Читать книгу: «Концерт для врача с гитарой»

1

На пятнадцатом году моей жизни произошли три важнейших события. Во-первых, наша семья получила квартиру в доме на улице Войнова в уютном уголке Петербурга между Невой и Таврическим садом. Во-вторых, в школе на Таврической улице я познакомился с Мишкой и, наконец, тем же летом уехал не как обычно в деревню, а в Тавриду – страну винограда, цветов и садов, в город счастья несравненную Ялту, где во дворце графа Мордвинова размещался санаторий, куда мои родители получили путёвки.

Мне сняли комнату на первом этаже двухэтажного дома № 24 на Бассейной улочке. Никакого бассейна найти я не смог, зато над окном своей комнаты обнаружил мемориальную доску, согласно которой «здесь жил, страдал и умер поэт Семён Яковлевич Надсон (1862–1887 гг.)».

Не могу определённо сказать, был ли я доволен местом своего проживания. Уж очень необычным было оно. И дело не в Надсоне, как вы, должно быть, подумали, а в том, что улица пролегала по склону Поликуровского холма, из-за чего дома с чётными номерами располагались ниже нечётных, окно моей комнаты начиналось с дороги, подоконник служил её продолжением, а я мог зайти в комнату как спустившись по лесенке с улицы, так и поднявшись по ней со двора.

С утра до вечера пропадал я с мальчишками на Массандровском пляже, а на санаторный к родителям ненадолго наведывался. Но увернувшись от выбегавшей из моря девчонки, стал подолгу оставаться на нём и вскоре так к ней привык, что не представлял ни дня без неё. Когда однажды она на пляж не пришла, всё мне разом стало не в радость. Покинув опостылевший пляж, бродил я по городу в надежде встретить её и умолял судьбу вернуть незнакомку. Не помогало ни то, ни другое и, ошалевая от безысходности и тоски, я продолжал слоняться по улочкам, пока на одной из самых узких не встретил её.

«Быть такого не может, – закрыв глаза, стал я себя успокаивать. – Не судьба же, в самом деле, меня услыхала? Сейчас открою глаза и…». Открыв глаза, я снова увидел её. Уже в пяти шагах от себя! Это было похоже на чудо: улыбаясь, она шла мне навстречу, и хвостик её волос был задорен и весел. От радости я чуть не бросился к ней, но вспомнил, что мы незнакомы.

Мысль о том, что она может уехать, и я её никогда не увижу, не давала покоя. Я поздно заснул и рано проснулся, а выйдя к обрыву, расстроился. Море сильно штормило, и на пляж она могла не прийти. Но она всё же пришла и, расположившись в шезлонге, смотрела на море. Настало то время, когда в волнах прибоя мог появиться супергерой. И он появился!

Он был юн, увлекался футболом и на героя был не очень похож. Но твёрдая поступь и уверенный взгляд красноречивее слов и фигуры говорили о том, что в своей короткой, но полной опасностей жизни он не раз имел дело со штормами-убийцами, спасая от гибели самонадеянных смельчаков. Поскольку в этот раз спасать было некого, он ходил вдоль берега с задумчивым видом, так что некоторые посмели подумать, что он никакой не герой, а обыкновенный мальчишка.

Как они ошибались! Выждав момент, когда сбегавшая с пляжа волна снесла набегавшую, он фантастическим кролем преодолел «вскипевшую» равнину прибоя и оказался среди огромных покатистых волн. Теперь только ветер досаждал ему иногда, швыряя в лицо брызги и пену. Но что ему было до них? Ведь она за ним наблюдала! И это кружило мне голову. Чего только не выделывал я: нырял, кувыркался, слетал с волн как птица, в ожидании оваций отдыхал на спине и конечно не думал, что мои подвиги не пройдут безнаказанно. Тяжёлым сухогрузом входил я в «санаторные воды» прибоя, на преодоление которых не было сил. Волны словно играли со мной – то несли к берегу, то относили назад. К счастью вскоре я им надоел, и меня вынесло к пляжу.

Отвернувшись от берега, я максимально скосил в её сторону взгляд, но разглядеть не успел. Накатившая сзади волна снесла меня с ног и вернула в зону прибоя, где в компании с парусиновым башмаком и пластмассовой банкой меня швыряло-крутило как в стиральной машине, так что невозможно было понять, где верх, а где низ. Сдерживать дыхание я больше не мог. «Неужели конец?» – мелькнула страшная мысль, а за нею две жалостливые, по-детски наивные: «бедные мои бедные», – это я о родителях, – как вы будете жить без меня?».

Не знаю, что стало бы со мной, если б я так не подумал. Но я подумал именно так и был вышвырнут на берег незамедлительно. Отбежав на четвереньках от моря, я упал на колени и не мог поверить в спасение, пока моё ухо не оказалось в знакомой руке. Я узнал её сразу: так уверенно держать его могла лишь рука отца. Направляемый ею семенил я по пляжу, умоляя «её» отвернуться, но услышал заливистый смех. Он развеял мечты о знакомстве. Я избегал попадаться ей на глаза, но стал ловить её взгляды. При этом она улыбалась! Кто поймёт этих странных девчонок? Когда рискуя жизнью пытаешься понравиться им, ничего кроме усмешек вызвать не можешь, но стоит лишь оказаться в смешном положении, как у них просыпается к тебе интерес.

Встречаясь с ней взглядом, я делал вид, что наблюдаю за тем, что происходит у неё за спиной. Для пущей убедительности хмурился и привставал с лежака, чтобы она не мешала. А она обходила меня стороной, давая понять, что я ей безразличен…

Так что ж получается? – не мог я поверить. Но это был факт: я не был ей безразличен! Сделав столь сногсшибательный вывод, я стал подумывать о знакомстве. Среди романтических и «случайных» вариантов не подошёл ни один, и я ограничился простым и естественным: просто подойду и спрошу: «можно проводить тебя с пляжа?». О том, что вопрос мог показаться двусмысленным, я не догадывался, так же как о том, что буду делать потом. Впрочем, главное познакомиться, утешал я себя, остальное приложится. В конце концов, можно сплавать до буйков и обратно, а затем и вдоль пляжей. Да мало ли чем можно заняться вдвоём! Можно съездить в Симеиз и Алупку или подняться пешком на Ай-Петри.

В назначенный день я рано проснулся и лёжа в постели пытался понять, отчего мне тревожно. Ещё вчера я мечтал о знакомстве, а теперь не понимал, чего больше желаю: знакомства или весомого аргумента его отложить. Время шло. Ни одно из желаний не брало верх над другим. И, пребывая в раздумьях, я невидящим взором блуждал за окном, пока не обнаружил, что смотрю на неё. До пола вжавшись в кровать, я с ужасом понял, что задержаться там не смогу. Слава Богу, она окно миновала и, облегчённо вздохнув, я расслабился. Пружины естественно расслабились тоже и в тот момент, когда она оглянулась, я воспарил над кроватью…

Очнувшись, я не мог разобраться, что это было: явь или сон? Всё же больше было похоже на сон. Ведь только во сне могло такое случиться. Да-а-а… Забавный был сон… Но пусть даже не сон! Пусть и вправду она в окно посмотрела. Но ведь не для того, чтобы увидеть меня. Она не знала, где я живу! Да если б и знала, разглядеть меня не смогла бы. Для этого надо было хотя бы нагнуться.

Последний довод меня рассмешил, я вышел из дома с непреклонным намерением реализовать свои планы и по мере приближения к пляжу всё отчётливее ощущал неотвратимость знакомства, а оказавшись на нём, с беспощадной ясностью осознал, что для знакомства этот день не подходит. То есть не то чтобы чуть-чуть, а не подходит совсем! Как я сразу не понял? Во-первых, жарко и в голове кавардак; во-вторых, познакомься я с ней, мне пришлось бы её развлекать, идти туда, куда она пожелает. Короче, был бы связан по рукам и ногам. Но кто обязал меня это делать сегодня? Ведь можно и завтра, когда прилетит ветерок…

Не обнаружив незнакомку на пляже, я испытал облегчение. Предчувствие не обмануло меня: сегодня ей не суждено со мной познакомиться. Однако не найдя её вечером в парке я не на шутку встревожился. А утром не увидел на пляже. Я никогда её больше не видел.

