Читать книгу: «Леший. В начале пути»

Пролог. Долг за долг

Зона не прощает слабости. Но иногда она дарит странные подарки – те, что потом жгут душу сильнее любой аномалии.

* * *

Третьи сутки они шли через разломы.

Химик давно перестал считать миры. После пятого перехода они начинали сливаться в единую мешанину – разные небеса, разные запахи, разная смерть. Артефакт «Душа», примотанный к его груди старым бинтом, пульсировал ровно и тупо, как зубная боль. Каждый разрез пространства давался тяжелее предыдущего – не физически, нет. Физически Андрей мог идти ещё долго. Но что-то внутри, на уровне, которому он так и не подобрал названия, каждый раз слегка надламывалось. Будто в нём самом оставались те же шрамы, что он оставлял в ткани реальности.

За спиной остался выжженный пузырь, где воздух пытался сожрать человека заживо. Возвращаться было некуда.

– Слушай, – сказал Пригоршня, поправляя ремень автомата, – я тут подумал.

– Плохо начинается, – отозвался Химик, не отрывая взгляда от детектора.

– Нет, серьёзно. Вот мы ходим по этим пузырям уже третий день. Везде какая-то дрянь, везде кто-то хочет нас сожрать. А этот мир... – Никита замолчал, огляделся. – Он иначе дышит. Чувствуешь?

Химик поднял голову. Лес начинался внезапно – густой, тёмный, с деревьями, стволы которых изгибались против видимой логики, словно тянулись к невидимым течениям. Листья светились бледным голубым всякий раз, когда «Душа» пускала лёгкую рябь. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным озоном и запахом мокрой земли после давней грозы.

Детектор молчал. Аномалии были, но далеко. И – что странно – не двигались.

– Чувствую, – сказал Химик.

Тропа обнаружилась сама собой – едва заметная, но набитая. Кто-то ходил здесь регулярно и давно. Они пошли по ней, потому что альтернативой было продираться сквозь светящиеся кусты, а Химик уже однажды сунул руку в такой куст в третьем пузыре. Воспоминание было живым и поучительным.

Барабаны они услышали, когда лес начал редеть.

Глухой, ритмичный гул шёл от земли – или казалось, что от земли. Пригоршня инстинктивно взял автомат на изготовку. Химик тронул его за плечо и покачал головой: не надо.

Деревня открылась сразу, без предупреждения. Она стояла в низине, огороженная кольцом аномалий – не случайных, а выстроенных, приведённых к какому-то неочевидному порядку. «Карусели» крутились в строгих интервалах. Между ними горели знаки – выжженные в земле спирали, которые Химик не умел читать, но чувствовал: это не украшение. Это разметка. Схема, по которой можно пройти.

Дикари встретили их у границы кольца.

Высокие, худые, с бледной кожей. Ритуальные шрамы шли от запястий вверх, по плечам, к шее – спирали, похожие на те, что были выжжены в земле. Копья у них были в руках, но остриями вниз. Химик заметил, что никто из них не смотрит на него и Пригоршню – они смотрели на «Душу». На слабое свечение, которое артефакт давал сквозь куртку.

Из-за спин воинов вышел старик.

Древний. Настолько старый, что возраст уже переставал иметь смысл. Один глаз – тёмный, живой, внимательный. Второй – белый, невидящий, но почему-то казалось, что именно он видит больше. Он подошёл вплотную к Химику, не останавливаясь, пока между ними не осталось меньше метра, и долго смотрел на грудь – туда, где под курткой пульсировала «Душа».

– Вы пришли в час крови, – сказал он наконец. Язык был ломаным, с твёрдыми согласными, но понятным. – Гон идёт. Большой гон.

– Мы не искали неприятностей, – сказал Химик.

– Гон не спрашивает, кто их искал. – Старик чуть повернул голову. – Но ходящий-сквозь-разрывы пришёл вовремя. Может быть, это тоже не случайно.

Пригоршня тихо присвистнул. Химик бы тоже присвистнул, если бы это было в его манере.

* * *

Гон начался на закате.

Сначала – тишина. Птицы умолкли разом, как обрезанные. Детектор взвыл и сдох – аномальный фон резко скакнул за пределы шкалы. Потом земля пошла мелкой дрожью, и из разломов на краю леса хлынуло.

Псевдособаки шли первой волной – быстрые, с горящими глазами, стаями по двадцать-тридцать голов. За ними – кабаны в костяных пластинах, огромные, как малые броневики, с пеной у пасти. И за ними – то, чему Химик не знал названия. Длинные, многоногие, почти беззвучные, они двигались как вода, огибая препятствия, и там, где они проходили, трава чернела.

– Это что за хрень? – спросил Пригоршня, передёргивая затвор.

– Не знаю, – сказал Химик. – Стреляй в центр масс, пока не выясним.

Они встали плечом к плечу с воинами племени. Дикари дрались иначе – молча, без криков, чётко и страшно. Они знали, где пройдёт волна. Знали, какая аномалия сработает сама, а какую нужно подтолкнуть. Их копья, смазанные соком каких-то растений, входили в костяные пластины кабанов там, где пластин не было, – в сочленениях, под горлом, за ухом. Это была не храбрость. Это было знание.

«Душа» на груди Химика вспыхнула. Он не планировал её использовать – но длинные многоногие твари шли прямо на детей, которых дикари не успели увести в укрытие. Андрей резанул пространство наискось, открыв короткий коридор в пустоту между пузырями. Тварей засосало туда вместе с их беззвучием. Разрез закрылся.

– Красиво! – крикнул Пригоршня из-за перевёрнутой телеги, где он засел с автоматом. – Ещё умеешь?

– Два раза, может, три. Потом – сам.

– Ладно, справлюсь.

Он справился. Пригоршня в бою был страшен по-своему – не умением, хотя умел достаточно, а каким-то почти весёлым бесстрашием. Он матерился, двигался, стрелял с колена, с бедра, в движении, и умудрялся при этом ни разу не попасть под удар. Химик однажды сказал ему, что это не везение, а какой-то скрытый инстинкт. Пригоршня ответил, что это ковбойская карма, и больше к теме не возвращались.

Они отбили деревню.

Но цена была.

* * *

Двое воинов погибли в последней волне, когда кабан в костяных пластинах прорвал оцепление. Они встали перед детьми. Один умер сразу. Второй – это была женщина – яростно защищала детей до конца, когда бой уже заканчивался. Она лежала рядом с мёртвым мутантом. В глазах навсегда застыло небо.

Их ребёнок вышел из толпы детей молча, обвёл глазами родителей. Двенадцать лет. Худой, жилистый, с тёмными глазами и ритуальными шрамами-спиралями на предплечьях – совсем свежими, ещё не до конца зажившими. Он не плакал. Смотрел на тела с таким выражением, будто внутри него что-то уже переключилось и работало теперь иначе. Не сломанно. Просто – по-другому.

Старейшина подошёл к только что осиротевшему ребёнку. Заговорил – жёстким, металлическим голосом, без паузы, без сочувствия. Как зачитывают приговор.

Химик понял по первым словам – язык давался ему быстро, это был один из немногих его талантов, которым он никогда не хвастался. Сирота должен был уйти в лес. Один. Закон племени. Старый закон, у которого была своя логика – слабые не должны тянуть вниз общину в мире, где выживание стоит дорого. Химик эту логику понимал. Он вырос в мире, где она была примерно такой же.

Пригоршня её не понял. Или не захотел.

– Нет, – сказал он.

Просто «нет». Без подготовки, без паузы. Встал между старейшиной и мальчиком, скрестил руки на груди – большой, нескладный, с ещё не отмытой от боя гарью на щеке.

– Этот пацан не виноват, что его родители легли за всех нас. Мы – причина, по которой они вышли вперёд. Может, нет. Может, они и так вышли бы. Но я не дам пацану умереть в этом лесу. Он уйдёт с нами.

Старейшина посмотрел на него долго. Потом – на Химика.

Химик молчал. Он умел молчать так, что это читалось как ответ. Да. Я согласен. Делай выводы.

Внутри что-то сжалось – старое, неудобное. Он сам когда-то был таким же: один, без имени, без места, против всего.

– Вы помогли нам, – сказал наконец старейшина. – Долг за долг. Мальчик может уйти с вами. – Он помолчал. – Но мир наш не отпустит его легко. Он умеет держать тех, кого вырастил.

* * *

Вечером, когда деревня хоронила своих мёртвых, старейшина подошёл к Химику и протянул руку. Тот отдал «Душу» без слов – хотя внутри что-то сопротивлялось. Артефакт лежал в ладонях старика и светился тихо, как тлеющий уголь. Старик унёс его к себе в дом и закрыл дверь.

Воздух над домом начал густеть. Медленно, почти незаметно – как перед грозой, только без ветра. Пригоршня отступил на шаг – он чувствовал такое не умом, а кожей, десантным инстинктом: вот сейчас что-то случится. Мальчик Борланд стоял рядом и не отступал. Смотрел на закрытую дверь не отрываясь, будто видел сквозь неё.

Когда всё закончилось и воздух над домом снова разрядился, дверь открылась. Старейшина вышел, держа в руках нож.

Клинок в две ладони длиной. Рукоять из дерева – тёмного, плотного, оплетённого тонкими полосами кожи. Лезвие было другим. Оно не отражало свет – оно его поглощало. Края казались размытыми, словно граница между металлом и воздухом никак не могла определиться. При взгляде в упор казалось, что там, внутри лезвия, медленно плывут тени.

