Читать книгу: «Талисман»

© Болат Басжан, 2025

ISBN 978-5-0065-6802-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Талисман

Ночь надвигалась так быстро, словно табун испуганных мустангов. Тяжелые тучи висели над степью, поглощая последние проблески света. Ветер нёс с севера сырой холод, пропитывал одежду влагой, пробирался под воротник ледяными пальцами. Мы с отцом были вымотаны. Часы поисков забрали силы – плечи ныли от постоянной тряски в седле, ноги онемели, а пальцы едва чувствовали поводья. Дождь застучал по земле, превращая пыльную степь в липкое месиво. – Шайтан! – отец раздраженно сплюнул. – Опять этот Талисман баламутит табун! Давай быстрей, Аман! Если дождь усилится, мы их не найдём! Я едва слышал его сквозь гул ветра. Дождевые струи хлестали в лицо, стекали по шее за воротник. Лошадь подо мной вздрагивала от каждой вспышки молнии, уставала, но послушно неслась вперед. И вдруг – ослепительная вспышка. На мгновение ночь превратилась в день. Я увидел его. Чёрный, как сама тьма, он стоял на пригорке, возвышаясь над степью. Ноздри раздувались, выпуская клубы пара. Он казался не конем, а легендой, ожившей в этом бурном, ревущем мраке. Глаза его светились, будто в них заперто зарево далёких звёзд. Копыта били по земле так мощно, что эхом отдавались в груди. Талисман. – Отец! Вот они! – крикнул я, сорвав голос. Отец повернул голову, всмотрелся в ночь, и я услышал в его голосе одобрение: – Ай, молодец, балам! Теперь скорей! Погоним их в загон, пока буря не забрала нас вместе с ними! Я сжал поводья и понёсся вперёд, зная, что это – наш последний шанс загнать табун, пока степь окончательно не поглотила нас в своей черной, гулкой ночи. Мне нравилось наблюдать за Талисманом. Он был не просто конем – он был вожаком, хозяином степи, властелином своего табуна. Он гордо нес голову, зорко следил за кобылами, не позволяя ни одному чужаку приблизиться. Иногда он играл – резко уходил в сторону, дразнил жеребцов, проверял их на скорость и ловкость, но всегда возвращался к своему табуну, напоминая всем, кто здесь главный. Днем его черная шерсть переливалась на солнце, словно дорогой шелк, натянутый на крепкие мышцы. Он сиял в лучах, будто был соткан из самой ночи. А ночью он сам становился тенью. То исчезал, растворяясь в темноте, то вдруг появлялся впереди табуна – как призрак, невидимый, но неотвратимый. Он был самым красивым и быстрым жеребцом во всей округе. Разве что Ботакоз могла поспорить с ним в скорости. Но она была кобылой, и никто не воспринимал ее всерьез. Никто, кроме ее хозяина, жадного Нурлана, который не уставал твердить, что Ботакоз – лучшая, и что она даст фору любому жеребцу. Я мечтал, чтобы Талисман участвовал в скачках. Я знал – он бы не просто победил, он бы заставил всех запомнить его имя. Но отец лишь качал головой: – Тебе еще рано, балам. А Талисман, кроме тебя, никого не слушает. Подождем. Я сжимал кулаки. Ждать было трудно. Я знал, что Талисман уже готов.