С тех пор каждым летом влечёт меня в Крым, будто кто-то ждёт меня там. Может, она сейчас в Ялте обо мне вспоминает, – думаю я и слышу крик чаек, шорох прибоя и вижу бегущего к пляжу мальчишку, но вспомнить её уже не могу. Время стёрло её лицо и улыбку. Не ослабевает лишь неизъяснимо печальное и светлое чувство, овладевающее мной при мысли о ней.

2

C Мишкой я познакомился в седьмом классе. Точнее в школьном коридоре, в котором мы оказались во время уроков. Мишка не был ничем примечателен – среднего роста и такой же наружности. Он таким и остался бы в моей памяти навсегда, если бы не схлестнулся с первым драчуном нашей школы, а после того как они разбили друг другу носы, он в моих глазах существенно вырос.

В тот день нас послали домой за родителями, но поскольку они ещё не вернулись с работы, мы отправились в Таврический сад за мороженым, благо он находился на противоположной стороне Таврической улицы. Когда мы вышли на мостик через протоку, до тележки с мороженым оставалось не более сотни шагов, после которых дальнейшие события могли развиваться в более приятном для нас направлении. Но у Мишки развязался шнурок.

Нагнувшись к ботинку, он увидел на отмели стайку рыбёшек и спросил, что я думаю о рыбалке. Спросил не из любопытства, а так…, наверное, сам не знал почему. Ведь каждый из нас не знает порой, отчего случается именно то, что случается, а не то на что мы рассчитывали. Например, Мишка без умолка мог болтать на уроках за партой, но почему-то молчал у доски.

«Тяжело с тобой, парень», – вздохнул он, узнав, что ловля рыбы – важнейший этап производства рыбных консервов, в частности шпрот, которые я очень любил. Аналогичного мнения придерживался и Мишкин портфель, носивший на рыбалку червей в банках из-под рыбных консервов. Но его хозяин был троечником и слабо разбирался в рыбной промышленности. Пристроив портфель на перилах моста, он стал рассказывать мне о рыбалке, о том, что такое подсак и как забросить блесну и о многом другом, о чём я понятия не имел и иметь не хотел.

Тем временем Мишка, перешёл от теории к практике и, размахнувшись для «заброса блесны», сбил в воду портфель. Он его долго выхаживал, выносил сушить на балкон, натирал касторовым маслом, даже возил на консультацию в сапожную мастерскую, но портфель постарел, окривел и усох, бросил школу и уехал в деревню, где ходил на рыбалку с Мишкиным дедом.

С тех пор минуло четырнадцать лет. Мы стали врачами. Я занимаюсь наукой в НИИ, а Мишка работает хирургом в городской поликлинике, имеет своё мнение обо всём и спорит со всеми по любому вопросу. В особенности со мной. Взять, к примеру, наши споры об отпуске. О том, чтобы хоть раз провести его вместе, у нас сложилось единое мнение, а по вопросу, где его провести – уже два. Я не мог представить лето без Крыма, а он представлял это с лёгкостью и каждым летом уезжал в Зарасай на рыбалку. В конце концов, мы решили положиться во всём на судьбу. Кому, как ни ей было знать, что для нас лучше? И, бросив жребий, я поехал в Литву на рыбалку.

Ранним утром питерский автобус въехал в укрытый мглой город и, свернув на перекрёстке в бескрайнюю лужу, подплыл к «причалу» автовокзала. Даугавпилс находился в тридцати километрах севернее Зарасая и в пятистах южнее Петербурга. Но вопреки его географическому положению и заверениям Мишки о том, что в нём всегда теплее, чем в Питере, проливной дождь не казался приятным. Сойдя с автобуса, мы по щиколотку погрузились в сплошные потоки воды. Казалось, они уносят нас безвозвратно куда-то. И Мишку действительно унесло.

– Мишка-а! – позвал я его, но из-за шума дождя не расслышал свой голос. – Мишка! Ты где?! – крикнул я громче.

– На автовокзале, наверное, – ответил холщовый плащ с капюшоном. – Пойдём, провожу, – предложил он, подхватив меня под руку. – А я, старая кляча, на автобус опоздала, – обернулся он обыкновенной старушкой. – За соседку языком зацепилась.

– Не в Зарасай опоздали случайно? – поддержал я разговор.

– В Зарасай, в Зарасай. Там дом у меня.

– А когда следующий будет? – проникся я проблемой старушки.

– Дом? Ах, автобус… Так часа через два, не раньше.

– Мишка-а! – закричал снова я, и она меня отпустила.

– Не хочу тебя огорчать, – вышел он из дождя и, услыхав от старушки, что в её огороде затопило картошку, отвёл меня на железнодорожный вокзал, чтобы там дождаться автобуса.

* * *

Разместившись в кассовом зале на деревянной скамье, мы сменили мокрые куртки на толстые свитера, легкомысленно уложенные на дно наших сумок, и решили вздремнуть. Точнее, вздремнуть решил я, а Мишка просто заснул. И это на холодной скамье! Чтобы узнать, на что она тратит наше тепло, я заглянул под скамейку и обнаружил её прижатой к батарее парового отопления. А летом, как известно, они все ледяные. Тем паче чугунные. Попытки их разлучить не увенчались успехом. Зато Мишка проснулся и произнёс с раздражением: «Хватит дёргаться. Она к полу привинчена».

Ах, вот оно что. Он пережидает здесь дождь не впервые! А я удивлялся, увидев его на пакете с одеждой. Думал, уселся случайно. Коварный обманщик! Он знал, что ждёт его впереди. Но почему он смотрит вперёд с интересом? Будто увидел что-то впервые. Взглянув в ту же сторону, я ничего интересного не увидел: лишь пару скамеек да очередь в кассу. Впрочем, очередь была настолько мала, что не заметить её было сложно. А на холодной скамейке тем более!

Идея завершить поездку в Литву возвращением в Питер пришла в наши головы одновременно, и мы её почтили вставанием. Затем произошло нечто из ряда вон выходящее. Едва привстав со скамьи, мы оказались вдали от неё, будто вырезали кусок киноленты. Мишка с кошельком стоял в конце очереди, а я с досадой – у расписания поездов. Я смотрел на него и не мог оторваться. Как в школьной задачке предлагалось решить, в каком направлении мы поедем сегодня, если поезд в Питер отправится на двенадцать часов позднее автобуса в Зарасай? Ответ мы не знали, а задачу решить не могли. Даже списать было не у кого. И мы вернулись к скамейке.

– А ещё говорят… – хотел я процитировать Мишкино изречение, но лязгнув зубами от холода, едва не прикусил свой язык.

– Что? – спросил он равнодушно.

– …говорят, – процедил я беззлобно сквозь зубы, – что здесь всегда теплее, чем в Питере.

– Да? – изобразил он удивление.

– …а когда идёт дождь… – воспроизвёл я зубами дробь дождя за окном, – это очень прия-я-ятно.

И мы хохотнули, причём у Мишки это получилось неестественно громко. А потом была тишина. И дробь дождя за окном ей ничуть не мешала. Напротив, назойливым напоминанием о неминуемой осени она делала её угнетающей.

«Что ж, – думал я, глядя в омываемое ливнем окно, – никто не гнал меня сюда. Сам согласился. Но отчего мне тоскливо?». И словно услышав мой стон, Мишка достал из сумки початую при отъезде из Питера бутылку с портвейном – универсальным средством борьбы с непогодой. Сработало оно и сейчас, позволив трезво оценить ситуацию.

Для чего мы везли сюда на автобусе сумки? – задались мы вопросом. – Неужели для того, чтобы отвезти их обратно на поезде? И то ли от этих вопросов, то ли от сиротливого вида опустошённой бутылки мы вновь решили положиться во всём на судьбу и, сдав на хранение вещи, отправились на экскурсию по вокзалу.

Миновав ряд ничем непримечательных помещений, мы остановились перед металлической дверью и, преодолев сопротивление мощной пружины, оказались вышвырнутыми ею на улицу. То, что мы там увидели, заставило нас броситься к закрывавшейся двери. Но в этот раз победила пружина.

Жмурясь от яркого солнца, Мишка спросил:

– Ты что-нибудь понимаешь?

* * *

Предчувствие непостижимого, чего-то из ряда вон выходящего, возникшее у меня после того как я шагнул из непогоды под солнце, вновь охватило меня, когда Мишка нажал на кнопку звонка одноэтажного дома на улице Мельникайте в Зарасае, в котором жили давние знакомые его родителей Попроцкусы.