– Теперь он слушается руки, – сказал старейшина. – Не нужно носить у сердца. Одним взмахом откроешь путь там, где миры касаются друг друга. – Он поднял взгляд на Химика. – Но помни: каждый разрез оставляет шрам. На мире – и на том, кто режет.

Химик взял нож. Взвесил. Он был лёгким – почти неожиданно лёгким.

– Красавец, – сказал Пригоршня, заглянув через плечо. – Имя ему уже есть?

– Твой выбор, – сказал Химик.

Никита взял нож, повертел в пальцах, посмотрел на лезвие с тем выражением, с которым смотрят на хорошее оружие – с уважением и лёгкой завистью к тому, кто его будет носить.

– Резак, – сказал он. – Просто и по делу.

Борланд наблюдал за всем этим молча. Он не понимал всего – языка, смысла обряда, того, куда они уйдут и зачем. Но он понимал главное: его мир только что разрезало пополам. Как разрезает пространство новый нож – без боли, почти без звука, но навсегда.

* * *

Они ушли через разлом на рассвете.

Старейшина провожал их до края аномального кольца. На прощание он положил руку на плечо мальчику – не нежно, а твёрдо, как ставят печать.

– Ты унесёшь наш мир в себе, – сказал он по–своему, и Борланд понял. – Это не проклятие. Это инструмент. Используй его.

Потом они шагнули в разлом, и светящиеся деревья остались позади.

А в «спокойном» мире, который они нашли ещё через много переходов, прошло восемь лет.

И мальчик, которого называли Борландом, вырос. Стал сталкером, которого звали Лешим. И однажды захотел найти дорогу домой.

Глава 1. Прощание

Утро в «спокойном» мире пахло смолой и остывшим костром.

Борланд стоял у окна, держа кружку обеими руками. Чай давно остыл – он забыл про него ещё когда собирал рюкзак, потом так и не вспомнил. За окном тянулся привычный пейзаж: невысокие холмы, редкий лес, и где–то за третьим холмом – слабое марево аномальной зоны, которое в ясную погоду было видно даже отсюда. Бледное, почти прозрачное. Мирное, если не знать, что это такое.

Он знал.

Рюкзак стоял у двери – собранный, застёгнутый, тяжёлый ровно настолько, насколько нужно. Не больше. Лишний вес убивает не сразу, но убивает. Это он усвоил ещё в первые вылазки, когда Химик гонял его по аномальным полосам «спокойного» мира с грузом за спиной и секундомером в руке. Тогда казалось – издевательство. Сейчас – понимал.

Резак висел на правом бедре. Ножны Пригоршня сделал сам – долго, упрямо, с матерками и тремя переделками. Получилось хорошо. Кожа потемнела от времени и руки, легла по форме, как влитая. Борланд давно перестал замечать вес ножа – он просто был, как часть тела. Три с половиной года вылазок делают своё дело.

За спиной скрипнула половица.

– Чай холодный, – сказал Химик.

Борланд не обернулся.

– Знаю.

Андрей прошёл к столу, сел, поставил перед собой свою кружку. Помолчал. Он умел молчать подолгу и без неловкости – это Борланд помнил с детства, с первых дней, когда ещё не понимал половины слов, но уже понимал паузы.

– Маршрут продумал? – спросил Химик наконец.

– Через восточную полосу. Там разломы слабее, прощупать можно без риска.

– Через восточную дольше.

– Знаю.

Химик кивнул. Не стал говорить, что это правильно или неправильно. Просто принял к сведению. Борланд поставил кружку на подоконник, наконец обернулся. Андрей сидел в своей обычной позе – локти на столе, взгляд куда–то в середину пространства. Думает. Или уже подумал и теперь просто ждёт.

– Ты хочешь меня отговорить? – спросил Борланд.

– Нет.

– Тогда зачем встал так рано?

Химик поднял взгляд. Посмотрел на него – спокойно, без лишнего.

– Проводить, – сказал он просто.

Борланд помолчал. Что–то сжалось внутри – не больно, просто плотно, как перед прыжком в разлом. Он кивнул и отвернулся к окну.

* * *

Пригоршня появился через полчаса – громко, как всегда. Дверь распахнул с порога, впустил холодный утренний воздух, поставил на стол сковородку с яичницей, которую, судя по всему, нёс через весь двор.

– Завтрак, – объявил он. – Нормальный. Не обсуждается.

Борланд усмехнулся.

– Никита, я ухожу, а не умираю.

– Это одно и то же, пока не вернулся. – Пригоршня сел напротив, подпёр подбородок кулаком и посмотрел на него с таким выражением, с каким смотрят на что–то, что пытаются запомнить. – Ешь давай.

Они ели молча. Яичница была пересолена – Пригоршня всегда солил на глаз и никогда не угадывал. Борланд съел всё.

За завтраком Химик раскрыл на столе потрёпанную карту – не того мира, нет, она была собирательной, с пометками на полях, схемами разломов, стрелками переходов. Восемь лет работы. Он ткнул пальцем в восточный сектор.

– Вот здесь, видишь – два пузыря соприкасаются близко. Резак возьмёт без усилий, одним движением. Но не торопись. Дай ощутить, где граница.

– Я знаю, как работает Резак.

– Знаешь, как работает в здешних зонах. Там может быть иначе.

Борланд посмотрел на карту. Потом – на Химика.

– Ты всё–таки пытаешься меня отговорить.

– Я пытаюсь, чтобы ты вернулся, – сказал Андрей. – Это разные вещи.

* * *

Они вышли проводить его до края холма – оба, молча, без лишних слов. Утро уже разошлось, небо было чистым, марево над восточной зоной чуть усилилось – значит, активность. Борланд это почувствовал ещё в доме, но промолчал. Незачем.

На вершине холма он остановился, обернулся.

Пригоршня стоял, засунув руки в карманы. Смотрел в сторону – притворялся, что изучает горизонт. Химик стоял прямо, руки вдоль тела. Смотрел на Борланда.

– Ты найдёшь, что искал? – спросил Пригоршня, не оборачиваясь.

Борланд подумал.

– Не знаю. Но не найти – хуже.

Никита наконец повернулся. Хмыкнул.

– Философ. – Он шагнул вперёд, обнял его коротко, крепко, хлопнул по плечу. – Возвращайся. Я пересолю ещё что–нибудь.

Борланд усмехнулся. Потом повернулся к Химику.

Андрей не обнимался. Это знали оба. Он протянул руку, Борланд пожал. Рукопожатие было твёрдым и коротким – как точка в конце предложения.

– Резак слушай, – сказал Химик. – Не торопи его. Он чувствует границы лучше тебя.

– Знаю.

– Теперь знаешь. – Пауза. – Иди.

Борланд повернулся и пошёл вниз по склону – к мареву, к восточной полосе, к первому разлому. Резак чуть потеплел на бедре – или показалось. Он не оглядывался.

Но слышал, как Пригоршня негромко сказал за спиной:

– Вырос, а?

И как Химик ничего не ответил.

Этого было достаточно.

Глава 2. Периметр

Контрольно–пропускной пункт на восточном периметре выглядел так, как выглядят все КПП в «спокойных» мирах – немного сонно и немного обречённо. Полосатый шлагбаум, будка из крашеного железа, выцветший знак «Запретная зона. Проход запрещён». Знак когда–то был красным. Теперь – розовый, почти нежный.

Борланд подошёл не торопясь.

Из будки высунулся солдат – молодой, лет двадцати, с кружкой в руке и видом человека, которого оторвали от чего–то важного. Увидел Борланда, оценил рюкзак, детектор на поясе, Резак на бедре. Выражение лица изменилось с казённого на обычное.

– А, Леший. – Он кивнул и сделал глоток. – Снова в зону?

– Снова, – подтвердил Борланд.

– Сержант говорил, ты надолго собрался.

– Говорил.

Солдат посмотрел на него с лёгкой завистью – той, которая бывает у людей, стоящих по одну сторону забора и смотрящих на другую.

– Там активность с утра, – сказал он, кивая в сторону зоны. – Фон скачет. Вчера ещё ничего не было, а сегодня – дежурный три раза приборы перепроверял, думал, сломались.

– Не сломались?

– Не сломались. – Пауза. – Удачи, в общем.

Шлагбаум поднялся. Борланд кивнул и прошёл.

* * *

За периметром начиналась другая тишина.

Не та, что бывает в лесу или в поле – живая, наполненная птицами и ветром. Здесь тишина была плотной, как вата. Она не давила, не пугала, просто – присутствовала. Борланд знал её хорошо. Три с половиной года вылазок – это не срок, но достаточно, чтобы научиться слышать, когда зона молчит спокойно, а когда – затаилась.

Сегодня она не затаилась.

Она дышала.

Это было первое, что он почувствовал – ещё до того, как детектор пискнул и показал аномальную активность на три деления выше нормы. Воздух был чуть теплее, чем должен быть с утра. Трава под ногами – мягче. Редкие деревья на краю зоны слегка светились в тени, едва заметно, бледным голубым – как те, что он помнил из детства, из другого мира, из другой жизни.

Борланд остановился. Положил руку на Резак – не чтобы вытащить, просто так. Привычка.

