Читать книгу: «Когда погаснут все огни»

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Иллюстрация на обложку Zialron

Внутренние иллюстрации JuBu

* * *

Великий Цикл, иначе называемый Великим Колесом, был приведен в движение Небесным Императором в начале всего сущего и поддерживается Госпожой Черного Жемчуга и Драконом Белого Нефрита.

Вечным и неуклонным движением Великого Колеса определяется развитие мира и всего, что в нем есть. Оно творит и отнимает жизни, создает и низвергает царства, пишет судьбы людей, небожителей, Многоликих и демонов. Те, кто живет с ним в гармонии, возносятся выше. Кто отягощается грехами – становятся все более низменными. Вращение Великого Колеса распределяет все на должные места сообразно внутренней природе.

Однако есть у него и темная сторона. Со временем оно становится все более уязвимым. Порой его ось запутывает энергии мира, выводя их из равновесия. Тогда на небе вспыхивает видимая лишь избранным багровая звезда, которую называют Оком Бездны. Под ее светом искажаются Завесы, разделяющие Четыре Предела: мир небожителей, населенный живыми Срединный Мир, Земли Духов и Бездну, где вечно ярятся ждущие своего часа демоны. В это время растет вероятность дурного исхода любого события, а цепочки случайных совпадений приводят к трагедиям. Мир замирает на опасной грани, ибо каждый восход Ока Бездны может знаменовать возвращение демонов из-за Врат Бездны и наступление Шестой Эпохи – времени зла и величайших бедствий, времени горя, жестокости и безжалостности.

Тысячи лет назад первый восход Ока Бездны стал знаком конца Яшмовой Ганьдэ, первой и величайшей державы людей. Ценой великих жертв мир удалось удержать на грани, но мрачным наследием той поры стали бессмертные – отвергнутые Небесами живые мертвецы, снедаемые вечной болью и голодом.

Места и названия

Яшмовая Ганьдэ – первая империя людей, существовавшая в Четвертую Эпоху, золотой век. Погибла две тысячи лет назад во времена первого восхода Ока Бездны. Ее упадок и гибель считаются мрачнейшим периодом в истории Срединного Мира.

Цзиньянь – крупнейшее и самое могущественное в настоящее время государство Срединных Земель, выросшее из крохотного княжества. Знак – золотой сокол на лазурном поле. Правящая династия – Тянь. Столица – Гуанлин.

Данцзе – государство – соперник Цзиньяня. Гордится своей древней историей, но в настоящее время ослабело и переживает упадок. Знак – белый лотос. Правящая династия – Жун. Столица – Шэньфэн.

Милинь – небольшое независимое государство, граничащее с Цзиньянем и Данцзе.

Западный Юй – принятое в Срединных Землях наименование Великой Степи, населенной кочевыми народами.

Земли Духов – один из планов бытия, призрачный мир, в котором находят отражение события, происходящие в Срединном Мире. Пристанище призраков и неупокоенных душ, которые покинули мир плоти, но не сумели найти путь к Великому Колесу. В Землях Духов расположены Врата Бездны.

Небесный град – план бытия, населенный небожителями.

Бездна – план бытия, населенный демонами. Во время катастрофы, постигшей Срединный Мир в конце Четвертой Эпохи, были воздвигнуты Врата Бездны, за которые ценой огромных потерь удалось изгнать не только демонов, порожденных преступлениями и искажениями Срединного Мира, но и тех бессмертных, что окончательно погрязли в пороках.

Пять Дворов Бессмертных – тайное объединение, в которое входят бессмертные, которые осознали свое падение и пытаются найти путь к окончательной смерти и упокоению.

Персонажи

Цзиньянь

Тянь Чжэнши – правящий император

Моу Синьюэ – его супруга, императрица

Янь Чжучжэн – любимая наложница императора

Принц Шэньгун – старший принц, сын императора Чжэнши и императрицы Синьюэ

Принц Шэнли – младший принц, сын императора Чжэнши и наложницы Чжучжэн

Принцесса Шучун – супруга принца Шэньгуна

Янь Жунсинь – племянник наложницы Чжучжэн, двоюродный брат принца Шэнли

Хао Вэньянь – молочный брат принца Шэнли, его телохранитель и доверенное лицо

Наставник Ли – воспитатель принца Шэнли

Со Мэйсю – знатная дама, приближенная наложницы Чжучжэн

Со Ливей – племянник дамы Со, приближенный принца Шэнли

Хэ Минь – наложница и возлюбленная Хао Вэньяня

Юн Ичэн – советник императора, сторонник принца Шэнли

Юн Лифэн – племянница советника Юна, невеста Хао Вэньяня

Фэн Иньчжи – дворцовый заклинатель

Данцзе

Жун Сянсин – правитель Данцзе

Ши Кунлян – его друг, советник, фактически второе лицо в Данцзе

Линь Яолян – генерал Данцзе, по мнению многих, самый талантливый полководец Срединных Земель

Нин Инъюй – начальник ставки Линя Яоляна, его друг

Дин Гуанчжи – заклинающий

Вне государств

Байхэ – глава Пяти Дворов, старейший из ныне существующих бессмертных

Чжу Юйсан – бессмертный, приставленный к принцу Шэнли в качестве телохранителя

Хао Сюаньшэн – бессмертный, в прошлом величайший полководец Цзиньяня, казненный во время смуты пятьсот лет назад

Небесная принцесса Линлинь – небожительница, в прошлом принцесса Цзиньяня

Сяохуамей – Многоликая, лисица-оборотень

Пролог

День догорал над холмами. Горячий воздух был неподвижен, от раскалившейся за день земли поднимался жар. Все краски стали блеклыми, приглушенными. Даже закат казался неярким. Как будто все выцвело под беспощадным солнцем.

Лето в Милине часто бывало жарким, но нынешняя жара казалась совершенно невыносимой. Безжалостный зной выжег землю до звона. Проходя по деревням, Дин Гуанчжи не раз слышал тревожные разговоры о засухе. А где засуха – там и неурожай. Где неурожай – там и голод. А что может быть для крестьянина страшнее? Именно поэтому полнились встревоженным народом храмы богов. Люди не скупились на молитвы и подношения, у алтарей клубами вился синеватый дым благовонных курений… только вот он не спешил обратиться в тучи, несущие спасительный дождь.

Дин Гуанчжи отер лоб рукавом и отмерил из фляги два небольших глотка степлившейся воды. Солнце уже опустилось за холмы, но за день так прокалило окрестности, что вечер не приносил ни облегчения, ни прохлады. По-прежнему даже слабый ветерок не тревожил плотный горячий воздух. На Милинь опускалась еще одна безысходно жаркая ночь.

Обширная, чуть всхолмленная равнина замерла в мертвом молчании. Ни единого звука. Никакого признака движения, кроме одиноко бредущей человеческой фигуры. Не знай Дин Гуанчжи, что до ближайшей деревни всего около половины дня пути, с легкостью мог бы вообразить, что он оказался где-то посреди сухих земель Западного Юй, о которых рассказывали порой торговцы, имеющие дело с варварами из народа лай¹.

Дин Гуанчжи догадывался, почему эта обширная местность пребывает в таком запустении. Слишком неблагоприятной для жизни она была. Течение потоков здесь оказалось затруднено, и это не несло ничего хорошего. Чтобы польститься на это место, нужно быть или сущеглупым дураком, или доведенным до полного отчаяния изгнанником, или же безмерным гордецом, самонадеянно пренебрегающим законами благополучия.

Жу Яньхэ, государь Великой Цюнцзе², не слыл ни дураком, ни изгнанником. Возможно, он был не лишен зерна безумия. Но вот в чем сходились все древние хроники и предания, так это в том, что он был гордецом, не терпящим ничьего мнения, если оно не совпадало с его собственным. Он настолько привык бороться с врагами и самой судьбой, что приказал построить себе гробницу в бесплодных холмах Милиня, поскольку вопреки всем считал это место счастливым для себя. Именно здесь он одержал самую великую из своих побед, создав Великую Цюнцзе, и первым из правителей Срединных Земель провозгласил себя наследником канувшей в легенды Яшмовой Ганьдэ³.

Только вот триумф созданной им державы был недолгим. Не прошло и четверти века после его смерти, как Великую Цюнцзе разорвали междоусобицы, а с севера хлынули полчища хошу⁴, которых вели Меняющие Облик⁵. Срединная Земля утонула в череде кровопролитий, величественная гробница первого, кто осмелился назвать себя императором, после падения Яшмовой Ганьдэ была заброшена, а сам Жу Яньхэ остался лишь в трудах ученых книжников как жестокий победоносный государь да в народных сказаниях как самонадеянный самодур и гордец, чье дело обернулось пылью на ветру сразу после его смерти.

О могилах великих людей и правителей испокон веков ходит много легенд. Усыпальница Жу Яньхэ не стала исключением. Только вот предания повествовали не о сокровищах вроде золота, серебра, жемчуга или нефрита. Смутно говорилось в них, что великое сокровище, скрытое в гробнице, – это некий талисман, хранивший удачу самого Жу Яньхэ и всего государства Цюнцзе. Это не противоречило и словам хроник о том, что древний правитель, умирая, приказал положить с собой в могилу то, что он считал величайшим своим сокровищем. Пристало ли государю поступать столь себялюбиво, лишая державу и своего преемника чудесного талисмана? Однако Жу Яньхэ был не только безмерно горделив, но и крайне эгоистичен.

Учитель Дина Гуанчжи считал, что эти легенды и скупые упоминания в хрониках о некоем великом сокровище, с которым Жу Яньхэ не пожелал расстаться даже после смерти, правдивы. Много лет он потратил на сбор по крупицам всего, что было известно, пытаясь среди нанесенной веками шелухи домыслов разыскать зерна истины.

Дин Гуанчжи не знал, что именно заставило учителя счесть долгие исследования законченными и побудило отправиться на поиски гробницы. В те месяцы Дин Гуанчжи отбывал наказание за памфлет, который сочли возмутительным. Когда он смог вернуться, его ждали лишь записки, подготовленные учителем на случай, если сам он не вернется. Едва ли наставник рассчитывал, что Дин Гуанчжи успеет ему на помощь. Он лишь оставил завет – если талисман государя, в котором сосредоточена удача, обнаружится в гробнице Жу Яньхэ, его следует использовать на благо Данцзе. Учитель был не из тех, кто готов смириться с угасанием родной страны, которую вот-вот раздавит могущественный Цзиньянь. Он не желал, чтобы Данцзе разделила судьбу Великой Цюнцзе, оставшись лишь на страницах ветхих хроник.

Путь в Милинь был долгим и трудным. Однако сейчас он заканчивался – здесь, среди выжженных зноем бесплодных холмов, где недобро клубились водоворотами потоки застоявшихся энергий.

Здесь словно был еще кто-то, кроме него. Кто-то чуждый, следящий с холодной недоброжелательностью. Дину Гуанчжи стало не по себе. Он прислушался — так, как могут слушать окружающий мир очень немногие люди.

Никого. Должно быть, само это место не любило чужаков. Тем не менее Дина Гуанчжи в который уже раз за время пути охватили сомнения. В последних записках наставника, доставленных в тайник духом-гонцом, говорилось о том, что вход в гробницу заметен песком и мусором, зарос кустарником до полной неразличимости. Но что, если гробница Жу Яньхэ давно разграблена, а наставника постигла смерть от укуса ядовитого насекомого, истощения или от недоброго духа, поселившегося в оскверненном мавзолее?

Ученику не пристало сомневаться в своем учителе, а потому Дину Гуанчжи всякий раз становилось стыдно за такие мысли. Дух, способный навредить наставнику, должен был бы отравить своей аурой округу по меньшей мере на целый ли⁶ – но ничего подобного не ощущалось. А ядовитое насекомое или змея? Да полно, не так много на свете тварей, яд которых способен серьезно навредить учителю…

«Нет, – в который раз повторил себе Дин Гуанчжи. – Наставника погубило нечто иное – или истощение сил, или, вероятно, то, что затаилось внутри гробницы и способно себя скрывать».

Он снова глотнул из фляги. Если наставник встретил противника, с которым не смог совладать, то что сумеет простой ученик, еще не достигший таких высот в искусстве сокрытого? Однако преступить через наказ и отречься от поисков означало предать и учителя, и Данцзе. И предать из низкого страха за собственную жизнь.

Даже с записками, оставленными учителем, поиск входа в гробницу оказался непростым делом. Он совершенно терялся среди поросших жухлой травой и чахлым кустарником камней, а сам погребальный курган ничем не отличался от обычных холмов. Пыль, грязь, сухие ветки, остатки чудом не обратившихся в прах листьев – все говорило о том, что сюда никто не входил уже очень давно.

Должно быть, каменные блоки, из которых сложили портал гробницы, некогда покрывали письмена или орнаменты. Однако время, ветры, дожди и песок сгладили их, и разобрать, надпись перед ним или узор, Дин Гуанчжи не сумел. Быть может, при свете дня резьба выглядела бы отчетливее, чем в сгущающихся сумерках.

К своему удивлению, Дин Гуанчжи не обнаружил ни остатков ворот, ни каменной плиты, которая закрывала бы ведущий внутрь холма ход. Как будто усыпальница и вовсе не была заперта. Ловушка? Или просто коридор-преддверие, ведущий к истинному входу?

Записки учителя обрывались на описании этого места. Дин Гуанчжи остановился в нерешительности. Он прошел весь долгий путь, следуя указаниям наставника, но далее ни помощи, ни подсказки ждать было неоткуда.

Ему стало жутко от того, что он вот-вот собирался свершить: потревожить покой усыпальницы древнего владыки. Ночью, подобно вору, пробраться внутрь в поисках того, чем Жу Яньхэ дорожил превыше всего на свете. Легенды так и не могли сойтись на том, что же именно было талисманом – меч или печать из красной яшмы. Однако и из легенд, и из хроник следовало, что император не расставался с этими предметами. И оба они были погребены вместе с ним. Никто из последующих государей и рвущихся к власти честолюбивых генералов не называл себя владельцем этих вещей. Лишь пятьсот лет назад правитель Таолу⁷ чуть не стал всеобщим посмешищем, приняв за печать Жу Яньхэ грубую подделку.