Дверь распахнулась, и навстречу нам вышел Владимир Басов – мой любимый актёр! Худощавый, среднего роста, с глубокими залысинами, выдающимся носом, весёлыми хитринками в светлых глазах и басовитым голосом он обнял Мишку и развернулся ко мне с такой лучезарной улыбкой, будто давно мечтал со мной познакомиться. Смущало одно: он представился Феликсом Ивановичем.

– А его все принимают за Басова, – объяснила мне Ирена Станиславовна, симпатичная и, судя по улыбке, добрая женщина.

Сложив вещи в отведённой нам комнате, мы поспешили на умытые дождём улочки Зарасая, дышавшие той пьянящей, рождающей легкомысленное ощущение бесконечности жизни свежестью, которая приносится первым снегом или долгожданной весной, одевающей зеленью кусты и деревья.

Мишке не терпелось пройтись по любимому городу, а мне любопытно было взглянуть на место одного из самых циничных и бессмысленных преступлений – убийства лучших месяцев Мишкиной жизни, которое почему-то до сих пор не раскрыто. Даже следствия по нему не велось. В нём якобы не прослеживается ни малейших мотивов, и отсутствуют какие бы то ни были подозреваемые, хотя ещё до осмотра места преступления для меня не было тайной, что оно было совершено по сугубо личным мотивам, и даже известно по чьим. Однако никого кроме меня это не интересовало. В том числе Мишку.

Надо отдать ему должное: место преступления было им выбрано подходящее. В таких условиях его можно было совершать ежедневно. И, несмотря на то что, как правило, через три недели жертве удавалось сбежать, она каждым летом сюда возвращалась, ибо всё здесь располагало к умиротворяющей беспечности и легкомысленной беззаботности. Разместившись на зелёных холмах среди синих озер, городок то ли погружался в них медленно, то ли выплывал из отражённых в них облаков. Во всяком случае, одно можно было с уверенностью утверждать: Зарасай – самый сине-зелёный город на свете. После Ялты конечно. Всё в нём было выкрашено в эти цвета: небо, деревья и трава со скамейками ну и конечно озёра. Лишь белоснежный костёл, жилые дома из белого кирпича да терракотового цвета рубашка на Мишке выбивались из этого ряда.

Всё же главными особенностями города были тишина и спокойствие. Укрытый одеялом зелени, он беспечно дремал, не замечая того, что оно сбилось в кучи и, покрывая преступника, сползло в прибрежье озёр.

Дом Попроцкусов находился неподалёку от площади, похожей на обыкновеннейший сквер кустами, деревьями, цветочными клумбами и одним, зато очень большим неработающим фонтаном. Главной же достопримечательностью площади и всего города являлся костёл Успения пресвятой Девы Марии, паривший двумя башнями над площадью и могилами своих бывших служителей.

В лёгкой печали от далёкой, на что мы очень рассчитывали, но неминуемой участи мы спустились к берегу озера, где её играючи сдул ветерок. Словно истосковавшаяся по хозяевам собака, налетел он на нас, обшарил с головы до ног и выбил слёзы из глаз. Если бы не зазевавшийся велосипедист, не успевший свернуть в переулок, неизвестно какой пейзаж я бы сейчас вам описывал. К счастью, как любая собака, перед велосипедистом ветерок не смог устоять и помчался вдогонку. А мы укрылись в симпатичной «стекляшке» – пивном павильоне со стеклянными стенами и, сидя за столиком с двумя кружками пива, обсуждали предложение Феликса Ивановича порыбачить на озере Самавас в десяти километрах от города, где он купил дом для своей сестры Адельки, переехавшей в него из-под Каунаса. Она была знахаркой и в поисках целебной травы подолгу блуждала по лесу или навещала больных, поэтому не возражала, когда у неё останавливались знакомые Феликсу Ивановичу рыбаки.

Жить на берегу озера и ни от кого не зависеть, что могло быть заманчивее? Вот только добраться туда было не просто. Сначала надо было доехать на автобусе до хутора под грозным названием «Гражюте», потом пройти пару километров по лесу и ещё полтора по берегу озера.

– Конечно можно и так, – согласился с Феликсом Ивановичем «Басов». – Дорог в лесу много, куда-нибудь выйдете. На вашем месте, – сдвинул он кепку на брови, – я поехал бы туда на такси. Мой приятель таксист доставит вас к озеру.

Симпатизировавший социальному транспорту Мишка, его всемерно поддерживал. Нередко даже деньгами. Но на такси не ездил из принципа, даже если опаздывал на работу. Поэтому, услыхав о развозке рыбаков на такси по озёрам, он усмехнулся, приняв это за шутку, но «Басов» добавил:

– Он один у нас в городе.

* * *

Проснувшись, я не сразу понял, где нахожусь, а обнаружив на соседнем диване спящего Мишку, вспомнил про дождь и расстроился. Но лишь на мгновение! Потому что увидел в окне золотистые крыши домов и верхушки деревьев. И сами собой в моей памяти всплыли слова советского марша: «Утро красит нежным светом стены древнего кремля, просыпается с рассветом вся советская земля», под который я выбегал с мальчишками на залитый солнцем двор и бродил до вечера по праздничным улицам.

Сидя на скамейке у стоянки такси, мы любовались праздничными картинками утреннего Зарасая, пока солнце не скрылось за облаком, а картинки вновь стали будничными. Лишь на короткое время оживились они появлением Феликса Ивановича, протарахтевшего мимо нас на развалюхе времён второй мировой, которую почему-то он называл мотоциклом. Помахав нам рукой, он исчез в непроницаемом для гаишников облаке дыма, а мы, усевшись в такси, напряглись, вспоминая название хутора.

«Червяково, Ушицыно, Щукино», – перебирал я возможные варианты. «Симферополь, Ялта, Гурзуф», – вспоминал географию Мишка, а водитель уже вёз нас куда-то. Оказалось, Феликс Иванович обо всём с ним договорился заранее. Спустя полчаса мы стояли на берегу озера. После недолгих препираний по поводу дальнейшего маршрута мне удалось настоять на повороте налево.

Приятно идти вдоль берега озера, сознавая свою правоту. Особенно первые десять минут, когда не были тяжёлыми сумки, а трава густой и высокой. Войдя в небольшой бревенчатый дом, мы оказались перед тремя дверьми, за одной из которых скрывалась наша каморка, а за двумя другими – подсобка и две смежные комнаты, в которых проживала Аделька.

Дверь в подсобку была перекошена и поддалась Мишке не сразу. А вот вторая дверь открывалась легко, о чём мы узнали после того как Мишка влетел с разбега на ней во мрак дверного проёма. Не дождавшись воплей и грохота упавшего тела, я решил выйти во двор, чтобы взглянуть, что там с погодой, но разглядев в дверном проёме робкие лучики света, рискнул войти в комнату. Как эквилибрист по канату пробрался я к зашторенному паутиной окошку и, нагнувшись в надежде увидеть пейзаж, уткнулся во что-то твёрдое волосатое и увидел портрет. Точнее не портрет, а набросок ухмылявшейся Мишкиной рожи.

* * *

Рыбачили мы у противоположного берега. О том, чтобы рыбачить у своего не было речи. Мы садились в лодку и переплывали озеро молча. По мнению Мишки, у противоположного берега было больше заводей и лучше рыбалка. Хотя, на мой взгляд, происходило так потому, что чужой пирог всегда кажется слаще. К тому же рыбачь мы у своего, у нас не было бы повода покататься на лодке.

В общем, ничего удивительного не было в том, что и на третий день мы рыбачили у противоположного берега. День выдался ясным и тихим. Лишь изредка из-за нависших над озером елей доносился грохот катившихся по паркету гантелей, который запросто можно было принять за грозовые раскаты, если бы на небе появилось хоть облачко.

К полудню стих ветерок, стало жарко, и клёв прекратился. На уху нам хватало с избытком – на счету каждого из нас числилось по двенадцать окушков и плотвичек, но именно с этим Мишка смириться не мог. Сменив несколько мест, мы встали в заводи, окружённой с трёх сторон камышами. По мнению Мишки «здесь обязательно должно было что-нибудь клюнуть». И действительно, задремав, я пару раз клюнул, после чего признал своё поражение. Но «одолжения» оказались ему не нужны.

