Читать книгу: «Государство Склеп»
О писательстве: раз шагнув, не смей остановиться.
Старуха
На сальном кухонном столе дотлевали жирные ошмётки семейного праздника. Этот пир напоминал скорее общественный туалет: тётушку, дядюшку, их двух дочерей, дальнеродственного брата и меня связывало только грязное помещение, которое мы заняли одновременно по року судьбы – и исключительно ради гнусных дел. Скончалась наша прабабка, которую мы знать не знали, да и видели пару раз на мыльных свадьбах. Старуха та, насколько я запомнил, всегда была чрезмерно худа, молчалива и имела вид единственного здравомыслящего живого человека на кладбище пляшущих покойников. Никому до неё не было дела. Жила одна – скончалась одна. Причина – старость, а я говорю – тоска. Трупный яд её одолел.
И вот мы, шесть внезапных наследничков, сбежались, как гиены на падаль. Я, признаюсь, прибыл категорически отказаться от куска чёрствого пирога и глупой суеты над ним: хотел великодушно сбросить свою долю дорогим кузинам. Но вот тупица тётушка мне не поверила. Заподозрила гадость – и я уж и сам позабыл, как втянулся в любезный родственный чай за братскую любовь и поиски нотариуса. И рой мух праздновал, кружа над гнилым пирогом…
…Поле после сражения, а не стол. Чудом возникший дорогой голубой сервиз, грязные бокалы от шампанского. На столе стоял торт, и в его середину зачем-то была воткнута шпилька для волос.
Все вместе жили мы в этой просторной светлой квартире с гигантским балконом и водопадами из живой изгороди. Всё-таки старуха была ясного ума, и всё здесь дышало её свободным порхающим старческим духом. И мне тоже хотелось дышать здесь полной грудью – вместе с крыльями синих занавесок, беспрестанно машущими от сквозного ветра. Славная бабка. Я стал жалеть, что не заговаривал с ней ни разу.
Будучи без трёх минут бакалавром, я подрабатывал всякой бумажной работёнкой. Благо я взял её с собой и в филиале здешнего городка заодно приютился курьером.
Дел хватало, сестриц я почти не видывал. Вечерами работал дома за круглым бабкиным столом в дышащей полной грудью гостиной. Широкими пастями дышали её балконы, чёрными живыми глазами глядели книжные полки. В этом поганом родственном клубке Старуха стала мне единственным другом.
Дальнего братца, такого же неотёсанного студента, я уже пару дней не видал. А ведь он был ничего. И тоже, как и я, приехал, дабы скинуть с себя оковы выпавшего счастья. Тюфяк – он ещё и подарки всем притащил! С ним бы я спелся с радостью. Да вот только уже пару дней его не видал. Братец, кажется, финансист. В его щедрость тётушка поверила охотнее. И повесила на его худую шею бремя всё посчитать – сама не знала что, мол, ему виднее.
Тёплым вечером я расправил крылья своей толстенной папке бумаг. Я подписывал и переписывал, заполнял и шелестел за чёрным лакированным столом, размахивая пером почти театрально. Вынужденный гротеск скучной бесполезной работы. Я паясничал в сладком одиночестве, наедине с эхом и ветром. Как вдруг на кухне послышались голоса дорогих и любимых.
Тётушка и дядюшка бранились:
– Я тебе говорила – он тебя предаст! Пр-р-р-реда-а-аст!! – завопила тётка визгливым и резким голосом какаду.
Вязким полушёпотом они измазали тишину и громко перекатывали грузный мешок. Потом мешок с недовольством и пренебрежением полетел на диван моей гостиной. Я обернулся. Этот мешок был мой на днях исчезнувший брат. Мёртвый брат.
Да, зовут меня Троттер. Я Трот.
Третий день
Третий день он жил в квартире с трупом. Трупом юноши, которого родственнички кокнули ради неуверенной унции золота. И с которым Троту предполагалось ранее заниматься невнятными семейными расчётами.
Тётушка и дядюшка куда охотнее прихлопнули бы меня – тёпленького претендента на гнилые хоромы, а на бедолаге они лишь сорвали гнев. Нашли, к кому наспех приклеить своё липкое желаньице.