Это было непочтительно по отношению к мертвому императору. Но Дин Гуанчжи, как и его учитель, желал помочь родной стране. Данцзе вот-вот падет под неуклонным натиском Цзиньяня, и тогда своенравные правители династии Тянь провозгласят возрождение Яшмовой Державы под своим знаменем. Сокол взовьется в недосягаемую высь.

Дин Гуанчжи перевел дыхание. Мысль о торжестве Цзиньяня придавала ему решительности. Лучше уж запятнать себя неблаговидным поступком, но дать Данцзе шанс выстоять. Дин Гуанчжи сделал шаг к дышащему прохладой темному входу в усыпальницу.

Небольшой язычок бездымного огня заплясал на пальцах, набирая силу. Когда огонек окреп, Дин Гуанчжи зажег фитиль бронзовой лампы, принесенной с собой. Колеблющееся пламя разгоняло темноту едва ли больше, чем на десяток шагов, но Дин Гуанчжи надеялся, что этого будет достаточно.

Уходящий вглубь холма коридор казался бесконечным. В неверном свете лампы Дин Гуанчжи видел – стены облицованы каменными плитами. Сюда не проникали ни ветер, ни песок, и поэтому гладко отшлифованный темный мрамор чуть поблескивал светлыми прожилками, отражая свет.

Дин Гуанчжи прошел не меньше двух десятков шагов, когда заметил на стене коридора талисман, умиротворяющий духов. Рука того, кто вывел на нем письмена и символы, была хорошо знакома. Талисман создал учитель. Встретился ли он здесь с кем-то или же хотел загодя умиротворить дух Жу Яньхэ?

У стены, прямо под талисманом, блеснула потемневшим бронзовым боком курильница. Учитель не только прикрепил на стену талисман, но и возжег благовония. Молился ли он в тот миг об удаче или просил у Жу Яньхэ прощения за то, что нужда заставляет его нарушить покой забытой гробницы?

Дин Гуанчжи аккуратно стер тонкую пыль, успевшую покрыть курильницу, и зажег одну из благовонных пилюль, что всегда носил с собой. Дым тонкой сизоватой струйкой пополз вверх. Запах старой туи⁸ казался чужим в этом недобром запустелом месте. Дин Гуанчжи мысленно обратился к духу Жу Яньхэ, прося простить его за дерзкое вторжение и обещая заказать сотню поминальных служб в знак раскаяния за беспокойство.

За ним вновь наблюдали откуда-то из теней. Дин Гуанчжи чувствовал чье-то внимание – спокойное и холодное. Как присутствие затаившейся в траве змеи, которая с равной вероятностью может и укусить, и уползти прочь. Ни расположения, ни враждебности.

Следовало спешить. Время, которое удалось определить как благоприятное для этого дела, не было бесконечным, а оказаться в древнем склепе в иные часы хотелось менее всего.

Чем дальше уходил коридор вглубь холма, тем прохладнее становилось. И тем тяжелее давили застоявшиеся потоки, движение которых возведенный в неблагоприятном месте курган затруднял еще больше. Никаких следов учителя больше не встречалось. Ни талисманов, ни приметных знаков.

Из темноты стали выступать очертания величественных ворот. Украшенные резьбой столбы поддерживали перекладину, где была выбита надпись. Письменность Великой Цюнцзе не слишком отличалась от древней письменности Яшмовой Ганьдэ, которую по сей день знали все претендующие на ученость люди. Дин Гуанчжи приподнял лампу выше, стараясь разглядеть надпись, но этого было недостаточно. Поняв, что так ему не справиться, он усилил огонек, одновременно заставив его оторваться от фитиля и подняться вверх.

«Не рожденный от живой плоти и не имеющий дыхания да не войдут сюда. Многоликий да не выйдет», – гласили залитые киноварью знаки.

Талисман-заклинание, преграждающий путь демонам внутрь – и путь Меняющим Облик наружу. Дин Гуанчжи озадаченно вернул огонек на фитиль лампы. Защита от демонов понятна, но неужели Жу Яньхэ был одним из Меняющих облик? Но как он мог такое скрыть? Ни в хрониках, ни в легендах о подобном не было ни полслова! Сущность Меняющего Облик утаить не так просто, а правителю, который всегда на виду у сотен людей, – и подавно.

Но не значит ли это, что вместе с Жу Яньхэ был погребен кто-то из Многоликих, возможно – слуга правителя? В те жестокие времена подобное отнюдь не было редкостью. Дин Гуанчжи почувствовал, что между лопаток выступил ледяной пот. Но даже если и так – кто смог бы выжить за столько веков без воды и пищи? Меняющие Облик нуждаются в этом, пусть и в меньшей степени, чем люди.

Гигантские тяжелые створки ворот, запирающих вход, были закрыты неплотно. Отворил ли их учитель? В коридоре нигде не было тела – значит ли это, что он вошел внутрь? Или ворота приоткрыл кто-то другой?

Внезапно Дину Гуанчжи послышался шепот. Еле различимый женский шепот и шелест шелков. Стены коридора словно начали изгибаться и кривиться перед глазами, письмена поползли по столбам, точно живые. А голос все шептал и шептал на незнакомом языке, будто торопился что-то поведать.

Руки сами собой сложились в печать, рассеивающую наваждения. Стены перестали кривиться. Знаки резьбы замерли на месте… но не на прежнем, а на том, куда они успели передвинуться.

Впервые за многие годы Дину Гуанчжи стало по-настоящему страшно.

Глава 1

– Я беспокоюсь за Его Высочество. – Голос Чжучжэн звучал ровно и раздумчиво. Она не привыкла выдавать свои истинные чувства. – Я рада, что государь принял решение о путешествии Его Высочества, но все же опасаюсь, что вдали от столицы недругам будет проще нанести удар.

Многое не звучало вслух даже сейчас, в этих десятки раз проверенных покоях, куда непросто было попасть стороннему человеку. Во дворце недоговаривать, обходясь полунамеками, быстро становится привычкой.

Юноша, замерший в почтительном коленопреклонении в шести шагах от возвышения, на котором сидела Чжучжэн, не шелохнулся. Ни на фэнь⁹ не дрогнула и не приподнялась склоненная до самого пола голова.

Чжучжэн оперлась о подлокотник, с задумчивым интересом рассматривая того, кого привел Юн Ичэн, узнав о ее тревогах. Бессмертный. Один из тех пугающих и почти легендарных Десяти Тысяч Мертвых. Это должно было помочь. Личный телохранитель Хао Вэньянь – славный юноша, безоговорочно преданный ее сыну, но и он едва ли сможет уберечь принца от всех бед и опасностей. И если вдруг выйдет так, что не справится даже бессмертный… значит, Шэнли не суждено уцелеть.

Внутренне содрогнувшись, Чжучжэн постаралась отогнать эту мысль. Нет, ее сын будет жить, чего бы то ни стоило! Быть может, не на Яшмовом троне, но будет! Хао Вэньянь и этот жутковатый телохранитель защитят его – если хотя бы половина того, что рассказывают о возможностях бессмертных, правда, то императрица просто не найдет убийц, способных справиться с такой охраной. А если после этого удастся еще и доказать злой умысел императрицы…

Чжучжэн оборвала сама себя. Не об этом нужно думать в такой час. Еще ничего не произошло, а она уже строит планы, как избавиться от соперницы. Все же двадцать лет вражды и борьбы за сыновей не прошли даром для них обеих.

Удастся ли до конца скрыть природу этого тайного телохранителя, о которой не должен догадаться даже сам Шэнли? На первый взгляд юноша не отличался от прочих молодых людей его возраста. Советник Юн явно успел предупредить его о той роли, что ему предстоит сыграть, и потому бессмертный сейчас был одет как подобает молодому господину из благородной, но пришедшей в некоторый упадок семьи: скромно, но достойно, без излишней демонстрации отсутствия богатства. Если не знать, какую цену лучшим нефритом пришлось уплатить за его услуги, и правда легко поверить, что это один из тех многих молодых людей, которых родственники стараются пристроить в свиту высшей знати в надежде на то, что они построят карьеру.

Чжучжэн сделала легкий жест рукой.

– Сиятельной госпоже угодно, чтобы вы поднялись, – тут же отозвалась дама Со Мэйсю, верно истолковав пожелание Чжучжэн.

Бессмертный послушно выпрямился и снова неподвижно замер. Теперь Чжучжэн могла рассмотреть его лучше.

Да, ничто не выдавало его природу даже при пристальном взгляде. Разве что лицо могло бы показаться кому-то очень бледным – но такое легко объяснить тем, что молодой господин из щегольства избегает солнечного света. Совершенно не похож на мертвеца, хотя, если верить легендам, после того как Небеса покарали бессмертных за гордыню, они уподобились ликами мертвым. Юноша даже моргал, пусть и реже, чем это делают люди обычно. И дышал – Чжучжэн видела, что его грудь приподнимается и опускается.

Осмотр полностью удовлетворил Чжучжэн. Даже если этот облик лишь фальшивая личина, она достаточно убедительна, чтобы обмануть самого внимательного наблюдателя. Чжучжэн удовлетворенно улыбнулась, чуть заметно кивнув советнику Юну.

Дежурившая у дверей покоев дама, войдя, склонилась в малом поклоне:

– Его Высочество с почтением и любовью ожидает позволения войти.

– Я с радостью в сердце ожидаю его, – отозвалась Чжучжэн.

Легкое указующее движение веера Со Мэйсю – и бессмертный понятливо переместился левее и дальше от возвышения, на котором сидела Чжучжэн. Очень быстро и гибко, словно перетек с одного места на другое.

Обычно Чжучжэн принимала сына, не скрываясь за тонкой газовой шторой. А некогда и вовсе пренебрегала завесой, отлично сознавая, что равных ей по красоте нет. Но сейчас, когда молодость ушла, тончайшая ткань стала спасением, скрадывающим следы, оставленные ходом времени. И в присутствии бессмертного Чжучжэн чувствовала себя неготовой предстать без спасительной тончайшей завесы.

Произнесенные слова приглашения не были пустой, предписанной дворцовым этикетом фразой. Вид Шэнли действительно неизменно наполнял сердце Чжучжэн радостью. И отнюдь не потому, что сын оказался для нее шансом стать императрицей-матерью. Шэнли просто был единственным и любимейшим ребенком Чжучжэн. Первенцем. Главным сокровищем.

Шэнли подошел к самому подножию возвышения, к тому месту, где его уже ждала положенная служанкой подушка. Верный Хао Вэньянь следовал за ним, держась на шаг позади.

– Матушка. – Поклон принца был легким и чуточку небрежным. – Вы пожелали видеть меня, и я не смел заставлять вас ждать.

Чжучжэн с нежностью улыбнулась, любуясь красотой, юностью и беспечным изяществом сына. Его отец, когда они оставались вдали от посторонних глаз и обязательных требований этикета, вел себя сходным образом.

– Благодарю, Ваше Высочество. – Чжучжэн слегка наклонила голову, приветствуя сына и отвечая на почтительный поклон Хао Вэньяня. – Мне хотелось внести свою лепту в подготовку вашего скорого путешествия. Молодой господин Чжу Юйсан родом из Цзянли, и я надеюсь, что он сможет развлечь вас в дороге.

При упоминании своего имени бессмертный склонился в земном поклоне перед принцем, коснувшись лбом пола.

Шэнли посмотрел на представленного матерью нового члена своей свиты слегка заинтересованно. А вот Хао Вэньянь буквально впился в бессмертного внимательным взглядом, изучая и оценивая.

Чжучжэн заметила, что Шэнли едва заметно нахмурился, услышав о предстоящем путешествии в Цзянли. У нее складывалось впечатление, что сын не испытывает особенной радости по поводу предстоящего приключения. Оно действительно выглядело не слишком приятно. Как будто император нарочно убирал второго сына из столицы, чтобы как-то успокоить императрицу, требующую незамедлительного объявления, кто же из двух принцев станет наследником.

Но, какие бы чувства ни испытывал Шэнли, он доброжелательно улыбнулся застывшему в поклоне человеку.

– Рад приветствовать, Чжу Юйсан. Надеюсь, пребывание в моей свите не покажется тебе чрезмерно скучным. – Шэнли небрежно обмахнулся веером. – Я полностью доверяю выбору своей матери… ты не приходишься родичем советнику Чжу Иньпэю?

– Для меня честь удостоиться места среди сопровождающих Ваше Высочество. – Чжучжэн впервые услышала голос бессмертного. Чуть глуховатый, но довольно приятный. – Нет, достопочтенный советник Чжу не является родней моей семье.

– А! – Шэнли явно был этим доволен. Видимо, услышав знакомую фамилию, он решил, что советник Чжу пытается пристроить в его окружение какого-то бедного родственника. – Я думаю, ты сможешь рассказать, что действительно интересно в Цзянли и что непременно стоит повидать.

– Я в полном распоряжении Вашего Высочества и приложу все усилия, чтобы оправдать его милость.

Шэнли исподволь бросил взгляд на мать, словно спрашивая – так ли необходимо присутствие этого человека в его свите. Чжучжэн с легкой улыбкой едва заметно кивнула в ответ, зная, что сын верно истолкует и кивок, и улыбку. Шэнли, как и в детстве, понимал ее без слов. И, как и в детстве, доверял ей.

Доверял ей и Хао Вэньянь. Чжучжэн заметила, что юноша увидел их с Шэнли обмен взглядами, и скрытое напряжение, с которым он изучал Чжу Юйсана, как будто немного ослабело.

Юноши покинули ее покои втроем, и это показалось Чжучжэн хорошим знаком. Было ясно, что Шэнли принял в свое окружение рекомендованного ею спутника хотя бы на время путешествия. Принц был достаточно своенравен, чтобы не молчать, если что-то приходилось ему не по душе.