Солнце палило нещадно. Словно вырезанные изо льда на зеркальной поверхности заводи таяли белоснежные лилии, между ними скользили длинноногие насекомые и от гонявшейся за ними рыбёшки по воде расходились круги. Чтобы не заснуть и не добавить своих, я занялся их подсчётом, но на счёте четырнадцать сбился, затем на семи – мешали тяжёлые веки и монотонный шорох стрекоз.

В очередной раз я клюнул так резко, что, потеряв равновесие, едва не свалился за борт, а вскинув голову, увидел Мишку и не поверил глазам: рыбак уснул на рыбалке! Теперь я буду отмщён, не стану выкапывать по утрам червяков, буду просыпаться, когда захочу и есть вместо рыбы тушёнку. Я так размечтался, что вновь задремал, а очнувшись, увидел нависшие над нами свинцовые тучи и крикнул Мишке «проснись!». Но первым проснулся дремавший в камышах ветерок и, ворвавшись под наши рубашки, затрепыхался как рыба в сетях. Можно было выйти на берег и укрыться под елями, но мы не знали, когда закончится дождь, ливший безостановочно четверо суток.

Я работал вёслами так, как не работал на районной спартакиаде медицинских работников, где занял третье место. Однако мы плыли, а тучи летели, и первые капли дождя разбились о наши головы на середине пути. А после ослепительной вспышки небо оглушительно треснуло, и потоки воды обрушились в озеро.

Второй раз за последние дни мы оказались в сплошных потоках воды, до неузнаваемости изменивших пространство и время. И теперь не было оснований полагать, что мы плывём по озеру Самавас. С не меньшей вероятностью можно было утверждать, что наша лодка терпит бедствие в неизвестном водоёме на севере Африки. Единственным ориентиром в пространстве для меня был теперь Мишка, впрочем, так же, как и я для него. Всё же уверенности в том, что мутное пятно над кормой это он у меня не было. Бросив вёсла, я пробрался к пятну и, убедившись, что это всё-таки он, стащил с него часть, как нам поначалу казалось, брезентовой куртки, которая моментально пропиталась водой и хлынувшие по нашим спинам ручьи счастливо воссоединились с лужицей на скамейке.

На этом удивительные события не закончились. Рядом с домом мы повстречали старушку с автовокзала! Она была в том же плаще с капюшоном и роста была небольшого и голосом обладала скрипучим. Для окончательной идентификации старушек не хватало разве что сличения лиц. Но если лицо привокзальной скрывал капюшон, то Аделькино (а это оказалась она) я помнил с раннего детства. Испещрённое сетью морщин, с крючковатым носом и выдающимся подбородком его невозможно было представить улыбающимся. Оно следило за мной со страниц детских книг, принуждая съедать всю порцию каши. Но если бы оно улыбнулось, я проглотил бы три порции.

Не мудрено, что Мишка не смог скрыть благодарной улыбки, услышав, что утром она нас покинет. Чтобы исказить верное о себе впечатление, он поинтересовался, для чего в подсобке сохнет трава, и узнал, что Аделька плохо понимает по-русски. А я не понимал, отчего он не спросит её по-литовски, если «на нём изъяснялся свободно: не хуже, чем на немецком, за который получал твёрдые тройки». Но лишь однажды я слышал, как он спросил у мужчины со спиннингом: «кейп жувис?», что означало «как рыба?». После ожесточённой жестикуляции и выразительного мычания обеих сторон выяснилось, что он тоже был русским.

Между тем Аделька поняла, о чём спрашивал Мишка, и мы узнали, что сохнувшая в кладовке трава может до неузнаваемости изменить нашу жизнь. Причём в лучшую сторону! Поэтому Мишка слушал её, как не слушал ни одну старушку на свете, включая классную руководительницу-математичку, переводившую его в следующий класс после выполнения им какого-то спецзадания. Он слушал и застенчиво улыбался, а его цвета озёрной тины глаза выражали глубокую признательность за предстоящие подношения. Однако после того как их не последовало он был вынужден сообщить, что его друг намерен жениться, и нуждается в траве для карьеры не меньше, чем в корнях аира болотного, укрепляющего силу мужчин.

Аделька объяснила, где можно было добыть корней аира болотного, и даже начертила схему маршрута. А вот время сбора травы и пыльцы для настойки, облегчавшей продвижение по службе, истекло. Заметив исчезновение улыбки у Мишки, Аделька ушла, но тут же вернулась с двумя бутылками, одну из которых с настойкой для карьеры вручила Мишке, а другую мне. В ней была тоже настойка, только для чего, я не понял, но переспрашивать не стал, поскольку в лечении не нуждался.

2

Перед тем как заснуть Мишка предложил пожертвовать утренней рыбалкой для заготовки корней аира болотного. И я его горячо поддержал. А зря. Потому что, он проснулся ни свет, ни заря и долго гремел посудой под нашим окном, перемыв её как минимум дважды. В таких условиях мог спать только Мишка, но поскольку спать хотел я, то я и выскочил разъярённый из дома, едва не столкнувшись с проходившим к колодцу коренастым мужчиной.

– Сподобился наконец-то, – буркнул он на ходу.

– Как! Это ты? – опознал я в мужчине постаревшего друга.

Вместо ответа мол «да, это я», он, смачно сплюнув, спросил:

– Господи! Зачем он приехал сюда?

Хороший вопрос. Я и сам себе его не раз задавал. А теперь знаю ответ: чтобы избавить друга от нездоровой тяги к рыбалке. В периоды её обострения он выглядел патологически бодрым, а во время ремиссии – обессиленным и угрюмым. Иными словами, у меня были основания полагать, что, если его бодрость будет и впредь прогрессировать, без целебных корней он протянет недолго (это я не про ноги). Любой здравомыслящий человек, тем более врач, не мог не заметить, что Мишка нуждался в лечении. Поэтому я согласился сопровождать его в походе за корнями аира.

Схема маршрута была начертана Аделькой на песчаной дорожке, по которой Мишка бегал в кусты по утрам, в связи с чем восстановить схему не представлялось возможным. В результате мы долго блуждали по лесу пока Мишка не вонзил лопату в изрытое кабанами болото и облегчённо вздохнул:

– Вот и пришли.

– Где ты видишь корни аира? – озадачился я.

– У тебя под ногами. Кабаны не стали бы есть что попало, – привёл он убедительный аргумент. – Видел сколько у них кабанят?

– Где? – оглянулся я, жалея, что не настоял на рыбалке.

– От них всего можно ждать, – усилил он мои опасения поучительной историей о исцелении своего дяди.

В то время Мишка был маленьким, а его дядя хромым. Однако до сих пор неизвестно, что их сдружило: любовь к рыбалке или безразличие к сбору грибов. Но если дядино безразличие родственники объясняли его хромотой, то Мишкино – ленью. И это невзирая на справедливое замечание племянника о том, что любая его нога короче самой короткой у дяди! Только кабаны помогли родственникам осознать, насколько прав был ребёнок. Стартовали все одновременно, но вперёд сразу вырвался дядя и, выбежав на шоссе, не дожидаясь автобуса, скрылся за поворотом в направлении Зарасая.

Под непрерывные сигналы точного времени, проникновенно исполняемые комарами, мы углубились в болото и, ощутив их кровную заинтересованность, в кратчайшие сроки стали обладателями двух охапок травы и множества комариных укусов.

* * *

Далеко за полночь мы закончили ужин и присели перед сном на завалинку. Длинное облако сползло с ночного светила, обнажив его бледное тело, и серебристая дорожка пробежала по озеру к дому. Она и раньше так пробегала, но именно этой ночью Мишка сказал, что кто-то пройдёт по ней непременно. В ответ я усмехнулся, но, когда на дорожке возник силуэт человека, Мишка ничего не сказал, а я бы не стал усмехаться.

Приблизившись к нам, силуэт воплотился в невзрачного мужичка в резиновых сапогах и холщовом плаще с капюшоном. Поприветствовав нас, он спросил об Адельке и, услышав ответ, намекнул на ночлег.

– Мы и сами здесь гости, – ответил я. – А вы кем ей приходитесь?

– Я лечусь у неё, – представился он. – Пришёл за настойкой. А вы, небось, на рыбалку приехали? Сюда нередко кто-нибудь приезжает. Места здесь хорошие, рыбные… Ну, так пустите на ночлег или прикажете лечь на завалинке?

– Заходите, – согласился я. Всё же ночь была на дворе.