Сам не понимаю, зачем приехал сюда? В эту затхлую деревню со всюду облупившейся краской, чтобы делить картонку из-под прогорклого торта, стоящую сущие гроши? С людьми, от которых меня тошнит…
Третий вечер я возвращался в квартиру к своему домашнему трупу на софе. Сестричек и их сородичей я уже второй вечер не наблюдал. Мне было даже лень бояться их. Лишь по-прежнему остро меня бесили их тупость, мелочность и нечистоплотность: как можно лаять, ползая? Из-за грёбаного сарая? И бросить труп, как куриные кости, на пол?!
Троттер старался чаще разъезжать по городку, выполняя нехитрые задания, а букеты бланков заполнял прямо в скверах на скамьях. К Троттеру пару раз захаживали в гости свежие знакомые ребята, и он даже забывал на время об ужасном трупе. Они шутили и пили чай на кухне, а на труп за стенкой вежливо не обращали внимания. Но стоило Троту войти впервые за день в гостиную…
Друзья ушли, двери захлопнулись. Как назло, стоял мёртвый штиль, и шторы казались каменными.
Троттер сделал два острых шага в гробовой тишине.
А потом не выдержал собственной трусости и подошёл к софе с лежащим на ней трупом.
Труп неподвижно лежал на софе. За всё время он не издал ни единого запаха, а значит, можно было закрыть глаза и думать, что его нет…
Не было никогда
Трот проснулся и понял, что совершенно один посреди серого утра в своей глухой квартире.
Никаких сраных родственников у него никогда не было.
Голова Трота кружилась. В сыром воздухе зловеще скользило приведение кошмара. И комната всё ещё не казалась настоящей и знакомой. Трот поспешил встать в ещё кружащуюся спальню, дабы скорее умыться ледяной водой и чего-нибудь выпить. Он знал, что точно стоит, он уже не спал, но комната по-прежнему плыла. Трот ещё не решил, что ужаснее: уже свыкнуться жить с трупом или понять, что его нигде нет. И не было.
Трот, шатаясь, приблизился к стенам – потрогал их, желая убедиться в яви. Его штормило, и это было опасно – так боялся он полусна и неясности сознания, пока его ещё преследовал кошмар. Ведь Трот, к несчастью, уже знает, что точно бодрствует в своей настоящей квартире. Но в полусне есть шанс услышать остаточные галлюцинации. Это слишком опасно. Слышать посткошмар. Точно зная, что не спишь.
Тротти наспех облился ледяной водой. Зашёл на всё ещё чужую кухню и плеснул из чужого кувшина в чужой стакан. Ну же, чувства, просыпайтесь – вы дома! Нужно успокоиться и всем сердцем признать родную квартиру. Нельзя снова заснуть в ужасе, иначе плесень кошмара приютится на тёпленьком знакомом месте.
Трот скорее рухнул в постель и вместе с одеялом набросил на себя сон.
Будем людьми
Проснулся он часа через полтора, свежий и бодрый, в своей наконец-то родной и знакомой квартирке. Труп всё ещё лежал на софе.
В дверь постучали и вошли сами. В комнату к Троту ворвался старый друг и, слегка ошалев, поинтересовался, что это за новое увлечение у него на диване.
Трот, как прорвавшаяся плотина, захлёбываясь и чуть не плача, стал изливать другу всю историю этой чёртовой квартиры с самого начала…
– Давай-ка глотнём чаю. – Дружище плеснул в голубые чашки. Прихлёбывая, он подошёл к трупу и еле-еле коснулся брюками его свисавшей руки. Труп, будто получивший доброго пинка, вылетел с ложа. Зацепившись рыхлыми ногами за перила барной стойки, труп шлёпнулся спиной в стену и медленно сполз, оставшись сидячим на полу.
– Чёрт, я его еле задел!
Друзья ринулись к стене, но застыли в трёх метрах от трупа. Труп стало потихоньку трясти. Он завибрировал, как струна, перекатывая тряску по очереди в разные конечности.
– Остаточные рефлексы, Трот!
У него остались рефлексы для дёрганого танца. Труп смотрел им прямо в глаза, подёргивая плечами, точно икая. Затем тряска передалась в челюсть, и труп стал резко отворачивать голову в сторону, но при этом продолжая смотреть Троту в глаза, и неодобрительно цокал.
– У него остался рефлекс на поучения и скептицизм, – ответил я.
Тряска перебросилась на колени, и труп, как кузнечик, стал подпрыгивать в нашу сторону.
