не верила, что он услышит меня теперь…

– У-тю-тю. И как ты будешь от них отбиваться, – в полутени улыбка растянулась шире.

Меня высадили на другую планету. Я не верю, что это реальность!

– Я не могу жить в такой реальности! – заорала я от горя на всю округу. – Уж лучше умереть – пришей меня, быстро!

Силуэт Эрика расплылся от слёз. И резко возвысился, потому что я рухнула на колени.

Я лишь увидела, как его мутные кроссовки подошли ко мне. Он присел и обхватил мои ладони своими.

Я рыдала и громко всхлипывала. Эрик обнял меня, и меня прорвало. Кажется, я реву всей своей кровью – изливаю всю свою испуганную плоть.

…

Мы сидели на земле обнявшись. Тачка Рэма давно исчезла. Я лежала на плече у Эрика и иногда ещё прерывисто всхлипывала. Я почти успокоилась и захотела пить.

Фонари выключили. Воздух стал серым и сумрачным. Вдалеке проглядывали тусклые наброски зари.

Эрик вдруг взял меня за плечи и посмотрел в глаза.

Взгляд Эрика был тяжёлым и тревожным.

– Они не должны знать, кто ты для меня! Поняла?!

Что? О чём ты? О, у меня нет сил жить в этой реальности – и тем более понимать язык местных людей…

– Как удобно! Ты всякому повторяешь это слово в слово? – Мой голос сам говорил за меня, пока влажное зрение не вернуло мне чёткую картинку.

Эрик молчал и смотрел мне в глаза. И как будто одновременно мимо…

Глаза Эрика были красные. Они всё сильнее слезились. Погружённые в тёмные – темнее обычного синие мешки, глаза казались мёртвыми и утопленными в мокром болоте гниющих век. Господи, да он упорот!

…

Мы сидим у него в машине. Отчего-то мы не вошли в дом.

– Если посчитаешь нужным соврать одноклассникам, что я бью тебя, – соври! Поняла?

Я непонимающе кивала головой.

Его чёрные глаза мертвеца смотрели очень встревоженно. Эрик казался вполне вменяемым.

– Это совсем другие люди, Кристина! – грозным отцовским тоном журил меня упоротый жмурик.

– Они будут тратить на тебя свои деньги, своё время! Будут покупать тебе колу и жвачку, пока им это нравится. Но стоит тебе реально коснуться их кармана…

Эрик замолчал.

– Это совсем другие люди! Ты ведь разбираешься в политике? Среди них не работают простые законы обаяния или силы характера! Тебя будут любить! Как свою сестрёнку, как милую буйную девочку! Они даже будут бояться твоего правдивого и своенравного языка и уважать твоё слово! Пока ты не коснёшься их денег.

Кровавая ночь

Я проснулась среди ночи от хлюпающих звуков.

Как же здорово приходить в сознание первые секунды – когда сам дьявол может танцевать у тебя на груди, но тебе плевать и совсем ещё не страшно. Пока…

Я направила взгляд в сторону всхлипов. Или сопения… Я ещё не поняла.

Под моим окном на полу кто-то сидел. Он часто сопел и иногда цокал.

Холод в спине заставил меня, чёрт побери, проснуться!

«Кто ты, сучье отродье?!» – пронеслось у меня в голове, и я, как ошпаренная, вскочила с кровати, стащила с тумбочки складной нож и вдруг узнала знакомый мне силуэт. Это был Эрик!

– Господи! – я бросилась к нему. – Что ты тут делаешь? – Я пытаюсь наорать на него шёпотом. – Ты что, через окно ввалился? Если мама нас увидит, она тебя… хотя, скорее всего, ты её… ну уж нет, за это потом и я тебя! Короче, я не знаю, кто кого убьёт – но покойники будут точно!

Эрик очень пристально, со страданием и болью смотрел мне в глаза, не моргая. Его глаза как всегда светились. Он прерывисто дышал. Но выглядел трезвым.

Я прикоснулась к его взмокшему лицу. Эрик доверчиво моргнул. Я кончиками пальцев аккуратно провела по его вздутой шее. И только сейчас заметила, что его футболка слишком мокрая и тёмная.

– Эрик, у тебя кровь! – Я схватила его за футболку, но он остановил меня, взял за руки и снова посмотрел пристально.

