Читать книгу: «Ароматерапия»

Предисловие от автора:

Важно слушать своё сердце, оберегая его под натиском летящих сквернословящих стрел отовсюду. Они внушают отступиться от своих мечтаний. Не смей!Язык человека- орудие пыток многих умов и надежд, что изгоняет из нас мечты, подобно экзорцизму, нашёптывая ошибки чужих, обращённые на нас. Слушайте только своё сердце в момент удара, что бьёт в грудной каркас, подобно младенцу, стремящегося познать новый мир. Этот маленький ранимый инструмент засевшей внутри занозой владеет нашей жизнью. Благодаря этому незамедлительному перебою, воплощаются идеи, будто маленькая печатная машинка колотит и колотит по костям, передавая пульсирующий ритм в орган мысли. И эта ритмичная азбука в груди по тире и точкам вымучивает под диктовку сознание.

Я люблю тебя так же сильно, как если бы ненавидела!

Посвящается: Дмитрию Лямину.

ВНИМАНИЕ: Обращаюсь ко всем читателям данного произведения. Книга написана ломаным языком, что определённо отражает её стиль. Автор страдает генетическим нарушением письменной речи. От того сама история кажется невероятной, с ярким слогом.

Глава 1

Вскоре я забуду это день, как и многое из моей жизни, как сон, от которого просыпаешься в холодном поту и не можешь даже нащупать его след. Пытаешься напрячь сознание, но ничего не выходит, внутри лишь застывший страх, обуревавший грудь, словно глубоко во мне промчался ураган, спутав сознание. Но всё вспомнится, обязательно вспомнится! Как только из сна вырвется один из эпизодов, просочившись в реальность, и будет кружить возле меня, словно я гниющая плоть. Никто не знает, когда наступит этот момент, когда мы сольёмся воедино, и эта пустота, и этот вырванный отрывок возродит целостность, возведя меня из руин прошлого. В этот же день я пообещаю себе больше никогда и ничего не забывать, ценить и любить моменты: хорошие и плохие, ведь пережитое нами – это наш фундамент от которого крепнет наше будущее. Мы помним свои ошибки, плохие поступки и стараемся не повторять, избегая их. Но если их нет?! Ты сбит столку, словно слепой котёнок, ползёшь с закрытыми глазами наощупь, натыкаясь на всё и сразу.

Глава 2

Раннее утро, беспроглядное небо, сквозь которое пытается пробиться солнце. Воздух тяжеловат и влажен. Я просыпаюсь от шума за окном и, встав с кровати своей маленькой детской, смотрю в окно. Вокруг зазеленевшие кустарники и густо проросший ковер из свежей травы. Не было ни ветерка. Сквозь белую дымку воздуха толпы людей снуют туда-сюда, входя и выходя из нашей калитки. Они выходят из машин, выносят сумки, кто-то даже в спешке бежит, торопливо подскакивая. Я слышу звук разрывающихся сирен и разноцветные огни, словно новогодняя гирлянда мигает красным и синим цветом. Я вижу отца, он стоит на пороге нашего дома и, как обычно, непреклонен. Я решаюсь спуститься и узнать в чём дело, моя рука нащупывает гладкие перила лестницы и начинает свое скольжение вниз и прерывается у самого края. Мимо меня, не спеша и медленно, из-за угла, словно габаритная машина,сворачивают носилки, осторожничая с торчащей рукой из-под белого полотна. Она совсем бледная, неживая, пальцы скрюченные, и кажутся знакомыми, я хотела было последовать за этим зовущим интересом, но в этот момент меня кто-то хватает и уводит прочь, обратно вверх по лестнице, я не поднимаю лица на этого человека и лишь безотрывно следую взглядом за отдаляющимся белым саваном. Меня резко швыряют в комнату с розовыми обоями, на которых изображаются пони,а я быстро устремляюсь обратно к окну, вскочив на прилегающую кушетку, что ниже подоконника, и, опустившись на колени, прижимаю ладошки к холодному стеклу. Белое тело, как огромный пломбир, закатывают в радужную рождественскую машину, громко хлопает дверца, и машина трогается. В комнату вошла прислуга.

– Дороти, ты почему еще расчесанная? -Она застыла в дверях, ухватившись за позолоченную ручку двери, словно без этой опоры она рухнет, лицо ее исказилось, подобно тем кривым рожицам, что отображают ложные зеркала в комнатах смеха.

Я повернулась молча на её голос и уставилась обратно в окно. Уловив мой безразличный взгляд, она скрылась за дверью. Понемногу шумиха во дворе стихала, машины разъезжались одна за другой. На крыльце всё еще стоял отец, подняв голову, он смотрел прямо на меня и курил. Я первый раз в жизни видела, как он курит. Дым голубоватыми петлями поднимался вверх, спокойно расползаясь в белой дымке воздуха, словно отец медитировал. Его взгляд, зловещий и пронзающий до глубины души, впивался в меня, словно во мне таился страшный грех. Мне стало жутко от такого острого взгляда, глубокого, проникновенного, и я отступила, не выдержав натиска. С тех пор мне не раз приходилось отстаивать его зрительные нападки, удерживать щит в ответ на его давление, уступать, сохраняя самообладание, поворачиваясь спиной, отводить свои глаза в безопасное место, ища преткновения. К моменту моего взросления наша связь с ним окончательно разорвалась. Во мне было далёкое отчуждение, забытое чувство отцовской привязанности. В это утро мне ничего не рассказали о случившемся, скорее из-за того же случившегося. Моя каша за завтраком имела вкус горечи и печали, от этого я с усилием пропихивала ее в горло, глотая с трудом.

–Давай живей, – рявкнул отец, зайдя на кухню, и от его напряжения борода дрогнула, а густые брови сгустилисьнад обрамлением лица. Кухня моментально погасла в былых красках и стала серой и безрадостной. Даже цветастые занавески выглядели блёклыми и удручающими, словно всё разом накрыло теневая завеса его голоса.

Глава 3

В кабинете, куда меня привезли, было душно, и полости потолочного вентилятора быстро вращались, словно вблизи вот-вот приземлится вертолёт. Меня усадили на кушетку, и на край присел человек в белом халате, рядом стоял отец.

–А где мой брат, почему его нет, – спросила я тихим голосом, так как вся атмосфера меня немного сковывала.

Не то, чтобы мы с ним были близки, но он всегда был рядом. Иногда, чтобы заступиться, если дворовые мальчишки дразнили, а иногда, чтобы ещё пуще позлорадствовать.

Врач накрыл мою руку своей ладошкой. Она источала тепло, и мой взгляд опустился на наши скрепления рук.

–Он в порядке, Дороти, – подтвердил человек в белом халате спокойным тоном, не отпуская моей руки.

–Мама? -я посмотрела на отца, который тут же отвернулся, потом взглянула на сидящего человека передо мной, а тот перевел взгляд на отца, словно ждал одобрения. Я поймала их переглянувшиеся взгляды, чувствуя напряжённость момента. Человек в халате был сбит с толку и от незнания, куда двигаться дальше, замолчал. Отец кивнул, и доктор начал:

–Понимаешь, твоя мама…-он помедлил, – уехала.

–Уехала? – голос сорвался, от досады я поджала нижнюю губу, и она стала тоньше обычного, подбородок задрожал, я была готова разрыдаться.

–Да… далеко-далеко, – человек немного мялся, пытаясь тщательно подобрать слова. С этим«далеко-далеко» я резко выдернула свою руку из-под руки человека в халате, оскорблённая его правдой.

–Расскажи, какое твое самое яркое воспоминание с мамой? Закрой глаза и представь этот момент, -голос человека звучал успокаивающе, словно проникал в меня, гладя мое взволнованное сердце, которое начинало замедляться. По моей щеке невольно покатилась слеза.

Я закрыла глаза и слышала только голос человека, и шум вращающихся полостей вентилятора, что погружали меня в гипноз.

– Тепло, мне семь, и мы с мамой на маленькой лесной тропинке. Она учит меня кататься на велосипеде.

–Хорошо, что еще?

–Мы крепим на заднее колесо велосипеда трещотку, что смастерили вместе из бумаги.

–Ты счастлива?

–Очень, – я озарилась улыбкой и тут же смахнула капельку слезинки, которая достигла подбородка и стала пощипывать. Моё тело обмякло и провалилось в умиротворение, в голове тут же зазвучал треск велосипедной трещотки, сквозь спицы просачиваются лучи солнца, мама смеётся, хлопает в ладоши, и я отдаляюсь вглубь по тропинке всё дальше и дальше, выкрикивая: "у меня получилось". Трещотка на скорости усиливает свой звук, треск в ушах нарастает, и вскоре сливается в один сплошной гул. Он так близко, словно у меня в голове вот-вот произойдёт взрыв. В сознании всё вразмутнеет, и я оказываюсь посреди огромного тёмного пятна и не могу ничего ощутить или нащупать, словно нахожусь в чужом, совершенно незнакомом мне месте, без какой-либо поддержки или ориентиров. Из памяти исчезает мои двенадцать лет.

Сквозь сновидения и чуть приоткрытые глаза я слышу шёпот и вижу расплывчатые силуэты. На меня смотрит человек в белом халате с какой-то настороженностью. В голове мелькают белые вспышки, я пытаюсь избавиться от них, встряхнуть образ мыслей, но они навязчиво лезут, наслаиваются друг на друга, их уже невозможно разобрать. Дом, улица, лестница, белый саван, праздничные гирлянды, пони, дым: всё слилось воедино и тут же пропало из памяти. Мы в тот день переехали, как мне сказали, и лишь остался взгляд отца, так как он не имел местадействия, он нёс какое- то дурное значение, которое зарождало опасения в сердце.