– Однако жутковато. Давай-ка посадим его с нами за стол и усмирим, Трот?
Так мы и сделали. Труп трясся, сидя с нами за круглым столом, и периодически бил ладонью по столешнице. Друг мой плеснул и ему чаю. Труп не переставал смотреть мне в глаза.
– Что будем с ним делать?
– Похоронить его нужно. Родным наконец сообщить. Устроить вечеринку в баре. Хотя… Они все наверняка давно уже знают – сплетни расторопнее телеграмм. И наверняка, стоя на табуретках, вовсю рядят паб «Грими» в гирлянды.
– Может, сводим его выпить напоследок? Ему неплохо будет развеяться.
– Нет, будем людьми. О нём ещё спляшут на крышке гроба его родные и близкие. Даже не пришедшие за ним. Пусть отдохнёт у нас. Завтра ему всю ночь развлекать публику…
Друг вышел в коридор – прикрыть внезапно отворившуюся скрипучую дверь. Но не вернулся.
Трот прилёг поспать. Труп сидел за столом, успокоившись наконец и окаменев.
Труп и Трот
Трот проснулся под совершенно прозрачным стеклянным журнальным столиком. Он увидел, что сверху на столике стоял совершенно прозрачный пустой стеклянный бокал.
– Грааль, – произнёс Трот и открыл глаза…
Он очнулся на кровати. В своей чужой квартире.
В зловещей тишине было слышно, как громко шлёпают тяжёлые капли из крана.
Труп сидел за столом неподвижно.
Трот подошёл к столу и сел напротив.
Труп сидел за столом неподвижно.
Трот встал. Нужно было что-то делать. Отношения зашли в тупик. Это плохо кончится. Нужно срочно что-то решительно предпринять…
Трот протянул ему руку.
Он хотел было проделать детский трюк с кошмаром: преодолеть свой страх и ужас перед преследовавшим его чудовищем. Прекратить бежать от Чудища, спотыкаясь из последних сил. Остановиться, развернуться к нему лицом и душой и протянуть ему руку.
Обычно Чудище терялось, что ответить, хлопая большими синими глазами. Мешкало, что-то мямлило. Стеснительно приближалось и наконец обнимало Троттера всеми силами. Они вместе плакали – Чудище и Тротти. Мягкое Чудище впитывало его мальчишеские слёзы. В этот-то момент и подкрадывалось пробуждение вместе с ясным рассветом. Троттер и безумно родное ему Чудовище рыдали от раздирающей тоски и братской любви двух непохожих существ. Трот обещал обязательно заснуть и увидеться с ним снова. Пока не просыпался рядом с гладящей его спину матерью, весь в соплях, цепляясь ногтями за подушку как за ускользающий кусок сновидения.
Но его Труп не отвечал.
Трот втиснул палец ему в рот в нервном ужасе.
Трот оскалился и надрывно хохотнул. Но убедившись, что Труп непоколебим и неподвижен, резко выдернул палец.
Трот пригласил его в ресторан в 6 вечера на пересечении Лондонской улицы и Пихтового сквера. Бар назывался «Грибблик».
Троттер оставил Труп сидящим за столом кухни и испарился в гостиную.
«Грибблик»
В 15:47 заходила почтальонша и оставила на барной стойке несколько писем. Чем-то встревоженная и ворчливая, она вывалилась из дверей. Наверное, повздорила с мужем.
В 17:35 Трот зашёл на кухню, в которой по-прежнему горел свет, и захватил свой труп по пути в бар, как и обещал.
Они сидели в чёрном «Грибблике» со стеклянными стенами, столами и баром. Всё здесь было сделано из тёмно-серого стекла. Людей было – что мух, сидящих на дерьме. Некоторые стулья имели по три яруса, и в покер играли друг у друга на плечах.
Троттер процеживал чистый виски напротив Трупа. Ему он заказал то же самое. Сам стучал пальцами по столу и оглядывал бар. И ему точно показалось, что всякий раз, пока он отворачивался, виски в стакане напротив по чуть-чуть испарялся…
Боковым зрением Трот заметил нервно смеющиеся, жирно напомаженные губы, устремлённые на него. Девица в пышном белом платье и с кудрявым жёлтым каре, сидевшая за битком набитым покерным столиком. Девица развернулась лицом к Троту, но ясно заигрывала с трупом.