– Нет! – всё, что я сообразила ответить, и потянулась за складным ножиком.

Я аккуратно разрезала футболку и увидела, что грудь Эрика вся в крови.

– Кто? Они ищут тебя?!

– Нет, – Эрик снова схватил меня за руки, – иначе меня бы здесь не было. Я ведь не могу тебя подставить.

Ну уж не знаю, учитывая, что ты сидишь окровавленный в моей комнате среди ночи!

– Это я.

– Эрик?!

– Сам себя!

Он сжал мои ладони сильнее и потянулся ко мне ближе:

– Я живой!

Эрика лихорадило. Он плакал.

– Я живой, Кристина! Я чувствую! Умоляю, верь мне!

Боже, Эрик мой!

– Твой… твой Эрик отдал Криса в добрые руки. Теперь ты будешь меня презирать.

При слабом свете фонаря из окна было видно, что раны глубоко вошли в кожу. Криса? Отдал? Я не смогу об этом думать…

– Тебя нужно зашить! Оно само не заживёт!

– Я не знаю, Крис…– Эрик скорчился, пытаясь сползти по стене ниже. – Но я ведь почти не чувствую боли… – кажется, он начинает терять сознание.

Я ринулась к комоду и выхватила первое попавшееся полотенце. – Прижми! Крепко! – И схватила телефон. Ну же, у меня был твой номер!

– Только не в больничку, Крис! – голос Эрика садился и хрипел.

– Я знаю, придурок! Мой троюродный брат учится на хирурга! Я его из-под земли достану – он приедет и залатает тебя!

Вот его номер! Тот ещё, конечно, тип…

– Теперь у него будет шанс заслужить моё уважение. Ну же, бери трубку! Хрена с два ты спишь! Ты сейчас как пить дать пялишься на анимешных тёлок! О, Макс!

– Ухтышки! Как делишки, Кристинчик?

– Завали! Зашивать умеешь?

– Чего?

– Кожу зашивать уже умеешь? Раны, кровь – знакомо?

– А… Ну я ж не профи…

– Да ладно тебе! Ты целыми днями срёшь в свои сториз, какой ты нынче крутой докторишка!

– Ладно, что случилось?

– Срочно дуй ко мне. И захвати инструмент.

– Кристин, есть больницы и реальные врачи, травмпункт открыт круглосуточно.

– Ты ещё меня яйца сосать научи! А то, блин, не знаю, идиот, – с чего бы это я тебе звонила!

– Зачем ты так?

Я знаю. Мне самой больно так говорить с тобой. Но иначе ты не приедешь!

– Кристин, я не знаю, что у тебя за приключения с недавних пор, но я ответственный человек и не делаю плохих вещей.

– О, да ладно! Ты ответственный? Бред! Ты даже не знаешь, о чём я тебя прошу, – может быть, я нашла еле живую собаку на дороге и просто желаю спасти её, а до ветклиники, как до утра? В моём ведь духе? Но нет, ты тут же упал в отказняк, сходу обвиняя мня в чём-то плохом, – ты просто трусишь, прикрываясь ответственностью! Да ты никогда сам не принимал решения и не брал ответственность за свой выбор – ты всё всегда делаешь по линеечке и сваливаешь ответственность на хлипкие рамки правил и законов! Всю свою жизнь ты опирался на костыли послушания и теперь просто боишься нос высунуть из будки – самому сделать шаг под открытым небом, за который придётся и ответить самому же!

Я понизила голос до своего властного тембра:

– Хватит уже ныть о неважном. Сделай наконец что-то по-настоящему важное!

– Хорошо, Кристин. Я сейчас приеду! Только как я к тебе попаду, не разбудив весь дом?

– Слушай, человек с искромсанной грудью как-то смог! Заберёшься по газовой трубе – как все нормальные люди!

Полчаса спустя

– Сосуды не задеты, всё цело! Ювелирная выходка.

Конечно. Эрик ведь не дурак.

– Макс! – Я взяла его за руку. – Ты хороший человек. И делаешь настоящее дело.

Тату

С Крисом правда всё хорошо, скоро я его заберу. Эта мысль утолила мой страх, как бокал золотого вина в знойный час.