С тех пор я была рассеянна, чувствовала потерю и пустоту. Мой мозг, словно перемкнуло, и до какой-то части было не добраться, не доходили импульсы, и я не могла в полной мере ощутить себя. Иногда создавались искорки, но как только я пыталась прорваться дальше в воспоминаниях, в моей голове слышался проклятый звук велосипедной трещотки, и всё исчезало, подобно миражу. После возвращения брата из Штатов, спустя четыре года, нам сообщили о смерти матери. До этого я её знала лишь по фотографиям и по рассказам от экономки, которые тут же пресекал отец, поскольку она не была удостоена чести носить звание "матери", бросившая своих детей. Все считали, что это из-за шока я позабыла маму, но отец заверил в скором моём восстановлении, и что время – самое лучшее лекарство. Пустоты в моей душе прибавлялось, и с каждым годом ее становилось больше. Она так же росла и развивалась, как неотъемлемая часть меня, и я чувствовала, как живу бесцельно, словно из под ног убрали опору, и я бултыхаюсь в невесомости, как узник на казни, пытающийся нащупать выступ.

Глава 4

День близился к обеду, и медлить со встречей было нельзя. Я надела плащ, расправила плечи, взяла зонтик на случай дождя и встала у зеркала, оглядеть свой внешний вид. Тяжело понравиться человеку, которому никогда не нравилась. Мой отец был довольно стар и неплохо выдержан жизнью военного. В своё время он мог заткнуть за пояс любого, стоило лишь насупиться ему. А сейчас что? Приезжая в отцовский дом, подле него трое мелких сорванцов, которых подарила жена брата, тем самым став ему роднее дочери. Ну, что сказать? Хорошая, молодая человеческая валюта всегда в приоритет старости. Да и, откровенно говоря, родной я ему никогда не значилась. Так эти молочные щенки, избалованные бездельем, резвятся в его дряхлости, растягивая ворох его бороды в разные стороны, науживая придуманные звёзды, отщипывая петлю за петлей тонкие нити старости, подобно кипу сладкой ваты. Другой раз наберут сухих палок, усядутся возле седого клубка и вяжут рубаху милосердия для его сердца. Он и не шелохнётся вовсе на их терзания, будто старый пёс, не в состоянии оскалиться, только водит белёсыми бровями в направлении их шалостей. Будь перед ним солдафон какой, он бы лихо отвесил ему словесной оплеухи. А эти неопытные щенки, то и дело растаскивают его на сотни нежных кусочков. Мне казалась, что в жизни только две вещи способны сблизить человека- старость и неоговорённая любовь. А на деле выходило, что лишь кровоточащий орган в сокращениях скрашивает одиночество людей, извергая плод. Отвратительно.

С другой стороны, в защиту отца, могу сказать, что старость отличный шанс снова почувствовать себя молодым родителем. Я знаю, какого это, когда тебя любят, чувствуешь защищённость, ничего не хочется скрывать, и внутри спокойствие, даже мысли нет о предательстве. Только вот, когда в последний раз любовь присутствовала в моей жизни? Не знаю, откуда берутся секреты после. Я перестала общаться с отцом, когда мне исполнилось тринадцать, причину сейчас и не вспомню. С возрастом, скореевсего, появляются чужие секреты, но так или иначе связанные и со мной, и просто язык не поворачивался раскрыть чужую тайну при этом, не упомянув о себе. Так оно и выходит, что мы просто связываем свою жизнь с кем-то ещё, и, конечно, нам неохота предавать другого, при этом, не обманув родителей. Странно всё это, но в жизни приходиться убеждаться на собственном опыте, как одно вранье следует за другим по цепочке.

Ладно, пора идти! Всегда волнительно! Я принялась застёгивать пуговицы, аккуратно разглаживая оборку плаща. Одна из многих нашлась смелее остальных, не считая себя виновной, не желала лезть в петлю. Я злилась, она упиралась. Вдруг резко выскочила, упала на пол, ударилась и юркнула куда- то прочь, ускользнув от моего взгляда. Я завертелась по сторонам, оглядывая грязный затоптанный пол осенней слякотью.

–Ну, где же ты? Этакая зараза!

Она всегда была упрямее других. Я, конечно, могла пойти и без неё, будь она первая по счёту, прикрывая оплошность шарфом, но эта упрямица выбрала самое почётное место посередине. И идти без неё довольно неопрятно.

Я встала на колени, умоляя её вылезти ко мне. И вот, где свет тускней обычного, маленькая пугливая пуговка забилась под шкаф прихожего угла. Она лежала и отдыхала от моих настырных усилий. Я улыбнулась быстрой находке и потянулась к ней. Навстречу ко мне потянулся незнакомый мужской запах. Я отклонилась. Нахмурилась в недоумении, не почудилось ли. Вскоре снова потянулась, и снова запах. Я встала, потормошила вешалку, нет ли на ней чего чужого. Среди двух кепок, пару платков и перчаток, что обнюхала я, не оказалась ничего схожего с ароматом. Я снова упала на колени и наклонилась еще ниже, подчиняясь искушению. Пошарив глубже в темноте, вытащила лоскут ткани и развернула его. Он был мятым и запачканным. Я поднесла его к лицу и вкусила чей-то плотский, насыщенный запах пота вперемешку с желанием, спелости сладкого нектара кожи, что тут же проник в меня. Я облизала губы от острого, ощутимого исступления, ударившего меня ниже пояса. Во мне насилием отозвалась порочная связь труда, масла грязных тел, словно этот край плоти принадлежал богу войны, возжелавшего святую деву. Я так бы и осталась перед ним на коленях, повинуясь грехам, что очернили мою душу проклятием жажды похотливого борца в излишестве удовольствий. Я с натугой смогла соскрести себя с пола и подняться. Мой взгляд резко бросился на циферблат часов. Я опаздывала. Откинув клочок в сторону, ринулась бегом к трамвайной остановке.

Глава 5

Всё прошло, как и предполагалась. Ужасно. Я была не удел. Будь я мамаша, вымазанная в какой гадости, все восторженно бы восхищались, а так сплошные сочувствия по поводу возраста, отсутствия мужа, детей, самодостаточности и в дополнении- мой внешний неряшливый вид. Возвращаясь домой, я прихватила в местном баре бутылку красного вина. Оно всегда помогало пережить неудачи. Этакая чудная барышня в красном, с которой и поплакать не стыдно. Молодой сомелье был довольно мил и любезен, от этого я купила вино чуть дороже обычного. Мне не хотелось еще неодобрения и с его стороны. Выйдя из бара, я погрузилась в размышления. Мои обсуждаемые достижения и, правда, были малы. Подумаешь, квартира, работа на пару часов, трижды в неделю- и всё это в то время, когда мне уже тридцать. Почему женщине обязательно нужен муж, дети, когда успела единица так подскочить на рынке жизни, преумножая желания с помощью этих двух составляющих? Мне вот нравится читать лекции по ботанике, а искать стоящий заработок довольно тяжело. Да и зачем он мне нужен? Наша семья никогда не нуждалась в деньгах, а в мужьях тем более! Но поскольку мне перевалило за тридцать, мне просто необходимо было обзавестись мерой стыда, которая не позволяла брать деньги у отца, а отказывать себе в покупке дорогих вещей я не могла, и изредка уповала на отцовское расположение и при удобном случае просила денег. Он всегда вздыхал так тяжело, меняясь в лице, а я притворялась,будто не замечаю его возмущения, и так наивно, словно маленькая девочка, демонстрировала непонимание, но это тоже не всегда срабатывало. Его строгий взгляд ставил меня в тёмный угол, в самую страшную часть души, давя своим гневом, что стыдно было глаза поднять, не то, чтобы открыть рот. Я не любила семейные посиделки, чувствовала себя чужой, но тешила себя надеждами о том, что сегодня отец более благосклонен ко мне и мне не придётся унижаться и выпрашивать у него денег, ведь средств к существованию мне не хватало. Мои надежды гасли с каждым годом, так как я давно уже повзрослела и должна сама себя обеспечивать или уповать на плечо мужа, которого не было.

Добравшись до дома, я открыла бутылку вина и плюхнулась на диван от бессилия. Стянув с себя туфли, почувствовала легкое освобождение. Проклятые лодочки держали мои ноги в напряжении, будто целый вечер я проходила под дулом пистолета.

–Боже!– Выпустила я воздух.

Я откинула голову на спинку дивана, уперев взгляд в потолок, приглаживая волосы руками, подобно гребню. Выпив бокал, поморщилась и взглянула на прихожую. Кажется, этот запах одолевал меня не один день, только сейчас он стал более навязчивым, до изнеможения. Быть может, если закрыть глаза, можно пересилить тишину вокруг, почувствовать свою мысль, переместить её в пункт возможного и всё время обтачивать, пока не случится срыв. Пока не придёт понимание, что мы поменялись местами. И теперь эта самая мысль думает обо мне. Что я слаба, а она настолько сильна, что моё желание находит один верный путь- действовать. С этими соображениями я прикрыла глаза, раздвинула слегка свои ноги, опустилась, соскользнув с подушки дивана, и принялась медленно ласкать себя пальцами, наслаждаясь истомой. Запах мужской плоти обволакивал мое сознание и приобретал различные очертания мужчин, то симпатичного водителя такси, то прохожего и даже того милого сомелье из бара, что невольно выбрался из-под корки и начал нависать надо мной своим телом, проникая внутрь меня и теперь волна удовольствия усилилась приливом возбуждения, и я участила движения. Я напрягла и свела ноги, сжимая бедра для более яркого оргазма. По мне промчалась дрожь наслаждения, и кончики пальцев на ногах онемели. Наконец, я расслабилась. Ноги ослабли, тело стало мягкое и отдохнувшее. Я не заметила, как задремала.