Мужичок пристроился в Аделькиной комнате на диване, а мы в своей комнатке продолжили начатый у костра разговор о Мишкиной жизни. Не подумайте, что больше говорить нам было не о чем. Тем паче говорено-переговорено у нас на эту тему было не раз. И в эту ночь мы непременно завели бы речь о другом, если бы семейная жизнь у Мишки сложилась. Но на его несчастье, точнее уже на наше, это было не так и время от времени мне приходилось ему повторять, что от этого не застрахован никто и что он ещё не раз удачно женится по любви.

Семейную жизнь Мишка начал с симпатичной особой, которая никак не могла уяснить, почему именно с ним она должна это делать. Пришлось ему потратить уйму времени, денег и сил, прежде чем она уяснила. Как известно, такое упрямство не проходит бесследно. Тот, кого добиваются, в конце концов, либо сдается, либо не желает видеть того, кто его добивается, а последний обнаруживает, что объект его обожания не так уж хорош, каким поначалу казался.

Так происходит со всеми. Но только не с Мишкой. Потому что он на редкость упрям и стоит на своём до конца, что и позволило ему добиться цели перед тем как прозреть. А прозрел он уже на следующее утро после свадьбы, когда по привычке вознамерился пробежаться в конец коридора и чуть не свалился с дивана, зацепившись ногой за лежавшую на краю женщину, которая, как он с ужасом вспомнил, со вчерашнего вечера принадлежала только ему и, что печально, навечно! Сперва он решил, что она ему снится и долго рассматривал ту, которую, казалось бы, недавно любил, после чего пришёл к выводу, что это конец. Но как обычно ошибся. Его семейная жизнь продолжалась ещё несколько месяцев, в течение которых он узнал о себе и о ней столько, сколько не узнал за всё время ухаживания. Это напрочь отбило у него желание жениться по любви, и теперь он отбивал его у меня.

Жену, поучал меня он, надо выбирать на не одурманенную чувствами голову. В соответствии с его представлениями, она могла быть симпатичной, но в остальном же была только должна, что наводило на мысль, что, если и жила где-нибудь несчастная девушка, соответствующая его идеалу, замуж за него она ни за что бы не вышла. А если бы вышла, то на короткое время, что и доказал его брак. Я хотел в очередной раз ему об этом напомнить, но он обескуражил меня заявлением, что он уже не мальчик и знает, что ничего хорошего из любви получиться не может.

Это заявление было невозможно оспорить, ибо передо мной лежало живое тому подтверждение. Ведь в том, что он больше не мальчик даже Мишка ошибиться не мог. С тех пор как я подобрал его в школьном коридоре, он возмужал и окреп. Кем-то было верно подмечено: если регулярно видишь кого-то, не замечаешь в нём перемен.

– Когда уходит любовь, просыпается разум, – завёл он старую песню о главном, – и ты вдруг обнаруживаешь, что живёшь с женщиной, которая тебе никак не подходит. У вас обо всём будут противоположные мнения. То, что нравится тебе, никогда не понравится ей. Её подруги будут вызывать у тебя непреодолимое желание пойти на работу, а от твоих друзей у неё будет болеть голова и что-нибудь обостряться. При этом никто не станет другому ни в чём уступать. Или, что ещё хуже, будет во всём соглашаться. Нет! С меня хватит. Жениться по любви я не буду.

– И правильно сделаешь, – поддержал я его. – На твоём месте я бы вообще никогда не женился. Где гарантии, что ты снова не сыщешь такую, которая тебе не подходит? Вот я, например, когда был ещё маленьким…

– Ничего себе! – удивился он, – а я перед ним распинаюсь.

– А что здесь удивительного? Я тоже был маленьким. И ты когда-нибудь подрастёшь, – успокоил я Мишку, которого даже издали невозможно было принять за высокого. На что он отвечал, что всё хорошо в меру.

– Так вот, – продолжил я, – когда я был маленьким, – сделал я акцент на двух последних словах, но Мишка демонстративно этого не заметил, – моя тётя выходила замуж в деревне. Друзей и родственников понаехала тьма! Гуляли день и ночь напролёт. Я заснул на сеновале, а утром проснулся от храпа валявшихся на полу мужиков.

– Я ему про Фому, а он про Ерёму!

– Извини, не туда занесло. Я хотел сказать, что с подбором кадров у тебя ничего не получится. Как бы ты не старался, всё равно сыщешь ту, что тебе судьбой предназначена.

– Что значит «ту»?

– Это значит любую. Красавицу или уродину, умную или глупую – не важно. Заранее не узнаешь, но влюбишься так, что не разлюбишь до смерти.

– До чьей? – встревожился Мишка.

– Не прикидывайся остроумным. Помнишь Лёху из нашего класса? Высокий, красивый такой. А что в результате? Женился на какой-то дурнушке, и до сих пор они живут счастливо. У них уже двое детей.

– Ты просто не в курсе, – усмехнулся он снисходительно. – Он всегда говорил, что брак с некрасивой надёжнее. Мол, в её верности не будет сомнений. А сам спокойно с другими гуляет, хотя жену свою уважает.

– Что ты плетёшь? Как это уважает?

– Как человека, как друга. Как мать своих детей, наконец.

– У тебя что-то с понятиями не в порядке.

– Да у меня всё в порядке! Это он так считает. Человек должен сам свою судьбу выбирать. А для этого много не надо. Достаточно все решения принимать головой, а не сердцем. Надо знать, чего ты хочешь, и добиваться этого настойчиво и последовательно.

Кто угодно мог так говорить, но только не Мишка, пытавшийся добиться своего настойчиво и последовательно с известным вам результатом. Если он и добивался чего-то, то только случайно. К примеру, ему регулярно везло в лотереях и жребиях. И диплом врача он получил потому, что на экзаменах вытаскивал те билеты, которые вызубривал накануне.

– Конечно, исключить ошибку нельзя, – признал наученный горьким опытом Мишка, – но если человек всё рассчитает и выверит, то ошибиться не сможет. Короче! Поддашься эмоциям, будешь зависеть от случая, а задействуешь разум, судьбе туго придётся.

– Что ж ты до сих пор не сделал ей туго, чтобы в придачу к жене получить карьеру с наследством?

– Здесь торопиться нельзя. Дашь слабину, и ты на крючке у любви. Многое зависит от цели, – смахнул он со лба упитанного комара. – Я, как ты знаешь, мечтал о семье, но любовь меня по асфальту размазала.

– Ну здесь ты не прав. Во-первых, размазывают обычно по стенам, – возразил я остроумно. – А во-вторых, у всякого правила есть исключения. Вот ты им и стал.

– Хочешь стать правилом?

– С детства мечтаю.

– Размечтался мечтатель Таврический.

– Да, размечтался. А ты всё рассчитываешь? Вот объясни, как ты будешь жену выбирать? Станешь каждую привлекательную… Ой, извини! Конечно же, непривлекательную. Каждую непривлекательную девушку станешь оценивать в качестве претендентки на должность жены, изучать её манеры, привычки, взвешивать подходят они тебе или нет? Ну, допустим, сыщешь такую. А что будешь делать потом? Тужиться, пытаясь влюбиться? Жуткое зрелище! – представил я его тужившимся. – Неужели есть девушка, соответствующая всем твоим требованиям?

– Не обязательно всем, – возразил он. – Достаточно большинству.

– А что с меньшинством будешь делать? – деликатно подвёл я его к тупичку: – Наверняка у неё обнаружатся всякие недостатки, с которыми ты смириться не сможешь. А у нелюбимой тем более, – подсказал я ответ. Но он ко мне не прислушался.

– Вот уж нет! – заглянул он в тупичок. – Нелюбимой простить можно то, что любимой простить невозможно.

– Интересная мысль. Если я правильно понял, ты мечтаешь о нелюбимой жене с недостатками, которые ты намереваешься регулярно прощать.

– Нет! – выкрикнул он, обнаружив себя в тупичке. – На такой я не женюсь! А вот ты на горячо любимой и женишься.

– Хорошо бы. Давно об этом мечтаю, – признался я, наблюдая за тщетными потугами друга включить задний ход. – Предпочитаю любить и прощать, нежели не любить и терпеть, – произнёс я случайно эффектную фразу.

– А если любовь пройдёт? Что будешь делать тогда?

– Во-первых, – усмехнулся я снисходительно, – со временем люди лучше понимают друг друга, – ответил я, не раздумывая и, спохватившись, добавил: – Как правило.

Но было поздно.