Зона гудела. Низко, почти на пределе слышимого. Что–то изменилось – не здесь, не в этом конкретном месте, а глубже, там, где аномалии собирались плотнее и разломы подходили ближе к поверхности. Он не мог объяснить это словами – это было из тех знаний, которые не объясняются, а просто живут в теле, в руках, в том самом чутье, которое старейшина назвал инструментом.

Что–то сместилось. Что–то готовилось.

Он простоял так минуту, может, две. Потом зона сделала странную вещь.

Ветер пришёл ниоткуда – короткий, тёплый, почти мягкий. Прошёл по траве, качнул ветки, коснулся лица. И ушёл так же быстро, как пришёл. Будто кто–то выдохнул.

Борланд не был склонен к лирике. Химик отучил его от неё ещё в подростковом возрасте – практично и без сантиментов. Но сейчас он поймал себя на мысли, что это похоже на прощание. Зона провожала его. По–своему, на своём языке, который он понимал лучше, чем хотел признавать.

– Взаимно, – сказал он вслух, тихо.

И достал карту.

* * *

Восточный маршрут лежал прямо – через редколесье, мимо двух «каруселей», которые он знал наизусть, к разлому у старого русла. Четыре часа хода, если не торопиться. Там, где миры касались друг друга, Резак откроет переход без усилий. Он это чувствовал.

Но детектор снова пискнул. Борланд посмотрел на экран, потом – на восток. Марево над зоной было гуще, чем утром. Значит, активность не случайная, не выброс – это перестройка. Зона меняла что–то внутри, и там, где он планировал идти, сейчас могло быть совсем не то, что он видел в прошлый раз.

Он сложил карту. Подумал.

Севернее, километрах в семи, была база сталкеров – старая, основанная ещё до того, как Химик и Пригоршня осели в этом мире. Там знали зону лучше, чем военные на периметре. Там всегда были свежие данные – кто ходил, что видел, где изменилось. Это был крюк. Незапланированный, лишние полтора часа.

Но идти в изменившуюся зону без информации – это не смелость. Это глупость. Химик говорил короче: «Разведка – не трусость. Трусость – не возвращаться».

Борланд закинул рюкзак поудобнее и взял севернее.

Глава 3. База

Семь километров по краю зоны – это не расстояние. Это время подумать.

Борланд шёл размеренно, детектор на поясе негромко тикал в фоновом режиме, Резак грел бедро сквозь ножны. Зона по эту сторону была знакомой – редколесье, старые аномальные пятна, которые он обходил на автомате, не замедляясь. Трижды за три года он ходил этим маршрутом. Знал каждый поворот.

Поэтому тушканы его удивили.

Они вылетели из кустов слева – стаей, плотной и паникующей. Маленькие твари неслись в полном молчании, что само по себе было плохим знаком: тушканы орут, когда бегут от чего–то привычного. Когда молчат – бегут от чего–то, что они сами не понимают.

Борланд качнулся в сторону, пропуская стаю. Переложил автомат.

Тушканы пронеслись мимо – и влетели в жарку.

Он увидел её краем глаза за секунду до того, как они влетели. Жарка была новой – раньше её здесь не было, он был уверен. Притаилась в низине между двумя камнями, почти невидимая, слабо мерцающая. Тушканы исчезли в ней без звука. Зона взяла своё.

Борланд остановился. Осмотрелся. Тот, от кого бежала стая, так и не показался – ни звука, ни движения в кустах, ни следа. Это было неприятнее, чем если бы он вышел. Видимая угроза – понятная угроза.

Он подождал две минуты. Тихо.

Потом посмотрел на жарку. Аномалия уже разряжалась – быстро, энергия ушла на тушканов. В остывающем мареве что–то поблёскивало. Он достал захват – телескопический прут с крюком на конце, Химик сделал ещё в первый год – и аккуратно подцепил.

Небольшой шарик лёг в ладонь. Тёплый, плотный, с глубоким оранжевым свечением внутри, похожим на угль под пеплом. Местные сталкеры называли такие «пламя земли». Не редкость, но и не мусор – в холодных мирах, куда иногда забрасывали разломы, такой артефакт стоил дороже любого снаряжения. Грел изнутри, ровно и долго, без ожогов.

Борланд повертел его в руке, убрал в контейнер.

– Значит, провожаешь, – сказал он негромко, ни к кому конкретно.

Отметил в памяти: жарка новая, тушканы от кого–то бежали, преследователь не объявился. Всё это – для бара. Там оценят.

* * *

База стояла на краю редколесья – несколько построек из бруса и металла, обнесённых невысоким забором с датчиками движения по периметру. Никакой помпы, никаких знаков. Те, кому надо, знали, где это. Те, кому не надо – не доходили.

Борланд кивнул камере у ворот. Через несколько секунд засов лязгнул.

Внутри пахло соляркой, едой и немного – озоном. Запах всех сталкерских баз во всех мирах, которые он успел повидать. Химик однажды сказал, что это запах людей, которые живут на краю. Пригоршня поправил: запах людей, которым на краю удобнее, чем в центре.

Бар занимал центральную постройку. Борланд толкнул дверь.

* * *

Внутри было людно – по меркам базы, то есть человек пятнадцать. Несколько сталкеров в углу за картами. Двое у стойки. И отдельная группа у дальнего стола – четверо в одинаковых куртках с нашивками, рядом двое военных в полевой форме. Держались особняком, говорили тихо. На вошедшего Борланда покосились и вернулись к своему.

Бармен – широкий мужик лет пятидесяти, со шрамом через всю левую щёку – поднял голову от стойки.

– Леший. – Не вопрос, просто констатация. – Давно не заходил.

– Три месяца, – сказал Борланд, садясь на табурет. – Чай есть?

– Найдём. – Бармен повернулся к плите. – В зону?

– В зону. Потому и зашёл. Что по активности?

– Погоди, Сквозняк расскажет лучше. – Бармен кивнул в сторону угла, где за картами сидел сухой жилистый мужик с вечно прищуренными глазами. – Он вчера из глубины пришёл. Два дня раньше планового.

Борланд взял кружку, обернулся.

Сквозняк уже смотрел на него. Отложил карты, встал, подошёл к стойке – неторопливо, с той экономией движений, которая бывает у людей, привыкших не тратить лишнего.

– Леший. – Он сел рядом. – Далеко собрался?

– Восточный маршрут. До разлома у старого русла.

Сквозняк поморщился.

– Плохая идея.

– Слышал. Фон скачет. Что там?

– Не фон. – Сквозняк взял свою кружку, помолчал секунду. – Зона двигается, Леший. Не аномалии – сама структура. Три «карусели» на восточном секторе сместились. Одна из них была у тропы, которую ты знаешь – теперь она прямо на тропе. Я едва не вошёл.

– Насколько сместились?

– Метров на двадцать–тридцать. За одну ночь. Я там был позавчера вечером – всё стояло как обычно. Утром вышел – другая картина.

Борланд отпил чай. Поставил кружку.

– Жарку новую видел? У камней, километра три отсюда на юг?

Сквозняк чуть поднял брови.

– Нет там жарки.

– Была. Сегодня. Свежая, тушканов взяла. – Пауза. – И «пламя земли» дала на прощание.

– Дала, говоришь. – Сквозняк усмехнулся. – Значит, зона тебя любит.

– Значит, в моём маршруте придётся делать крюк.

– Или менять маршрут. – Сквозняк покрутил кружку в руках. – Северный проход чище. Аномалии там старые, устоявшиеся, никуда не двигаются. До твоего русла дольше, но доберёшься.

Борланд кивнул. Достал карту, расстелил на стойке. Сквозняк склонился рядом, ткнул пальцем.

– Вот здесь. Держись западнее вот этой гряды – там «студень» стоит, обходи. Дальше – чисто. Выйдешь к руслу с севера, это лишних часа два, но зато без сюрпризов.

– Принято.

Бармен молча долил чай. Сквозняк вернулся к своим картам.

* * *

Борланд сидел, изучал поправки на карте, когда рядом кто–то сел.

Он поднял взгляд. Мужчина лет сорока, в куртке с нашивкой – из той группы у дальнего стола. Лицо спокойное, внимательное. Не сталкер – движения не те, взгляд оценивающий, но не тот, каким смотрят на зону. Учёный. Или военный в штатском. Борланд не стал угадывать.

– Леший? – спросил мужчина.

– Смотря кто спрашивает.

– Колесников. – Он протянул руку. – Научная экспедиция, контракт с военными. Аномальные структуры восточного сектора, картографирование разломов. – Пауза. – Нам нужен проводник.

Борланд посмотрел на него. Потом – на стол у дальней стены, где остальные трое ждали с видом людей, привыкших ждать, пока кто–то договаривается.

– Куда?

– Разлом у старого русла. Нам говорили, вы его знаете.

– Знаю, – сказал Борланд. – И как раз туда иду. – Он свернул карту. – Но маршрут изменился. Северный обход, лишние два часа. Если устраивает – могу взять.

Колесников не колебался.

– Устраивает. Когда выход?

– Полчаса. – Борланд допил чай, поставил кружку. – И сразу условие: в зоне слушаете меня. Не обсуждается, не голосуется. Я сказал стоять – стоите. Я сказал бежать – бежите и не спрашиваете куда.

Колесников кивнул.

– Нас предупреждали, что у вас такие условия.

– Кто предупреждал?

– Сержант с периметра. – Лёгкая пауза. – Сказал: Леший дорогой не берёт, но живым доведёт.

Борланд помолчал секунду. Встал, закинул рюкзак.