Теперь Чжучжэн могла отбросить в сторону газовый занавес – не было нужды ни прельщать советника Юна, ни скрывать от него изменившееся от возраста лицо. Слишком давно и хорошо они знали друг друга.

– Как себя чувствует твоя племянница?

– Лифэн здорова, благодарю за внимание к ее скромной персоне. – Юн Ичэн внимательно взглянул на Чжучжэн, ожидая продолжения.

– Сколько ей лет? Семнадцать, если я помню верно?

– Совершенно верно. – Взгляд советника Юна стал еще более внимательным.

– Прекрасный возраст, – раздумчиво вздохнула Чжучжэн.

Ей самой было семнадцать, когда она вошла в золотые ворота дворца в числе тех, кого отобрали в наложницы императору. Как давно это было…

– Лифэн уже помолвлена?

По лицу советника Юна скользнула тень. Едва заметная. Но достаточная, чтобы Чжучжэн не потребовался ответ.

При рождении с Юн Лифэн случилось несчастье. Повитуха по неосторожности повредила ножку, что сделало девочку хромой без всякой надежды на излечение. Этот изъян не отменял ни ума, ни привлекательности девушки, но в глазах многих был непреодолимым препятствием для замужества. Именно поэтому ворота императорского дворца оставались закрыты перед Лифэн, несмотря на все ее достоинства: женщины, допущенные к взору членов императорской семьи, не должны иметь изъянов во внешности. Это же заставляло не слишком умных женихов обходить ее при сватовстве. Тех же, кто был готов взять в жены хромую девушку лишь для того, чтобы породниться с домом Юн, отсылала прочь сама семья.

– Если путешествие Его Высочества по Цзянли пройдет благополучно и он вернется в добром здравии, я буду просить ее руки для Хао Вэньяня.

Юн Ичэн почтительно склонил голову, произнося слова благодарности, но Чжучжэн подозревала, что советник сейчас размышляет, достойная ли это награда. Хао Вэньянь происходил из рода, времена славы и силы которого остались в прошлом. Однако он был молочным братом и наперсником Шэнли, с младенчества воспитанным вместе с принцем. Чжучжэн относилась к юноше почти по-матерински и считала себя обязанной устроить хороший брак для Хао Вэньяня – его собственная семья жила не в столице, а сам он был слишком занят охраной принца. Ее стараниями Хао Вэньянь получит в жены девушку, которую Чжучжэн с радостью увидела бы на месте собственной невестки, Юн Лифэн – хорошего мужа, а дом Юн будет еще сильнее привязан к принцу Шэнли в близящейся борьбе за трон. Путешествие принца в Цзянли и нынешнее затишье лишь короткая передышка перед грозой. Чжучжэн всей душой молилась о том, чтобы она разразилась нескоро.

* * *

Дворец, который занимал второй принц Цзиньяня Тянь Шэнли, окружали клены, местами почти соприкасающиеся кронами. Осенью резиденция принца тонула в пламени покрасневших листьев, приобретая особую прелесть. А сейчас, в середине лета, клены стояли зеленой стеной, укрывая дворец от яркого солнца.

Во внутренних покоях сохранялась приятная прохлада. Шэнли опустился на подушки, коротким кивком указав Хао Вэньяню место рядом. Это означало, что все церемонии можно отставить.

– Что скажешь об этом… Чжу Юйсане? – осведомился принц, разливая по чашкам пахнущий анисом и апельсином прохладительный напиток. – Ты всю дорогу рассматривал его так, словно у него под волосами синие перья.

Шэнли и сам внимательно изучал этого нежданного спутника, найденного матерью буквально в последние дни перед отбытием в путь. Задавал неожиданные, вроде бы ничего не значащие вопросы. И по первому впечатлению Чжу Юйсан показался ему вполне приятным человеком. К тому же суждениям матери Шэнли привык доверять – а та явно желала, чтобы он принял этого человека из Цзянли в свое окружение.

Хао Вэньянь с благодарным полупоклоном взял чашку с питьем. Слегка нахмурился и едва заметно повел плечами.

– Мне… – он замялся, как будто пытаясь подобрать слова, – мне он почему-то неприятен.

Шэнли бросил на молочного брата слегка удивленный взгляд. Хао Вэньяня трудно было упрекнуть в предвзятости по отношению к людям. Да, он привык внимательно изучать каждого нового человека, в конце концов, его растили как телохранителя принца. Однако о беспричинной неприязни к кому-либо Хао Вэньянь на памяти Шэнли заговорил впервые.

– Он кажется тебе подозрительным?

– Нет. – Хао Вэньянь нахмурился сильнее. – Это нечто другое. Я впервые почувствовал что-то подобное. Сразу, как только оказался в одних покоях с ним.

Казалось, Хао Вэньяня сильно смущало и то, что он испытывал такую неприязнь к кому-то, и то, что не мог объяснить причину этого чувства. Шэнли ободряюще улыбнулся ему.

– Ну что же, значит, не будем спускать с него глаз и спешить слишком доверять. Не то чтобы я подвергал сомнению выбор матушки… впрочем, хорошо бы узнать, что это за род Чжу из Цзянли.

Хао Вэньянь понимающе кивнул. Шэнли сделал из чаши пару глотков и раскрыл веер, задумчиво рассматривая рисунок.

Покидать дворец и ехать куда-то к границам Данцзе не слишком хотелось. Не хотелось надолго оставлять мать без поддержки. Не хотелось расставаться с отцом-императором, чье состояние все больше тревожило Шэнли. И не только ему было очевидно, что здоровье Сына Неба ухудшается. Императрица действовала все активнее, пытаясь убедить императора объявить наследника – и, конечно же, этим наследником должен был стать принц Шэньгун, ее сын.

К брату Шэнли не питал особой неприязни. Быть может, если бы их матери не соперничали, принцы могли бы неплохо поладить и относиться друг к другу действительно по-братски. Ведь занять Яшмовый трон Шэнли не желал… вернее, почти не желал. Слишком много ограничений, забот и ответственности нес с собой титул императора.

Сейчас крупнейшей победой императрицы и поддерживающих ее родов стала женитьба принца Шэньгуна. И Шэнли подозревал, что матушка уже придирчиво изучает кандидаток, выбирая ему лучшую из возможных невест.

Но Шэнли полагал, что императрица торжествует рано. Разве не ему, второму принцу, император сказал: «Люди должны увидеть и полюбить тебя. А ты – показать, что заботишься о них, увидеть и узнать свою страну». Отец лишь выжидает удобный момент, исподволь желая познакомить народ Цзиньяня именно с Шэнли. А значит, в скором времени его ждала поездка еще куда-то, помимо Цзянли.

Ему предстояло побывать в самых значимых для династии Тянь местах. Лично проследить за тем, как наполняются хранилища в ожидании возможного неурожая – в соседнем Милине начиналась засуха, грозящая затронуть и Цзянли. А кроме того, встретиться с прославленным генералом Линем из Данцзе, чтобы скрепить обмен пленными, захваченными во время недавней войны. План отца-императора был предельно ясен: сделать так, чтобы имя принца Шэнли было не просто знакомо всей стране, но и связано с заботой о народе. Тогда явно будет проще обеспечить Шэнли поддержку, когда придет время объявить наследника.

Шэнли сознавал, что понять подоплеку его путешествия в Цзянли способен не только он. А потому следовало держаться так, чтобы казаться безобидным. И он старательно притворялся изнеженным бездельником, которому претит сама мысль заняться чем-то, кроме стихосложения и своих наложниц. Не желал подогревать честолюбие матери – женщины, многие годы остававшейся возлюбленной императора, которой лишь политическая игра знатных родов помешала стать императрицей.

Нет, Шэнли решительно не желал первым поднимать знамена борьбы за Яшмовый трон. Однако не собирался и отказываться в случае, если отец-император все же объявит его своим преемником.

Хао Вэньянь молча сидел рядом, отпивая из чаши и ожидая, когда принц отвлечется от своих размышлений. За многие годы молочный брат стал для Шэнли настолько привычным, что он почти не замечал его присутствия. Скорее он замечал отсутствие Хао Вэньяня, когда тот раз в год отправлялся на десяток дней выразить почтение своим родителям или раз в месяц получал три дня отдыха от службы.

Шэнли посмотрел на неизменно серьезное лицо Хао Вэньяня, чувствуя непреодолимое желание подразнить его.

– Раздумываешь, сколько продлится наше путешествие? Месяца четыре, я думаю, не меньше… а то и все пять. Боишься, что твой цветок персика заскучает в разлуке?

– Ваше Высочество! – Хао Вэньянь немедленно смутился.

– Ты ведь никогда не оставлял ее больше, чем на месяц. – Смущение собеседника только подзадорило принца. – Не боишься, что она начнет искать забаву от скуки? То, что она тебе так долго не надоедает, я не удивляюсь – ты же видишь ее раз в месяц…

Хао Вэньянь неловко улыбнулся. Два года назад он выкупил в доме для утех девушку, которую поселил в подаренной ему за службу городской усадьбе. В этом не было ничего удивительного – благородные юноши, начав жить своим домом, часто заводили постоянных наложниц, если не питали пристрастия к более легкомысленным развлечениям в цветочных кварталах. Удивительным для принца было разве что постоянство Хао Вэньяня, который с тех пор больше не посмотрел в сторону других женщин, как будто был примерным мужем.

Смущение Хао Вэньяня стало настолько заметным и сильным, что Шэнли, против обыкновения, почувствовал некоторую неловкость за свои шутки.

–Если хочешь – можешь быть свободен до часа нисхождения вод¹⁰. Проведай ее еще раз, прежде чем мы уедем.

Благодарность сменила смущение на лице Хао Вэньяня. Однако почти сразу он вновь нахмурился и качнул головой.

– Нет, Ваше Высочество. Я признателен за заботу, но прошу позволить мне отказаться. Мне… я не смогу быть спокоен, когда молодой господин Чжу недалеко от вас.

Брови Шэнли чуть приподнялись в удивлении. Неужели непонятная неприязнь к Чжу Юйсану у Хао Вэньяня настолько сильна? Это было странно. И это требовало объяснений.

Глава 2

Храм в честь принцессы Линлинь в Яньци не был самым большим и пышным в Цзиньяне. Однако он был самым старым – и считался самым красивым. И, безусловно, самым почитаемым. Иначе и быть не могло. Именно в Яньци принцесса появилась на свет, и здесь же произошло ее вознесение. Обойти этот храм вниманием при путешествии для Шэнли было бы непростительной оплошностью.

Величайшей добродетелью Линлинь была приверженность справедливости. Ее нежелание поступиться убеждениями даже перед ликом неминуемой гибели некогда стало одной из первых капель, что склонили чашу весов на сторону опального принца Яньли, который и стал основателем династии Тянь.

Обычно на статуях покровительница взыскующих справедливости изображалась в пышных церемониальных одеждах, со строгим, даже суровым лицом. Но в храме Яньци изваяние принцессы было иным. Линлинь выглядела именно принцессой – нарядной, красивой, совсем молодой и скорее приветливой, чем строгой.

– Это изваяние самое правдивое. – Глуховатый голос Чжу Юйсана звучал негромко из почтения к небожительнице. – Мастер, создавший его, видел Ее Небесное Высочество лично, еще до того, как она вознеслась.

Шэнли с интересом вгляделся в улыбающееся лицо статуи. Да, искусство мастера действительно было велико. Но как искать у такой изящной красавицы поддержки в столь серьезном деле, как следование долгу и беспристрастной справедливости? Неудивительно, что со временем Линлинь стали изображать суровой дамой с непреклонным ликом.

Росписи на стенах повествовали о самых важных эпизодах из жизни принцессы. Эту историю Шэнли знал с детства, причем в разных вариантах – как историю смелости и следования долгу, как историю о том, что стало началом успешной борьбы предка с династией У, и как прекрасную повесть о несчастной любви принцессы и генерала Хао Сюаньшэна. Последний вариант особенно нравился поэтам и авторам пьес для театра.

– А фрески? – так же негромко спросил Хао Вэньянь, рассматривая росписи. – Художник тоже рисовал их по памяти?

– Да. – Чжу Юйсан склонил голову перед алтарем и коснулся лбом сложенных ладоней, отдавая почтение принцессе.

Особый интерес Хао Вэньяня к фрескам принц отлично понимал. Его молочный брат оказался прямым потомком младшего брата генерала, и история Хао Сюаньшэна была для него частью истории рода.

В том, что и писавший фрески художник слыл очевидцем событий, не было ничего удивительного. Именно в Яньци обезумевший от горя генерал Хао привез остававшееся нетленным тело принцессы. И именно здесь ее отец, ван¹¹ Цзянли, и генерал преклонили колени перед будущим основателем династии Тянь, первыми признав его власть. Отец-император совершенно не случайно отправил Шэнли в эти места. Для династии Тянь они навеки будут иметь особое значение.

Шэнли и Хао Вэньянь возложили дары к ногам принцессы. Принц вновь задумчиво заглянул в улыбающееся, приветливое лицо. Она казалась слишком молоденькой и хорошенькой для того, чтобы так бестрепетно пожертвовать своей жизнью, дабы просто упрекнуть кого-то в несправедливости.

Чжу Юйсан присоединился к ним. Еще один тонко свитый из золотой бумаги цветок и выточенный из сердолика флакончик с благовониями легли рядом с подношениями принца. Чжу Юйсан низко склонил голову и коснулся лбом сложенных ладоней – как делают не просто пришедшие почтить небожителя, а верные последователи культа.

– Ты почитаешь Ее Небесное Высочество? – поинтересовался Шэнли уже за храмовой оградой.

Принцесса покровительствовала не только тем, кто взыскует справедливости. Ей поклонялись многие судьи. А еще выданные против воли замуж женщины, прося твердости духа для того, чтобы остаться верными супружескому долгу.

– Да, Ваше Высочество. Ваш слуга питает надежды на то, что сможет удостоиться звания судьи и окажется достойным и справедливым последователем Ее Небесного Высочества.

Желание Чжу Юйсана стать судьей показалось Шэнли несколько странноватым. Он совершенно не производил впечатления человека, желающего копаться в чужих дрязгах. Но если Чжу Юйсан действительно этого хочет… после возвращения можно будет похлопотать о такой награде для него.