– О тебе такого не скажешь, – безжалостно «выстрелил» он.

Выстрел болезненный, но не убойный. Хотелось ответить сразу и тем же, мол «о тебе и подавно» или «сам ты…». Но сосчитав до пяти, я спокойно продолжил:

– Во-вторых, если любовь быстро прошла, значит, это была не она.

– А что это было? – спросил он, поправляя прицел. – И что значит быстро?

– Не знаю, – обезоружил я Мишку чистосердечным признанием.

Он смотрел на меня с удивлением. Будто увидел впервые. Напряжение в споре упало. В пронзительной тишине стал слышен писк озлобленных нашей бессонницей комаров. Впору было заняться их обезвреживанием, но опыт общения с Мишкой не позволил расслабиться. Во время таких «расслабляющих» пауз он обычно вставлял в патронник последний патрон. Я решил его упредить. Промахиваться было нельзя.

– Можно задать тебе деликатный вопрос? – прицелился я.

– А что ты делал до этого? Почему-то раньше ты меня об этом не спрашивал.

Справедливое замечание. Что ж, победа над достойным соперником почётна вдвойне, – похвалил я себя и задал убойный вопрос:

– Ты жену свою любил или тебе это только казалось?

Онемев, он уставился на меня.

«Вот и всё, – расслабился я. – Пришла очередь комаров». Скрутив плотнее газету, я поднялся с кровати, но Мишка промямлил:

– Наверное, любил.

«У-у, как всё здесь запущено!» – опустился я на кровать. Случай оказался сложнее, чем поначалу казался.

– Забудь о ней. Уйди весь в работу. Или познакомься с другой, – поспешил я с советами и нарвался на встречный вопрос:

– А ты уже познакомился?

– Ты меня неправильно понял, – отполз я в окопчик. – Жить прошлым нельзя, каким бы прекрасным оно ни казалось, – произнёс я оттуда. – Его, брат, не вернёшь. Я убедился в этом на собственном опыте. Она была хороша, но имела один существенный недостаток – я был ей глубоко безразличен. Правда, сообщить мне об этом она не смогла.

– С ней что-то случилось? – посмотрел он на меня испытующе.

– Успела уехать. Представляешь, как я был удручён? Я поверить не мог, что кто-то может меня не любить.

– Я до сих пор в это не верю, – произнёс он убедительно, достав из кармана любимую зубочистку. Я приготовился к неприятному зрелищу, но он ей не воспользовался. Всё же и в проигрыше он мог держаться достойно.

– Так вот… – хотел я продолжить, но не мог вспомнить на чём прервал свой рассказ. Сказалось-таки столкновение с неприкрытою правдой.

– Я тебя слушаю, – изобразил он интерес.

И я сразу же вспомнил.

– Так вот! – воскликнул я торжествуя. – Я страдал до тех пор, пока не сделал открытие. Всё человечество, открыл я, сплошь состоит из единственных и неповторимых. И они все считают, что не любить их нельзя. Не знаю, поверишь ли, но теперь я не вспоминаю о ней. Точнее вспоминаю всё реже и реже, стал путаться я в показаниях. – Но даже если вспоминаю, – стал я повторяться, – то в связи с чем-то другим. Ну, например, как сейчас… А если честно, я бы очень хотел её снова увидеть. Но сейчас я бы её не узнал.

– Теперь понимаешь, что может случиться, если женишься по любви?

– Нет. А что может случиться? – заинтересовался я, не догадываясь, что за каверзу он мне приготовил.

– А то, что случилось со мной.

– А что случилось с тобой?

– Ты полюбишь её, а она тебя нет.

– Ах, это, – протянул разочарованно я. – Я не стал бы навязываться.

– И полюбил бы другую, – продолжил он за меня.

Но я не поддался уловке:

– Мы ведём бессмысленный спор, потому что не откажемся от своих убеждений. По крайней мере, сейчас. Но помяни моё слово, ты снова женишься по любви.

– Ну, уж нет, – улыбнулся Мишка в ответ. – Свои ошибки я повторять не намерен. А вот ты, приверженец брака по любви, – обозвал меня он, – снова встретишься с той, что успела уехать. Только в этот раз тебе повезёт: она полюбит тебя, а ты с ней расстанешься и будешь всю жизнь об этом жалеть.

– Оригинальная мысль! – воскликнул я с деланным восхищением. – Как угораздило её зайти в твою голову? Наверное, спешила и шла проходными дворами.

* * *

В пылу спора мы выпили лишнего, о чём узнали на следующий день. А ночью чувствовали себя превосходно. Мы ни от кого не зависели, никакие заботы не довлели над нами, и весь отпуск был у нас впереди. Да что отпуск – вся жизнь! И уже не только Мишке, но и мне стало казаться, что в жизни всё зависит от нас – от того какие мы цели поставим и насколько упорно к ним будем стремиться. А в том, что мы всегда друг другу поможем, сомнений не было никаких. Исключительно из благих побуждений мы вознамерились указать на недостатки друг друга с единственной целью: их устранить. Никто кроме нас не мог это сделать, ведь ни жён, ни тёщ у нас ещё не было. Точнее у меня ещё, а у Мишки уже.

И мы взялись столь ретиво указывать, что вскоре убедились, что сплошь состоим из одних недостатков. В их число вошли практически все нам известные. К примеру, я оказался жесток и наивен, в то время как Мишка знал о рыбалке намного больше, чем положено нормальному человеку, а в результате посещения школы смог запомнить лишь её адрес и ничего кроме аттестата с портфелем вынести из неё не сумел.

Мы были чрезвычайно огорчены и собой и друг другом. Наши «чаши» терпения наполнились до краёв, и не хватало лишь капли, чтобы их переполнить. И после того как по праву лучшего друга я заявил, что свою жену он разлюбил задолго до свадьбы и добивался её только из принципа, он вскочил, будто в окне увидел кого-то и выкрикнув «идиот!», выбежал из дома. Я успел ему крикнуть вдогонку: «Беги быстрей, может, тебя ещё вылечат!», а про себя добавил «чудак». С чего он так разобиделся, если сам предложил говорить только правду?». В конце концов, проветриться ему не мешает.

Меж тем опьянение безжалостно отключало сознание, и некоторое время спустя я не ориентировался не только в том, как давно ушёл Мишка, но и сколько вообще сейчас времени. Включив фонарик, я взглянул на часы, но стрелок на них не увидел. Лишь после тщательного осмотра всего циферблата я обнаружил их лежащими друг на друге в районе полпятого и стал размышлять, что это значит. То есть утро уже или ещё вечереет? Возникали и другие вопросы, например, куда пошёл Мишка и чем он сейчас занимается. Возможно он… – рискнул я продолжить, – а может его уже… – предположил я ужасное и залез под кровать, чтобы найти свои кеды, а заодно подходящие слова примирения на тот случай, если он всё ещё… Но ничего кроме пыли, обнаружить не смог и решил искать Мишку без кед. Поднявшись с колен, я широко шагнул к двери и едва успел от неё увернуться, а вот от ввалившегося в комнату Мишки увернуться не смог.

– Его нигде нет, – лёжа на мне, сообщил он с прискорбием.

Кошелёк потерял? – протрезвел я от ужасной догадки. Надо сказать, они друг к другу были очень привязаны. Особенно Мишка.

– Кого нигде нет? – решил я уточнить.

– Нашшего гостя, – прошелестел он и попытался подняться.

– Ах, го-о-стя, – протянул разочарованно я, потеряв интерес к сообщению. – Ничего удивительного. Не мог же он с нами остаться.

– Пощему? – спросил он огорчённо.

– Пошшевели своими извилинами, – посоветовал я, и Мишка изобразил, что шевелит.

– У него есть дети, жена, – подсказал я. – Он к ним и пошёл.

– Ночччу? – удивился он крайне.

– Ночью, – подтвердил я. – Хотя возможен другой вариант.

Вскинул голову, он дал мне понять, что внимательно слушает.

– Есть основания… – начал я с главного, но комнату сильно качнуло и, потеряв равновесие, я прижал его к стенке.

– Што? – хрипло выдавил он.

– Основания! Есть основания полагать, что он пошёл… по нужде, – подобрал я нужное слово, и мы попятились в обратную сторону, – но скоро вернётся, – утешал я его на ходу, а он наступал мне на ноги, пока я не прижал его к двери. Задыхаясь, он предложил освежиться портвейном, бутылка которого стояла под чьей-то кроватью. Собрав пыль под моей, мы залезли под Мишкину, где обнаружили бутылку с настойкой.