– Полчаса, – повторил он. – Снаряжение проверьте. Лишнего не брать.

* * *

Сквозняк проводил его взглядом от стойки. Когда Борланд проходил мимо, бросил негромко, не отрываясь от карт:

– Учёных в зону ведёшь – сам знаешь, что это такое.

– Знаю, – сказал Борланд.

– Удачи, Леший.

– И тебе.

Дверь закрылась за ним. Снаружи было тихо, марево над зоной чуть подрагивало на севере. Полчаса – собрать группу, проверить снаряжение, пересмотреть маршрут с поправкой Сквозняка.

Зона ждала. Она умела ждать.

Глава 4. Путь к руслу

У ворот базы Борланд появился за пять минут до назначенного времени.

Группа уже собралась – почти вся. Колесников стоял с картой, сложенной вчетверо, рядом второй учёный – плотный, в очках, с рюкзаком, явно набитым выше разумного. Двое в гражданском держались чуть поодаль, спокойно, привычно – военная выправка читалась в том, как они стояли, как смотрели по сторонам. Не туристы.

И двое сталкеров.

Крота Борланд знал. Невысокий, жилистый, с вечно задумчивым видом человека, который только что прочитал что–то интересное и ещё не переварил. Снаряжение добротное, хоженое. В зоне Крот был надёжным – осторожным, внимательным, без лишней удали. Любил ходить с учёными, умел разговаривать с ними на их языке, а на привалах мог ввернуть что–нибудь про квантовые флуктуации или пространственную топологию так, что половина группы замолкала, не зная, как ответить. За это и прозвали Кротом.

Второй был незнакомым.

Борланд оценил его одним взглядом – быстро, как оценивают в зоне: не по лицу, а по деталям. Снаряжение дорогое, почти новое. Оружие – хорошее, ухоженное, но носил его иначе, чем носят те, кто привык к зоне. Чуть неправильно. Взгляд – спокойный, почти равнодушный, с той холодной оценочностью, которая бывает у людей, привыкших смотреть на других как на переменные в задаче.

Не ходок. Наёмник.

Борланд ничего не сказал. Отметил – и убрал в ту часть головы, где хранились вещи, требующие внимания.

Седьмым была девушка.

Молодая, лет двадцати пяти, в аккуратной полевой куртке с нашивкой экспедиции. Рюкзак небольшой – ассистентский, с блокнотом и планшетом в боковых карманах. Она стояла рядом с Колесниковым и смотрела на Борланда с тем выражением, с которым смотрят на что–то, про что много слышали, но видят впервые.

Борланд обвёл группу взглядом. Мысленно вздохнул.

Вслух – ничего. Махнул рукой.

– Идём.

* * *

Зона приняла их молча.

Первые полкилометра шли по знакомому редколесью – Борланд впереди, темп ровный, не быстрый. Детектор тихо тикал. Группа держалась – военные шли грамотно, Крот привычно, учёные старались не отставать. Незнакомый сталкер двигался замыкающим, чуть в стороне. Самостоятельно, без команды. Борланду это не понравилось.

– Как тебя звать? – спросил он, не оборачиваясь.

– Винт, – пришло сзади, коротко.

– Винт. В зоне не расходимся. Держишься в пределах видимости.

Пауза.

– Понял.

Тон был ровным. Ни раздражения, ни согласия – просто слово, брошенное для проформы. Борланд снова ничего не сказал. Отметил.

* * *

Неприятное чувство пришло минут через двадцать.

Не опасность – просто ощущение взгляда. Кто–то шёл параллельно, чуть сзади и левее, в той части леса, где деревья стояли гуще. Борланд дважды останавливался под предлогом проверки детектора – смотрел, слушал. Ничего. Ни звука, ни движения, ни следа на детекторе.

Но ощущение не уходило.

Чутьё, которое он вырастил ещё в родном мире и отточил за три года вылазок, работало на полную. Что–то шло рядом. Что–то, что не хотело показываться.

Он скорректировал маршрут на несколько градусов – взял правее, ближе к открытому участку. В открытом поле неизвестный преследователь потерял бы преимущество. Группа прошла за ним без вопросов – только Крот бросил короткий взгляд и чуть приподнял бровь. Борланд едва заметно покачал головой. Потом.

Ощущение не прошло. Но и не усилилось. Что бы это ни было – оно держало дистанцию.

* * *

Студень они нашли через час с небольшим.

Вернее – нашли место, где он был.

Борланд остановил группу жестом – резко, без предупреждения. Военные среагировали мгновенно, встали. Учёные притормозили с секундной задержкой. Крот – сразу.

Впереди, между двумя замшелыми валунами, была пустота.

Не просто отсутствие аномалии – настоящая пустота. Студень стоял здесь годами – серая желеобразная масса, медленно пульсирующая, безопасная, если не входить. Борланд обходил её столько раз, что помнил форму наизусть. Сейчас на её месте было сухое углубление в земле, почти идеально круглое, как след от маленького пруда, который испарился за одну ночь. Земля на дне была тёмной, уплотнённой, без травы.

И на дне что–то лежало.

Борланд медленно подошёл к краю. Присел на корточки.

Артефакт был размером с кулак. Чёрный – не просто тёмный, а по–настоящему чёрный, такой, что взгляд как будто соскальзывал с него, не зная, за что зацепиться. Густой на вид, почти жидкий, хотя форму держал. Медленно и едва заметно он пульсировал, как что–то живое и очень спокойное. Местные сталкеры называли такое «клякса». Борланд слышал о них, но никогда не видел.

Он потянулся к нему рукой.

Пальцы закололо – мягко, без боли. Просто покалывание, как от слабого тока. Борланд замер. Покалывание не прошло – оно пульсировало в такт артефакту. Тело реагировало. Не на угрозу – на что–то другое. Узнавание, почти.

Он не умел это объяснить. Но в зоне объяснения шли после действия.

Достал контейнер, убрал кляксу.

– Это же клякса, – сказал Крот сзади, с искренним удивлением. – Зачем тебе? Её даже учёные толком не...

– Потом, – сказал Борланд.

Он достал из кармана небольшой мешочек с металлическими дробинками – мелкими, тяжёлыми, такими, что не сдует ветром. Разметил путь от края углубления – три дробинки треугольником, обозначая место. Привычка из первых вылазок: то, что зона показала один раз, она иногда показывает снова. Стоит знать, где смотреть.

– Что вы делаете? – раздалось рядом.

Борланд обернулся. Ассистентка стояла у него за плечом – близко, с планшетом наготове.

– Зачем дробинки? Это какой–то навигационный метод? А клякса – вы правда собираетесь её нести? Я читала отчёты, там написано, что никакого практического применения она не...

– Идём, – сказал Борланд.

– Но если вы объясните логику–

– Идём.

Она замолчала. Крот сбоку тихо хмыкнул.

* * *

Кабанов они почуяли раньше, чем увидели.

Сначала – запах. Резкий, мускусный, с примесью чего–то химического, что давала зона тем, кто жил в ней достаточно долго. Потом – звук: тяжёлое дыхание и хруст валежника, слишком громкий для осторожного движения. Они не прятались.

Борланд поднял кулак.

Группа встала. Военные взяли оружие без команды – хорошо. Крот шагнул чуть в сторону, освобождая сектор. Винт исчез за деревом – бесшумно, Борланд не слышал, как он двигался. Профессионально. Это он отметил тоже.

Три кабана вышли из редколесья справа.

Зональные, матёрые – костяные пластины на загривке и боках пожелтели от времени, срослись с кожей намертво. Глаза маленькие, красноватые. Они заметили группу секунды за три до выхода на открытое место и не остановились – только чуть ускорились. Решение было принято раньше, чем люди их увидели.

– Стоять, – сказал Борланд негромко – для своих, не для кабанов.

Первый шёл прямо на него.

Борланд не отступил. Он знал кабанов – они берут на испуг, если есть куда идти. Если некуда – бьют. Здесь было открытое место, группа стояла плотно, отступать означало рассыпаться.

Он выстрелил дважды – в сочленение пластин у передней ноги, туда, где панцирь не доставал. Кабан споткнулся, взвыл, ушёл в сторону. Не упал – но вышел из атаки.

Второго взял Винт – одним выстрелом, точно под ухо. Профессионально и без лишнего. Кабан лёг сразу.

Третий затормозил, увидел двух упавших, крутанулся на месте с тем хрюкающим рёвом, каким зональные твари выражают злость и замешательство одновременно, и ушёл обратно в редколесье. Хруст валежника стих быстро.

Тишина вернулась.

– Все целы? – спросил Борланд.

Молчаливые кивки. Ассистентка стояла бледная, с планшетом, прижатым к груди обеими руками, но на ногах – держалась.

Крот выдохнул.

– Вот поэтому я и хожу с проводником, – сказал он негромко, ни к кому конкретно.

Борланд уже смотрел на лес – туда, откуда пришли кабаны. Что–то снова шевельнулось на краю чутья – то же ощущение взгляда, что сопровождало его с самого начала. Кабаны пришли оттуда. Кабаны от кого–то бежали.

И снова – никого.

– Идём, – сказал он. – Русло близко.

Глава 5. Привал

После кабанов зона словно выдохнула.

Аномальный фон упал до нормы, детектор тихо тикал без предупреждений, тропа шла ровно. Ощущение взгляда никуда не делось – оно сидело где–то между лопатками, тихое и постоянное, как заноза – но больше ничего не происходило. Группа шла молча, в темпе. Даже ассистентка притихла.