Сегодня день-сон, день-сюр, день-глюк. Все цвета мне видятся странно, как будто предметы стали более яркими и водянистыми. А свет настолько жёлтый и жидкий, что я не чувствую собственного веса. В желудке витает какая-то пушистая невесомость, я почти ничего не ем, чтобы не спугнуть её.

Может быть, Эрик мне что-то подмешал?

Ха-ха-ха. Клянусь, я бы так и подумала, если бы не знала себя и не помнила тысячу дней, которые вот так же выбивались из всего вороха жизни уникальной странностью.

Год назад у меня случился оранжево-шершавый день, всё время вязло во рту и спину кололо от жара, как будто на голом теле был колючий свитер. А сегодня вот выдался жёлто-акварельный денёк с перьями в животе.

Но день странный не только из-за этого.

Все мысли текут не в том порядке. Кажется, что я во сне и если вдруг пройдусь голой по улице – ничего страшного. Завтра никто не вспомнит.

И я совершаю подобные поступки…

С утра я вышла на прогулку одна. Что-то тянет меня на улицу, в Зазеркалье – хочется гулять и смотреть, что же там…

Я шла по одной старой обшарпанной улочке, и чёрная зияющая пасть дверного проёма просто поглотила меня.

Это был магазинчик со всякими чудными сувенирами и антикварной ерундой. С тёмно-зелёными стенами и почти без освещения.

Когда я вошла внутрь и освоилась, то меня чуть не сбил пожилой джентльмен, спешивший покинуть лавочку. И время будто перепутало направление…

Он что-то выбирал у витрины, кажется, перстень с тёмно-красным кобошоном.

На нём был бордовый велюровый пиджак, седые волосы собраны в серебристый крысиный хвостик. Он был стройный и какой-то непропорциональный, что-то было явно не то, но не пойму что. Пиджак был то короток в рукавах, то в самую пору. Когда он опускал ладони вниз, под прилавок, они становились вдруг такими большими. И я никак не могу понять, какого он был роста. Издалека он казался длиннющим и смотрел на продавца сверху вниз, но когда он забрал свой свёрток, развернулся ко мне и чуть не сбил меня у выхода, то мы оказались лицом к лицу, глаза в глаза. Глаза его были такими же седыми…

– О, мадемуазель! Простите Господина!

Он растворился. А мне теперь так хочется увидеть его вновь. Уверена, что он часть моей жизни.

Но я была слишком пьяна жёлтым ликёром солнца. Под тем самым местом, с которого тот господин смахнул свой свёрток, я увидела кольцо.

Кольцо. Золотое, с розовым кошачьим глазом. Вернее, это был не глаз. Это был какой-то розовый опал, довольно неровный, похожий на надгрызанную карамельку. И внутри красовалась чёрная трещина.

У меня жёлтые глаза и розовая кожа. А это кольцо – Я Наоборот! Золотая и с розовым глазом. Неровным глазом чуть кривого Зазеркалья.

Конечно же, я его купила. Как сувенир из Сна, который наконец-то не исчезнет на следующий день.

Потом в моём путешествии какой-то туман из качелей, жара от зелёного газона и мороженого, отрезвившего мою память…

Стало ненадолго пасмурно, я взяла кофе в кондитерской на одной из центральных улиц. В соседнем подвале был тату-цех. Туда я и спустилась.

– Я-то думал, меня уж не удивить буйной клиентской фантазией. – Гудвин – такое вот прозвище было у мастера, крупного мясистого мужика с чёрными волосами. – А оказывается, удивлять надо не сложным, а простым!

В меру флегматичный и самоуверенный, всё как надо.

– Что, готова? Не передумаешь?

– Дровосек хотел мозги. Лев – храброе сердце. А мне всего хватает. Из моего сердца вышел росток, и нужно всего лишь нарисовать его, чтобы дать пробиться в Мир. Через кожу. Пожалуй, мозги можешь на время демонтировать, чтоб не сумела передумать.

– Как скажешь. – Гудвин растопился в улыбке. Как же чертовски просто вас всех обаять! – Храбрости нужно? – он приоткрыл тумбу и высунул бутыль с виски.

– Обойдусь! Сколько с меня?

– Да забей. За это с тебя ещё деньгу драть. Дашь сфоткать на память, и замяли.