В целом путешествие Шэнли находил вполне приятным. И даже интересным. Довольно необычно было оказаться вне привычной с рождения обстановки дворца и получить такую свободу в своих решениях. До определенных пределов свободу, конечно. Наставник Ли строго следил за тем, чтобы принц придерживался принятого плана поездки и не слишком пренебрегал своими обязанностями. Однако ускользнуть из-под его надзора сейчас было проще, чем в столице.

Вопреки первоначальной настороженности, которую в Шэнли пробудила неприязнь, высказанная Хао Вэньянем, Чжу Юйсан понравился принцу. Сдержанный, серьезный, воспитанный не хуже юношей из знатных родов столицы и, что стало особенно приятным, лишенный подобострастия, ожидаемого в провинциале. Он действительно мог многое рассказать о Цзянли, оказался неплохим собеседником, недурно играл на флейте – словом, вполне вписался в ближний круг свиты Шэнли. Только вот Хао Вэньянь продолжал коситься на него так, словно Чжу Юйсан был с ног до головы покрыт некоей отвратительной слизью, которую больше никто не замечает. Шэнли улавливал, что каждый раз, как они оказывались у ворот какого-либо храма, Хао Вэньянь впивался взглядом в Чжу Юйсана, как будто ожидая чего-то. Но сколько бы принц ни расспрашивал своего молочного брата, тот так и не смог внятно объяснить причины своей неприязни. Это непонимание и неспособность что-то сделать со своими чувствами явно смущали и раздражали самого Хао Вэньяня. Если бы Шэнли не так хорошо знал его, то решил бы, что молочный брат попросту ревнует… только вот Хао Вэньяню было чуждо подобное. Никто во всем Цзиньяне не мог сравниться с ним по близости к Шэнли.

Все проверки, тайно предпринятые принцем и Хао Вэньянем, указывали на то, что в Цзянли и правда издавна проживает пришедший в сильный упадок род Чжу. Двадцать лет назад, во время большого поветрия, он почти вымер и так и не смог вернуть себе прежнее положение. Более того, Чжу Юйсан, смущаясь и благодаря за оказанную честь, даже ответил согласием на предложение на обратном пути показать принцу родную усадьбу.

До прибытия генерала Линя из Данцзе оставалось еще несколько дней, которые можно было провести в свое удовольствие. И поездка к порогам Юйхэ должна была стать очередным развлечением.

Шэнли не слишком восторгался ночевками в походных шатрах. Как бы ни старалась его свита обеспечить надлежащие удобства и роскошь, все же это слишком отличалось от привычной принцу обстановки дворцов и богатых усадеб. Однако величественная красота кипящих порогов и водопадов Юйхэ отчасти примирила Шэнли с необходимостью несколько ночей провести в шатре.

Еще одним удовольствием, которому можно было без ограничений предаваться в поездке по столь отдаленным местам, не задумываясь о том, что ненароком устроишь потраву крестьянских посевов, – были поездки верхом. При всей изнеженности, Шэнли любил носиться по полям в бешеной скачке. И в дальних областях Цзянли он мог сполна насладиться любимой забавой.

В тот день они отъехали довольно далеко от лагеря – перед возвращением в Яньци Шэнли хотел своими глазами увидеть самые дальние водопады, в том числе и знаменитый Трехглавый, о котором с восторгом писали путешественники и с воодушевлением рассказывал Чжу Юйсан.

Он и вызвался быть проводником. По его рассказам, он бывал в этих местах ранее и знал дорогу. Хао Вэньянь немедленно нахмурился – но скорее по привычке относиться к молодому господину Чжу с недоверием, которое не мог преодолеть.

Свита оказалась невелика – лишь самое близкое окружение, те, что были молоды и хорошо держались в седле. В большой охране Шэнли не видел смысла. Местность была такова, что незаметно укрыть крупный отряд не получилось бы даже у легендарных генералов прошлого. Да и подкрасться тайком могли бы только невидимки.

Погода располагала к прогулкам. Впервые за много дней солнце перестало так нещадно палить. Небо затянула легкая дымка, обещавшая в скором времени стать плотнее. И быть может, за этой дымкой придут и тучи, которые прольются дождем. Он успокоит одолевающие многих тревоги, что засуха, мучащая Милинь, перекинется на Цзянли.

Трехглавый водопад был уже виден – три бурлящих потока, в полете сливающихся в один и уже едиными падающих в воды Юйхэ. Зрелище впечатляло величественной красотой даже издали, и Шэнли уже представлял, что они увидят, когда приблизятся, как вдруг от созерцания его отвлекла лошадь. Сяоюэ, его любимица, почему-то начала нервничать. И не только она одна. Забеспокоились и другие кони.

Почти одновременно с этим указывавший дорогу Чжу Юйсан придержал своего коня и предостерегающе вскинул руку.

– Здесь что-то не так, – услышал принц напряженный голос Хао Вэньяня, – господин Чжу! Бывало ли тут такое ранее?

– Нет. – Лицо обернувшегося Чжу Юйсана выглядело встревоженным. – Здесь всегда было спокойно.

Кони нервничали все сильнее, переступали ногами, всхрапывали, прижимая уши. Шэнли старался успокоить Сяоюэ, озираясь по сторонам. Местность вокруг выглядела безмятежной, серебристо сияли воды Юйхэ, шумел в отдалении, низвергаясь с высоты, Трехглавый… что же встревожило коней, Чжу Юйсана и Хао Вэньяня? И почему лишь их?

– Ваше Высочество. – Чжу Юйсан был серьезен и собран. – Прошу вас вернуться в лагерь. Что-то потревожило это место.

– Господин Чжу прав. – Хао Вэньянь сдерживал храпящего коня. – Я не знаю, что это, но лучше не оставаться здесь.

Шэнли мимоходом удивился такому единодушию прежде не ладивших спутников, но не успел ничего ни сказать, ни сделать.

Со Ливей вскрикнул, с трудом удержавшись на взвившемся на дыбы коне. У ног его вороного медленно вспух пузырь земли. Вспух и лопнул, оставив на поверхности истлевший череп в остатках разбитого шлема.

Шэнли ощутил укол ужаса. Земля вокруг шла волнами, словно медленно кипящая вода, вынося наверх разбитые кости людей и лошадей, позеленевшие шлемы и мечи, какие-то темные куски, в которых невозможно было угадать то, чем они были раньше. Кони хрипели, бешено ржали, вставали на дыбы. Несколько спутников Шэнли не смогли удержаться в седлах и оказались на исходящей пузырями земле, среди костей и древнего оружия.

– Держитесь! – Обычно смуглое лицо Хао Вэньяня было пепельно-бледным, но повод Сяоюэ он перехватил твердо. – Надо уходить!

Шэнли вцепился в гриву Сяоюэ, не находя сил возразить. Со Ливей, ухитрившийся совладать со своим конем, оказался рядом, готовый прикрыть принца с другой стороны… но от чего и как, если ужас творился прямо под их ногами?

Краем глаза Шэнли заметил, что Чжу Юйсан, каким-то чудом удерживаясь верхом, сложил руки в странном жесте. Неужели печать? От напряжения лицо Чжу Юйсана застыло и словно заострилось. Но земля рядом с ним стала успокаиваться. Хао Вэньянь, переглянувшись с Со Ливеем, начали своими конями теснить Сяоюэ ближе к спокойному месту.

Круг ровного покоя медленно, словно преодолевая сильное сопротивление чего-то незримого, расходился дальше. Земляные волны и пузыри сглаживались и утихали. Успокаивались и лошади. Потрясенные люди переглядывались, переводя дыхание.

Все стихло. Чжу Юйсан тяжело уронил руки, устало ссутулившись в седле.

– Хао Вэньянь… довольно. Я думаю, все кончилось. – Шэнли словно заново учился говорить, с трудом проталкивая слова пересохшим горлом.

Хао Вэньянь выпустил повод Сяоюэ. На его лицо постепенно возвращались краски.

Куда ни падал глаз – повсюду землю усеивали кости и сломанное оружие. Как будто земля вдруг изрыгнула давно погребенное поле битвы.

Принц торопливо сделал несколько глотков из поданной Хао Вэньянем фляги, пытаясь справиться с пережитым страхом.

– Так ты заклинатель?

– Ваше Высочество правы. – Чжу Юйсан с видимым трудом расправил опущенные как под тяжелой ношей плечи и попытался поклониться. – У меня есть скромный дар.

Шэнли сделал еще глоток, с новым интересом глядя на него. Так вот почему матушка рекомендовала его в сопровождающие? Шэнли ни за что бы не признал в Чжу Юйсане заклинающего – те, кого принцу доводилось видеть ранее, были почтенными мужами в возрасте, больше похожими на ученых или отшельников.

Со Ливей отважился спешиться и теперь внимательно рассматривал один из выброшенных землей мечей.

– Он полностью бронзовый, – в его голосе слышался пережитый недавно страх, который он даже не пытался скрыть, – такой древний… жутко представить…

– Здесь была битва? – подал голос еще кто-то.

– И убитые остались без погребения. Должно быть, их души в гневе и устали ждать, когда о них вспомнят. – Еще один говоривший бросил взгляд на Чжу Юйсана, словно ожидая подтверждения своим словам, но тот не успел ответить.

– По возвращении мы отдадим распоряжение провести здесь поминальную службу. – Шэнли не желал задерживаться тут более ни на миг. Даже красоты Трехглавого водопада уже не влекли принца. – А также прикажем, чтобы собрали все кости и похоронили достойно, дабы упокоить несчастных.

* * *

– И как тебя зовут на самом деле? – Шэнли отпил чай. Где-то внутри время от времени возобновлялся холодный озноб, напоминавший о пережитом страхе. Однако руки уже не дрожали.

– Чжу Юйсан, Ваше Высочество. Я готов дать Небесную Клятву в том, что это действительно мое имя и что я из рода Чжу из Цзянли.

Шэнли качнул головой. Нет, Небесная Клятва – слишком серьезно для такого случая. Но если готовность поклясться высказана искренне, а похоже, именно так и есть, то это говорит в пользу того, что Чжу Юйсан честен.

– Если ты солгал, то помни, что ты солгал сыну императора в присутствии двух свидетелей.

В шатре, помимо принца и Чжу Юйсана, находились Хао Вэньянь и Со Ливей. Шэнли рассудил, что эти двое должны знать все обстоятельства. Племянника дамы Со, ближайшей помощницы матери, Шэнли относил к числу тех, кому можно было довериться.

– Я не посмел бы, Ваше Высочество.

Шэнли нахмурился и переглянулся с Хао Вэньянем.

– То, что ты говорил в храме принцессы Линлинь о желании стать судьей, тоже правда?

– Да, Ваше Высочество. Я надеюсь, что смогу быть справедливым и беспристрастным судьей.

– Но ты заклинаешь духов. – Шэнли не оставлял попыток разъяснить для себя все, что только возможно, о способностях Чжу Юйсана.

– Обнаружив у меня дар, почтенные родичи сочли за благо найти наставника, который обучил меня некоторым приемам и практикам. Однако истинным своим призванием я считаю службу судьи. – Чжу Юйсан, до сих пор отвечавший, склонившись в земном поклоне, все-таки поднял голову, чтобы взглянуть на принца. Совсем ненадолго. На пару мгновений.

Шэнли в раздумчивости потер висок и переглянулся с Со Ливеем. Тот коротко пожал плечами. Все казалось вполне достоверным. Правда, насколько возможно занятие места судьи способному заклинать? Нет ли каких-то запретов для этого? Об этом надо обязательно поинтересоваться у наставника Ли.

– Моя госпожа матушка знала о твоих особых способностях?

Чжу Юйсан заметно медлил с ответом, и это замешательство лучше всяких слов говорило Шэнли, что его догадка на поле костей была верна – мать знала обо всем.

– Да, Ваше Высочество. Прошу простить за умолчание об этом, сиятельная государыня не желала привлекать внимание…

Шэнли кратким жестом оборвал оправдания Чжу Юйсана:

– Я ни в чем не обвиняю тебя. Ты всего лишь не смел ослушаться приказа моей матери.

А вот с матушкой по возвращении ему предстоит неприятная беседа. Шэнли привык к тому, что у них нет секретов друг от друга. И вдруг обнаружил такой сюрприз. Да, понятное дело, что мать не хотела привлекать внимание к талантам Чжу Юйсана, но Шэнли-то можно было сказать! Однако теперь дар молодого Чжу – сорочья тайна. Слишком много людей видело, как он усмиряет костяное поле. Шэнли задумался. А почему бы и нет? Весьма небесполезно иметь в своей свите заклинающего, особенно когда это не заросший бородой старец, а недурно воспитанный молодой господин. Вероятно, с карьерой судьи Чжу Юйсану придется повременить…

Шэнли переглянулся с Хао Вэньянем, который, хмурясь, рассматривал Чжу Юйсана так, словно впервые его увидел. Возможно, то необъяснимое недоверие, питаемое молочным братом к молодому Чжу, объяснялось тем, что Хао Вэньянь подспудно чувствовал, что тот нечто скрывает? Изменится ли это теперь? Шэнли хотелось бы, чтобы в его близком окружении не возникало распрей.

– Я желаю, чтобы ты и далее оставался в моей свите, – голос принца звучал легко и благожелательно, – но не смей никогда лгать мне.

Он уже был готов к заверениям Чжу Юйсана о том, что тот никогда не осмелится произнести ни слова лжи, но заклинатель лишь поклонился еще ниже:

– Выражаю благодарность Вашему Высочеству. Располагайте мною.

– И все же, что это было? – нарушил молчание Хао Вэньянь. – Там, в поле. Действительно когда-то была битва?

– Да. Очень давно.

– Больше тысячи лет назад, судя по оружию, которое показалось из земли. – Со Ливей покачал головой. – Я видел похожий меч в храме принятия обетов в старой столице. Настоятель утверждал, что он едва ли не времен Яшмовой Ганьдэ.