Борланд не расслаблялся. В зоне тишина после шума – это не покой. Это пауза.

Но час прошёл спокойно. Потом ещё полчаса.

Крот поравнялся с ним на открытом участке, кивнул на детектор.

– Чисто?

– Пока да.

– До русла час, может чуть больше. – Крот помолчал. – Если погода не скажет своё слово.

Борланд посмотрел на небо.

Небо уже говорило.

* * *

Оно потемнело быстро – не постепенно, как бывает с обычной тучей, а разом, будто кто–то накрыл горизонт крышкой. Ветер поднялся из ниоткуда – сырой, порывистый, с запахом озона и мокрой земли. Трава легла волнами. Деревья зашумели.

Борланд остановил группу.

– Стоим.

Он смотрел на небо, на лес, на детектор. Фон не скакал – это был просто дождь, обычная погода, ничего аномального. Просто не вовремя.

В одиночку он бы пошёл дальше. В дождь аномалии становились заметнее – они не любили воду, реагировали на неё, светились ярче, давали больше тепла. Опытный ходок в ливень видел зону лучше, чем в ясный день. Но группа – другое дело. Семь человек, двое из которых никогда не ходили в зону дальше периметра, узкие тропы, ограниченная видимость. Один потерявшийся из виду – и ищи его потом среди «каруселей».

Риски росли. Это была арифметикой, не трусостью.

– Крот, – сказал он.

– Уже думаю. – Крот стоял рядом, щурился на горизонт. – Тут где–то деревня старая. Заброшенная, давно. Я в ней был года два назад с другой группой. Там есть дом на краю – подвал сухой, крепкий. Можно переждать.

– Далеко?

– Минут двадцать на северо–запад. – Пауза. – Может, двадцать пять.

Борланд развернул карту. Крот навис рядом, ткнул пальцем. Борланд нашёл отметку – деревня была обозначена пунктиром, как все нежилые объекты. Севернее и западнее. Крюк от маршрута.

Первые капли упали на карту.

– Идём, – сказал Борланд, складывая её.

* * *

Двадцать пять минут растянулись.

Дождь начался раньше, чем они дошли. Не ливень – пока ещё нет, но плотный, холодный, с ветром, который бил в лицо и путал направление звука. Лес потемнел. Трава стала скользкой. Борланд шёл впереди, сверяясь с компасом каждые несколько минут, и чувствовал, как маршрут тянется и тянется – дольше, чем должен был.

Он не любил этого.

Не дождя, не задержки – он не любил, когда путь становился длиннее запланированного по причинам, которые нельзя было предсказать заранее. Каждый лишний метр в незнакомом направлении – это новая переменная. Новая переменная в зоне – это риск.

И всё это время – взгляд в спину.

Он сменил позицию дважды – ненадолго, под предлогом проверки замыкающих, встал сбоку от группы, дал остальным уйти вперёд. Смотрел в лес. Слушал.

Дождь шумел. Ветер гнул ветки. Детектор молчал.

Ничего.

Но – было. Он чувствовал это так же ясно, как чувствовал «пламя земли» в кармане, как чувствовал Резак на бедре. Что–то там было. Умное. Терпеливое. Оно не нападало, не подходило ближе, не уходило. Просто – шло рядом. На своей дистанции.

Крот поравнялся с ним, когда группа вошла в редколесье у деревни.

– Давно замечаешь? – спросил он негромко, не оглядываясь.

Борланд посмотрел на него. Крот шёл прямо, смотрел вперёд – спрашивал как бы между делом.

– С начала маршрута.

– Я тоже. – Пауза. – Детектор чист.

– Знаю.

* * *

Деревня появилась из дождя внезапно – сначала силуэт покосившегося забора, потом тёмные провалы окон, потом сами дома. Четыре или пять строений, все в разной степени разрушенности. Крыши провалились у двух. Третий дом накренился, как будто устал стоять прямо и решил отдохнуть.

Крот уверенно пошёл к крайнему дому – приземистому, с толстыми брёвнами, с крышей, которая держалась. Нашёл дверь, потянул – та скрипнула, но открылась. Кивнул.

– Здесь.

Подвал был именно таким, каким Крот его описывал – сухим, низким, пахнущим старым деревом и землёй. Без окон. Без сюрпризов. Борланд осмотрел его в несколько секунд – угол, входное отверстие, потолочные балки. Всё держится. Один выход. Он встал у лестницы.

Группа устраивалась – кто–то сел прямо на земляной пол, кто–то нашёл старый ящик. Колесников открыл карту, второй учёный достал блокнот. Военные молча встали у стены – профессионалы, умели ждать без лишних движений. Ассистентка стряхнула воду с куртки и оглянулась.

– Долго?

– Пока не пройдёт, – сказал Борланд.

– А если часа три?

– Значит, три часа.

Она открыла рот, закрыла. Что–то в его тоне давало понять, что продолжение разговора в этом направлении ни к чему не приведёт.

Винт стоял в стороне от всех. Смотрел в потолок. Борланд наблюдал за ним краем глаза – не демонстративно, просто фиксировал. Наёмник не суетился, не разговаривал, не лез с вопросами. Это было профессионально. И это же было неудобно – человек, которого не читаешь, это человек, которому нельзя доверять спину автоматически.

Сверху загремело – дождь усилился, барабанил по крыше равномерно и плотно.

Борланд поднялся по лестнице на три ступеньки, остановился в темноте, осмотрел комнату через дверной проём. Дождь хлестал по окнам, в которых давно не было стёкол. Деревня была тихой.

Взгляд всё ещё был.

Он стоял там, наверху, слушал дождь и думал, что то, что следит за ними, сейчас где–то снаружи. В деревне. Или на её краю. Терпеливо ждёт, пока они выйдут.

– Леший, – позвал снизу Крот. – Чай будешь, если из термоса налью.

– Налей, – сказал Борланд, не оборачиваясь.

Дождь шумел. Зона ждала.

И что–то ждало вместе с ней.

Глава 6. Ловушка

Решение остаться на ночь приняли без долгих споров – погода не оставила выбора.

Дождь не утихал. Не усиливался, не слабел – просто шёл, монотонно и без намерения заканчиваться. Борланд посмотрел на небо в четвёртый раз за час, убрал компас и сказал то, что все уже понимали:

– Ночуем здесь.

Колесников кивнул. Военные – без реакции, они уже прикидывали, где лечь. Ассистентка что–то записала в блокнот – зачем, Борланд не понял, но останавливать не стал. Люди справляются с тревогой по–разному.

Подкрепились тем, что было – консервы, хлеб, термос с чаем, который Крот берёг с базы. Крот, выяснилось, ходил с учёными достаточно давно, чтобы знать: у них всегда есть что–то приличное в рюкзаке. Второй учёный достал фляжку и предложил по кругу. Военные отказались. Борланд тоже. Крот не отказался.

* * *

Перед тем как лечь, Борланд поднялся наружу.

Ночь была сырой и тёмной – луны не было, облака держали небо наглухо. Дождь чуть утих, перешёл в морось. Борланд постоял на крыльце, слушая деревню.

Деревня молчала. Не той живой тишиной, что бывает в лесу – а пустой, как молчит брошенное место, из которого ушло всё, включая эхо.

Он расставил ловушки методично – по периметру, на подходах к дому, на тропе между строениями. Не сложные, не военные – простые сигнальные: тонкая леска, консервная банка с несколькими камешками внутри. Если кто–то пройдёт – услышит. Этого достаточно, чтобы проснуться.

Закончив, он остановился у крайнего дома и долго смотрел в темноту.

Там было что–то. Он чувствовал – так же ясно, как чувствовал с самого утра. Оно стояло где–то за границей видимости, в том месте, где морось переходила в темноту. Не двигалось. Не приближалось. Просто – было.

Борланд смотрел. Ничего не появилось.

Он спустился вниз.

* * *

В подвале было по–своему уютно – насколько вообще может быть уютен старый земляной подвал под заброшенным домом в зоне.

Крот сидел между двумя учёными и объяснял что–то про пространственные карманы и теорию вложенных пузырей. Колесников слушал внимательно, второй учёный спорил – негромко, но с азартом человека, которому наконец нашлось занятие по душе. Фляжка переходила между ними в строгой очерёдности.

Военные лежали у стены. Оба. Глаза закрыты, дыхание ровное. Борланд не был уверен, спят ли они на самом деле, но беспокоить не стал. Правильная привычка – используй время отдыха, пока оно есть.

Винт сидел чуть в стороне от общего круга.

Борланд заметил это сразу, как спустился. Наёмник выбрал место у стены – спиной к камню, лицом к подвалу. Оттуда просматривался вход, лестница, и все остальные разом. Удобная позиция, если нужно быстро среагировать на любого из присутствующих. Не на внешнюю угрозу – на кого–то из своих.

Либо у Винта серьёзное прошлое, либо в этой группе есть кто–то, кого он пасёт. Или – что было неприятнее всего – Винт сам и есть тот, за кем стоит присматривать.

Он убрал эту мысль на потом. Завтра.

Ассистентка сидела у противоположной стены и смотрела на него.

Борланд это заметил не сразу – она смотрела тихо, без демонстрации, но когда он обернулся, взгляды встретились на секунду дольше, чем случайно. В глазах был интерес – живой, не профессиональный. И лёгкий румянец, который морось и усталость не объясняли.