Надо будет оставить ему чаевые, хотя, очевидно, что это будут пивные.

– Готова?

– Да!

Зачем я это делаю… Но ведь это же сон!

Я зажмурилась. Чёрт, как же дико БОЛЬНО-О-О-О-О!

Уши мои были залиты слезами, каморка – моим стоном, а Гудвин был напуган ещё больше меня.

От шока его лицо мне показалось ярко-оранжевым, а его зелёная татуировка стала кислотной.

Но всё было позади!

– Тебе точно нормально, малыш?

– Не переживай! Просто у меня болевой порог ниже плинтуса. – Я старалась остановить карусель кружащейся комнаты.

– Может, принести чего?

– Воды! И храбрости!

Я выдула стакан, пригубила из бокала и подошла к зеркалу.

Над моей губой красовалась маленькая прописная бордовая и невероятно изящная «Э»!

– Это совершенная родинка!

– Сам не ожидал, что так кайфово получится. Тебе идёт! Ну что, сфотаемся?

– Да не вопрос!

– Хоба! А можно узнать, что это значит? Ну так…

– Э-э-э… Эврика!

– У тебя из сердца растёт эврика?

– Ага! Спасибо, дружище! Ты перепрошил мою жизнь. А это тебе на чай. За виски!

– Ну спасибо! – Гудвин снова растаял в улыбке.

…

Эрик почему-то впился взглядом в эту «Э» очень испуганно.

Честно – мне плевать. Я храню его в себе – это всё, что мне важно знать.

Хранит ли он меня?

Неважно.

Эрик и Кристина. Закрываю глаза и вижу. Эти два имени вместе похожи на битые стёклышки среди перекрещенных чёрных веток. Кристина и Эрик. Как монотонно-зелёные готические витражи, изрезанные чёрными тонкими линиями. Ну и парочка!

Почему он не трогает меня? Не пристаёт? Он и правда больной?

Маньяк, что тащится от оттенка кожи и тонких щиколоток? Для которого изрезать взглядом – уже хороший секс.

Может быть, тогда больные – единственные здоровые в мире?

Он отвёз меня домой. Я закрылась в своей розовой комнате, затопленной перистым солнечным маслом, и пялюсь в зеркало. Глаза светятся особенно жарко.

«Э» такая тонкая, прописная. Моя щека напоминает дно фарфоровой чашечки с печатью мастерской.

Во сне…

В сегодняшнем сне я впервые попробовала ЛСД.

Я стала Алисой в Стране Чудес. Мы пили чай в саду зимой.

Всё было белым-бело. А вилки и ножи стали вдруг такими ярко-ядовито-красными, что теперь в обычной жизни красный сигнал светофора кажется мне просто серым!

Зачем мы в этом сарае

– Конструкция здесь ни к чёрту. Если подбить вон те две балки – всё сначала рухнет наземь, а потом взлетит к небесам. Ты хороший человек из хорошей семьи. Нельзя, чтобы нас видели, чтобы поняли, что мы что-то значим друг для друга.

Эрик был одет странно. На нём мешком висла огромная куртка с капюшоном, я её никогда раньше не видела.

В этом сарае, в самой заднице заброшенной промзоны, Эрик наспех откупился за свою оплошность – что втянул меня в дела. Они могли заподозрить, что я что-то знаю об этом месте. Нет. Он не выдал мне о нём ни слова. Эрик не дал мне этого яда, но дал лекарство, ключ к спасению – тот, о котором не знает никто.

– Мне нужна твоя помощь. Я больше никому не могу доверять, лады? Когда через пару минут сюда явятся люди – ты их всех видела, – притворись, будто знаешь, о чём пойдёт речь. Что бы ни спросили – не отвечай, а только нахально улыбайся. Когда я дам команду принести кое-чего – так же прикинься, что втыкаешь, и просто выходи на задний двор, он не освещён. Старайся остаться незамеченной или хотя бы неузнанной, если кто-то всё-таки будет следить – и быстро чеши в сторону жёлтого зданьица, спрячься за ним и жди. Ползи по траве! Никто не должен понять, что ты покинула задний двор, ясно? Я подам знак, что делать дальше. Всё уяснила?

Есть предательское чувство гордости, что я в делах.