– Но почему все пришло в беспокойство именно сейчас? – Хао Вэньяня, кажется, ничуть не волновало происхождение и древность выброшенного землей оружия.

– Не знаю. – Чжу Юйсан покачал головой. – Я лишь старался успокоить духов и не обращал внимания на прочее.

Хао Вэньянь метнул на него взгляд, в котором явственно читалось «а не ты ли в этом виновен?», но от прямых обвинений воздержался. Похоже, он не спешил отбрасывать недоверие к Чжу Юйсану.

Принц решил, что пока не станет в это вмешиваться. В конце концов, кто-то должен сохранять осторожность и не спешить открывать двери. И Хао Вэньяня легко оправдать тем, что он просто выполняет свой долг.

Сейчас, когда пережитый страх отступал, Шэнли чувствовал интерес. В самом деле, что там случилось?

– Если бы у тебя было больше времени – ты смог бы понять, что… – Принц задумался, подбирая подходящее, на его взгляд, слово. – Что пробудило поле?

Чжу Юйсан, помедлив, словно прислушивался к чему-то, кивнул. Шэнли взял из рук Со Ливея чашу со свежим чаем.

– Значит, когда будем возвращаться из Яньци, снова посетим его.

Будь на то только воля принца, они бы не стали ожидать так долго. Но близилась встреча с генералом Линем, и наставник Ли просто изведет нравоучениями вперемешку с сетованиями на свою неспособность справиться с наставлением Его Высочества, если они хоть немного опоздают. В отроческие годы Шэнли не отказывал себе в удовольствии поизводить наставника. Но сейчас это уже казалось недостойным. Слишком ребяческим.

Глава 3

Этот человек напоминал полубезумного бродягу. Худой, в истрепанных пропыленных одеждах, с блуждающим диким взглядом и, кажется, не слишком понимающий обращенную к нему речь. Несомненно, не потерять окончательно человеческий облик и куда-то идти он мог только благодаря своей спутнице – такой же покрытой пылью с ног до головы, в таком же поношенном платье, изначальный цвет которого едва можно было угадать.

Платок, коим женщина оборачивала голову и лицо, чтобы уберечь их от солнца, сейчас был размотан, и Линь Яолян мог как следует ее рассмотреть. Совсем еще молодая. Не похожая на простую крестьянку ни лицом, ни манерами – как и ее спутник, в котором даже в этом жалком состоянии можно было угадать того, кто не гнул спину с мотыгой в полях. И миловидная. Слишком молодая и миловидная для того, чтобы скитаться по дорогам с полупомешанным.

– Из Данцзе… – задумчиво повторил Линь Яолян, выгадывая время на раздумья.

– Да, благородный господин. Из Лацзы. – Женщина и в самом деле говорила плавно, чуть растягивая слоги, как все уроженцы западных провинций.

– И как же вышло так, что вы оказались в Милине, а оттуда забрели в Цзиньянь?

Женщина оглянулась на тревожно озирающегося слепым взглядом спутника. Опустила голову ниже. Скромно, но без излишнего подобострастия. Что-то было в ее манерах, подтверждавшее подозрения о том, что она не простая крестьянка.

– Благородный господин… взываю к вашему милосердию.

Линь Яолян досадливо поморщился, не желая выслушивать высокопарный лепет о милосердии и прочих достоинствах, коими должен обладать благородный муж. Женщина, заметив его недовольство, взволнованно заторопилась:

– Благородный господин, мой брат навещал своего наставника, удалившегося в Милинь. Однако после смерти почтенного учителя он не вынес потрясения… нам пришлось свернуть с прямого пути потому, что встреченные торговцы были так добры, что довезли нас до храма, где брат смог немного восполнить силы… – Она примолкла, чтобы перевести дыхание.

– В каком храме это было?

– Храм благочестивого наблюдения, что на озере Силинь.

Линь Яолян снова помолчал, в задумчивости рассматривая злосчастных бродяжек. Что же, если нынешнее состояние того, кого женщина называла братом, считается улучшением, то, что с ним было, когда они повстречали сердобольных торговцев? Мог ли он хотя бы переставлять сам ноги?

– А как звали почтенного наставника твоего брата?

Женщина внезапно склонилась лбом до самого пола, немало удивив этим генерала.

– Благородный господин, почтительно молю вас о снисхождении. Имя почтенного наставника было Цюэ Лунли.

Линь Яолян помимо воли приподнял брови, услышав это имя, и с трудом удержался, чтобы не присвистнуть. Замешательство женщины и ее просьбы о снисхождении и милосердии разом перестали быть просто предписанными приличиями почтительными оборотами.

Многие в Данцзе и правда говорили, что неистовый учитель Цюэ после того, как его дом был разрушен, а ученики частью брошены в тюрьмы, частью сосланы в дальние провинции, отправился в изгнание в Милинь. Признание перед лицом верного слуги Лотосового Трона в том, что брат является последователем смутьяна и бунтаря, выглядело слишком рискованным, чтобы оказаться неправдой.

Итак, если верить словам этой женщины, непримиримый Цюэ после стольких лет гонений наконец мертв. Что же, в Шэньфэне многие встретят эту весть с облегчением и даже с радостью. Учитель Цюэ был слишком неудобен для тех, кто счел участь Данцзе уже решенной и не желал противиться растущей мощи Цзиньяня.

Линь Яолян со вздохом прикрыл глаза, мысленно от всего сердца желая духу непокорного старика успокоения. Нельзя сказать, что слова учителя Цюэ не находили отклика в душе генерала. Линю Яоляну тоже было горько видеть, как государь и его окружение отказываются от борьбы и смиряются с угасанием былой славы Данцзе. Как уверяют, что не противиться могучему Цзиньяню суть благо, которое позволит не губить простой народ в безнадежных войнах. Однако Линя Яоляна воспитывали как верного слугу государя. И не дело бывшему командиру с приграничья, волею судеб вознесенного до места одного из высших военачальников державы, оспаривать решения Дворца Лотосов.

Женщина так и замерла в самом низком поклоне, пригнув к полу и голову своего брата. Линь Яолян успел заметить, как лицо этого человека, который не вполне ясно осознавал происходящее, исказилось от горя при упоминании учителя Цюэ. Должно быть, звук имени наставника сумел проникнуть сквозь пелену безумия и вызвать отклик в несчастном разуме. Похвальная верность и привязанность, что и говорить…

– Как ваши имена? – Линь Яолян не собирался показывать, что в душе тронут и кончиной учителя Цюэ, и преданностью его ученика, и участью верной сестры, обреченной теперь быть поводырем и нянькой безумцу.

– Имя моего брата – Дин Гуанчжи, благородный господин. Мое имя – Сяохуамей.

Линь Яолян кивнул и больше не произнес ни слова. Когда, повинуясь его знаку, воины личной охраны вывели брата и сестру Дин прочь, он повернулся к Нину Инъюю.

– Пусть они остаются в лагере под наблюдением. Не позволять им далеко отходить от палатки, но обращаться без лишней строгости. И изыщи способ узнать, был ли среди учеников Цюэ Лунли некто с именем Дин Гуанчжи.

Они пробудут здесь, в Цзиньяне, еще достаточно долго, чтобы срочная весть смогла дойти в оба конца. Быть может, под видом обезумевшего от горя ученика Цюэ в Данцзе пытается проникнуть лазутчик. Хотя слишком уж сомнительное имя и репутация для подобного. Даже у коварства Цзиньяня есть свои пределы. К тому же, что смогут выведать безумец – или притворяющийся безумцем – и женщина? Если только не мутить воду, используя имя учителя Цюэ… вызвать возмущение в Данцзе и воспользоваться этим поводом для новой войны, в которой знамена Данцзе падут окончательно, и страна будет вынуждена пойти под руку Цзиньяня как завоеванные земли, а не присоединившийся по своей воле край.

– Пусть лекари осмотрят мужчину, чтобы проверить, так ли он безумен, как выглядит. И есть ли надежда на его исцеление.

Нин Инъюй понимающе кивнул:

– А если лекари определят, что безумцем он лишь притворяется?

– Пусть доложат незамедлительно. До тех же пор… пусть с ними обращаются хорошо.

Пока не будет доказано иное, эти двое останутся людьми из Данцзе. К тому же, если они лазутчики, видимое принятие генералом под свою защиту может заставить их вести себя беспечнее и допустить ошибку.

Двенадцать лет назад подобные мысли едва ли посетили бы Линя Яоляна. Но двенадцать лет прошли, и прошли непросто. Теперь ему следовало мыслить иначе.

Отослав Нина Инъюя, Линь Яолян в задумчивости прошелся по покоям. В чем Цзиньянь нельзя было упрекнуть, так это в том, что здесь дурно принимают гостей. Генерала Линя и его сопровождающих на всем пути следования до Яньци размещали в лучших домах. Хозяева были вежливы и предупредительны к нуждам гостей из Данцзе и отнюдь не стремились их оскорбить и унизить. Только вот проглядывало за всем этим обращением снисходительное превосходство победителей. Тех, кто чувствует свою силу. Кто осознает, что Данцзе давно уже не равный соперник. Кто знает, что недалек тот день, когда генерал Линь преклонит колени перед соколиными знаменами, покорный воле своего государя, не желающего продолжать обреченную борьбу и цепляться за воспоминания о былом.

Нестерпимо хотелось скорее завершить доверенную ему миссию и вернуться домой. Покинуть места, где все напоминает о том, что, несмотря на славу полководца, он генерал страны, потерпевшей поражение, и его победы в сражениях не смогли помочь Данцзе выиграть войну. Избавиться от вежливого интереса вельмож Цзиньяня, аккуратно и цветисто выражающих восхищение высотой его духа. История о поступке на переговорах разошлась широко, что и говорить…

Тогда он вовсе не собирался преподносить уроки благородства и чести. Всего лишь желал скорее прекратить бессовестный торг, в котором на одной из чаш весов лежало право захваченных в плен солдат Данцзе вернуться на родину. Линю Яоляну доводилось слышать, когда о судьбе тюков соломы говорили с большим сочувствием и интересом, нежели о судьбах этих людей. И чтобы прекратить эти ни к чему не приводящие день за днем обсуждения, он сделал то, за что его теперь славят на всех углах. Всего лишь продал пожалованную за службу усадьбу, в которой он никогда и не побывал. И вот теперь эту историю передают из уст в уста, ставя в пример.

Так и становятся легендами. Линь Яолян невесело усмехнулся. В покоях было душно. Казалось, воздух стал слишком плотным, чтобы им дышать. Он распахнул окно, но облегчения это не принесло. Небо стремительно темнело. Собиралась гроза. Быть может, она принесет дождь, которого все так давно ждут.

* * *

Все голоса, раздававшиеся вокруг, впервые за долгое время говорили на родном языке. Языке Данцзе. Неужели он каким-то чудом успел вернуться домой? Сколько времени прошло? Этого он не знал. Не помнил.

– Дорогой брат, поешь, прошу.

Этот женский голос долгое время был единственным говорившим с ним на языке родного Лацзы. Сестра. Именно она вспоминалась каждый раз при звуках этого голоса. Но была ли у него сестра? Что он помнил? Помнил голос, который звал его братом. Руки, которые всегда поддерживали, помогая идти. Питье и еду, что появлялись, когда голос был рядом.

Они долго куда-то шли. Куда? Не вспомнить. Было жарко, и он длительное время шел один. Где тогда была сестра? Откуда она пришла и в какой миг оказалась рядом?

В поданной чашке оказалась жидкая просяная каша с луком, которую часто едят крестьяне в Данцзе. Он питался ею когда-то. Тогда эта еда казалась ему омерзительной, он помнил свое отвращение. Почему? Она приятна на вкус – и это еда Данцзе! Как может быть противным нечто, связанное с Данцзе?

Он изо всех сил старался вспомнить, зачем он шел. У него не так давно была какая-то цель. В мыслях смутно всплывал путь по изнывающему от жары краю, небогатые деревни и встревоженные лица крестьян, молящих о дожде. Его что-то вело, и это было важно, невероятно важно, куда важнее, чем сочувствие к страшащимся голода людям. Казалось, что если он вспомнит, зачем шел, то сразу поймет и все остальное.

Приходившие к нему люди говорили очень вежливо и даже приветливо. Так, как говорят ученые – не крестьяне. Расспрашивали о чем-то, но он не мог осознать до конца их вопросы. Просили сделать что-то несложное. Дин Гуанчжи старался отвечать, ловя крохи ускользающего смысла, но зачастую, заканчивая фразу, не мог вспомнить, с чего он ее начал. Выполнял просьбы лекарей – да, это были лекари, хотя он и не вполне понимал, в какой миг и как об этом догадался. Понимание того или иного, воспоминание о чем-то… все это происходило случайно, просто выплывая из тумана, окутавшего разум. Но обретенная ясность не всегда оставалась с ним надолго. Чаще снова уходила куда-то, теряясь в неосознании. Гасилась полусном, полубредом.

Хуже всего были приходящие смутные воспоминания, пробуждающие чувства, которые не получалось объяснить. Имя Цюэ Лунли вызывало тяжкую скорбь всякий раз, как Дин Гуанчжи его слышал. Порой он даже плакал от горя, но кем был для него человек с именем Цюэ Лунли? Вспоминался лишь низкий звучный голос, который говорил… да, говорил что-то очень важное. Что-то, что могло все изменить. Что-то, что было связано с его путем по жаркой дороге. Сестра и прочие люди утверждали, что Цюэ Лунли был его учителем. Дин Гуанчжи не помнил этого. Но если один звук имени этого человека повергает его в такую скорбь… вероятно, они правы.

Другое имя, вызывавшее у него чувства, – Линь Яолян. Из разговоров Дин Гуанчжи сумел уразуметь, что они где-то в его ставке, и это радовало. Почему-то возникала уверенность, что они с сестрой в безопасности близ него. Что генерал Линь непременно защитит от любой беды. Что он обязательно поможет ему.