Сколько тебе лет, Леший? – читалось в этом взгляде. – Ты совсем молодой.

Борланд отвернулся. О чём же ты там мечтаешь, красавица. Не вовремя.

Крот что–то сказал заумное, второй учёный не согласился, голоса немного повысились, потом снизились снова. Фляжка сделала ещё один круг. Борланд лёг у лестницы, закрыл глаза.

Ночь прошла быстро.

* * *

Проснулся он раньше всех.

Не от звука – от ощущения. Оно было здесь, в подвале, заполнило воздух за ночь, пока они спали. Не запах, не звук – что–то, что не имело названия, но сидело в каждой клетке тела как сигнал тревоги. Борланд лежал с закрытыми глазами секунд десять, прислушиваясь к себе. Потом открыл.

Подвал выглядел так же. Люди спали. Детектор на поясе молчал.

Но что–то было не так. Сильнее, чем вчера. Намного.

Крот проснулся следующим – сел, потёр лицо, посмотрел на Борланда с видом человека, который пытается понять: это голова болит от фляжки или от чего–то ещё.

– Это у меня, – сказал он негромко, – или...

– Не у тебя, – сказал Борланд.

Крот помолчал.

– Плохо.

* * *

Завтракали молча.

Борланд не отдавал команду молчать – просто так получилось. Даже ассистентка не задавала вопросов. Она сидела с кружкой, смотрела в стену, и лёгкой тревоги в её глазах было ровно столько, чтобы понять: она тоже чувствует. Что–то неопределённое, неназванное – но чувствует.

Это было хуже всего.

Борланд смотрел на неё, на Колесникова, который ел механически, на второго учёного, который почему–то перестал спорить. Одно дело – когда тревогу чувствуют те, кто ходит по зоне годами. Они знают этот фон, умеют его читать, умеют отделять сигнал от шума. Другое дело – когда её чувствуют люди, которые в зоне второй день. Те, кто ещё не научился слышать её язык.

Это значило, что сигнал громкий. Очень.

– Выдвигаемся, – сказал он, когда все доели.

* * *

Подниматься не хотелось.

Борланд поймал это ощущение и удивился ему – не страх, нет. Скорее что–то животное, инстинктивное. Тело знало что–то, что голова ещё не сформулировала. Он поднялся по лестнице, толкнул дверь.

Вышел.

Огляделся.

Вернулся вниз. Сел на ступеньку. Помолчал.

Группа смотрела на него. Все – даже военные, даже Винт.

– Леший, – сказал Крот осторожно. – Что там?

Борланд не сразу ответил. Он пытался уложить увиденное в слова, потому что в голове оно не укладывалось.

– Аномалии, – сказал он наконец. – Везде.

– В смысле – везде? – Крот нахмурился.

– В смысле – весь поселок. – Пауза. – После дождя. Как грибы выросли. Там, где вчера было чисто.

Тишина.

– Это невозможно, – сказал второй учёный. – Аномалии не возникают так быстро. Для формирования аномальной структуры нужно–

– Я знаю, что нужно, – сказал Борланд. – И тем не менее.

Крот встал, поднялся на две ступеньки, посмотрел в дверной проём. Вернулся. Лицо у него было такое, каким бывает у человека, когда реальность расходится с тем, что он считал возможным.

– Детектор молчит, – сказал он.

– Молчит.

– Тогда как ты...

– Чувствую.

Крот посмотрел на него. Потом кивнул – медленно, принимая это как данность. За три года совместных ходок с учёными он видел достаточно, чтобы не спорить с тем, что нельзя объяснить, но что работает.

Колесников поднял руку – жест человека, привыкшего к совещаниям.

– Что это значит практически? Мы заперты?

– Пока – да.

– И как долго?

Борланд не ответил сразу. Он думал. Пытался вспомнить – что–то из рассказов Химика, из тех редких вечеров, когда тот говорил о вещах, которые видел в других мирах. Аномальные поля. Подвижные зоны. Было что–то – краем, обрывком фразы.

«Видел однажды поле, которое двигалось. Не аномалии – само поле. Шло за группой, как тень. Я тогда решил, что показалось».

Химик никогда не говорил, что ему показалось.

– Крот, – сказал Борланд. – Ты слышал про аномальное поле, которое перемещается?

Крот медленно повернулся к нему.

– Слышал. Теория. Считается, что не подтверждённая.

– Считалась.

Крот смотрел на него секунду. Потом сел обратно на ящик и тихо, без лишних слов, произнёс:

– Вот это да.

За стенами подвала деревня молчала. Аномалии не светились при свете дня – но Борланд знал, что они там. Ждут. Как ждало что–то в лесу весь вчерашний день.

Нужно было выбираться. Вопрос был только в том – как.

Глава 7. Поле чудес

– Крот. Винт. Со мной.

Крот поднялся сразу. Винт – чуть позже, без вопросов, просто встал и подошёл. Борланд развернул карту на ящике.

– Мне нужна точная схема поселка. Каждый дом, каждый проём, расстояния между строениями. Насколько помните.

Крот начал рисовать – уверенно, по памяти, с привычкой человека, который умеет переводить пространство в линии. Борланд смотрел, поправлял где знал точнее.

Винт молчал минуту. Потом взял карандаш и начал добавлять детали.

Борланд наблюдал за тем, как он работает – быстро, точно, без колебаний. Забор у северного дома – три пролёта, средний завален. Колодец – правее, чем казалось. Расстояние от крыльца до угла – шагов десять, не больше. Глаз у наёмника работал как прибор. В дождь, в темноте, мимоходом – он снял всё.

Серьёзное прошлое. Очень серьёзное.

Карта вышла плотной. На неё ушёл час.

– Жди здесь, – сказал Борланд, забирая листы.

– Я пойду с тобой, – сказал Крот.

– Нет. Ты нужен здесь. – Борланд посмотрел на него. – Если я не вернусь через четыре часа – группу попытаешься вывести сам. Если мы сейчас там оба погибнем, результат для группы будет плачевным.

Крот не стал спорить. Кивнул.

* * *

Снаружи было серо и сыро. Дождь перешёл в мелкую взвесь – не капли, а просто влажный воздух, который оседал на лице и одежде.

Борланд вышел на улицу и остановился.

Поселок выглядел обычно. Пустые дома, мокрая трава, размытые колеи. Детектор молчал. Человек без чутья прошёл бы насквозь и ничего не заметил – до тех пор, пока не вошёл бы в первую аномалию.

Борланд стоял и слушал пространство.

Они были везде. Он чувствовал их как температурные пятна – не жар и не холод, что–то другое, не имеющее аналога в обычных ощущениях. Тут, тут, вот здесь – плотное, опасное. Там – слабее, но тоже есть. Между домами – коридор, почти чистый, но с краев поджимает.

Он достал карандаш и начал рисовать крестики.

* * *

Три часа он ходил по поселку.

Медленно, с остановками. Шаг, остановился, послушал. Шаг правее – лучше. Ещё шаг – хуже, вон там что–то крутится, не заходи. Он разговаривал с полем молча – не словами, чутьём, тем самым инструментом, который старейшина назвал даром, а Химик называл практически: «Твоё преимущество. Не трать его зря».

Несколько жарок стояли прямо на проходе. Он разрядил их – методично, захватом, отводя энергию в сторону, туда где не было других аномалий. Две воронки перекрывали единственный удобный выход – он потратил на них полчаса, нашёл способ стравить одну через другую, освобождая коридор.

К полудню маршрут был готов.

Борланд стоял у выхода из поселка и смотрел на него – сорок метров, которые они прошли вчера за минуту. Теперь этот же участок займёт сорок минут. Может больше. Каждый шаг – точно в нужное место, никаких остановок в середине, никакого промедления там, где он укажет двигаться быстро. Тайминг – главное. Аномалии после разрядки нестабильны, у них есть окно, и это окно не ждёт.

Сорок минут. Справимся.

Он развернулся и пошёл обратно.

* * *

Краем глаза он заметил это почти сразу – и остановился.

Где–то в середине поселка воздух вёл себя не так. Не аномалия – он бы почувствовал. Что–то другое. Борланд смотрел прямо – ничего. Перевёл взгляд чуть в сторону, поймал периферией.

Там.

Несколько слоёв одного и того же пространства, наложенных друг на друга со смещением. Как будто кто–то взял один и тот же пейзаж, разбил на куски и собрал обратно – почти правильно, почти, но не совсем. Бесформенные осколки, висящие в воздухе без опоры, без логики, в трёх измерениях сразу.

Стоило посмотреть прямо – исчезало. Только периферийным зрением.

Борланд сделал крюк.

Подошёл ближе – осторожно, читая пространство под ногами. Метров за десять пальцы закололо. Знакомо – как тогда, с кляксой, только сильнее. Резак потеплел на бедре. Потом начал подрагивать – едва заметно, в такт чему–то, что Борланд не слышал, но чувствовал.

Он остановился.

Разрыв. Прямо здесь, в центре аномального поля. Пространство расходилось по невидимому шву – не открыто, не опасно сейчас, но там. Ждало.

Борланд стоял и смотрел на него – точнее, мимо него, периферийным зрением, потому что иначе не видел. Думал.

До конечного пункта группы – полтора часа, может два. Крот дорогу знает, справится. Военные прикроют. До базы сталкеров они доберутся без него.