…

Пришедшие лица были настолько отвратительны, что я не смотрела на них. Эрик говорил с ними какими-то загадочными фразами и в один момент повернулся ко мне:

– Малыш, принеси.

Я спокойно устремилась к выходу. Как мы и договаривались.

– Набрось мою куртку, там слегка пыльно, малыш. – Эрик отдал мне свою (свою ли?) безразмерную куртку и потрепал за щёку.

Я быстро сделала, что велено.

Напялив капюшон, я вышла во двор и грубой походкой сделала несколько шагов. Потом пригнулась и мягко, почти бесшумно нырнула в траву.

Я старалась не шелестеть и не шевелить колосья, лишь иногда выглядывала, чтобы убедиться, что точно иду к жёлтому домику…

Добравшись до стен, я обогнула их гуськом и огляделась, еле успевая отдышаться. Кажется, никого. Я забралась на выступ разрушенного крыльца – отсюда лучше видно, только бы не упасть…

Телефон звякнул.

«Спасибо за жизнь» – смс-ка от Эрика. Что?

Эрик никогда не писал мне сообщений. И не звонил. Как трогательно… Это выглядит как предложение руки. Жду следующего с более подробными указаниями! Чёрт возьми, мы настоящая команда!

Это неправда

… // помехи // …

Мою руки над раковиной – руки начинают дрожать…

Доходит.

Взгляд мутнеет от слёз.

«Я спасла себе жизнь» – мелькнула радостная мысль, – пора уносить Эрика!» – и тут же боль, что он…

… // помехи // …

Я лежала на земле. Остатки взрыва ещё доносились эхом в голове, светом в стрекотании костра. Пыль больно жгла раны. Я всё ещё крепко держала в руках телефон.

Меня сейчас добьют? Странная мысль. Жарко…

Я слышу звук мотоцикла. О, это Эрик едет за мной! Взгляд ещё не фокусируется, предатель…

Нет, это кто-то огромный.

Сейчас, сейчас, Эрик! Нас убьют или заберут. Ну хотя бы увидят… Всё плывёт…

– Крис!! – знакомый шёпот, – Крис, дай знать, что слышишь!

Меня хватают за плечи…

– Лео? – подумала я, но произношу что-то невнятное. Всё так размазано во времени…

Кажется, меня поднимают и несут…

Лео посадил меня на свой мотоцикл. Звуки возвращаются, картинка стройнеет. Растянутая резинка времени вдруг сжимается и принимает прежний вид.

– Держаться можешь? Соберись, нет ни секунды! – Лео нахлобучил на меня свой шлем.

– Куда мы? Ты что?

– Вцепись крепче. – Лео уселся вперёд и завёл двигатель.

– Нет! – Я соскочила на землю. Чёрт, как резко, какая адская боль в виске через весь позвоночник…

Лео очень зло метнулся ко мне.

– Молчи и поехали, дура! Ты что, не соображаешь?!

– Где Эрик? Он уже уехал? Где мы его встретим?

– Не знаю, возможно, на том свете! Я был бы рад.

– Сукин сын, ты что, один из них?!

Лео схватил меня за плечи и впился в меня взглядом бешеной собаки:

– Это он меня вызвал! Эрик приказал мне забрать тебя! Садись быстро!

Мы стояли с Лео за углом

Я всё думаю, где нам встретиться с Эриком. Лео ведь созвонился с ним?

Обычная заправская картошка. И заправский кофе. Местные забулдыги так странно смотрят на нас. Свет такой медленный…

– Твои раны нужно обработать, – Лео достал из рюкзака пузырёк и чистую тряпку, – и как можно скорее везти тебя в больницу. Кажется, ты цела, но вдруг внутреннее, ты чертовски бледная.

– Просто мне так больно от ссадин. Меня оглушило – и я от страха покатилась кубарем с крыльца. Эрик сказал, где будет ждать нас? Сначала мы пересечёмся с ним!

– Не думаю, что он сейчас даст себя обнаружить…

– Ты в курсе сегодняшних муток?

– Не совсем… Кристин, он был с тобой сейчас на промзоне?

– Да! Не могу поверить, что он уехал без меня и лишь набрал тебе…

– Это не совсем так… Если он был с тобой, понимаешь…

Он написал мне за полчаса до взрыва. Я-то думал, ты в курсе его дел, но две недели назад он выцепил меня у клуба, и мы поговорили…

Лео отхлебнул из стаканчика.