И еще имя. Ши Кунлян. Его упомянули всего два раза – и каждый раз оно вызывало ослепительную ярость. Он ненавидел этого Ши Кунляна, кем бы он ни был. Ненавидел, хотя не мог вспомнить ни его лица, ни причины столь острой ненависти. Кажется, его ярость была столь очевидна, что ее заметили все, кто был поблизости. И потому это имя более не звучало там, где Дин Гуанчжи мог его услышать.

Это выматывало. Порой от попыток вспомнить или понять хоть что-то голова болела так сильно, что Дина Гуанчжи начинало мутить. Тогда сестра клала его голову себе на колени и гладила по волосам до тех пор, пока не отступала боль, обручем сковавшая виски, и не уходила дурнота. Ни у кого не получалось так хорошо справляться с этим, как у нее. В памяти каким-то чудом засели слова одного из лекарей, что разум расколот сильнейшим потрясением, но ее забота и терпение со временем помогут восстановить рассудок вернее, чем все старания его собратьев по ремеслу. Дин Гуанчжи надеялся, что почтенный лекарь прав.

Он пытался поговорить с сестрой. Расспрашивал ее. Она не избегала разговоров, и они беседовали подолгу, порой до тех пор, пока горло не начинало хрипнуть. Но почему-то он совершенно не помнил ни предмета их бесед, ни ее ответов. Они попросту утекали из памяти, как вода из сита.

Еще оставались сны. Тяжелые, изматывающие, после которых он просыпался совершенно больным. Сны, в которых темнота разговаривала с ним многоголосым торопливым шепотом на давно мертвом языке. Звала, просила, требовала, угрожала, сулила исполнение всех самых сокровенных желаний. В этих снах вокруг вставали тонущие во мраке коридоры и переходы, кажущиеся бесконечными. Порталы, ведущие к чему-то запретному, – и во сне он твердо знал, что эти порталы таят опасность для тех, кто отважится шагнуть в них.

Из клубящейся тьмы выступали покрытые замысловатой резьбой плиты. В линиях этой резьбы скрывались ответы на важнейшие вопросы, терзавшие его. Но ни разу сон не оказывался настолько длинным, чтобы Дину Гуанчжи удавалось разобрать начертанные на плитах знаки. Как только причудливые переплетения резьбы, изгибаясь в таинственном танце, начинали складываться в узнаваемые письмена, он просыпался. Иногда – рядом с взволнованной сестрой. Иногда – в новом кошмаре, где над бескрайней, чуть всхолмленной равниной носилась на ветру белесая пыль.

Узкая, шириной едва ли в семь цуней¹², тропа, отсвечивая блеклым серебром, вилась под ногами. Казалось, вьющаяся в воздухе пыль избегает даже коснуться этой тропы. На горизонте темнели очертания чего-то, напоминающего одиноко стоящую посреди равнины крепость. Низко нависало небо странно пепельного цвета. И в этом небе тускло горела гигантская багровая, похожая на недобрый глаз звезда. Одна-единственная. Больше в этом небе, напоминавшем ровный купол, не было ничего. Ни иных звезд, ни луны, ни солнца. Даже облаков.

Ветер, свободно гулявший над этой безжизненной равниной, пронизывал до костей ледяным холодом и одновременно опалял жаром. Багровая звезда не давала света. Блеклый, неяркий, он шел будто отовсюду разом – и в то же время ниоткуда.

Не было ни единой тени. Ни единого звука. Дин Гуанчжи озирался, стоя на блеклом серебре тропы, с которой нельзя было сойти даже половиной ступни. Он не ведал, откуда у него это знание. Не понимал, откуда он пришел в это лишенное теней и звуков место и как он его может покинуть. А багровая звезда, зависшая над темной громадой на горизонте, мерцала в такт ударам сердца, словно маня к себе. Противиться ее зову было невозможно.

Противиться ее зову было необходимо. Ибо нечто, чему Дин Гуанчжи не помнил имени, но с чем была связана его жизнь, не должно было приблизиться к темным стенам.

Глава 4

Его не видели. Люди, мимо которых беззвучно скользил по ночным улицам Чжу Юйсан, не замечали его. Лишь некоторые, самые чувствительные к колебаниям ци, могли ощутить мимолетное прикосновение холода или внезапный укол тревожного беспокойства. Но таких было немного. А холод… холод всегда можно списать на дуновение ночного ветерка.

Оставалось надеяться на то, что его не хватятся в усадьбе, которая стала резиденцией принца Шэнли и его свиты на время пребывания в Яньци. После случая на поле костей у Трехглавого водопада знатные юноши из окружения принца, прежде относившиеся к скромному провинциалу без особого внимания, стали чаще заговаривать с ним и приглашать скоротать досуг. Это делало его заметнее. Чжу Юйсан отвык от постоянного людского общества, но его возможную неловкость окружение принца с готовностью списывало на застенчивость отпрыска незнатного небогатого рода из глухой провинции, внезапно принятого в круг знатнейших юношей Цзиньяня.

Если бы еще с неизбывным настороженным недоверием Хао Вэньяня было так же легко справиться, как с недавним еще отчуждением прочей свиты! Однако молочный брат принца чувствовал больше, чем многие люди. Не видел и не мог услышать – его этому не обучали, то ли по незнанию, то ли потому, что нарочно решили воспитать воина. Если бы Хао Вэньянь видел чуть больше, скрыть свою истинную природу Чжу Юйсану бы не удалось. И тогда весь прекрасно продуманный план по защите Его Высочества пошел бы прахом.

Чжу Юйсан не слишком понимал, почему нельзя было изначально уведомить принца Шэнли о его природе и назначении… но он ничего не решал. Решение принимали Пять Дворов. Он должен был лишь подчиняться воле старейшин.

Храм принцессы Линлинь встретил его тишиной и полумраком. Чжу Юйсан вошел беспрепятственно, как и днем, чувствуя лишь легкое сопротивление незримой преграды при первом шаге на священную землю – вопреки всем поверьям о том, что запятнавшие себя перед Небесами не могут ступать на землю, посвященную небожителям. Это поверье было правдивым не до конца. И не для всех.

В храме так же, как и днем, стоял плотный, чуть дымный аромат благовоний. Чжу Юйсан коротко склонил голову, касаясь лбом сложенных рук, приветствуя покровительницу справедливости.

– Не предполагал, что судья Чжу столь сильно задержится.

Хао Сюаньшэн стоял у стены с фреской, изображавшей его встречу с принцессой в цветущем грушевом саду. Создатель фрески был подлинным мастером – казалось, один из его рисунков таинственным образом обрел плоть и сошел со стены.

– Незаметно исчезнуть из усадьбы, занятой Его Высочеством, не так легко. Хао Вэньянь – наблюдательный юноша. Который к тому же мне не доверяет, – Чжу Юйсан говорил спокойно. Не шутя и не оправдываясь. Просто излагал то, что есть.

Уголок губ Хао Сюаньшэна едва заметно дернулся.

– Он одарен?

– Достаточно, чтобы стать сильным заклинающим, если бы его обучением занялись в положенный срок. Даже сейчас еще не все упущено.

– Ты расскажешь об этом старейшине Байхэ?

– Если он спросит.

Резко очерченные брови Хао Сюаньшэна сошлись к переносице.

– Не желаю, чтобы он положил глаз на потомка моего брата.

Семейные связи не способна разорвать даже смерть. Чжу Юйсан понимал тревогу и озабоченность Хао Сюаньшэна. Он и сам старался не утруждать заботами потомков своих братьев.

– Ты едва ли позвал меня на встречу в такой час для того, чтобы поговорить о дарованиях твоего потомка. – Чжу Юйсан не хотел терять время попусту.

– Судья Чжу преисполнен похвального рвения. – Хао Сюаньшэн усмехнулся. – Да. Верно. То, что произошло у водопадов Юйхэ.

Потревоженное поле забытой века назад битвы. Об этом уже поползли слухи – путники стали натыкаться на извергнутые землей останки и оружие. А принц не жалел сил на то, чтобы выяснить, что за сражение гремело некогда в этих местах.

– Ты был там. Успел понять, что случилось?

– Нет. – Чжу Юйсан качнул головой. – И у меня не было времени, чтобы вернуться туда и прислушаться по-настоящему.

Когда они оказались посреди взбудораженного поля, Чжу Юйсана заботило лишь то, как он может успокоить потревоженные чем-то неизвестным энергии местности и хватит ли у него на это сил. Безопасность принца превыше всего – в этом он клялся и этой клятве следовал. Даже сейчас Чжу Юйсан чувствовал себя сбежавшим с поста и пренебрегающим обязанностями.

– Ты бы не успел. – Видимо, Хао Сюаньшэн понимал его смятение по-своему. – Жилы Дракона спутаны.

Чжу Юйсан недоверчиво посмотрел на собеседника. Жилы Дракона? Сокрытые пути, воспользоваться которыми могут лишь божества, Меняющие Облик, бессмертные и самые сильные из заклинающих? Что же способно их спутать?

– Ежели судья Чжу не доверяет моему суждению, он может сам попытаться ступить на Жилы Дракона. – Хао Сюаньшэн даже не пытался смягчить едкость своего тона.

Чжу Юйсан не подал виду, что этот тон его задевает. Воинам простительна некоторая резкость. А таким, как бывший генерал Хао Сюаньшэн, – тем более.

– У меня и в мыслях не было подвергать твои слова сомнению. Новость слишком ошеломила меня. – Чжу Юйсан покачал головой.

Вот об этом точно следовало сообщить. И как бы Хао Сюаньшэн ни относился к старейшине Байхэ – утаивать подобное было бы преступлением против всех Пяти Дворов.

– Они спутаны лишь здесь? Только в Яньци или по всему Цзянли?

– Пока трудно сказать. – Хао Сюаньшэн нахмурился, вдруг став невероятно похожим на Хао Вэньяня. Поразительно, как в некоторых семьях могут через поколения сохраняться схожие черты. Семья Чжу не могла похвалиться подобным.

– Узел здесь, в Яньци. Но его словно кто-то скрывает, и я не могу пробиться сквозь пелену, сколько ни прилагаю сил. Если я не ошибся – спутанные Жилы уходят за пределы Цзиньяня. В Милинь.

Милинь, охваченный засухой. По слухам, проникающим в Цзянли, – сильнейшей за последние поколения. Люди наверняка охвачены ужасом и отчаянием. Столь сильные чувства могли породить волну в незримом, которая прокатилась по миру, сея хаос. Не это ли стало тем, что спутало Жилы Дракона? Но в таком случае, что за узел и почему он в Яньци, столь далеко от Милиня?

Чжу Юйсан с досадой хрустнул пальцами. Если бы не необходимость охранять принца, он бы безотлагательно занялся этим делом. Но отлучаться надолго, а тем более пренебречь клятвой, Чжу Юйсан не мог. Он поклонялся Небесной принцессе Линлинь и следовал долгу. А долг требовал оставаться близ Его Высочества Шэнли. Старейшина Байхэ, напутствуя, недвусмысленно приказал ему позабыть об обязанностях судьи на то время, пока он приставлен к принцу.

– Я не сумею оказать тебе значительной помощи, – с сожалением признался Чжу Юйсан, – той, которую мог бы…

– Не стоит, – Хао Сюаньшэн жестом прервал его. – Я понимаю. Выполняй то, что на тебя возложил Байхэ. Но все же я буду благодарен тебе, если ты сообщишь мне то, что услышишь или узнаешь.

Чжу Юйсан склонил голову без лишних заверений. Он сделает что сможет. В том числе и выполнит невысказанную просьбу Хао Сюаньшэна – позаботится о Хао Вэньяне.

Хао Сюаньшэн поднял голову, рассматривая статую принцессы Линлинь. Его лицо стало задумчивым и еле заметно смягчилось.

– Думаю, она простит тебе это отступление от долга судьи.

Попытка пошутить вышла неловкой. Чжу Юйсан отвел взгляд. Незавершенное, несбывшееся, недосказанное в смертной жизни – оно остается с такими, как они, навсегда, уже не ослабевая и не уходя в забвение, как это случается у людей. Тяжкое испытание сил души, которое не все бессмертные выдерживают с честью.

Изваяние принцессы продолжало благожелательно и ласково улыбаться. На миг показалось, что статуя еле заметно кивнула. Обычный человек счел бы это добрым знаком, посланным небожительницей в ответ на его моления. Бессмертные же знали, что это была лишь игра теней и света, – их чувства не уловили присутствия божественной силы.

Тот же легкий ветерок, что колыхнул огоньки свечей в храме, тронул одежды и волосы бессмертных, когда они покинули храм. Ночь была тихой. Очень тихой. Чжу Юйсан почти физически ощущал эту тишину. Он повернулся к Хао Сюаньшэну, чтобы удостовериться, что тот тоже слышит то же, что и он.

Взгляд Хао Сюаньшэна был устремлен в небо. Чжу Юйсан проследил за его направлением и внутренне содрогнулся.

В темном небе близ созвездия Крылатого Льва горела тусклым, едва различимым светом багровая звезда.

– Я отправляюсь в Милинь, – глухо проговорил Хао Сюаньшэн, – мне кажется, это началось там.

* * *

Багряная звезда. Почти невидимая, еле заметная на небе. Незримая для простых смертных. Предвестница бед.

Она полностью занимала мысли Чжу Юйсана, когда он возвращался в резиденцию принца. Не с этой ли звездой связаны и пробуждение поля костей, и спутанные сокрытые пути? Может статься, что засуха в Милине не имеет к этому отношения – вопреки убежденности Хао Сюаньшэна в том, что корень надвигающейся беды лежит там?

Впрочем, Милинь был далеко, и отправиться туда, чтобы проверить свои соображения, у Чжу Юйсана не было ни малейшей возможности. Но спутанный узел Жил Дракона в Яньци Чжу Юйсан не мог оставить без внимания. И потому после некоторых колебаний решил рискнуть и ненадолго отложить возвращение в усадьбу.

Ближайший вход на Жилы Дракона располагался у маленького древнего храма, окруженного величественными соснами. Чжу Юйсан сложил руки в привычную печать и ощутил, как под ногами упруго и знакомо дрогнул сокрытый путь.