А здесь – разрыв. Возможно, именно тот тип, что пронесёт его туда, куда нужно. Или не туда. Зона не даёт гарантий.

Он принял решение.

Сначала – вывести группу. Потом вернуться.

* * *

Затылком он почувствовал взгляд.

Борланд обернулся медленно, не резко.

Винт стоял метрах в двадцати – у угла дома, в тени, почти неразличимый. Смотрел на него. На Резак, который всё ещё слегка подрагивал. На то место, где висел разрыв.

Всё это время. Пока Борланд ходил по полю, составлял маршрут, стоял у разрыва – Винт был здесь. Следил. Аккуратно, профессионально, не подходя ближе нужного.

И только сейчас Борланд это почувствовал.

Они смотрели друг на друга секунду. Две. Винт не двинулся с места. Борланд не двинулся тоже.

Потом развернулся и пошёл к дому.

* * *

В подвале он разложил карту на ящике, дал всем подойти.

Ассистентка наклонилась над листом – и замерла. Смотрела на паутину линий, крестиков, стрелок и отметок времени. Борланд видел, как она читает карту – быстро, профессионально, с тем выражением, с каким читают не текст, а язык. Потом достала свой блокнот и начала перерисовывать – быстро, почти не глядя на карандаш.

Борланд смотрел на неё секунду. Обычно такая карта стоила денег – хороших денег. Сталкеры не раздают информацию о зоне просто так.

Но он уходил из этого мира. Куда ему эти деньги.

Пусть. Может, напишет потом диссертацию. Изучит подвижные поля, станет известным учёным. Хорошая судьба для карты.

– Слушайте внимательно, – сказал он, и разговоры стихли. – Маршрут я прошёл. Сорок минут, может больше. Темп – мой. Где скажу стоять – стоите. Где скажу бежать – бежите без вопросов и не останавливаетесь. – Он обвёл взглядом группу. – Аномалии после разрядки нестабильны. Окно небольшое. Кто промедлит – подведёт всех.

Молчание. Кивки.

– Крот, военные – впереди. Не как отмычки. – Он поймал взгляд Крота. – Я буду сзади, буду видеть весь маршрут. Если что–то сместится – скорректирую.

– Понял, – сказал Крот.

– Выдвигаемся.

* * *

Первые двадцать минут шли хорошо.

Борланд вёл группу голосом – коротко, без объяснений: шаг левее, стоп, три шага вперёд, правее, быстро. Люди слушались – даже учёные, даже ассистентка, которая в другое время наверняка спросила бы почему. Страх делает людей послушными. Иногда это спасает жизнь.

Поселок растягивался вокруг них – те же дома, те же двадцать метров, что вчера прошли мимоходом. Сейчас каждый из них был отдельным решением, отдельным шагом, отдельным выдохом.

Они взмокли все – Борланд видел это по спинам. Не от усилия, от напряжения. Так работает страх, когда его держишь внутри и не выпускаешь.

До выхода оставалось метров десять.

* * *

Рюкзак второго учёного задел воронку краем – Борланд увидел это раньше, чем почувствовал.

– Стоп!

Но было поздно на долю секунды.

Воронка схватила рюкзак и потянула – не резко, плавно, как затягивает водоворот. Учёный дёрнулся, потерял равновесие. Один из военных среагировал мгновенно – схватил за лямки, упёрся, рванул. Второй военный зашёл сбоку, поддержал. Вдвоём выдернули – учёный вылетел вперёд, устоял на ногах.

Воронка осталась без добычи.

И начала раскручиваться.

Борланд это почувствовал ещё до того, как увидел – нарастающее давление в воздухе, как перед грозой, только быстрее. Воронка разгонялась. Через несколько секунд она заденет соседние аномалии – а там пойдёт цепью, одна за другой, и весь этот лабиринт превратится в одно большое минное поле, которое детонирует без остановки.

Крот застыл. Смотрел на воронку.

– Крот! – крикнул Борланд. – Бегите! Все – бегите! До выхода осталось немного!

А сам развернулся.

Глава 8. Разрыв

Крот рванул не оглядываясь.

Борланд видел, как он сверился с картой на ходу – одним взглядом, секунда – и пошёл по маршруту уверенно, без колебаний. Военные следом, след в след, как на учениях. Учёные за ними – хуже, со стороны было видно, что тело не слушается так, как хотелось бы, но в стороны не отклонялись, держали линию.

Борланд уже разворачивался к воронке, когда краем глаза поймал – ассистентка не двигается.

Она стояла посреди коридора между аномалиями и смотрела на детонирующую воронку. Лицо белое. Ноги не держат – он видел это по тому, как она чуть осела, как будто колени решили, что хватит.

Нервы сдали. Тело отключилось.

Мысль остановить цепочку улетела.

Борланд развернулся и в три шага оказался рядом. Схватил за шиворот – не грубо, но без церемоний – и потащил по коридору. Она не сопротивлялась, просто волочилась, ноги работали на автомате.

За спиной хлопнуло. Первая аномалия в цепочке.

Быстрее.

Коридор сужался – две аномалии сместились там, где только что прошли учёные. Дальше тащить её не выйдет. Борланд остановился, огляделся – секунда, не больше.

Трамплин.

Молодая, маленькая аномалия, почти невидимая в траве. Он почувствовал её чуть раньше, чем увидел – лёгкий поток в воздухе и напряжение, как у сжатой пружины. Маленькая – значит, не убьёт. Хрупкую девушку без тяжёлого снаряжения – подбросит. Если угол правильный, полетит по дуге. Если успеет сгруппироваться – приземлится.

Должна успеть.

Борланд перехватил её за шиворот – как держат шар для боулинга, замах, – и швырнул в центр аномалии с усилием, рассчитывая угол на ходу, не думая, просто чувствуя, когда нужно отпустить.

Трамплин чавкнул – смачно, довольно.

Ассистентка взлетела по дуге.

Взвизгнула – тонким, отчётливым голоском.

Хорошо. Сознание вернулось. Успеет сгруппироваться.

* * *

За спиной уже грохотало по–настоящему.

Он обернулся – одним быстрым взглядом, зафиксировать картину. Аномалии детонировали цепочкой, одна за другой, поселок превращался в месиво наложений, хлопков, световых вспышек и звука, который был не звуком, а скорее давлением на уши. Красиво и страшно, как всё в зоне.

И там, в середине этого – разлом.

Цепная реакция ещё не дошла до него. Пространство там ещё дрожало своим ритмом, не чужим. Окно было. Маленькое, и сужалось с каждой секундой.

Борланд рванул.

Он бежал напрямую, не по маршруту – маршрут больше не существовал, поле разваливалось. Читал пространство под ногами в режиме реального времени: сюда, перепрыгнуть, левее, прямо, не останавливаться. Один раз почувствовал краем подошвы, как захватывает воронка – оттолкнулся жёстко, ушёл в сторону, не упал.

Разлом был впереди.

Резак сам пошёл в руку – он не помнил, как потянулся к ножнам. Просто он уже был в ладони, тёплый, пульсирующий – не тревожно, а радостно почти, с тем ощущением правильного инструмента в правильный момент. Пространство вокруг разлома дрожало крупнее, быстрее.

Борланд не остановился.

Один взмах – лезвие вошло в воздух мягко, как в воду. Пространство раздвинулось. Не распахнулось – именно раздвинулось, как ткань по шву, тихо и неотвратимо.

За спиной грохнуло близко – совсем близко.

Он нырнул в разрыв.

* * *

Крот выбежал из поля первым.

Остановился. Обернулся.

Военные – здесь. Учёные – здесь. Колесников задыхается, согнулся, руки на коленях. Второй учёный стоит прямо, смотрит на поле с видом человека, у которого в голове происходит что–то, на что не хватает слов.

Поле детонировало. Смотреть в ту сторону было как смотреть на несколько реальностей одновременно – аномалии наслаивались друг на друга, пространство мешалось, теряло форму. За этой стеной ничего нельзя было разглядеть.

Двоих не было.

Крот считал – автоматически, как считают всегда после боя, по привычке, от которой нельзя избавиться. Семь минус двое. Леший. И Винт – тот вообще исчез где–то между подвалом и выходом, Крот не заметил когда.

Чуть в стороне что–то свистнуло рассекаемым воздухом, и на траву метрах в двадцати упала ассистентка.

Упала неплохо – голову закрыла, плечо приняло основной удар, откатилась. Крот уже бежал к ней.

– Живая?

Она подняла голову. Посмотрела на него. В глазах была та особая пустота, которая бывает после того, как тело побывало там, куда разум не успел.

– Живая, – сказала она. И расплакалась.

* * *

Они сидели на траве метрах в пятидесяти от границы поля.

Поле всё ещё детонировало – уже медленнее, стихия сходила на нет, но смотреть на него никто не перестал. В глазах военных была та злость, которая бывает у профессионалов, когда ситуация вышла из–под контроля и кто–то остался внутри. Колесников молчал, смотрел в землю. Второй учёный курил.

Ассистентка сидела рядом с Колесниковым, лицом в его разгрузочный жилет. Плечи тряслись. Потом успокоилась, подняла голову, вытерла лицо и начала говорить – быстро, сбивчиво, как говорят, когда нужно выпустить то, что распирает изнутри.

Рассказала, как застыла. Как Леший появился из ниоткуда и потащил её по коридору, который она не видела, но он видел. Как швырнул в аномалию – она думала, это конец, а оказалось – это спасение. Как в полёте поняла, что нужно сгруппироваться, и успела.