– Он просил меня… – Лео перестал смотреть мне в глаза и пялился в свой кофе, – быть начеку. Что тебя нужно спасти любой ценой, даже ценой моей или его жизни. И я поклялся, что он может убить меня, если по моей вине с тобой что-то случится. И ещё поклялся бы убить его за то, что втянул тебя во всё это, но… его и правда было трудно напугать. Да, он умел заставить себя слушаться, но я согласился не поэтому. Он знал, что ты дорога мне. И Эрик сам казался испуганным из-за тебя. Я понял, что ему это тоже важно. Мы тогда на миг стали… как два брата, что ли. Временно, – Лео снова посмотрел на меня, – мы условились, что он отправляет мне смс с местом действа – я дую туда и жду, когда тебя забрать или даже… пальнуть… Короче, Эрик выдал мне всё необходимое для защиты, ну и ребята в клубе тоже в курсе, они неподалёку, ждут нас. Можешь переночевать на нашей базе, парни всё утроят, приютят как свою.

– Вот почему он всюду таскал меня с собой. И показывал все тайники и лазейки…

– Он боялся, что тебя… грохнут, пока он не видит. А пока ты была с ним. Он был спокоен, что защитит, ну и… Понимаешь, кто-то из шайки заподозрил, что ты нелегально влезла в дело или знаешь что-то. Разубедить было бы нереально – только убить.

– Вот же дрянь! Неужели теперь Эрик будет скрываться? Как мы его найдём? Он сказал?

– Кристин. – Лео снова пялился в стаканчик, который начал трястись. – Раз Эрик был с тобой, то он никуда не уехал. Раз он позвал меня, значит, знал… что унесёт тебя с собой в мо… что увезти тебя сам оттуда не сможет.

– Что ты…

– Он остался там.

– Но он же… Он бы не смог выжить в этом пламени!

– Да.

– Погоди! Хочешь сказать, мы его бросили?!

– Мы бы…

– Убийца!!

Всё такое лёгкое. И снова плывёт. Кажется, я коленями переворачиваю столик и вырываюсь из душных объятий забегаловки…

– Крис-ти-на-а-а-а! – слышится где-то за спиной. Время опять та-а-ак растянулось.

Что-то схватило меня огромными руками и подняло в воздух.

– Едем назад! Урод! Он там! Заберём его! Скорей! Ты что, тупо-о-о-ой! – Я реву так медленно и почти ничего не чувствую. Сон. Я скоро проснусь.

– Кристина! – не знаю, сколько времени я билась, как рыба в его руках, но что-то лишило меня сил и вернуло время в прежнюю форму. И боль от ран тоже…

– Я обещал ему!! Не просто так! Если мы вернёмся – тебя увидят те, кого не было при пожаре! И тогда тебе точно крышка! Возможно, была ещё одна бомба! Или другая ловушка! Если бы мы не уехали сию минуту, и тебя бы сейчас уже не было! Он знал, на что идёт! Не только из-за тебя, он знал, что плохо кончит в ближайшие месяцы – это был вопрос дня! Кажется, он был чем-то серьёзно болен, возможно, сидел плотно и потому влез в дерьмо наверняка! Ты вдруг стала его последним счастьем, невиноватым, и если он вызвал меня, значит, карета в ад подана, но тебе в неё нельзя было сесть!

– Вдруг он ещё жив! Ранен, но жив! Мы не можем его бросить! Вдруг ему остались считанные часы – я должна быть рядом, умоляю! – Я бодаюсь из последних сил, но Лео крепко обнял меня, парализовав мои движения. Он плачет.

Ты меня не знаешь, Лео! Я скорее умру, но сумею взбеситься так, что вырвусь из любых оков!

Смерти после жизни не бывает

«Спасибо за жизнь», – мелькнуло в моей голове.

Померещилось.

Это сообщение – самое дорогое, что у меня есть в жизни.

Больше ни гроша за душой.

// …помехи… //

Я тебя не знала, Лео. Я себя не знала, Лео! Ты сумел сжать меня так, что я не смогла и дёрнуться. У тебя тоже железная воля. И мышцы.

Ты всё сделал правильно. Но я даже признание в этом считаю предательством.