Проснувшись до полуночи, я поднялась с дивана, надела тапочки и спустилась вниз к комендантше, тётушке Золушки. Прозвали её так за скрупулёзность, и редко кто звал её Антониной Исааковной. Антонина являлась довольно крупной женщиной, ширококостной, в годах и, на мой взгляд, ей самое место работать вышибалой в каком-нибудь заведении, причём в таком, где драки завсегда.

У стойки я поинтересовалась.

– Подскажите, вы знали того кто жил до меня в квартире?– во мне горела надежда найти прежнего хозяина. Шансов,конечно, было мало, что я отыщу нужного мне человека лишь по одному запаху.

–А тебе что за дело? – не отрываясь от своих забот, буркнула тётка.

Я решила схитрить, старые люди уж очень щепетильны к порядочности.

–Вещи остались, может ничего такого, бумаги и бумаги, но тем они и ценные, что чужие.

Я вытянула шею, с любопытством заглядывая через стойку.

–Может, есть карточка выписки?– произнесла я чуть ли не умоляющим голосом.

–Верно, говоришь! Ценные вещи надо возвращать!

Женщина натянула очки, облизала пальцы и принялась перебирать стопку картонных папок, что были всюду в маленькой тесной коморке, а она сама походила жадную купчиху, что неуклюже ворочала своими боками. Ее косившийся взгляд, полный сомнения, изредка переключался на меня. Может, её смутил мой запах алкоголя? Я отпрянула чуть назад, как бы уловив её вербальный посыл недовольства.

–Вот оно! -вытащила она нужный лист.

–Аркадий В.В

– А фамилии там нет?

–Ну, вот, что имеется, – женщина пожала плечами.

–Ладно, спасибо, – я грустно опустила глаза.

–Постой!– я поспешно вернулась.

–Ты ведь из двадцать второй?

Я кивнула в подтверждении.

– Значит, квартира принадлежала этому чудику, который всё опекал свои чертежи. Бегал с ними, как ошпаренный, и вечно бормотал себе под нос какую-то неразбериху, будто из ума выжил,– тётка помолчала, после добавила:

–На благо – его переезд, – и она отмахнулась, выдворяя из памяти остатки неприятных воспоминаний.

– А фамилия у него такая высокая, – женщина закатила глаза и мялась в сознании, выискивая нужное.

–Горный?

Я предложила первое, пришедшее на ум.

–Не-а!А, Вершилов! Аркадий Вершилов!

–А где мне его сейчас найти, знаете?

–Так он переехал вниз по улице, в большой красный дом. Он там живёт и работает. Поговаривают, домом этим дед его раньше владел, а до него прадед получил за какие-то там заслуги перед родиной. Небось, померли все. И распорядители сразу нашлись, -она ревностно проговорила, словно это ей должны были отписать дом. Ведь самой ей ничего не досталось ни от покойной матери, ни от сестры, которую хватил удар. С тех пор минуло, как лет пять, и всё нажитое отошло государству, так как в свое время никто из них не позаботился о присвоении земли, всё на потом откладывали. Ладно, хоть, их сбережений хватило на покупку квартиры во, вполне себе, престижном районе, и одну из комнат она сдавала в сезон наплыва туристов.

–Работает? – переспросила я с интересом.

–Ой, этого я не скажу, больно мудрёный он.

–Хорошо, спасибо!– я удалилась второпях.

Тётушка надменно сквасила губы.

Дело оставалось за малым. Я набрала имя, фамилию в графу поиска, принялась всё читать про «высокого» человека. Там оказалось много подробностей, кроме тех, что интересовали меня. В основном, доктор психологических наук владел умом. Прием вёл ежедневно с десяти до шести. Он – почти, что современная мать Тереза воплоти. Только дороже в раскаяньях. Жаль, фотографии нет, но мне он, почему-то, представлялся высоким и солидным мужчиной в костюме, вдоволь надушенным и обожаемый всеми женщинами, но нудный и скучный. По факту, я ненамного ошиблась в размышлениях.

– Боже, с таким и в постели будет, о чём поговорить, – мелькнуло у меня в мыслях, и я ободряюще усмехнулась.

Я не жалую умных мужчин. Они то и дело ковыряются в женщинах, подобно во вкусном блюде, но с излишками к его вкусу. Долго присматриваются, взвешивают все качества, там и любви нет места, скорее здравомыслящий расчёт.

Я замахнула ещё бокал вина, как-бы приглушив своё воодушевление. После ещё бокал. Следующее, что я помню, как оказалась в компании соседок. Как вообще можно докатиться до такого состояния, в котором не пошутить по поводу своей личной жизни, и любое слово звучит, как упрёк самой себе. По крайней мере, среди них я чувствовала себя в своей тарелке, такие же никчёмные, изгои собственной жизни, борцы за выживание. Они каждый вечер обсуждали весь дом. Я и сама порой не прочь исправить чужую жизнь пьяным волокущим языком в сторону правильных дел. Тем не менее, я не считалась с мнением других, а вот с собой вела активный счет в разногласии поступков. И вот, три девицы, выказывающие абсолютное равнодушие к каждой, о чём-то болтали. В основном они насмехались над мужчинами. Бурно обсуждая их достоинства и недостатки. Соседка справа, то и дело, маячила мимо меня своим силуэтом, прикрытом одной лишь маечкой, которая то и дело скользила по ее груди внушительных размеров. При хихиканье бултыхалась в разные стороны. И, как только часть её выпадала, я выпячивала глаза в надежде, что в этот момент меня никто не видит. В голове моей было скорее недоумение мужского неведения о том, как это возможно? При такой огромной груди- не замечать ее огромный нос. Левая же соседка поддакивала правой. Лиля, та, что с грудями, работала в табачной лавке среди дорогих сигар и всяких приспособлений, что напоминали скорее что-то интимное, хотя вот название " гильотина" было из разряда пыток и, судя по выражению лица самой Лили, когда она шла на работу, название полностью оправдывало этот аксессуар. Слово "пробойник" звучало вообще пошловато, на мой взгляд, или, быть может, у меня был такой взгляд на вещи, не могу сказать точно. Лиля часто нам рассказывала о богатых клиентах и их чудных пристрастиях.Помню, однажды напившись, она рассказала о случае, что произошёл с ней на одной из вечеринок, где она в костюме Мальвины разносила на подносе сигары в элитном мужском клубе, и ее попросили взять в рот толстую сигару, да не одну, а сразу три, конечно, я тут же представила, как это выглядит со стороны, и мне стало жаль бедную Лилю, хотя опыт у неё в подобных ситуациях имелся, если вы понимаете, о чем я. Ну, а что она хотела? Специально ведь пошла работать туда, дабы выйти замуж за престижного мужчину, и поэтому выучила все сорта и марки табака, чтобы впечатлять своих претендентов на её сердце, но пока у нее выходило плохо. Это тоже самое, как если бы женщина разбиралась во всех тонкостях карбюратора и могла с закрытыми глазами перебрать коробку передач, тем самым утерев мазутный нос любому хорошему технику в сервисе, а еще отсосать бензин из бензобака через шлаг, в знак уж совсем своей профессиональности, как и Лиля, что прикуривала по три сигары за раз. От неё всегда выходили солидные мужчины, от них пахло табаком то со вкусом темного шоколада, то спелой вишни, или просто крепкой горечью, они проносились по нашему тусклому коридору, как по подиуму, и ещё ни один мужчина не задерживался дольше, чем на одну ночь.

Другая соседка просто восхищалась Лилией и пережитыми ей бедами. Про неё я знала лишь то, что она приехала из какого-то захолустья, мечтая увидеть красоту города, больше особо её ничего не интересовало. Я готова спорить, что именно такие тихони в разы выбиваются в люди, чем те, кто горбатятся всю свою жизнь, не покладая сил. Я вообще не встречала в нашем доме счастливых людей с хорошими историями, будто тут собрались одни жалкие дезертиры жизни, имея за спиной множествопричин, остаться именно здесь. Наше сборище разошлось по домам ближе к ночи. Моя голова шла кругом, перед глазами до сих пор вертелись груди Лили. Пошарив по шкафам, найдя плотные полиэтиленовые пакеты, я наполнила их углы водой, закрутив толстым, тугим узлом. Эти две висячие грозди стали напоминать подобие грудей. Я повесила их на видное место возле прихожей. Такая атрибутика позабавила меня. Возможно, даже сама соседка стала мне менее ненавистной. Такие посиделки мне обходились головной болью, в прямом смысле этого слова, и взамен их я предпочитала бары. Интересное общество, будто спиртное пробуждает некие способности и помогает каждому бороться с чем-то своим. С виду всё выглядит одинаково громко, но непременно найдется доброволец, кто будет публично смеяться, словно он смеётся перед лицом ужаса. Такой бесстрашный смех, хоть и малость придурковатый, будто в нем отсутствует понимание, но зато он возносил его в глазах посетителей, и таких героев на неделе был не так уж и много, в основном все сидели, скучно погрузив свои головы в зыбучие мысли, от этого все они подпирали свои тяготы руками, приложив руки к подбородку. Одинокие бары это тоже подобие психоанализа, только рассказчик один, и слушатель и, как правило, оба после молчат.