– Он спас меня, но отрезал себе все пути, – сказала она. – Из–за меня он погиб.

И снова разрыдалась.

Никто не ответил.

Крот курил, смотрел на поле. На душе лежало то, чему он не давал названия – тяжело и неудобно, как камень в кармане. Он злился на Лешего – за то, что послал вперёд, как отмычку. Доверяй, иди, я сзади. А сам остался.

Но злиться получалось плохо.

Потому что Крот знал, зачем Леший остался сзади. Не из–за тактики – чтобы видеть всех. Чтобы если кто споткнётся, среагировать. Он остался сзади ради них. И когда девчонка застыла – успел.

Не зря его Лешим звали. Этот сталкер бродил там, куда медведь–шатун шататься боялся. Крот видел таких людей – редко, но видел. Тех, у кого зона в крови, кто ходит по ней как по своему двору, чувствует каждый сантиметр. Борланд был из таких. Молодой – чёрт, насколько молодой, Крот только сейчас это осознал по–настоящему, – а ходил так, будто родился в зоне.

Может, так оно и было.

Он бросил окурок, хлопнул себя по коленкам и встал.

– Нам пора.

Все посмотрели на него.

– Леший и Винт – не выйдут. – Он сказал это ровно, без интонации. – Не отсюда и не сейчас. – Пауза. – Если им каким–то чудом удалось выжить – встретим в конечной точке. Леший знал маршрут лучше нас всех. Если есть хоть один способ выйти – он его найдёт.

Он не был уверен в этом. Но группе сейчас нужна была не уверенность – нужно было движение.

– Подъём. Выдвигаемся.

Колесников первым встал. Военные – следом. Ассистентка вытерла лицо ещё раз, убрала блокнот и поднялась.

Крот бросил последний взгляд на поле.

Детонация стихала. Поселок тонул в тишине и наложениях, которые ещё не разошлись.

Где–то там – разрыв, который Леший нашёл. И Леший, который в него нырнул.

Выживи, Леший. Ты ещё должен мне объяснить, что такое подвижное аномальное поле. По–человечески, без этих своих «чувствую».

Он развернулся и пошёл.

Глава 9. Новый мир

Борланд вывалился из разрыва боком, перекатился по инерции – раз, два – и уже стоял на колене с автоматом на изготовку.

Тишина.

Он быстро считал пространство перед собой: невысокий холмистый рельеф, редкий кустарник, бледное небо с тяжёлыми облаками. Запах – сырой, с примесью чего–то незнакомого, не опасного. Детектор пискнул и успокоился – фон есть, но слабый, фоновый. Не зона, просто мир.

Живой мир.

Борланд обернулся.

На месте разрыва – ничего. Ни следа, ни свечения, ни того едва уловимого дрожания воздуха, которое он видел только периферийным зрением. Аномальный коллапс на поле схлопнул всё – ткани мира сомкнулись, старые границы разрыва исчезли, будто их никогда и не было. Чисто.

На том месте, где только что был разрыв, стоял Винт.

Удивлённый – да. Растерянный – нет. Всё тот же собранный взгляд, всё то же лёгкое напряжение в плечах, которое у него, кажется, никогда не проходило. Пока Борланд осматривал пространство перед собой, Винт держал в поле зрения то, что осталось позади. Они прикрывали разные направления – автоматически, не договариваясь.

Борланд уставился на него.

Только сейчас – здесь, в тишине нового мира, когда адреналин начал отступать – он сложил картину. Весь путь по аномальному полю. Момент у разрыва. Взгляд из–за угла дома. И то, чего он не замечал тогда, в стрессе, в движении – Винт двигался следом всё время. Тихо, точно, растворяясь в пространстве, когда не хотел быть замечен, и материализуясь снова, когда считал нужным. Не как наёмник, прикрывающий группу. Как тень, у которой была своя задача.

Винт посмотрел на него в ответ. Потом отвёл взгляд – не уклончиво, просто огляделся, привыкая к новой обстановке. Повёл плечами. Потом кивнул куда–то в сторону – там, метрах в десяти, торчали два старых пня рядом.

Борланд кивнул.

Они сели.

* * *

Минуту стояла тишина. Борланд смотрел на горизонт, Винт – на руки. Где–то далеко прокричала птица, незнакомая, с низким гортанным звуком. Мир дышал спокойно.

– Вернуть тебя обратно я не смогу, – сказал Борланд наконец. – Разрыв закрылся окончательно. Найти соприкосновение этих же миров в другой точке – проблематично. Не невозможно, но рассчитывать на это не стоит.

Винт слушал, не перебивая.

– К вопросу о разрывах – в двух словах не объяснить. – Борланд помолчал, подбирая слова. – Я сам не из того мира и не из этого. Химик и Пригоршня – думаю, ты о них слышал – забрали меня ещё ребёнком. В моём мире меня ждала смерть, они дали другой выход. После этого мы долго ходили по мирам, пока не осели в том, откуда мы сейчас пришли.

Он снял Резак с бедра, положил на колено – не угрожающе, просто показывая.

– В моём родном мире был артефакт «Душа» – с его помощью Химик и Пригоршня и ходили между мирами, между пространственными пузырями. Старейшина моего племени переработал его. Превратил вот в это. Резак режет пространство там, где материи разных миров близко прилегают друг к другу. Ты всё видел сам – думаю, объяснений много не нужно.

Он убрал нож обратно.

Винт молчал ещё несколько секунд. Смотрел куда–то в сторону холма. Потом заговорил.

* * *

– На самом деле я тоже не из того мира.

Он сказал это ровно, без особой интонации – как говорят о факте, к которому давно привыкли, но который всё равно весит.

– После твоих слов картина в голове становится более ясной. – Пауза. – Примерно полгода назад я оказался в том мире, откуда мы пришли. Случайно. В ходе аномального эксперимента наших учёных – не из группы Колесникова, других. Из моего мира.

Борланд слушал молча.

– Они нашли пространственный пузырь. Я был наёмником, сопровождал их в походы – у нас тоже были свои зоны. Похожие на ваши, но не совсем. Сталкеров не было. Были те, кто жил внутри постоянно – мы называли их Тёмными. Они почти никогда не шли на контакт, часто воевали с нами. Считали зону своим домом, а нас – незваными гостями.

Он чуть помолчал.

– В общем, наши головастики перегрузили пузырь с помощью каких–то импульсных установок. Он схлопнулся. Меня и ещё пару человек затянуло в пространственную дыру. Мгновение – и я лежу в незнакомой местности. Ребят своих так и не нашёл. За полгода никаких следов – ни живых, ни мёртвых.

Борланд кивнул – не комментируя, просто давая понять: слушает.

– Пока искал информацию о них, наткнулся на странные упоминания. О тебе. О твоих приёмных отцах. Мол, не такие сталкеры, как все, держитесь обособленно, свидетелей ваших странностей мало, но они есть. Как только узнал, что ты поведёшь группу – глаз не спускал. Всё время смотрел, впитывал. – Небольшая пауза. – Можешь меня не опасаться.

Он посмотрел на Борланда – прямо, без лишнего.

– Давай побудем напарниками какое–то время. У тебя опыта явно больше. Доберёмся до местных, разберёмся с обстановкой. А там решим, куда двигаться дальше.

Он замолчал. Потом добавил – тише, без той собранности, которая была в голосе всё остальное время:

– Хотел бы я вернуться в свой мир. К семье.

И всё. Больше ни слова.

Борланд смотрел на него. От Винта за всё время было непривычно слышать столько слов подряд – а уж тем более таких. Последняя фраза прозвучала не как жалоба и не как просьба. Просто – факт. Тихий, тяжёлый, из тех, что не требуют ответа.

Борланд знал это чувство.

Он смотрел на незнакомый горизонт – холмы, незнакомый кустарник, чужое небо – и думал, что у него тоже есть мир, куда он хочет вернуться. Только он не знает, как он выглядит сейчас. И существует ли ещё.

– Принято, – сказал он наконец. – Напарники.

Он встал, закинул рюкзак.

– Нужно найти ориентиры. Понять, куда мы попали, есть ли здесь люди, насколько активна зона. – Он достал детектор, посмотрел на показания. – Фон слабый, но есть. Значит, аномалии где–то есть. Значит, есть и те, кто с ними живёт.

Винт встал рядом – молча, без вопросов. Снова собранный, снова тот самый профессиональный взгляд, который читал пространство как текст.

– Туда, – сказал Борланд, кивнув на северо–восток, где холмы чуть понижались. – По низинам всегда легче найти воду. Где вода – там люди.

Они пошли.

* * *

Новый мир принял их тихо. Без угрозы, без приветствия – просто открылся вокруг, незнакомый и спокойный, как бывает в начале пути, когда ещё не знаешь, что ждёт впереди.

Борланд шёл и думал о Кроте – дошёл ли, довёл ли группу. О том, где сейчас Химик и Пригоршня и знают ли, что он уже в другом мире. О разрыве в центре аномального поля, который будто ждал его.

Не все двери ведут туда, куда ты хочешь попасть.

Старейшина говорил что–то похожее. Только другими словами.

Рядом шёл Винт – тихо, чуть позади и правее, на своей привычной дистанции. Но теперь это читалось иначе. Не как слежка. Как прикрытие.

Впереди было много вопросов и мало ответов.

Борланд усмехнулся. В зоне так всегда.