Мир материи расплылся, исчезая в зыбком мареве. Вокруг зазвучали ветра и голоса незримого.

Жила Дракона под ногами Чжу Юйсана поблескивала бледным серебром. Он огляделся. И со страхом осознал, что не сможет пройти по привычной паутине сокрытых дорог.

В нескольких десятках шагов путь, который должен был оказаться прямым, резко изгибался уродливой петлей, хотя Чжу Юйсан не видел никаких движений в потоках энергий, способных это объяснить. Это было настолько неестественно, что ноги словно приморозило к одному месту.

Чжу Юйсан не мог понять, в какую сторону ведут пути. Казалось, стоит сделать шаг – и он затеряется между мирами навеки, без надежды найти дорогу обратно.

Он стиснул зубы. Как далеко простирается эта спутанность? Сумеет ли он увидеть что-то, что могло ускользнуть от глаз Хао Сюаньшэна?

Пальцы сплелись в печать. Чжу Юйсан сосредоточил силы… и энергия, вложенная им в это действие, расточилась без следа, уйдя в никуда. Он замер, внимательно вслушиваясь. Ничего. Ни звука, ни отражения. Не в состоянии поверить собственным ощущениям, Чжу Юйсан повторил попытку, потратив больше сил. Вновь ничего, словно он и не складывал печать.

И лишь на третий раз, щедро вливая в печать силы, ощущая, как трескается и рассыпается пылью чистейший нефрит спрятанной под одеждой подвески, Чжу Юйсан все же смог увидеть.

Жилы Дракона в окрестностях Яньци напоминали комок спутанных нитей, небрежно брошенный нерадивой швеей. Одна из таких нитей тянулась прочь, теряясь в безвестности, – там, где, по прикидкам Чжу Юйсана, лежал Милинь. А в самой глубине запутанного клубка неясно и пугающе билось нечто темное. Напоенное остывшей жизнью.

Обессилев и чувствуя, как по горлу вверх идет густая горькая кровь, Чжу Юйсан шагнул прочь с сокрытых путей. Мир материи обрушился на него теплом летней ночи, запахами, звуками, биением жизни.

Ноги почти не держали. Чжу Юйсан сплюнул скопившуюся во рту холодную кровь. Ее никто не найдет уже через час. Кровь столь стара, что быстро развеется прахом.

Нужно было восполнить силы. Слишком много и слишком безрассудно он их использовал. Недопустимо приближаться к людям в таком состоянии. Немыслимо даже выйти из тени храмовых сосен – на то, чтобы использовать полог невидимости, у него не хватит энергии, а его вид сейчас напугает любого.

Но напугать человека, оказавшись рядом, еще полбеды. Можно не сдержаться и взять больше сил, чем смертный сумеет выдержать.

Чжу Юйсан отступил глубже в тень. Ладони, слепо протянутые назад, наткнулись на шероховатую кору сосны. Большое здоровое дерево, полное сил. Чжу Юйсан чувствовал биение жизни, движение соков в ровном стволе, свежо пахнувшем смолой, ощущал неприметный для смертных, не прекращавшийся ни на мгновение рост. Лучше погубить дерево, чем человека.

Он чуть не застонал от наслаждения, когда сила потекла в него. Это было сродни утолению жажды в знойный день. С такой же жадностью уличные побирушки поглощают брошенные им куски еды.

Дерево засохнет. Продержится всего день или два. Быть может, кто-то и сумеет уловить, что его силы вдруг иссякли. Чжу Юйсан провел ладонью по стволу, сожалея о том, что пришлось выпить энергию сосны без остатка. Таково было проклятие и позор его бессмертного существования.

Полог невидимости Чжу Юйсан отбросил, едва оказавшись в саду усадьбы. Силы стоило поберечь, а здесь скрываться не было необходимости. Никто не увидит ничего предосудительного в том, что кому-то из молодых господ вздумалось погулять ночью по саду.

Хао Вэньянь окликнул его с невысокой галереи перед покоями принца. Неужели ему не спится в эту ночь? Или не спится Его Высочеству?

– Вам не спится, господин Чжу?

– Да. Я решил, что прогулка по саду поможет справиться с бессонницей. Вижу, и вам…

– Да. – Хао Вэньянь быстро спустился по лестнице. Его цепкий взгляд скользнул по Чжу Юйсану. – Вы выглядите… нездоровым.

Значит, сил той загубленной сосны оказалось недостаточно, чтобы вернуть ему привычный облик. Тогда какое же зрелище он являл, вернувшись с сокрытых путей?

– Должно быть, из-за отсутствия сна, – вежливо улыбнулся Чжу Юйсан, – позвольте выразить признательность за беспокойство.

Нужно будет соблюдать тройную осторожность при восполнении сил от людей в усадьбе. Если наутро утомление и разбитость будут ощущать разом несколько человек, это может стать предметом беспокойства лекарей, которым Хао Вэньянь наверняка сообщит о нездоровом виде Чжу Юйсана ночью.

Хао Вэньянь неопределенно двинул плечом. Благодарность, высказанная Чжу Юйсаном, его то ли смущала, то ли раздражала.

– Я тревожусь о здоровье Его Высочества. – Он чуть отвернулся от Чжу Юйсана. – Потому все же попросите почтенного Дуаня осмотреть вас.

Чжу Юйсан ответил легким полупоклоном, не говоря ни да ни нет. Почтенный Дуань был, несомненно, хорошим лекарем. Слишком хорошим, чтобы, осматривая кого-то вроде Чжу Юйсана, не заподозрить неладное.

Выпрямившись, он заметил, что Хао Вэньянь время от времени косится в небо. Неужели его сил хватает…

– Вы что-то там видите, – в интонациях Чжу Юйсана не было вопроса, – там, в небе. Близ Крылатого Льва.

Хао Вэньянь бросил на него недоверчивый взгляд.

– Да. Свечение… или очень тусклая звезда, которой там прежде не было, – неохотно проговорил он после недолгой заминки, – вы тоже видите ее?

– Да.

– Но почему? – По лицу Хао Вэньяня было видно, что у него возникло слишком много вопросов разом, чтобы он мог их высказать.

Чжу Юйсан немного помедлил с ответом. Видимо, будет лучше сказать юноше о его даре. Если наступают тяжелые времена – Хао Вэньяню лучше знать о таком.

– У вас дар заклинающего. Сильный, как мне кажется. Однако его не развили своевременно. Возможно, не знали о нем. Благодаря этому дару вы и видите эту звезду.

Хао Вэньянь слушал его, не перебивая. Широкие брови сошлись к переносице – совсем как у генерала Хао.

– Я знаю, вы не испытываете ко мне приязни. – Чжу Юйсан решил воспользоваться случаем и раскрыть приличную часть своей тайны. – Это тоже по причине вашего дара. Мой баланс силы от природы смещен в сторону темной… и те, кто обладает такой чувствительностью, как вы, невольно испытывают ко мне неприязнь.

Хао Вэньянь выглядел, с одной стороны, потрясенным и удивленным услышанным. С другой стороны… он как будто испытал некое облегчение. Возможно, юноше теперь становились понятны некие случаи, которые прежде казались необъяснимыми?

– Это можно исправить?

– Нет. Мой баланс не изменить. И то, что вы чувствуете, – тоже. Как бы я ни сожалел об этом.

– Но теперь мне известно… – Хао Вэньянь внимательно посмотрел на Чжу Юйсана, будто увидев его в первый раз. – Почему вы не сказали об этом раньше, господин Чжу?

– Мне не хотелось, чтобы вы сочли меня навязчивым. – Чжу Юйсан решил вновь использовать маску скромного провинциала, которому не по чину искать общества молочного брата принца.

– Тогда почему именно сейчас? Потому, что я увидел это в небе? Эта звезда – некий знак? Предзнаменование?

– Вы правы.

Хао Вэньянь поднял глаза к небу, вглядываясь в багровую звезду. На смуглом лице юноши появилось жесткое, испытующее выражение – словно он оценивал противника перед схваткой.

– Мне кажется, что предзнаменование это недоброе.

– Мне бы хотелось, чтобы вы ошибались.

– Но я не ошибаюсь?

– «Багряная звезда, раскрывающая двери несчастьям. Сулит высоким – гибель. Морям – бури. Крестьянам – голод. Городам – бунты. Хозяйствам – разорение. Тысячи бед сойдутся вместе, пока будет гореть ее огонь», – раздумчиво процитировал Чжу Юйсан старинный трактат.

Хао Вэньянь молча смотрел в небо.

Глава 5

День, избранный для встречи принца Шэнли и генерала Линя Яоляна, выдался тихим, теплым, но не знойным. Солнце, проглядывая сквозь подернувшую его дымку, казалось яркой серебряной монетой, а не обжигающим шаром раскаленного золота, как это было уже многие дни. На севере собирались низкие густые облака, и в Яньци вновь с надеждой ждали дождя. Бурные грозы с молниями, часто гремевшие над Цзянли в последние дни, обманывали ожидания, не проливаясь спасительной влагой.

Ожидание дождя становилось все более нетерпеливым и жадным – по Яньци шли разговоры о том, что в соседнем Милине уже воцарилась засуха и даже ливни едва ли спасут те земли. Что посевы гибнут, на урожай рассчитывать не приходится и зимой люди начнут страдать от голода. И, как будто несчастному краю мало бед в этом году, Милинь поразило некое поветрие, вспыхнувшее сразу в нескольких областях. Вести об эпидемии пугали ничуть не меньше, чем о грядущем неурожае. У многих еще были живы воспоминания о поветрии последнего года правления императора Цзинфу, когда болезнь выкашивала целые деревни. Недуг – бедствие, которое представлялось людям Цзянли куда более страшным, от него не уберегут ни скопленные запасы, ни государственные склады, что заполнялись в ожидании недорода.

Болтать громко в Яньци не решались. Но в чайных, в открытых банях и цирюльнях передавались вести о том, что в последнее время роды у женщин стали трудными, и бывалые повитухи клялись, что никогда прежде это не происходило так часто. Что над местами, которые издавна имеют дурную славу, ночами пляшут призрачные огни. Что вода в колодце на Ирисовой улице в восточном конце города вдруг стала горькой. Что у древнего храма Небесного наблюдения необъяснимым образом за одну ночь засохла крепкая красивая сосна – и ни повреждений, ни жучка не было, словно из дерева попросту высосали все соки. О выброшенных землей древних мертвецах, преградивших сиятельному принцу Шэнли путь близ водопадов Юйхэ, и о том, что лишь искусство придворного заклинающего уберегло принца и его спутников от большей опасности. И в конце этих бесед недобро, с оглядкой заключали, что все это, несомненно, дело рук людей из Данцзе, желающих отомстить Цзиньяню за поражение в войне. От извечных заклятых врагов, мнящих себя наследниками Яшмовой Ганьдэ, но не способных справиться честным оружием, можно ожидать всякого.

Линя Яоляна это беспокоило. Заставляло с особым нетерпением ждать встречи с принцем Шэнли, чтобы потом как можно быстрее покинуть пределы Цзиньяня. И молить всех богов о том, чтобы в недобрый час, когда недовольство людей станет прорываться наружу, поблизости не оказалось ни одного уроженца Данцзе.

Еще тревожнее были вести о заразе в Милине. Это казалось опаснее засухи и генералу Линю, но по иным причинам, нежели жителям Цзянли. В его лагере с недавних пор некоторые начали жаловаться на слабость и утомление безо всяких на то причин. Лекари, осматривавшие больных, лишь разводили руками – силы людей оказывались истощены, а их баланс удивительным образом нарушен. Но место, на котором размещался лагерь Данцзе, не было ни темным, ни даже просто неблагополучным. На этом независимо друг от друга сошлись и гадатели Данцзе, и гадатель, приглашенный в страшной тайне за большое вознаграждение из одного из храмов Яньци.

– Похоже на утомленность, малокровие и меланхолию, – пожимал плечами Нин Инъюй после очередного отчета, – но это все присуще людям тонкой души и слабого тела, и я никак не могу поверить в утомленность, малокровие и меланхолию у воинов в таком возрасте. Особенно в таком количестве разом!

Воины Данцзе тоже искали причину недомоганий, распространявшихся по лагерю. И конечно же, находили. Недуг уже прозвали втихомолку «цзиньяньской слабостью».

– Нельзя допустить, чтобы в Яньци просочились слухи о ходящем среди наших людей нездоровье. – Линь Яолян хмуро постукивал пальцами по раме окна, глядя, как во дворе усадьбы готовятся к торжественному выезду воины его свиты. – Если цзиньяньцы сочтут, что у нас тут рассадник поветрия…

– Надеюсь, что у принца и вана Цзянли достаточно сил и они крепко держат людей, – завершил за генерала Нин Инъюй.

Линь Яолян невесело усмехнулся. То, что он до сих пор слышал о принце Шэнли, не давало повода предполагать, что тот обладает значительным умом и волей. Если что и есть у него – так это сила его происхождения, способная внушить трепет и повиновение простому народу.

– Что-то еще? – Линь Яолян заметил, что Нин Инъюй не спешит уходить.

– Да. Пришел ответ о Дине Гуанчжи.

– И что скажете?

– Что, похоже, это действительно он. Родом из Лацзы, после того как сдал провинциальный экзамен, пришел в Шэньфэн, где и стал учеником наставника Цюэ. После ареста год провел в тюрьме, ожидая приговор. Потом отправился в ссылку в Баньма на три года. В восьмом месяце прошлого года срок ссылки завершился.

Итак, ссылка Дина Гуанчжи завершилась в восьмом месяце прошлого года. Сейчас середина пятого. По мнению Линя Яоляна, достаточный срок, чтобы из Баньма добраться до Милиня, пробыть там некоторое время и дойти сюда, в Яньци.

Если добавить к сказанному Нином Инъюем то, что утверждали в один голос лекари, осматривавшие этого человека, то следует поверить тому, что рассказала та, что назвалась девицей Дин: после завершения срока ссылки Дин Гуанчжи отправился в Милинь, где пережил некое тяжкое потрясение, что повлекло за собой серьезный душевный недуг, и теперь он почти безумен. Слабая надежда на исцеление остается, но о сроках и средствах не берется судить ни один лекарь.