–Вот видите, Аркадий Вершилов. У вас психология! У кого-то груди, а у меня шиш. Ну, не считая, конечно, отцовского обеспечения. Папенька-то у меня щедрый, особенно на брань, а уж потом и монеткой побалует, – я была изрядно пьяна, и мое тело качало по сторонам, словно я стояла на краю отвесной скалы, а в спину дул ветер. Я доковыляла до дивана, и рухнула лицом в подушку.

Глава 6

Собираясь на встречу к Вершилову, я думала, как должна выглядеть женщина, нуждающаяся в психологической помощи? Загнанной в угол и робкой, еле-еле мямлить от собственной ничтожности? Или же шикарно, как собирается в последний путь, надев самое лучшее, ведь никогда не знаешь, куда заведёт тебя очередной разговор. Так я и сделала, оделась стильно, сдержанно, изысканно, при этом перебрала всё же несколько вариантов. Чёрная юбка показалась мне слишком официальной и короткой, длинное платье в горошек, скорее для лёгкой кокетливой встречи. Я решила надеть бордовое платье с небольшим вырезом сбоку, внахлест с другой частью, что переходила в пояс по кругу талии и завязывалась сзади. От природы мне досталась стройность и худоба, поэтому укладывать на себе вещи, подходящие под стандарты, не составляло труда.

На часах было пять. Я была заранее записана. Еще утром, собираясь на обеденную лекцию в университет, позвонила и назначила встречу. Фамилию я решила не называть, да и особых данных не спрашивали, так как доктор занимался частной практикой. Поправив свои длинные каштановые волосы в свежей укладке, я накинула бежевый плащ и у зеркала ещё раз отмахнула их от спины и вышла.

Осень ударила в висок, ветер разметал волосы по щекам, качнул край плаща и принялся резвиться с деревьями, под ноги покатилась желтеющая шелуха. Мой слух выхватил приятную мелодию саксофона, играющую неподалёку на площади, точно роняла слезинки, а большой фонтан подпевал им шелестом воды. Улица была усыпана блестящими фонарями, размытых в оранжевом цвете вечера. Навстречу мчалось множество незнакомых фигур. Они то и дело неслись вперед, выдыхая из своих паровых котлов тёплый воздух в осеннюю прохладу. Я терялась среди толпы людей, убывая вдаль. Опускавшийся дневной шар чертил на прохожих свои расходившиеся по сторонам томные лучи. К людям являлись навесы-тени, будто из прошлого, возникали вдруг из ниоткуда и переплетались между собой. Они держались за плечи, подобно двум влюблённым, удлинялись на тротуаре, торопясь быстрей, но не отпускали друг друга. Плещущий шум от колес машин по асфальту будоражил голубей с крыш, чёрная россыпь поднималась в небо и разлеталась на мельчайшие крупинки. Чугунные колеса трамваев сотрясали воздух. Бродячий кот, вымазанный в золе, сидел у остановки в углу. В своих пушистых доспехах, он начищал сжатые кулачища, готовясь к очередному сражению по завоеванию собственной чистоты. Его житейская натура служила захватчиком человеческих сердец. Я наклонилась и потрепала его за ухом, но он был занят, облизывая себя тщательно. Я села в трамвай, прижавшись к окну, и чуть задремала под монотонный грохот колёс. Я, будто легла на самое дно, только там можно ощутить подобный холод. Внутри меня ускользали неоконченные мысли, оконные рисунки увлечённых пар, тусклые тротуары, витрины, разгорающиеся вывески ночных магазинчиков, дома, что меркли, и люди, спешившие укрыться от темноты, а после падения в глубокий сон уходило всё из памяти, будто и не было ничего, только холодные стёкла трамвая. Я очнулась от громкого голоса из динамика, что объявил нужную остановку. Быстро сориентировавшись по местному пейзажу, я вышла и уткнулась в большой, облупленный дом из красного кирпича, с черепичной крышей. Он стоял открыто перед лицом города. Чёрный забор из металлических прутьев разделял территорию между тротуаром и небольшим двориком дома. Отворив калитку, я поднялась по каменным плохо обтёсанным ступенькам. Немного помявшись в нерешительности, я постучала. Дверь открыла молодая девушка, стройная, худощавая, с мелкими чертами лица, в белой блузке, бледная на вид. Она приветливо улыбнулась, как-то неестественно растягивая свой рот.

В доме было много пустого пространства и свободного воздуха. Из приоткрытого окна сквозняком сочился запах затхлой воды и сырости, что обычно возникала в залитых углах дождем каменистого фундамента и не сходила долго из-за непроходимости туда солнечных лучей. Я задрала голову к потолку и медленно спускалась по стенам, огляделась, будто это было просветительское учреждение. Я заметила следы недавно стоящих тяжёлых предметов. Видимо, некоторый антиквариат покинул свои склепы, отправившись на аукцион для нуждающихся богатеев. Эти любители подлинности готовы и человеческие клетки раздербанить, доставая сочно отбитый кусок сердца из груди, дабы разглядеть в нём достоверность искренней любви. Ох, уж мне эти скупщики прекрасного, порой ни перед чем не остановятся. В одном из углов я наблюдала ужасающее зрелище. Стена была изъедена ненасытным огнём. Легковерно подчиняясь инстинкту поглотить самое ветхое место, он набросился неожиданно, властно пожирая всю сухость, пока влага, копившаяся внутри стены, не дала отпор, тем самым поубавив его горящий аппетит. Ещё немного и пришлось бы ходить по пепелищу, искать израненные вещи, спасать одноногие стулья, кушетки, кресла. Бежать за лекарем, брать в свои руки жестокие инструменты, не понимая то ли лечить, то ли добивать ветеранов борьбы. Некая разруха придавала очарование дому, я чувствовала себя свободно, словно под открытым небом.

Девушка проводила меня в кабинет, пообещав, что доктор скоро подойдет. Кабинет имел пустоватый вид. В нём стоял один стеллаж с редеющими книгами, массивный стол, позади вафельное окно, на полу красовался ковёр эпохи возрождения с неясным орнаментом. Меня привлекла старая печатная машинка на подоконнике. Конечно, доктор записывал свои мысли – подумалось мне. Я бы сказала, забивал их до смерти, судя по клавише буквы «Л», которая изнемогла. Она боролась с силой руки, что так настырно втоптала её основание внутрь. Наверное, не выдержав, она всё же успела выскочить на последнем издыхании и впиться ему прямо в палец. (Улыбнулась я своим мыслям). Он её так стукнул сердито, что надломил металлический стержень. Теперь она пряталась в железный ворот машинки. Почему «Л»? Любовь или ложь? Что пытался он вытащить из неё? Может, ей не хотелось допускать ошибку в строке жизни? Поэтому она погибла на дне жестяного колодца. Я наклонилась, хотела было ощутить знакомый запах, как вдруг дверь хлопнула. Я резко разогнулась и обернулась. В кабинет вошёл хорошо сложенный мужчина с опрятно стрижеными, короткими волосами, треугольными скулами, прямым носом и с выразительными голубыми глазами. Для подобного запаха он был уж слишком безупречен. Свеженький костюм сидел на нём, как влитой.

– Здравствуйте! У вас в записи указанно – Дороти, – он опустил глаза в журнал, задержавшись у двери. – Довольно редкое имя, – он нахмурился и поднял голову на меня.

Голос был монотонно-спокойным, без хрипоты и грубости, не те, что обычно звучали в гитарных барах, надрывая связки.

– В молодости мой папенька мечтал стать изобретателем. К сожалению, дальше моего имени так и не продвинулся. И да, это единственная моя особенность, в остальном, как у всех: фамилия, отчество.

Конечно, это было враньем, как и цель моего визита. Я ничего не знала о своем имени настолько, чтобы из него сложился какой-то семейный рассказ, и я никогда не спрашивала о происхождении его возникновения.

Доктор вежливо улыбнулся и зашагал ко мне навстречу, отбросив журнал на стол, предприимчиво сунул руки в карман и остановился подле меня.

– Смотрю, вас заинтересовала машинка. Вы её так тщательно разглядывали. Что же в ней вас привлекло? – доктор держался смело и не боялся прямого зрительного контакта, в то время, как я прятала глаза, ища подходящее место примкнуть их.

– Мне нравятся старинные вещи, в них полно историй, а эта… – я провела по корпусу машинки, содрав тонкую кожицу пыли, и растерла её пальцами. –Уникальная вещь, уверена из-под неё выходили отличные идеи, обрисованные значительными мелочами, творя интересную композицию из слов, – я мечтательно озарилась улыбкой.

Мы оба были обращены к диковинке, завладевшей нашим вниманием. Из окна сочилось убывающее солнце, и поэтому мягкий свет вечера подсвечивал нам лица, освещая только их части.

– И какую же историю может рассказать вам эта рухлядь?

Я на миг шевельнула губами, в возможности припомнить из своего прошлого, но со сказанными его словами я всё позабыла, словно соскользнула с ледяной поверхности, потеряла опору и рухнула в пустое пространство и стала парить в невесомости. Дальше провал и звук разразившейся велосипедной трещотки у меня в голове. Мое выражение сменилось на уныние.

– У всех одна история, история любви. У кого-то счастливая, у кого-то несчастная, – я отстранилась от машинки, словно теперь она ассоциировалась с чем-то плохим.