– Чёртов ты сукин сын! – старался с развязной панибратской манерой заговорить со своим другом Трот. Он всё ещё надеялся обернуть сон в приятельскую шутку. Но монотонность и неясность замерли в этом государстве и властно окоченели.
Троту хотелось искренне наорать на Труп – и на весь этот сумасшедший сон! Он хотел было ударить его – за холод и смерть! Страстно, со злостью, и пусть сон накажет его! Возьмёт под стражу – и Троттер будет бороться со сном в темнице! Пусть уже случится хоть что-то, хоть самое плохое! Только не этот мертвецкий холод с трупным запахом…
Но даже на крик у Трота не хватило духу. Слишком близко он ощущал сквозящую по коже ледяную власть мёртвого государства, то давило на грудь и ум своим равнодушием и мёртвым бездействием – так ничтожен был для чьего-либо здесь беспокойства сам Трот. Хозяин сна.
Девица продолжала гоготать, не разжимая красных губ. Почти прыжком подсела к ним за стол рядом с Трупом и, по-прежнему глядя на Троттера, уже истерически и громко хохотала – всё так же с намертво закрытым красным ртом. Надрывая голос и выкатывая бешеные глаза от давления запертого смеха. Она окончательно убила в нём надежду, и Троттер осторожно встал. Не подавая виду, замер.
Наблюдая вопросительный хохот и мычание, Трот неизбежно попятился к выходу. Девица надрывно мычала ему вслед: «И куда это мы?» Трот уверенно вырвался спиной из стеклянной двери бара в ночной шумный город. Глядя сквозь стеклянные стены на покинутых им гостей, еле сдерживая ноги, Трот старался брести неспешно, не подавая никому в этом городе виду, не поворачивая вперёд головы и пристально наблюдая за стеклянными стенами бара, в котором сидел Труп, так и не шелохнувшись. Девица провожала его зло-гневным взглядом, так что Троттеру стало пронзительно боязно от этих возмущённых бешеных глаз, подозревавших его и, кажется, уже готовых тут же сдать Трота сновидению.
До ближайшего поворота метров двести. Отдаляющийся Труп сидел неподвижно. Троттер рванул бежать что было сил, всё ещё глядя на стеклянный бар и страшась, что Труп встанет и погонится за ним: он всё ждал, как тот зашевелится и посмотрит на него. Но Труп сидел неподвижно.
А до поворота ещё целая бесконечность…
У самой цели, у самого последнего кирпичика перед перекрёстком Троттер ждал, что единственный видимый глаз Трупа повернётся и посмотрит на него.
Но Троттер рывком свернул за угол и понёсся что было сил, запинаясь о собственные штаны, прыгая прямо по кустам и урнам.
Нужно скорее найти следующий поворот – и тогда след можно будет запутать. Ведь если начнут гнаться и увидят, куда Трот поворачивает, то скрыться уже не удастся…
Трот, очнись!
Трот бежал мимо площади, над которой светало. Серое небо предзнаменовало рассвет. Людей почти не было, и дороги были тихими, а улицы – бесконечными…
Троттер добрёл до своего дома – в другом городе, в котором он жил в детстве с родителями. С деревянной детской спальной, в которой он драл ногтями подушки и его, заплаканного и скулящего, будила мать. Он шёл вдоль этого дома и остановился под своими окнами. Стало пробиваться солнце.
Трот всё ждал, что этот кошмар, как все прочие в детстве, доживавшие до утра и учуявшие пробуждение на горизонте, сжалятся над Тротти. Почувствуют, что слишком его измучили, и в лучах солнца сновидения испытают сострадание, и повеет добром.
Повеет светлым ветром. Цепкие пальцы зловещего сна отпустят горло мальчишки и дадут ему дышать солнечным светом. Душащий туман уползёт вместе с убегающими тенями на рассвете…
Но этот рассвет оставался зловещ. Солнце – мёртвое и ледяное. Трот понял, что его сны стали умнее. Безжалостнее… Это уже совсем другие судьи в чёрных мантиях.
– Троттер Шпиль, очнись! Трот, проснись!
Трот кричал, не открывая рта, мимо рассвета.
Но будет ли явь спасением? Окажется ли явь родной и прежней? Последний раз Трот её не узнал.
P.S.
По мотивам собственных сновидений…