Он дал мне свою куртку, чтобы чужие приняли меня за него, а ты знал.

Почему он не касался меня? Просто потому что чем-то болел? Ему осталось недолго, и он не хотел мне зла? Он любил меня или просто не желал испортить красивую статуэтку? Кто, чёрт возьми, он был? Он становился закатом лишь в моих глазах? А я в его?

// …Он научил меня слышать его присутствие сердцем, а не ушами… //

Все эти мысли – правда. Всё, что у меня есть.

Как и смс.

Но и эти мысли – предательство. Клоуна Эрика. И его невинного мира в моём сердце.

Я держу разбитые осколки в своих окровавленных руках – правду и предательство.

Это всё, что у меня осталось.

// …помехи… //

«Я сделаю всё, чтобы забрать его вещи и маленького Криса! Вы меня знаете?! Вы все меня знаете! Жизнь, ты меня знаешь! Я разорву себе вены к х**м, но вытащу его свитер, который ещё хранит фиолетовый запах!»

Показалось.

Мои крики рядом с мамой и какими-то мужчинами. В каком-то пасмурном тумане. В холодных зелёных стенах.

Я не смогла забрать Клоуна Эрика. Моего друга – всё, что от него осталось. Мне не дали найти котёнка. Я дралась с врачом, я сломала руку от бессилия и отказалась носить гипс.

Ночевала в участке с бомжами. Не знаю, каких усилий и денег потребовалось маме, чтобы вытащить меня и замять дело. Дело с Эриком Котиком.

– Тебя затаскают как соучастницу.

Мне грозила дурка вместо тюряги.

Потаскали по психиатрам.

Может, маме угрожали те здоровяки, крышующие Эрика?

Конечно. Только так.

Я убедила всех, что не надо меня в дурку, – я всё забыла и поеду учиться. Меня предали все… Бросили меня в аду и собственной рвоте. Как это всё пережить? Это несовместимо с жизнью. Всё равно ничего не чувствую. Наверное, свихнусь, когда дойдёт наконец… Психологи… Как можно объяснить любовь людям, которые не верят в призраков?! Я не такая всесильная, как к тому же выяснилось. Я смогла остановить стаю собак, но не смогла забрать котёнка. Слёзы затвердели от напора и всеобщего холода – и застыли камнем в груди.

Слёзы – это оттаявшее сердце.

У меня не осталось ничего от Эрика, даже перед палачами в белых халатах пришлось отрицать всё, что связано с ним, – его будто и не было. Я трижды отреклась от Христа… Мама хочет так думать и делает всё, чтобы так и было. Эта жизнь – безвольная шлюха и сосёт здоровенный болт.

Его не вернуть. Его больше нет. И так теперь будет всегда.

Резкую, пилящую боль этих слов поймёт только тот, кто пережил утрату Человека.

Для остальных это тупые бессвязные звуки.

Я как будто сплю и лишь постепенно просыпаюсь оттого, что дюжина хулиганов яростно запинывает меня всё это время…

И с каждым больным ударом «Его нет!» – я просыпаюсь сильнее и чувствую боль всё отчётливее. Скоро всё тело начнёт выть – когда я окончательно пойму, что не сплю.

Эрик. Я сутками в метро слушаю наши миры. Sisters of Mersy «I don't exist when you don't see me… I don't exist when you're not here».

Да. И концы в воду.

Там вещи всё ещё пахнут им, а их топчут офицерские сапоги.

А я… В этом городе со светло-бирюзовым воздухом и холодным запахом. Я учусь в лучшем университете среди этих сострадающих и страдающих обсосков, которые и ногтя его не стоят. И эта правда – не предательство. Этих вечно как бы озабоченных и якобы переживающих за мир, которые и капли этого Мира не пережили. Живых, что и глотка жизни ни единого раза не выпили.

Я часами хожу по городу и вслух пою наших Ramones: «I just wanna walk right out of dis world cuz everybody has a poison heart».

Один из особенно холёных говнюков подстерегает меня всюду. Никогда ещё мне не были так противны ухаживания и безвкусная еда в столовой.

– Что я слушаю? Я слушаю классику! А ты?

– М-м-м… Ну и что ты в ней слышишь.

…

– А ещё я тоннами читаю классику!