– А какая история ваша? – нетерпеливо поинтересовался доктор, важно поддёрнув подбородок.

Я заколебалась, потом беспечно взглянула на доктора.

– Скажите, что я должна делать?

– Ничего! Мы пока просто поговорим. Вы узнаете меня, я вас. Во вторую встречу уже обзаведёмся привычкой по расписанию.

– Звучит многообещающе, готова спорить, ваши красивые глаза являются одним из ваших трюков, каждый вечер таскать к себе в койку по девке, подобно спортивному снаряду. Откидываться назад в удовольствии и орудовать женской головой, будто наш рот – инструмент для ласк. Уж больно у вас взгляд призывный, берешь этим и сопротивляешься, – он, обескураженный, вытащил руки из карманов и невольно приспустил плечи, а брови, незаметно для него самого, вдруг поползли вверх.

Я приблизилась к нему в упор и на минуту затихла, затаив дыхание, вглядываясь в его глаза. (Капля чернил с лёгкой руки, чёрная, густая, от нее разливающийся янтарный цвет, дальше море бурлящее, кипит синевой.Туманная белая пелена стелется тонкими линиями, запутанная в остриях ледников, кажется, сейчас всё обрушится, но дальше углубляется, затягивает для начала)

– Женщинам нравятся такие, как вы! – я отвела от него взгляд и отшагнула назад, вынырнув из падающего оконного света. – На самом деле, у половины ваших пациенток нет проблем, а вот денег полно и заняться им нечем. Вдобавок желание заполучить образованного доктора, обладающего притягательной внешностью и манерами аристократа, да еще к этому прочему, с таким потенциалом доверия, что просто грех не посягнуть на ваше сердце. Уверена, они готовы даже присягу принять, стоя на коленях, отстаивая вашу веру в них, – он сощурился на меня, и вырезы его глаз стали похожи на две лучины, а лицо выказывало самодовольный вид.

– В чём-то вы правы! – доктор изогнул бровь дугой, подчёркивая неожиданное, демонстративно прошёлся, обогнув стол, поддернул многозначительно рукава у пиджака и, оперев своё тело на край, продолжил:

– Хоть мой внешний вид и вызывает ваш импульсивный синдром, я не отношусь к такому роду мужчин. А вы довольно откровенны. Похвально!

– Я считаю глупо врать тому, кто хочет мне помочь! А вы, доктор, к каким мужчинам относитесь вы? – моё лицо озарило искреннее любопытство.

Он бросил на меня откровенный взгляд, не стесняясь того, что я вижу его заинтересованность во мне, как в женщине, а не как к пациентке, что помогло окончательно убедиться мне в том, что я не ошиблась на его счёт.

– Я полагаю, вы здесь не за тем, чтобы обсуждать меня? – доктор сменил положение и перекрестил ноги.

– Откуда вам знать истинные намерения женщины? – я не хотела испытывать его взгляд, который врезался в меня всё больше, становясь каким-то плотоядным, поэтому я отреагировала непричастно и рассеянно перебирала литературные названия на полках.

– У вас тут довольно мило, только вот ваш цветок…

– А что с ним?

Доктор резко взглянул на растение, ёжившееся в тесном месте на полке.

– Ему не хватает света. Ваша помощница явно его заливаетчаще, чем надо, видимо, чтобы совсем не забыть о поливке.

– А вы, значит, знаток в растениях? – доктор смотрел на меня испытывающе.

– Есть немного.

–Так что вас привело сюда?

– Воображение.

– И часто у вас так?

Я ответила не сразу. Немного улыбнулась, встревожила свои волосы у затылка, тонкими пальцами протащив их задумчиво по всей длине, словно я вдруг воспарила в облака, и сменив образ на невинный, легко поддалась какой-то игре.

– Вообще, лучше не говорить о том, что думается.

– Отчего вам так кажется? Буквально минуту назад вы распылялись в откровениях.

– Ну, так-то касалась вас, не меня! Стоит мысль вытащить наружу из себя, как она лишается покоя. Теряет свои свойства, плюхается в маленькой заводе реальности, беспомощная, жалкая, и ты смотришь на неё, лишённую перспектив и всяческих надежд, но стоит ее поместить обратно в привычную среду, как озарение, цепочка взаимодействий, искорки следующего и предыдущего воплотятся в потрясающее событие.

Я воодушевлённо вдохнула и медленно выдохнула, словно разгрузила свою грудь от всех тягостей.

– Знаю, говорю много глупостей порой, но исключительно от смятения с мужчинами. Ваш пол и подобные вам находят меня забавной дурнушкой. Я подумала, может, я больна?

– Вот и долгожданная суть, – глухо произнёс он. – А вы больны? – Он проговорил это с манерой превосходства перед обессиленными женщинами.

– Наверное, не могу дать однозначный ответ, больше переживаний, нежели осознания происходящего.

– Так, хорошо! По порядку. Значит, вы считаете себя дурной? – Доктор выпрямился во весь рост, дабы размять тело.

– Ну, не я, прямо я, а те, с кем приходиться говорить.

– Пожалуй, я с вами уже готов согласиться, – иронично подметил доктор, потупив взгляд в сторону, будто говорил сам с собой. – Но давайте серьёзнее!

Мне показалось, он уже готов уличить меня в обмане. Я занервничала. Моя кожа на груди покраснела от частых волнительных переживаний. Всплески эмоций бросили мое тело в пекло, и оно покрылось испариной, а платье стало причинять дискомфорт.

– Послушайте, если бы каждая приходила сюда и говорила, что она дура, я давно бы сколотил состояние на женщинах. Вы явно обеспокоены чем-то, и вдобавок вы стараетесь держаться уверенно, но вот ваши жесты говорят о том, что вы нерешительны и у вас нет мужчины, хотя вы очень красивая женщина, -доктор снисходительно улыбнулся.

– Красивая женщина?! – усмехнулась я, услышав подобное.

– Что вас так позабавило? – он насупился, и его губы чуть вытянулись, словно он собирался присвистнуть.

– Вы сказали: «красивая женщина». Быть красивой – довольно распространённый лживый признак, от незнания того, как мужчина ещё может угодить женщине, но более личностно, что действительно её бы обрадовало. Я, вообще, не понимаю, почему мужчины так говорят, полагая тем самым осчастливить нас?! Ведь ни одна женщина не считает себя таковой. Найдутся многие приверженцы иного вкуса. А есть абсолютные слепцы, кто не видит истинные различия образа. Без манер кидаются растерзать лицо руками, как кусок мяса, смазывая очертания своими отвратительными ручищами, пропитанными плотским жиром.Способных осталось очень мало, – выдала я на одном дыхании, будто зачитала отрывок из полюбившегося произведения.

Доктор в сомнениях щурил на меня свой интеллектуальный взгляд. От желания скорее всё прояснить.

– Знаете, – он медленно стал надвигался на меня. – Обычно, женские проблемы более бесхитростные, – он прожестикулировал взмахом руки в воздухе для более утверждающего объяснения. – Они в основном жалуются на любовников, непонимание, жадных мужчин, предательств, диеты и множество слезливых историй, но вот вы…

От замешательства к его подводящему итогу я дернула голову в сторону, словно где-то далеко мне мерещился шум.

Доктор подошёл ко мне мягкой поступью и замер за моей спиной. Его лёгкое дыхание качнуло мои волосы, овеяло щеку, ухо, словно совсем рядом промчался нежный ветерок. После, уперев свой указательный палец между ключиц, стал медленно спускать его вниз. Мое тело чуть задрожало, а в паху заныла истома, нарастая по мере опускания его пальца вниз. Я сглотнула скопившуюся слюну во рту, и как мне показалось, очень громко. Доктор достиг линии бедра, указав на очевидный разрез сбоку, и остановился. От него пахло морским бризом, как если бы он только что искупался, и солнце жгло его кожу, испаряя капли воды с поверхности, истончая аромат всех этих мокрых кораллов, камушек, ракушек всей глубины моря.

– Вот здесь!

– Я не совсем понимаю, доктор! – Я нахмурилась в недоумении, развернув свой профиль к нему.

– Ну, так это и логично. Вы же признались мне, что дура. Забыли?

– Верно, – произнесла я нетвёрдо с обиженным выражением на лице.

Он обошёл меня, встав передо мной.

– Вы не похожи на обычных девушек, что приходят сюда с жалобами, так зачем вы здесь?

– Я не произвожу впечатления больной? – моё лицо расправилось вниманием.

– Поверьте, впечатление вы уже произвели.

С его лица не сходила придурковатая улыбка. Он разглядывал меня оценивающе.

– Опишите мне ваши ощущения на мои прикосновения?

Я задумалась в размышлениях, тяжело вдохнула, отвела взгляд, ища ответы в витающей атмосфере.

– Прошу вас, это принципиальный момент!

– Чувствовала, что мы можем стать ближе с вами. Пахнуть стали одинаково, в момент воссоединения мы напитались друг другом. Печаль уходящих ваших рук, словно из памяти навсегда. Мы… – я мялась, – могли бы любить!

Доктор беспокойно вздохнул, словно случилась беда.

– Вы правы! Вы говорите много глупостей!

– Ну, если правду можно считать глупостью, то да! Возможно, правы не только я и вы, но и все, с кем мне приходиться общаться. Безнадёжно, доктор, понимаю! Пожалуй, я пойду! Выпишите мне счет!