Почти всё лето мы с отцом проводили в жайлау. Здесь, вдали от аула, было просторно и вольно, но жизнь табунщика – это не просто свобода, а тяжелый труд, который не знает ни выходных, ни праздников. С восходом солнца мы вставали, пока не спала роса, и выходили к табуну. Лошади были наши спутники, наша ответственность, наша гордость. Их нужно было проверять каждое утро: нет ли хромых, не отбился ли кто-то от стада, не появилась ли среди жеребят новая ранка от резвой игры. Потом надо было выгонять табун на лучшие пастбища, следить, чтобы жеребцы не уводили кобыл далеко. Днём солнце било в макушку, обжигало плечи, и даже легкий ветер, гуляющий по равнине, не спасал от жары. Тогда мы находили время для отдыха: отец прислонялся к седлу и прикрывал глаза, я же чаще бродил среди лошадей, гладил Талисмана, любовался его стальным взглядом и мягкими, но крепкими мускулами. Вечером приходили другие заботы: загнать табун, проверить загон, развести костёр. Ночью мы всегда оставались начеку. Волки не часто, но всё же показывались в этих местах. И если услышишь в темноте протяжный вой, по спине пробегает холодок. Тогда отец медленно берёт ружьё, садится на своего гнедого и молча, уезжает в ночь, проверять, не крадётся ли серый разбойник ближе к табуну. Жизнь табунщика сурова, но у неё есть своя неповторимая красота. Весь твой день проходит под открытым небом, и ничто не мешает смотреть вдаль. Ты живёшь вместе с землёй, с травами, с ветром. Ты знаешь, где утром стелется туман, где прячется родник с самой холодной водой, а где ближе к ночи можно встретить зайца, который спешит в нору. Мы с отцом жили вдвоем. Маму я почти не помню – мне было всего пять, когда её не стало. Она часто болела, ездила лечиться в город, и однажды просто не вернулась. Отец не любит говорить об этом. Может, ему больно, а может, он просто не хочет тревожить прошлое. Но когда всё же произносит её имя – Сауле – его голос становится тише, а на загорелых щеках проступают капли… не дождя, а слёз, таких редких, но таких искренних. После её смерти мамина сестра, тётя Камила, хотела забрать меня в город. Говорила, что мне будет лучше там, среди ровных дорог, школы, магазинов. Но я отказался. Как я мог оставить отца одного? Да и в городе я не чувствовал себя своим. Там не было ни этой степи, ни наших лошадей, ни ясного ночного неба, в котором звёзды светят так, будто их можно достать рукой. Я выбрал остаться. Потому что аул – это наш дом.

После тяжёлого дня, когда табун был загнан в загон, а степь окутала вечерняя прохлада, отец брал в руки домбру. Этот инструмент был старше меня, тёмное дерево его корпуса отполировалось от времени, струны слегка поблёскивали в свете угасающего костра. Он садился поудобнее, чуть прикрывал глаза и начинал играть. Первые ноты рождались осторожно, как робкие шаги жеребёнка, но вскоре звук домбры заполнял всю округу, разливался по ночному воздуху, напоминая о вечности. Его пальцы, загрубевшие от ветра и работы, двигались легко, словно их вела сама душа степи. Казалось, в этот момент отец не просто играл – он разговаривал с предками, с кочевниками, что когда-то скакали по этим просторам. Звук домбры напоминал топот копыт, шелест высокой травы, завывание ветра. Я всегда сидел тихо, боясь нарушить этот магический момент. Когда мелодия стихала, отец всегда говорил: – Запомни, балам! Эту землю нам оставили наши предки. Вместе с её традициями, песнями, языком. Мы должны сохранить её такой, какой получили. После этих слов он убирал домбру в кожаный чехол, подбрасывал в костёр несколько сухих веток и затихал. А я долго не мог уснуть. Лёжа под открытым небом, глядя на звёзды, я мечтал. Представлял себя великим ханом, скачущим во главе бесконечного войска. Мне виделись белоснежные юрты, вереницы всадников, знамёна, развевающиеся на ветру. В этих мечтах я правил огромной степью, охранял её от врагов, совершал великие походы. Так, убаюканный мыслями о славном будущем, я засыпал.

Постепенно осень заявляла о себе всё громче. Ветра стали резче, степь к утру покрывалась инеем, и даже дыхание, выходящее изо рта, превращалось в белый пар. Лошади по утрам стояли, прижав, друг к другу мокрые от росы спины, нехотя двигаясь по холодной земле. Жайлау пустел. Летние кочевья, недавно ещё наполненные жизнью, с каждым днём становились тише. Одни табунщики уже свернули свои юрты и двинулись в сторону аула, другие ещё задерживались, ожидая последних теплых дней. Но все понимали: затягивать нельзя. Скоро степь покроется ледяной коркой, и пастись лошадям станет труднее. Наш табун тоже готовился к возвращению. Отец сказал, что пора перегонять коней ближе к зимовке, пока осенние дожди не сделали дороги непроходимыми. Это означало долгий путь. Нужно было собрать всех лошадей, проверить, нет ли отставших, закрепить поклажу и быть готовыми ко всем капризам степной погоды. Утренние заботы табунщика с наступлением холодов только прибавлялись. Если летом лошади легко находили себе корм, то теперь приходилось следить, чтобы они не забредали далеко в поисках подмерзшей травы. По вечерам мы с отцом разжигали костер, сушили одежду и обувь, долго сидели, глядя в огонь. В такие моменты степь казалась особенно бескрайней. Скоро мы вернёмся в аул. Там будут другие заботы – подготовка к зиме, новые хлопоты. Но пока мы были здесь, в жайлау, под открытым небом, среди лошадей, чувствуя дыхание степи, мы оставались табунщиками – свободными, сильными, готовыми к любым испытаниям.