– Да? И что ты, гадёныш, понял! Пф-ф-ф, ага, не продолжай. Книга изменила тебя! Бред! Как ты изменил эту книгу? Или просто зазубрил цитатки, чтобы выделываться перед тёлочками? Ты и все твои бесполезные знания – не более чем бирочка понтовой марочки с твоих низкосортных на деле джинсов. Но ты этого не понимаешь. Ты не разбираешься в джинсах – только в бирках! Ты даже не слышишь, как звучит их цвет!

Я швырнула стакан в сторону. Рык разбитого стекла остановил время в столовой.

Он не понял ни хрена – и не поймёт, даже если от этого бы зависела вся его жалкая жизнь!

Нет.

Они хорошие ребята. Правда. Но недостаточно хороши, чтобы не ненавидеть их.

А я всё так же шагаю, топча эти улицы… «There's danger on, every corner but I'm okay»…

«Walking down the street trying to forget yesterday»…

// …помехи… //

Лео… Эрик попросил его позаботиться обо мне, потому что знал, что плохо кончит.

…

– Кристин. – Где-то в тумане я сижу на каком-то стуле. Кажется, он вместе с мамой забирал меня из помещения с решётками. Лео стоит на коленях передо мной. – Ты сейчас меня не услышишь – за толщей ледяной воды, притупляющей боль. Но я положу это в её слой как записку в бутылке. Как комментарий к нашему коду. И когда лёд оттает, испарится – ты узнаешь. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой – и всегда хотел. Я тебя не оставлю, я о тебе буду заботиться. Я подал документы в соседний университет, я приеду в С. спустя месяц-другой – когда улажу дела и помогу твоей маме, как и обещал. Всё будет, я всегда буду за твоей спиной – только оттай и обернись…

…

Лео. Мой любимый, родной Лео. Прости. Не в этот раз. Не в этой жизни.

Синестезия позволяет мне видеть Эрика в песнях МультFильмов и Dusted.

Обнимать… Моего клоуна Эрика. Слушать запах его свитера…

Мир не знает, КОГО он лишился!! Какой глупый, ограниченный мир…

Я до сих пор почти ничего не чувствую за толщей удушающей воды.

Или уже не чувствую?

Сверхчувствительные люди не могут осознать горе – у них просто разорвутся вены.

Мне кажется, моё сердце умрёт. А из него вырастет псих. Так рождаются социопаты.

Нет, я не верю, что Эрик в земле! Этого, б****, просто не может быть!!! Ты живёшь либо долгую тупую жизнь, либо весь концентрат выпиваешь залпом?

Прошло уже два месяца, а я НЕ ВЕРЮ. Меня разорвёт, когда я пойму наконец, что его…

// …помехи… //

Я всегда сама могла за себя постоять! Я вижу его отражения в чёрном стекле метро. Я узнаю его волосы – на парне, стоящем напротив. Его осанку – у рокера, прислонившегося к дверям. Его куртка только что промелькнула где-то сбоку – на хулигане, в спешке выбежавшем из вагона.

Сквозь десятки газет, кричащих заголовками: «Жизнь продолжается!». Он всегда со мной.

Сегодня я возвращалась домой ночью по незнакомому району. Без страхов, без желания вернуться живой. На меня внезапно напало полдюжины пьяных подростков.

Я почуяла в горле дрожь, нащупала нож в кармане. И была готова драться. Умереть – но не отдавать самое ценное. Потому что для меня это больнее смерти. Потому что я не смогла бы простить себе оказаться побитой в ту минуту, когда думала о Нём!

Он появился во мне из ниоткуда. Я услышала свой жуткий крик – и страх улетучился. Я разбила бутылку и бросилась на подонков как ненормальная! Те разбежались. Мы остались вдвоём.

Я всегда в безопасности. О, да! Это ни с чем не сравнимое чувство!

Мой парень психопат! Он живёт во мне и не ведает ни пощады, ни сострадания! Но об этом никто не знает. Я люблю его так, что нет сил. Каждая девушка втайне мечтает о таком!

За меня он разорвёт на части любого! Он ничего не боится, ясно?

Мой парень – Эрик Котик! Никто не смеет ко мне приближаться!

Post Scriptum

Все иллюстрации в книге и рисунок обложки авторские.