Доктор еще какое время медлил, уставившись на меня как на нерешённую задачу, потом шелохнулся в сторону записной книжки, черкнул в ней пару строк, при этом безотрывно смотрел на меня, после протянул итог.

Я взглянула, игриво сжала плечо.

– Дурам надо предлагать более демократичные цены!

И я быстрым шагом устремилась за дверь, оставляя свое первое психологическое дефиле с незнанием того, что делать дальше.

Глава 7

К концу недели мы встретились снова в шесть часов. Мне показалась, что между нами возникла платоническая любовь, и я решила довериться – опрометчиво, словно глупая девочка, очаровавшись впервые мужчиной. Я была подавленной, может от длинных мыслей, что было больше обычного или мне хотелось заполнить ту пустоту, что время от времени давала о себе знать, и тогда я могла долго говорить, выражая лихорадочно эмоции. К примеру, когда я выходила из ванной, потом из дома на прогулку, я мало о чём думала, а тут после сверхурочных лекций, невкусного ужина и скучной беседы в перерывах занятий, мне стало дико уныло, и я, словно опьяневшая от изнеможения, выплёскивала непонимание к этому миру. В голове всё крутилось необъяснимое влечение к запаху, будто кто-то потешался надо мной, подкинув это лоскут ткани. Иногда такие вещи происходят неслучайно, ты задумываешься о их значении лишь во второй или в третий раз, некое чередование, повторяющаяся цикличность, и вот уже вынужденная мысль. Как споткнуться дважды о камень и только потом сообразить поднять его и разглядеть. Так вот, не все способны разгадать предзнаменование и в один прекрасный день решиться следовать за ним, не потому что любопытно, а потому что это так часто всплывает на поверхность в сознании, что по-другому никак от них не спастись, а может я настолько была потерянной, что запах был единственным способом пробудить себя. Вот и он, словно камушек, который надо поднять, разгадать, что ведёт к смысловому завершению. Самое страшное, что может случиться в итоге, так это осознание того, что камень – всего лишь камень и не более того, а ты ломаешь голову, потому что ты сам в нём увидел нечто иное.

– Вот, скажите, доктор, когда человек теряет кого-то, он возвращается в начало? Думает, вспоминает какую-то важную деталь, которая понравилась в этом человеке. Это странно скучать по тому, кого и не знал, вроде мимо прошел, а вроде так рядом, что хватило одного дуновения ветра, чтобы почувствовать запах и уже успеть испытать боль разлуки от того, кто покинул или же и не был вовсе. Такое странное послевкусие события, коснувшееся краешком. Я убеждена в одном, люди, которые расстаются, становятся ближе друг другу. Они вскарабкиваются на гору одиночества и понимают всё то, что до этого понять не могли. Мужчины сразу помнят, какие цветы любит их женщина, а женщины будут помнить любимое блюдо мужчины. Все эти социальные отпечатки вызывают у меня приступ дезориентации, от этого я теряю свое личное понимание к этому миру. Вот, например, ужиная, я хочу одно блюдо, но настырный официант советует другое так доверительно, что я задумываюсь, а не ошиблась ли я с выбором. Я соглашаюсь с ним, но мне становится отвратно от того, что моё желание зависит от чужого слова, и это так странно, и так по цепочке, от одного человека к другому, кажется, что моих собственных мыслей и не осталось вовсе, только "доброе утро" и "здравствуйте", а весь промежуток заполнен всем чужим мне. Например, продавец фруктовой лавки говорит о сезоне урожая, и я невольно начинаю думать о его словах, ища в сознании ассоциации. А ведь бывает так, что приходиться вообще уступать людям, в очередях, где женщина выглядит дороже и вызывающе, подчёркивая свой статус в обществе, и как бы своим роскошным видом принижает остальных. Я ничуть не хуже ее, просто скромнее. Социальное неравенство оказывается бедой для человечества, – я лежала на кушетке в полусогнутом состоянии и смотрела на серый потолок в тёмных пятнах от сырости. Из меня выливались различные мысли без перебоя, будто я болтала о каких-то пустяках. Потом добавила: – Глупости опять?!

– Совсем нет! – отозвался доктор и замолчал. Видимо, чувствуя во мне осадок недосказанности. Он стал внимательно вглядываться мне в лицо, которое в этот момент смотрело в одну точку и не издавало звуков, обдумывая свои же слова. Прервав молчание, я обратилась к доктору:

– Вы тоже так чувствуете? – я оторвала взгляд от заколдованного места, привстала на локтях, опираясь руками о грубую кожаную поверхность кушетки, и перевела глаза на доктора, что сидел рядом в кресле.

– Со мной такого не случалось, но я уверен, подобное действительно бывает, раз с тобой происходит, значит, и с другими может, о таком врать сложно.

– Но вы всё равно не понимаете меня! Вот, смотрите, сколько мы с вами создали таких моментов, что хватило бы с лихвой думать о вас, если бы я не думала о чём-то еще.

Доктор лестно улыбнулся.

– Порой я боюсь из-за этого заводить новые знакомства, -я опустилась опять на кушетку.

– А о чем вы думаете сейчас? – насторожился доктор, выжидая ответа.

– Я и сама точно не знаю, но пока в моей памяти есть, над чем подумать! Как только это становится незначительным, я думаю еще над чем-то, не знаю, почему так получается. Может, те люди, над которыми я думаю, какие-то другие, хотя мы все другие, особенно те, кто говорят на иностранном языке. Так же я признательна всем этим чужим людям вокруг, я ведь благодаря им стала так думать. Бывает, вдруг лопается все в голове мыльным пузырем, и я уже вообще ни о чем не думаю, даже если стараюсь напрячься и вспомнить что-то не получается, словно всё кануло в тёмную бездну и становится страшно, что это навсегда, навсегда стану такой безразличной ко всему. Ведь большая трагедия носить в себе человеческое "Я" и не уметь им самовыражаться, чувство, будто уже прожила жизнь, не начав ее. И это ужасное ощущение пустоты присутствует внутри. И вот я здесь, не для лечения, а для того чтобы привыкнуть к своему такому состоянию, которое бросает меня из одной крайности в другую и с ним невозможно справиться. "Иногда" становится "всегда", в один миг вдруг перетекает в постоянство, и это всё не кажется уж таким особенным, хочу ощутить это чувство в себе. Вот бы людям хватало одного взгляда, чтобы рассказать все то, что внутри, не теряя при этом столько времени.

– Я считаю, ты очень глубокий человек, и в нужный момент сможешь отличить свободу мышления от одиночества. Но, конечно, проблема не решится, если держать ее взаперти. Ты должна проговаривать ее вслух, работать, сглаживать до тех пор, пока сама не услышишь от себя всю ту незначительность, что одолевала тебя масштабами. И если привыкнуть к такому состоянию, то начнёшь относиться к нему, как к чему-то естественному.

– Пока я была ребенком, я была убеждена, что всегда буду любить себя, а сейчас мне есть, за что ненавидеть себя, – произнесла я последнее отчаянье на сегодня и замолчала, словно хлопнула дверью и вышла.

– В этот раз наш разговор состоялся более целостно. Я рад, что тебе удалось открыться мне полностью, согласись, как после молитвы, очистились от душевных терзаний?

– Простите… – я совсем не прислушивалась к словам доктора, будто на мгновение покинула свое тело и улетучилась далеко отсюда. Мне всё же чего-то не хватало или точнее во мне чего-то не хватало, словно вытащили ту ось, на которую моё будущее должно идти и опираться, пока окончательно не окрепнет.

– Ничего, такое бывает! – сказал доктор, заметив мой отрешённый вид. – Я помогу тебе пережить внутреннюю борьбу и обрести прежнее равновесие.

Я вдруг окончательно вышла из этого анабиоза, заторопилась, всполошив мысли: "зачем я здесь вообще?". Неужели я настолько отчаялась, что проговариваю, как дрессированная всё вслух, будто меня это действительно успокаивает. На самом же деле, я ведь пришла к нему для подтверждающего намека того моего запаха, что с каждым днем тлел на лоскутке ткани и исчезал день за днём. Несмотря на это, я вышла от доктора свежей, словно помолодела, и на дворе была вовсе не осень, а весна, и я так, втихаря, внутри себя упивалась своей легкостью и безмятежностью, но во мне по-прежнему сидели занозой – запах и ощущения неполноценности. Кому он мог принадлежать, если не доктору?

Глава 8

Какое-то время я жила вот так вдвоем с запахом, наслаждаясь страстью и падая в его объятия под воздействием чарующей плотской любви. Я почти не покидала свою квартиру, находясь в плену своего желания, и всё насыщалась им до изнеможения, словно мы молодожёны. Чтобы хоть как-то развеяться, я приобрела билет на поэтический вечер. И надо сказать, я любила быть неотразимой вдобавок к своему несчастью. Перед сценой небольшого зала усаживалась оживленная публика. Встреча с поэтессой начиналась. Опаздывающие всё еще тянулись из коридора. Последние две женщины прошли мимо меня и остановились, выискивая свои места, обмениваясь разговором.

– Мне так нравится ее голос, у меня даже есть ее автограф, а сегодня возьму ещё и для сестры. Она не смогла прийти. Бедняжка на днях подвернула ногу, такая жалость, – покачала женщина головой, собрав лобную морщину в кучу. Её выражение лица явно было поддельным.