– А что больной друг тебе скажет на это? – спросил я.

– Какой? – удивился он искренне.

3

Проснувшись от головной боли и жажды, я открыл глаза, но тут же закрыл, потому что комната дала такой крен, что я едва удержался в постели. Всё же жажда согнала с постели. После нескольких глотков отвратительно тёплой воды я ощутил тошнотворное головокружение и осторожно опустился в постель.

Время приближалось к полудню. В комнате становилось жарко и душно, за окном безостановочно стрекотали кузнечики, на что моя голова резонировала монотонным болезненным гулом. А у несчастного Мишки, похоже, она гудела как от ударов кувалды по колоколу. Он лежал мертвенно бледный, сложив на груди руки, и готовился к худшему. Я уже не надеялся, что он встанет сегодня. Однако раза два он даже вскакивал, порывался куда-то бежать, но потом застывал и со стоном укладывался.

Но пришло время, когда и лежать уже не было мочи. Стараясь не смотреть на пустые бутылки, я вышел из дома. За мной выполз и Мишка. Добив остатки тушёнки с объедками чёрствого хлеба, мы единодушно решили, что наше спасенье в «стекляшке».

Короткий путь до Гражюте, о котором рассказывал Феликс Иванович, оказался неприметной тропинкой, петлявшей под стволами упавших деревьев в черничнике. Видимо тот, кто её протоптал, был не в лучшем, чем мы состоянии, ибо мы с лёгкостью её обнаруживали, но, когда она раздвоилась, Мишка пал духом, целиком положившись на моё решение и траву.

Ответственность была велика. Чтобы не таскать на себе Мишку по лесу, ошибаться было нельзя. Я решил всё тщательно взвесить, но с удивлением обнаружил, что взвешивать нечего. По всем признакам, точнее по их полному отсутствию, выходило, что «верной» тропинкой могла оказаться любая. Услышав мой приговор, Мишка стал устраиваться поудобнее. Ничего другого не оставалось кроме как положиться вновь на судьбу. Поставив Мишку на ноги, я стал смотреть, куда его понесёт. Его качнуло направо.

Минут через десять тропинка вывела нас к идеально круглому озерцу с голубовато-зелёной водой, пятидесяти метров в диаметре. После остановки, обусловленной обилием выпитой жидкости, мы вышли к автобусной остановке, где от потенциальных пассажирок узнали, что очередной автобус из Салакаса не приехал, а следующий должен быть только часа через два. Мы обречённо опустились на любезно оставленное кем-то бревно. О возвращении на озеро без еды и лекарств не могло быть и речи, а о десятикилометровом броске в Зарасай не хотелось и думать. Надежда была на попутку, но за время ожидания мимо нас проехали грузовик и гужевая повозка, притом все в направлении Салакаса. Оставалось надеяться на Удачу и, выйдя из дома, она нам улыбнулась.

– Вам в Зарасай? – спросила она. – Пойдёте со мной, через час будете в городе.

Нас как ветром сдуло с бревна.

– Почему через час? – спросил обнадёженный Мишка.

– Если идти медленно, получится полтора, – улыбнулась Удача. – Обычно до шоссе полчаса и пятнадцать минут на автобусе.

– Почему полчаса, если до шоссе километров семь и четыре до города? – блеснул расчётами Мишка, пребывавший в эйфории по поводу скоропостижной и, на что он надеялся, невосполнимой утраты головной боли.

«Его не проведёшь, – подумал я не без гордости. – По крайней мере, это удаётся не каждому».

– Это если идти по дороге, – согласилась она. – А напрямик до шоссе три и семь на автобусе.

Некоторое время мы шли рядом с Удачей, пока не обнаружили, что идём очень медленно. Это был не наш вариант. Нестерпимое желание прильнуть губами к запотевшей кружке прохладного пива и, осушив её залпом, перейти ко второй, процеживая её содержимое через что-нибудь вяленое и солёное, превратила нас в застоявшихся жеребцов.

– Вы не могли бы объяснить, как выйти к шоссе, – в нетерпении перебирал «копытами» Мишка, – а то мы опоздаем.

– Да, ради Бога, – улыбнулась она. – Только не заплутайте, смотрите. Видите опору высоковольтки? – задала она провокационный вопрос, ибо наше зрение было повреждено алкоголем.

– Там будет просека, – указала она совсем не туда, куда мы смотрели, – за ней будет другая, – продолжила она издеваться, – по ней свернёте направо, потом ещё чуть правее и, поднявшись на горку, увидите остановку.

С последним словом, как по выстрелу стартёра мы рванули вперёд и, закусив удила, понеслись по лесистому ипподрому. Промежуточный ориентир в виде небольшого оврага пересекли одновременно. Не выявила победителя и вторая отметка. В ожидании отмашки для поворота направо мы оглянулись на Удачу и, увидев, как она замахала руками, свернули на просеку и ощутили запах свежего пива. Что могло быть убедительнее? Но оказалось это были «цветочки». Спустя короткое время гладкий бег сменился классическим стипль-чезом, а запах пива – запахом пота. С тех пор как отсюда ушли лесорубы, просека заросла мелколесьем и высокой травой, скрывавшей ямы, кочки и стволы лежащих деревьев. Мы ничего не пропустили из этого перечня и, рискуя лишиться главного приза, остервенело преодолевали препятствия.

– Что-то… – перепрыгнул через одно из них Мишка, – не очень похоже… на просеку.

– Не здесь ли… пробегал твой дядя с корзинкой? – успел я сострить перед падением в душистое разнотравье.

Если бы десятью минутами раньше мне рассказали, чем мы вскоре займёмся, я бы долго давился от смеха. Впрочем, здесь было не так уж и плохо, как поначалу казалось. Можно было немного вздремнуть, если бы не стихавший треск сучьев под кедами Мишки.

Я настиг его при подъёме на горку. Она становилась всё круче и круче, но нам было всё нипочём. Даже Эверест не смог бы сейчас справиться с нами». Правда эта дерзкая мысль родилась у меня не при штурме горы, а значительно позже в заветной «стекляшке» после второй кружки пива.

Взяв высоту, мы огляделись в поисках знака «взять чуть правее» и, выйдя к спуску с горы, увидали дорогу.

– А эти бедолаги еще, наверное, сидят, – усмехнулся снисходительно Мишка.

Спустившись к автобусной остановке, мы убедились, что Мишка был прав – бедолаги сидели, страдая от скуки, а мы, пошатываясь от усталости, едва добрели до остановки и оседлали бревно. Веры в автобусное расписание у нас не было никакой. А в шесть часов закрывалась «стекляшка».

И тогда Мишка промямлил что-то невразумительное. Вроде того, что «если будем сидеть на бревне…» и сделал долгую паузу, после которой продолжил настолько блестяще, что мне показалось, что я сам произнёс «…не уедем на первой попутке».

Плодотворные идеи окрыляют! Вспорхнув с бревна, мы придушили эмоции и, едва сдерживая друг друга от бега трусцой, побрели в направлении Салакаса. Наши расчёты оказались верны: едва свернув на обочину, мы услыхали шум приближающегося автомобиля. Но Удача от нас отвернулась. Появившийся со стороны Зарасая микроавтобус высадил пассажиров, прихватил всех с остановки и, развернувшись, скрылся в облаке пыли. Манёвр был безупречен и заслуживал одобрения, но мы только сплюнули.

Вновь опустилась тишина на дорогу, а вслед за ней и мы на бревно. Сидели долго. А могли бы и дольше, если бы из проулка не вышли сразу две пожилые Удачи. «Автобуса ждёте? – поинтересовалась одна из них в обличии мужчины. «Он приедет нескоро», – добавила та, что была в женском. – Пойдёмте с нами. Через час будете в Зарасае…

Не было сомнений, что мы стали жертвами традиционной забавы гражютинцев, пускавших по кругу заезжих простаков. Оглянувшись на одного из них, я поймал его взгляд. Он умолял меня согласиться!