По утрам, когда степь ещё дышала ночной прохладой, мы садились у стола и пили кумыс, заедая его мелко нарезанной копчёной кониной. Тёплое дыхание лошадей смешивалось с утренним туманом, и воздух был наполнен запахами влажной земли, дыма и свежего мяса. После завтрака начиналась ежедневная работа. Мы седлали лошадей, поправляли подпруги и отправлялись собирать табун. За ночь ветер гнал их в разные стороны, и приходилось немало потрудиться, чтобы согнать всех обратно. Отец первым вскакивал в седло и взбирался на ближайший холм, откуда можно было охватить взглядом всю степь. Его зоркие глаза выискивали каждую лошадь, и, когда он замечал, что кого-то не хватает, во взгляде появлялась тревога. Бывало, что несколько лошадей пропадали. Тогда начинались долгие поиски, иногда затягивавшиеся на сутки и даже больше. Чаще всего это была работа барымташей – крепких, ловких парней, для которых кража чужих коней была не только заработком, но и своего рода искусством. Кому-то они возвращали украденных лошадей за выкуп, а кто-то гнал их далеко, продавая в других аулах. До сих пор нам везло – с барымташами лицом к лицу мы не встречались. Но сегодня утром, когда я подошёл к Талисману, сердце дрогнуло: на его шее красовался свежий ожог – след от туго затянутой петли. Очевидно, кто-то пытался украсть его, но он сумел вырваться. Теперь я знал, что ночью, когда мы мирно спали, в темноте степи происходила своя борьба – борьба за свободу.

С приходом холодов степь менялась. Ещё недавно зелёные холмы покрылись жёлтым налётом увядающей травы, а потом и вовсе скрылись под первыми снегами. Утренний иней ложился серебром на пожухлые кусты, а воздух становился густым и тяжёлым, наполненным запахом дыма из печных труб. Мороз постепенно забирал тепло, пробираясь сквозь стены домов, а ветер, гуляя по аулу, хлопал плохо закрытыми калитками. Наступило время согыма – периода, когда каждая семья готовилась к долгой зиме, заготавливая мясо. Для кочевников это был особый, важный момент. В старину кочевники считали, что зиму нужно встречать сытым, с запасами мяса, иначе она покажется вдвойне суровой. В ауле начиналась суета: кто-то точил ножи, кто-то рубил дрова для костров, на которых варили куски конины, чтобы потом закоптить их. Воздух наполнился тяжёлым запахом свежего мяса и дыма. У каждого дома висели длинные куски казы, сушились рёбра и ребрышки, готовились баурсаки, а в больших котлах варили бесбармак. Это было время, когда люди собирались вместе: родственники помогали друг другу с разделкой мяса, дети носились по дворам, везде слышался шум и смех. Мы с отцом тоже зарезали одну из наших кобыл. Она уже второй год не приносила жеребят, и её время подошло. Отец всегда относился к этому сдержанно, но я видел, как перед тем, как занести нож, он на мгновение задержался, положил руку на её шею и что-то прошептал. Я не спрашивал, что именно, но чувствовал, что в этом есть что-то важное. Мясо разделывали прямо во дворе. Часть мы оставили для себя, сложив в большие деревянные бочки и засыпав солью. Другая часть пошла на копчение: длинные ленты мяса подвешивали под навесом, где несколько дней подряд жгли можжевеловые ветки, пропитывая конину их терпким ароматом. Половину согыма отец, как всегда, отправил в город тёте Камиле. Каждый год он так делал, считая, что родные должны помогать друг другу. Я только вздохнул. Не понимал я отца. В город тётя нас не звала, приезжала редко, а мы ей каждый год отправляли самое лучшее мясо. Но спорить не стал. Зима вступала в свои права. Скоро сугробы накроют степь, дороги засыплет снегом, и наступит время долгих холодных ночей, когда ветер будет завывать в дымоходах, а мы будем сидеть у очага, попивая горячий чай и слушая, как отец перебирает струны домбры, наполняя наш дом звуками древних напевов.