Другая женщина сочувственно поджала губы и, молча взглянув еще раз на билет, стала медленно продвигаться меж рядов к нужному месту, вторая женщина, словно за поводырём, шла за ней. Они сели. Отголоски затихли. На сцену вышла щуплая женщина, черноволосая, простенько одетая, с блокнотом в руках. Складывалось такое впечатление, что сейчас она будет раскаиваться перед зрителями, а мы, будто присяжные, выносить вердикт. Она села перед публикой и немного помолчала, чтобы воцарилась полная тишина. Все замерли в ожидании. Она меня вдохновляла быть ближе к себе, некая вкусная пища, которая стройнила душу, и никаких там калорий от жизни в виде незнакомцев не заставят меня усомниться в себе.

Боже! Я не поверила глазам, но передо мной мелькал Вершилов с белокурой пассией, усевшись в передних рядах. Ну, всё! Считай, вечер испорчен! С последней нашей встречи минула, как неделя. Я только сейчас это осознала.

Вы гляньте, как она кокетливо стелется перед ним, обращая свой профиль на него, а он смеётся, да так громко, так громко, что его голос прокатывается раскатами по моей спине, вызывая шероховатость кожи. Тем не менее, встреча выдалась спокойная, монотонная, без каких-либо восторженных возгласов и оваций. Женщина с нервными руками сидела на стуле против публики и говорила глубоким, проникновенным голосом, впиваясь цепко в самую душу. Мне казалось, ей было тесно на этом маленьком островке, который сдавливал её волнительные метания, вытесняя рвение рассказать всё и сразу не за час или два, а ежеминутно выплеснуть из себя невзгоды жизни, тяжесть бремени, не сводя глаз с обидчика, приковывая его своей болью к месту, освобождаясь от чар мучения, но она продолжала разбрасывать свою улыбку, робко благодаря обаянием ответчиков темже символизмом, в непроходимом угаре воздуха. Когда ее взгляд упал на меня, по моему телу пробежался холодок, мне почудилось, словно она просит помощи, рыдая через стихи, через те, которые так точно отображали суть всей проблемы. Мне казалось, что из всего зала это ощутила только я. Покидая сцену, она как-то странно выделила меня взглядом, будто понимала то, что поняла я. Многое из чужих слов мы воспринимаем лучше, через стихи, музыку, пересказы, тексты, и разоблачаем свой панцирь. Находим хорошие объяснения чему-то необъяснимому раньше, невыносимо трудному. Мы развиваем в себе чужое слово, учимся новому, учимся правильно себя воспринимать и всё потому, что кто-то однажды это сказал. Передал нам некий символизм объяснить происходящее следующему. Узнать себя лучше, позволить другим показать правильность своего мышления более точно, тем самым осчастливить.

Я поспешила ускользнуть от нежелательного столкновения, но поторопилась, пришлось воочию выказывать дружелюбие.

–Дороти! – меня окликнули, и я услышала знакомый тембр и обернулась на голос, уже с улыбкой.

–Доктор, какими судьбами? Я и не предполагала, что вы ходите на подобные вечера.

Я обратилась к Вершилову, встретив его в проходе в суматохе покидающихся людей, которые двигались потоком, словно торопились к спасательным шлюпкам. Он был один. Его спутница болтала с какой-то женщиной.

– Дороти, так рад тебя видеть! – он учтиво улыбнулся, не скрывая истинного восторга.

–Мне хочется верить, что я могу стать лучше, так сказать, понять всех женщин сразу через одну, а ты здесь одна?

Доктор переключился на зал, ища в лицах чужаков встречный взгляд, обращенный на нас. Я и сама стала думать, будто меня кто ждет, и выследила взгляд доктора.

–Вы хотите меня осудить за это? -переключилась я обратно на Вершилова.

–Ну, что вы! У меня у самого плохая репутация.

–Ну, это ещё полбеды, хуже этого может быть человек незаинтересованный ей вообще, – я не заметила, как процитировала слова отца и даже ужаснулась, насколько на него стала походить, перенимая его отвратительные качества.

Создалась неловкая пауза.

– Не могу не заметить, вы прекрасно выглядите, -Вершилов отступил на шаг назад и бегло оглядел меня.

–Ну, так я хожу к самому лучшему доктору на свете, – я изобразила на лице притворство.

–Вы мне льстите!

–Вы правы, – я лукаво сузила вырез губ, сияя улыбкой.

Он посмотрел на меня увлечённо. Обычно так смотрят те, кто добиваются расположения сильной пассии упорством. Я хотела было ещё сказать, приоткрыла рот, но тут же сомкнула губы, увидев, как по проходу к нему идёт его запоздалая спутница. Мы разошлись. Я всё еще могла чувствовать на себе его восхищенное изумление и после того, как вышла на темную улицу. Мне казалась, он следует за мной, по цепочке цокающих каблуков о тротуар, что ритмично придавали темп преследователю. От этого я шла царственно и лишь обернулась при входе в кофейню. Не увидев его, облегчённо ссутулилась. Я пыталась проникнуться легкомысленностью кофейного общества, воздухом ленивой суеты, ненавязчивых бесед, блаженством лиц, будто Рождество к ним приходит каждый день. Возможно, если приблизиться к каждому, от них повеет запахом ели, только что принесенной из леса. А пока неотступный привкус тёплого молока и жареных зёрен перебивал даже самую хорошо выраженную мысль. Может, с кем познакомиться? Для разнообразия!? Как это вообще делается? Быть собой! Главное? Я выбрала невзрачного паренька у окна и подошла.

–Привет, я Дороти! Слушай, мне плевать, женат ты или нет, судимости, характер или полное отсутствие его, мазохизм, алкоголизм, даже пусть они на одной сплошной.Мне всё равно! Я тоже смертная, – это было настолько унизительно и неестественно, что я сразу знала о своём провале наперёд. Не успев дополнить еще более весомыми доводами, как паренёк сбежал, стянув свои вещи со столика. Я только и смогла сопроводить его побег жалостливым видом. Разочарованно плюхнувшись за пустое место. "Ну, я тоже попыталась", как бы моё внутреннее состояние чуть запоздало и тоже плюхнулось следом, окончательно обосновавшись за столиком.

Служащий принёс мне кофе, со словами:

–Будь вы в баре, произвели бы фурор, а так… – он покачал головой, в знак моего поражения. – Вы сегодня безупречны, красивы, вот он и испугался! – юнец при белом переднике поставил чашку подле меня.

–Постойте! – окликнула я смельчака. Он обернулся. -Вы определённо красивее меня. Ваш нос и осанка наравне, прямы, учтивы. Будьте даже не любезны! Я потерплю, только давайте уже выпьем, а то прям тошно. Да и потенциал весь свой я растратила на сегодня.

–Я не пью кофе, предпочитаю более крепкие напитки, – я аж взбодрилась невольно на его привычки.

– А можно и мне покрепче?

–Если у вас время терпит ещё, то подождите, -и он кинул взгляд на стену, где висели часы.

–Бывало моё время и не такое терпело!

Юнец понимающе ощерился.

Через полчаса посетители стали расходиться, кофейня закрывалась. Служащий закрыл дверь за последним гостем, приглушил свет, дабы не манить прохожих, скинул с себя белый передник и занырнул в подсобку. Пробка щелкнула, и он появился с бокалом вина, я тут же выпила.

– Неудачный день? – уставился он на меня, и, достав полотенце, принялся натирать стойку.

–Неудачная жизнь! – я пододвинула пустой бокал к нему, дав знать о следующей порции.

– Сюда не заходят такие, как вы.

– Какие такие?

– Отчаявшиеся! – он вновь скрылся в подсобке.

–Они, что, не пьют кофе? – я потянулась к волосам и распустила их.

–Так лучше! -сказал служащий, появившись передо мной с бутылкой, и прислонил её горлышко к краю стакана. Багровый ручей скатился по стеклу, заполняя дно. Я ещё посидела какое-то время, пока юнец приводил в порядок кофейню, то сдвигал стулья, то добавлял бумажные стаканчики, расправлял вафельные полотенца, прочищал кофемашину, снова всё протирал, пока вокруг не заблестело чистотой. Я расценила это, как окончание моего визита.

На улице собиралась гроза. Небо заволокло чернотой и начало метать световые орудия. Молния била разрядами, пуская ослепляющие стрелы далеко за пределами земли в сопровождении грохота. Не-а, дождь не по мне, разве что в дождливую погоду хорошо разнашивать одежду. К тому же, в такое время по улицам бродить – какая-то печаль, нездешняя, заблудшая особа, на которую все оборачиваются с унынием и жалостью, вспоминая свои худшие моменты. Я пережду лучше, нежели стать добычей минувших дней.

Глава 9

Прошла ещё неделя. Я больше не ходила по культурным вечерам, избегая ошеломительного эффекта наткнуться на доктора. Воскресный день, стук в дверь в районе четырёх обескуражил моё заброшенное ожидание. Я открыла. Явился Вершилов во весь свой престижный рост. Было в нём что-то отсутствующее до встречи со мной, словно случилось непредвиденное. Он был поубавлен молодости или наоборот, искусство, что поглощал он все недели, довольно хорошо взбодрило его. Забавно! Подметила я. Мы видим по ощущениям внутренних чувств, когда, на самом деле, всё по-прежнему обыденно.

– Вот так сюрприз! – внутри меня что-то дрогнуло от волнения.

Я держала его в дверях, в то время, как он таращился на мой полураздетый вид.

–Ну, заходите, раз… не успев я договорить, как он, хмыкнув, переступил порог.

–Может, вина? – предложила, не подумав, по привычке, как если бы в моём доме подавали первым меню, и я подскакивала при любом госте, заявившегося некстати.