* * *

Сон, еда и купание вернули нас в прежний ритм жизни, и вечером мы отважились на прогулку. По булыжной мостовой миновали костёл и спустились к берегу озера, где пахло сыростью, костром и дровами. Сизый дымок стлался над травой сквозь ветхий штакетник, который давно бы прилёг на дорожку, если бы заросли душистой крапивы не были против. Было так тихо и пленительно безмятежно, что мне тоже захотелось прилечь где-нибудь. Не на тропинке конечно, как поступают некоторые заезжие простаки, а на согретом солнцем песчаном пригорке. Прилечь, с наслаждением вытянуть ноги и дремать, дремать…

Наши шаги сами собой замедлялись, веки опускались, и глаза непременно закрылись бы, если бы Мишка негромко зевнул, а я не оттолкнул бы его от ложбинки с озёрной водой. Оглядевшись, мы обнаружили ещё немало таких же и впредь старательно их обходили, не оставляя без внимания лежавшие вверх днищами лодки и склонённые к озеру ивы.

Вскоре нам открылся холмистый полуостров, сквозь буйную зелень которого выглядывали разноцветные крыши домов. Перейдя на него через мост, мы свернули к огромному солнцу, лежавшему у кромки воды на оранжевом пляже. Длинные тени убегали от сосен к холму и, взмыв по песчаному склону, над обрывом терялись. Две тени поменьше шли нам навстречу. Солнце слепило глаза, и я разглядел силуэты двух девушек, поравнявшись с которыми, взглянул на одну из них и ощутил лёгкий толчок. Никакого толчка, конечно же, не было, и ничего сверхъестественного я не увидел: правильные черты лица, лёгкий загар, светлые волосы. Однако впечатление было такое, будто я получил чрезвычайное сообщение. Впрочем, не всякое чрезвычайное сообщение могло взволновать меня так же. Разве что известие о выдвижении Мишки на пост министра рыболовства Бургундии. Но его всё ещё не было. Так что же тогда?

Конечно, она мне понравилась. Не только лицом и фигурой, а чем-то ещё, что объяснить невозможно. Во всяком случае, если бы каждый раз я реагировал так на появление красивых девчонок, возможно, стоял бы уже где-нибудь на учёте.

Вновь и вновь я пытался понять, чем так взволнован. Ну, встретил, прошёл и забыл. Так нет! Но почему? Не пойму. Ведь я с ней незнаком и никогда прежде не видел. Едва я так подумал, как возникло ощущение, что я её видел. Только очень давно. А сейчас, пройдя мимо, она задела во мне давно молчавшую струнку, и я услышал мелодию, призывавшую меня к чему-то немедленно.

– Делаешь стойку? – усмехнулся вернувшийся Мишка. – Нехватка женского общества. Понимаю. Всё рыба да рыба… Тут и здоровый не выдержит.

– Мне кажется, я встречал её раньше, – объяснил я.

– Ааа… – протянул понимающе он. – То-то гляжу, она прошла мимо.

– Необыкновенная девушка. Красивая по-особенному.

– Красивая по-особенному, – прогнусавил он издевательски. – Звучит аппетитно. Как «котлета по-киевски». Скажи хоть которая?

* * *

Возвращались домой уже в сумерках. На аллеях парка зажглись фонари, и звучала танцевальная музыка, под которую наши тени кружились, скрываясь за нами от фонарей. Свернув в направлении костёла, мы вышли к танцевальной площадке. И тут чёрт меня дёрнул предложить Мишке показать здешней молодёжи что-нибудь из балетной классики. К примеру, «па-де-де» или «а ля згонд», на худой конец самое свежее из наболевшего: «дорожку шагов до окна и обратно».

– Что ещё за «а ля згонд»? – спросил он.

– Это поза классического танца, в которой нога партнёра поднята в сторону на 90°, а порой даже выше, – объяснил я, полагая, что хорошо пошутил и теперь вместе с ним могу посмеяться, но вместо смеха услышал:

– Это проще сделать тебе. Ты обойдёшься без грима. После вчерашнего на тебе лежат печальные тени.

– Какие тени лежат? – не понял я.

– Обыкновенные. Под глазами. Так что дерзай. Вечером не то что на пожилого червя, но и на поношенный лапоть может кто-нибудь клюнуть.

– Ты думаешь? – спросил я, а он ухмыльнулся.

После лесоповального кросса я не испытывал потребности в танцах. Единственно из желания отомстить за безответного червяка я направился к кассе в надежде услышать: «не ходи, распугаешь всех девушек», но услышав «купи белый танец», купил назло Мишке билет.

Не питая иллюзий в отношении дальнейших событий, он привалился к стволу старой липы, но увидев у кассы меня, в предвкушении зрелища залез на пригорок. А я раздумывал, что делать с билетом: вернуть в кассу или оставить на память, но вспомнив о беззащитном черве, взошёл на площадку и, оглянувшись на Мишку, увидел, что всё сделал правильно. До этого молчаливый и хмурый он смотрел на меня с благодарностью, поощрительно кивал головой и светился от счастья в предвкушении «белого» танца. Но я не стал полагаться на случай – обошёл всю площадку и остановился перед стройной девушкой, стоявшей вполоборота ко мне. Она обернулась, и я узнал девушку с пляжа…

Всё же танцы – чьё-то гениальное изобретение, рассуждал я, придерживая незнакомку за талию. Не уступит любому другому: ни открытию микробов, ни изобретению микроскопа. Это ж надо было до такого додуматься! Не до микроскопа конечно, а до того, чтобы под предлогом какого-то танца, обнять незнакомку за талию и ритмично продвигаться между другими такими же. При этом не надо было ничего объяснять! Попробовал бы я на такое решиться на пляже или на остановке трамвая.

Между прочим, пора бы уже что-то сказать, а то она может подумать, что я изголодался по танцам. Причём сказать немедленно и обязательно остроумное. И вот ещё незадача какая: чем дольше я буду молчать, тем остроумнее должна быть первая фраза. Загнав себя таким образом в угол, я ничего кроме банальной фразы: «Чудесный вечер. Не правда ли?» придумать не мог. В голове произошло короткое замыкание. Вот только языка оно не коснулось. Готовясь сорваться, на нём роились избитые фразы типа «я вас где-то видел» или «как вас зовут?». Нет! Уж лучше молчать, – решил я и тут же услышал:

– Вы прекрасно танцуете.

Ведь может же кто-то! Уместно и просто. Хотел бы я знать, кто на такое сподобился. А девушка улыбнулась. Кому бы вы думали? Мне! Точнее моему языку. Захотелось добавить что-нибудь остроумное от себя, но я снова услышал:

– Должен признаться…

Где он нахватался таких оборотов? Как на допросе у следователя.

– …после того как вас увидел на пляже, – давал язык показания, – я забыл, о чём разговаривал с Мишкой.

Это он-то забыл и увидел!

– Это ваш друг? – спросила она.

«Кого из нас она имеет в виду?» – озадачился я.

– Да! – подтвердил я, никого конкретно не имея в виду, и моментально представился, чтобы не успел представиться он. – А как зовут вас?

– Лена.

«Прелестное имя, – шепнул мне язык. – Ей очень подходит».

И я согласился:

– Ей очень подходит. То есть очень приятно!

Завораживающий голос, ладошка и талия. Разве с этим можно бороться? А я и не боролся. Я тонул в её обаянии.

– Вы здесь живёте? – спросил я уже на грани потери сознания.

– Нет. Я здесь впервые.

– Вы любите танцы? – успел встрять язык, и я зло прошипел:

«Куда прёшь, оглобля?».

– Люблю, – улыбнулась она.

«Прикусить его что ли?».

– Мы с ним редко ходим на танцы, – слил он конфиденциальную информацию. – А сегодня решили сходить. И вот результат!

«Что он плетёт? Какой результат?».

За медленным танцем последовал быстрый, но мы продолжили медленный. Она спросила: «Вы опять меня пригласили?». Я кивнул головой и услышал, как она прелестно смеётся. Едва касаясь губами волос, я стал рассказывать ей о дожде и рыбалке, об Адельке и наших мытарствах. Она слушала и смеялась.

А вот Мишкино настроение испортилось напрочь. Утомлённый затянувшейся местью, он отвесил мне сомнительный комплимент: «Поздравляю с уловом! Теперь будем ловить на тебя». Лена с подружкой переглянулись и посмотрели на меня с молчаливым вопросом. Пришлось объяснить, что если мой друг что-то сказал, это не обязательно должно что-то значить. Но если им так интересно, то сейчас он сказал, что теперь мы будем ловить на мотыля. Услышав это, Мишка ухмыльнулся цинично, а я договорился с Леной о встрече.