Печальная судьба, что и говорить. Безумия Линь Яолян опасался больше, чем смерти или увечья. Несчастному ученику старого Цюэ повезло, что у него есть такая преданная сестра. Без ее помощи Дин Гуанчжи наверняка был бы уже мертв.

– Что же. Пусть вернутся в Данцзе в нашем обозе. Я не могу бросить их на произвол судьбы в Цзиньяне. – Линь Яолян наконец оторвался от происходящего во дворе и повернулся к Нину Инъюю. – Пусть люди готовятся. Как только все церемонии завершатся и принц отбудет из Яньци, мы выступим в Данцзе.

И чем скорее Цзиньянь останется позади, тем лучше. Линь Яолян видел понимание и согласие в глазах Нина Инъюя.

– Пусть удача улыбнется вашему знамени. – Начальник ставки подал генералу небольшую нефритовую чашу с вином. Как всегда, когда им предстояло важное дело.

– И да будет так. – Линь Яолян все же улыбнулся, одолев мрачные мысли.

Для встречи, которая должна была окончательно утвердить мир между Цзиньянем и Данцзе, был избран храм принцессы Линлинь, покровительницы взыскующих справедливости, прославленной беспристрастной непреклонностью. Лучшей свидетельницы взаимным клятвам хранить мир было не найти. Впрочем, Линь Яолян подозревал, что выбор покровительницы мирного договора был обусловлен еще одной причиной. Именно поступок принцессы Линлинь стал началом восхождения к власти родоначальника династии Тянь, которая так возвеличила и усилила Цзиньянь. А ведь в годы жизни принцессы именно Данцзе была сильнейшей державой Срединных земель и считалась преемницей величия и славы древней Ганьдэ. Это было бы вполне по-цзиньяньски изящно и жестоко – напомнить генералу побежденной страны о том, с чего началось умаление его державы. Однако храм Линлинь мог стать напоминанием еще и о том, что порой судьбы государств могут в одночасье невероятно перемениться.

Об этом размышлял Линь Яолян, проезжая по улицам Яньци во главе конной свиты. Город был украшен со всей тщательностью, чтобы выказать уважение гостям, однако отнюдь не казался праздничным. Ни тени радушия, только положенный по протоколу почет. Генерал чувствовал скрытую враждебность горожан. Настороженную недоверчивость. Вежливое любопытство – как будут держаться побежденные, окруженные со всех сторон теми, кто одержал верх. И над всем этим царила пренебрежительная гордость победителей. Даже последние уличные торговцы водой поглядывали на генерала Линя и его свиту так, словно лично одолели их на поле боя.

Принц Шэнли ожидал его на искусно украшенном помосте, возведенном во дворе храма. Линь Яолян спешился у открытых настежь ворот и поклонился в первый раз. Всего за время приближения к принцу Цзиньяня генералу Данцзе предстояло три поклона. Без коленопреклонений принц Шэнли не был правителем, а Линь Яолян – подданным или вассалом Яшмового трона. Это было хотя бы небольшим утешением для гордости генерала. Но если Лотосовый дворец не изменит своего мнения… Линь Яолян лишь надеялся, что погибнет раньше, чем придется склониться перед троном Цзиньяня.

– Счастлив видеть генерала Линя, прославленного своей доблестью и добродетелью. – Голос принца был совсем юным. И исполненным самой приветливой доброжелательности. Речи высокородных людей, произнесенные подобным тоном, неизменно располагают к ним сердца людей. Искусная игра? Или цзиньяньский принц искренен?

Линь Яолян выждал положенные три удара сердца в последнем поклоне, выпрямился и с интересом впервые посмотрел на юношу, который мог стать следующим императором Цзиньяня.

Невероятно красивый. Но кажущийся слишком изнеженным и легкомысленным.

– Возношу благодарность Небесам за честь приветствовать Ваше Высочество в столь радостный для наших держав день. – Линь Яолян окинул взглядом группу молодых людей, стоявших у трона принца. Несомненно, отпрыски знатнейших родов Цзиньяня. Иных в свиту принца попросту бы не допустили. Те, кому, если повезет, потом решать судьбы страны.

В какой миг и кто принес ему складной табурет, Линь Яолян не заметил. Да, распорядители церемониала прекрасно справлялись со своим делом…

– День и правда радостный – ибо что может быть отраднее, чем когда оторванные от своих очагов люди возвращаются к родным. – Принц Шэнли выглядел совершенно искренне счастливым. Если он и притворялся, то делал это великолепно. Линь Яолян не мог уловить ни малейшей фальши.

– И вы, генерал Линь, сделали для приближения этого дня столь многое.

Линь Яолян с трудом удержался, чтобы не поморщиться, нарушив этикет самым грубым образом. Разумеется, сейчас будет много слов о его пресловутом поступке и высоком благородстве. Наставникам принца это не могло не показаться подобающей темой для обмена любезностями. И это было, пожалуй, неприятнее, чем если бы принц демонстрировал открытое высокомерие. Линь Яолян вдруг подумал, что вполне согласился бы отдать поклон с коленопреклонением, если бы это избавило его от славословий.

Но принц был на удивление краток при всей веселой любезности.

– Примите дар в знак моего вечного восхищения вашим благородством. – Вот теперь веер в руке принца чуть дрогнул. И сразу после этого по камням, которыми был вымощен двор храма, зацокали копыта. – Я надеюсь, что он станет вам добрым другом и спутником.

Сяоцзинский конь. И конь из лучших – Линь Яолян видел это, даже не приглядываясь к гордо ступающему в поводу серому жеребцу. Настоящее сокровище. И в то же время приличный и уместный подарок. Сам ли принц принимал решение о том, какой дар будет подходящим, или воспользовался чьим-то советом? Как бы то ни было, наставники наследников в Цзиньяне знают свое дело.

Линь Яолян поклонился в знак благодарности.

– Выражаю безграничную признательность Вашему Высочеству и с благодарностью принимаю дар и пожелания! – За что он был подлинно признателен, так это даже не за полезный подарок, а за отсутствие многословных речей. – Ответным даром почтительно прошу принять меч работы мастеров из Шачэ. Пусть это станет залогом добрососедства Данцзе и Цзиньяня.

Нин Инъюй, узнав от служителей церемониала о том, что генералу будет преподнесен некий подарок, долго ломал голову, решая, что станет достаточно приличным и символичным для ответного дара. После долгих обсуждений они сошлись на мече – прекрасном мече работы кузнецов из Шачэ.

Еще утром это казалось хорошей идеей. Но сейчас клинок из Шачэ, который один из офицеров свиты с поклоном преподносил принцу на парчовой подушке, выглядел, по мнению Линя Яоляна, совершенно неуместным и неподходящим даром для изящного юного дворцового щеголя. Древний свиток с картиной известного мастера, искусно написанный трактат, изящная древняя вещица – вот что подошло бы больше! Но возможности что-то изменить уже не было.

Впрочем, если принц Шэнли и счел подарок генерала неуместным, то ничем этого не выдал. Неизвестно, сколько подлинной искренности было в том, как он держался, но владел собой сын цзиньяньского правителя превосходно.

– Для меня честь принять такой дар от доблестного генерала Линя. Пусть он станет подлинным залогом примирения держав Цзиньяня и Данцзе – и да станет свидетельницей наших добрых помыслов Ее Небесное Высочество, на чьей священной земле мы произносим этим слова.

Все склонились в поклоне, обратившись к храму. Выпрямляясь, Линь Яолян ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Настолько пристальный, что он казался осторожным прикосновением руки.

Смотрел кто-то из свиты принца.

* * *

Сон был тяжелым. Душащим, как чрезмерно теплое одеяло в жаркую летнюю ночь. Хао Вэньянь знал, что спит, но не мог проснуться, как бы этого ни желал.

Во мраке сверкали клинки. Метались огни – живые огни факелов и иные, призрачно-бледные, от которых тянуло мертвенностью, как от светящихся в темноте гнилушек. Мертвые огни взвились, кривясь, сливаясь, переплетаясь между собой, и из них соткалась шкатулка. Простая шкатулка из резной кости, размером не более половины ладони. Незамысловатая резьба, грубая работа. Такую можно купить в небогатой деревенской лавке, торгующей мелочами для непритязательных крестьян. Но в обыденности шкатулки крылась приковывающая взгляд необыкновенность. Кость поблескивала в свете факелов, и от нее тянуло чем-то чуждым. Вызывающим содрогание при одной мысли о том, что к ней можно прикоснуться.

Крышка шкатулки поднялась, словно подброшенная изнутри, внезапно и пугающе сделав безделицу похожей на голодный распахнутый рот. Наружу хлынул поток крови, заливая все вокруг.

Кровь, темно-алая, густая, заполняющая воздух медным горячим запахом, была повсюду. Текла по стенам, подбиралась к ногам. Хао Вэньянь со страхом понял, что находится в зале Вознесенного Сокола, тронном зале дворца Небесной Яшмы. Главного дворца Цзиньяня. Метавшиеся между колонн огни начали гаснуть один за другим, погружая зал в небывалую на памяти Хао Вэньяня темноту. Однако Яшмовый трон в сгущающемся мраке оставался виден так же ясно, как если бы его озарял солнечный свет.

Пустота и тьма окружали Хао Вэньяня, который шел через зал к подножию трона. Никогда, никогда этот зал не был так пуст и так темен. Никогда ни в нем, ни в других комнатах дворца не проливалось ни капли крови – а сейчас стены были сплошь забрызганы ею, и царственный багрянец, в который были окрашены парадные покои, почти совершенно исчез под буреющими кровавыми потеками. Хао Вэньянь ощущал все возрастающий ужас оттого, что священный центр империи Цзиньяня подвергся такому осквернению и опустошению. Сон, это был сон, и он не мог оказаться ничем иным, потому что это было слишком жутко, чтобы случиться наяву.

И будто в ответ на отчаянные мольбы над пустым, забрызганным кровью троном с гневным криком распахнул крылья золотой сокол, словно слетевший со знамени Цзиньяня.

Хао Вэньянь открыл глаза, вглядываясь в темноту спальни. Он ощущал себя полностью разбитым. Сны он видел и ранее, но никогда еще они не имели такой зловещей отчетливости. То, что сейчас он, со слов Чжу Юйсана, знал о своем даре, не делало увиденное менее пугающим. Скорее наоборот. Хао Вэньяню до боли в сердце не хотелось, чтобы его сновидения оказались пророческими. Слишком страшно и мучительно было видеть сердце дворца Цзиньяня таким пустым. Тонущим в холодной темноте и залитым кровью.

В опочивальне было спокойно. За стенами шумел долгожданный дождь, принесший надежду на то, что засухи и гибели урожая все же удастся избежать. На высоком ложе, под пологом, мирно и безмятежно спал принц. За день он утомился от произнесения пышных речей и выслушивания столь же велеречивых ответов. Хао Вэньянь знал, что Шэнли не любит сложные церемонии. Просто терпит, как неизбежное зло и ношу человека, столь высоко вознесенного над простыми смертными.

После завершения всех церемоний Шэнли решил посетить последних вернувшихся из плена воинов, стоявших лагерем близ Яньци. Это вызвало горячее одобрение у наставника Ли. А у вчерашних пленников визит принца вызвал небывалый восторг и воодушевление. Шэнли умел располагать к себе людей. Хао Вэньянь улыбнулся, вспоминая, как молочный брат улыбался солдатам, как приветствовал их и желал благополучного возвращения к своим очагам. Доброжелательно разговаривал с ними, позволяя прикоснуться к краям своих одежд, выслушивал рассказы об их нуждах. И пригубил в их честь чашу вина, которую ему поднесли с таким почтением, словно он был сошедшим на землю божеством. Сердца этих воинов отныне принадлежали Шэнли. И это будет неоценимо уже в скором времени, когда принцу придется столкнуться со своим братом и его сторонниками.

Хао Вэньянь поднялся со своего ложа и подошел к окну. За годы, проведенные на службе принцу, он научился двигаться совершенно бесшумно, не тревожа сон своего молочного брата.

Идет ли сейчас дождь в Гуанлине, где ждет его Хэ Минь? Спит ли она сейчас? Или стоит у окна, глядя на сад, окружающий ее домик? Хао Вэньянь улыбнулся, вспомнив о чудном голосе, о прекрасных глазах, о руках, которые лягут на его плечи после возвращения из Цзянли. Как жаль, что он никогда не сможет назвать ее женой. Но и отослать Хэ Минь он никогда не найдет сил. С ней было спокойно. С ней можно было говорить о тысячах вещей, как важных, так и мелких, кроме дел дворца, о которых Хао Вэньянь никогда не упоминал, а Хэ Минь никогда не спрашивала. С ней можно было просто молчать – обо всем сразу и ни о чем конкретно…

Багряная звезда, видимая лишь обладающим даром, была заметна и сейчас. Недоброе кровавое пятно, проглядывающее сквозь тучи. Как кровь, просачивающаяся сквозь повязку. Хао Вэньянь зябко повел плечами, вспоминая страх, который испытал, увидев ее впервые. И недоброе пророчество, о котором рассказал Чжу Юйсан.

Обретенное знание о собственном даре не радовало Хао Вэньяня. Скорее угнетало. Что толку видеть сны и предчувствовать недоброе, если не можешь ничего по-настоящему предпринять, чтобы это изменить? Идти в ученики заклинающему, оставив Шэнли? Немыслимо. А Чжу Юйсан, не скрывая сожаления, признался, что не сможет обучать его, поскольку врожденный темный баланс силы делает его плохим наставником.

Впрочем, не было нужды ни в пророчествах, ни в зловещих снах, чтобы понимать, что грядут трудные времена. Хао Вэньянь понимал, что род Моу, стоящий за императрицей и принцем Шэньгуном, так легко не уступит. Однако золотой сокол, явившийся ему в конце сна, казался добрым предзнаменованием. Ведь иначе зачем он был явлен?