–И это в четыре-то дня? – наконец он проронил, предосудительно разведя губами в стороны, издав легкий щелчок. Вершилов вышагивал медленно, выискивая удобный манёвр наступления. При этом кружил глазами по сторонам. Мне показалось это странным. Не так давно он и сам здесь жил, а я ничего не меняла, только пару горшков с цветами приволокла с кампуса биологии. Вся мебель осталась на прежних местах. У стены стоял диван, напротив маленькой светлой кухни, на белые кирпичные выемки, я повесила кашпо.

–Не вижу разницы в соотношении между суточными промежутками. Так красное или белое?

Я уже держалась подле выборочного шкафчика.

–Так бумаг у тебя нет? – сказал он придирчиво, изображая эмоциональный вид требующегося немедленного объяснения, ходя, словно надзиратель.

Так и знала, что эта проклятая комендантша Золушка наябедничала ему, вот зараза! Всё точит свой язык трёпом. Внутри меня всё сжалось от возмущения и неловкости.

–Зачем искала тогда? Выдумала чушь, пришла.

–Честно говоря, я уже не припомню, какому из инстинктов решила оказать услугу на этот раз. Мысли ведь вправе предаваться сами любой игре, -я улыбнулось безмятежной улыбкой, выражая невинный вид.

Вершилов петлял кругами, напирая своими движениями. Подводя меня к сути.

–Зачем вы сюда пришли? Вам, что, сплетен и ссор не хватает? Что заставляют вас жить бодрее. И вы примчались сюда за личной порцией? -я протянула ему бокал.

Вершилов перестал маячить и увалился на диван, широко и раскованно, раскинув руки в разные стороны. Я поставила его непрошенный в учтивости бокал на небольшую тумбу подле дивана.

–Я слушаю! Зачем я был тебе нужен? -от приподнятых бровей, интересом на его лбу прояснились две морщинистые линии.

Я метнула взгляд на прихожую, где прятала крепкий запах непрошенного постояльца.

–Думаю, очередную глупость ваше безупречное сознание не выдержит, – я выпила встревожено бокал вина и наливала следующий.

– Глупость женщин – это мой хлеб насущный!

Он оправился в плечах, потянув тугой пиджак, склонился, опёрся локтями о колени, сложив руки в замок.

– Я ведь могу и по-другому! Нарушить всяческую деликатность. И мои пальцы проскользят снова, более профессионально, чем в прошлый раз.

–Это что? Угрожающая фривольность?

Я расхохоталась несдержанно, под воздействием ударившего вина в голову, и так внезапно, как бывало в стычках, бьют под дых, только на этот раз удар пришёлся мне прямо в виски.

–Я смотрю, психология полна новизны, раз женщин сейчас затравливают близостью с мужчиной. Можете меня даже посадить в эрогенную зону – я смогу воздержаться. И я, пожалуй, рискну и доведу свой страх до оргазма. Меня прямо забавляет ваша устрашающая решительность. Вы, оказывается, не так умны! И мало осведомлены о близости. Привыкли напором брать в ваших роскошных костюмах, прямо омерзительно! Не находите? – я выказала брезгливость к его безупречному виду, при этом чуть покривлявшись.

Мне срочно понадобилась философская помощь, и я снова наполнила бокал. Вершилов посмотрел укорительно.

– А иначе я вас не вынесу! – прочитав по его лицу неодобрение, я ответила незамедлительно.

– Интересное пояснение и даже смешное: "эрогенная зона, страх до оргазма", – Вершилов пробормотал себе под нос, повторяясь за мной, и впал в задумчивость, смотря на меня трогательным взглядом. Вдруг неожиданно на него, словно снизошло какое-то озарение, словно он осознал смысл жизни, непринужденность, легкость, нечто такое, что заставило его перемениться.

Человеческие лица отображают любовь еще задолго до того, как сам человек признается себе в чувствах другому.

– Ты много выпила и кажешься сумашедшей, говоря подобные вещи. В таких нелепых ситуациях я обычно рекомендую себя людям. Впрочем, я забыл, что ты не моя пациентка. Не та овца из стада, приходящая жаловаться на зубастых мужиков.

–Изучая женщин, вы не очень-то высокого мнения о нас.

–Ну, почему же? Вот твоему притворству и твоим познаниям в различных областях…

Вершилов, как бы припомнил свой желтеющий цветок, окинув взглядом мои.

–Очень даже с поощрением отзываются во мне.

– Правда? – я вскарабкалась на столешницу и уселась, свесив ноги, легонько постукивая пяткой о дверцу шкафа.

–Да! В вас есть искренность. Вы не боитесь, что будете казаться доступной или уязвимой. Признаюсь, я так и подумал, что вы заигрываете со мной в первую встречу, а во вторую, и в прям, были чем-то обеспокоены.

–Мне кажется, вы всегда так думаете, даже если ваш партнёр мужчина. Вы уверены, что он щеголяет перед вами словесной наготой ради чего-то более прибыльного.

–Вы проницательны, – он усмехнулся, нахмурил брови, словно на его лицо упали лучи яркого солнца, и глаза приобрели тонкие расщелины.

–Мысль, товарищ доктор, она ведь обыденность! То, что вы называете болезнью в женщинах, я называю интеллектом, просто они боятся его. Знания, никуда не применяемые, вызывают психоз. Вот, например, вы говорите красное, а я зеленое, но это не значит, что существует проблема, в сумме ведь и то, и другое – есть. Как вы и сказали, стоит лишь привыкнуть к этому состоянию. Могу сказать одно – времена сейчас тяжелые для любви! Самое оно – посходить с ума и начать думать о былом. Я вот восхищаюсь прошлой эпохой, люди умели быть воспитанными по-настоящему, понимаете, о чем я? Они скрывали учтиво неприязнь в словах, при этом выказывали уважение. Увы, наше время быстротечнее, стоит влюбиться и приходит пора расставанию. Любовь – двигатель возможностей! Ты рождаешься первый раз и всю жизнь мчишься до самого себя, прихватив ненужного опыта ещё и у других. Вмиг сворачиваешь всё у себя внутри, ставишь объект вожделения на первое место, да поставишь так далеко лицезреющую фигуру, далеко от себя, от мира, что бежишь вдогонку, оставляя всё движущееся позади. Протесняешься сквозь толпы, налетаешь на других искушенных и снова мчишься, обучая свои ноги ритму, и надеешься, что они выдержат. Это, как бежать по перрону за ускользающим человеком, запаздывая из-за других. Пока будут совершаться эти набеги, близость останется близостью, а не чем-то другим. Уже после стена плоти теряет стойкость, принимает вызов на непрочные прикосновения, дающие слабину состоянию, из оживлённых пальцев исходит желание всаживать упругие, сдавливающие ласки, глубже входя в корпус. Делаются попытки отвести взгляд, но каждый раз возвращение к пеклу, глаза в глаза, заставляют вглядываться, искать точку, откуда начинается всё это безумие. Воздух перегружается перебоями вдоха, и выдоху не хватает сил отдышаться от этой вязкой массы, скопившейся в груди. Следующее состояние – холодный шок, из животов извергаются сокращения, надламываются в резких рывках. Мы мучаемся в любовных родах, совсем как человек незнающий, что его сердце стало удобным чревом для созревания и роста нового чувства. Любовь умирает в минуты её познания, в сединах страданий, изживая свои свойства ожидания и терпения, поэтому очень важно не поддаться течению обыкновений. В прошлом переживали подобное увлечения ярче, медленней, посвящая половину жизни пыткам, изживая себя тяготением воспоминаний. Сейчас – всё так обесценено.

В моём сознании всё путалось из-за чрезмерной дозы вина. Я говорила медленно, местами умолкала, снижая темп преследователя чужого внимания, которое в этом момент пристально внимало ко мне.

– Удивительно! – сказал доктор. -Может ты и,в прям, больна?! Но вызываешь состояние эйфории внутри меня.

–А самое глупое, – добавила я, – потерять это чувство, и когда утрата остывает, то и разговоры становятся на целую вечность, ведь порванная связь куда прочнее! Иногда, кажется, будто не было ничего, и я просто болтаю о пустом, – я посочувствовала сама себе.

– Ты когда-нибудь любила?

–Давно! – удержала я свой оцепенелый взгляд в одном положении, вспоминая историю первой любви.

–Расскажешь мне ещё?

–Может в следующий раз?! -пробудилась я от забвения воспоминаний.

–Хорошо, тогда я пойду! Тебе лучше отдохнуть, – он встал с дивана, оправился, одёрнул складчатый пиджак. Ещё раз обвёл глазами пространство комнаты.

– Но обещай мне!? Завтра в восемь мы отыграем ещё один акт твоей жизни. Ты меня заинтриговала.

Я улыбнулась, кивнув согласием.

–Ах, да! – Он обратился, обернувшись перед уходом.

–Так по поводу бумаг и всего прочего.

–Бумаг? А, бумаг! У меня их нет!

–Жаль! Они бы могли пригодиться Аркадию, он постоянно терял свои наработки чертежей. Бредовые идеи конечно… – он припомнил подробности из прошлого, что-то близкое, и даже немного засиял от ностальгии. Мне стало стыдно, что у меня не оказалось обещанного обмана.

–Постой! Ты сказал Аркадию? Так ты не Аркадий Вершилов? – я ужаснулась и вмиг прозрела от всей шумихи в голове.

–Нет! А с чего мне им быть? -доктор озадаченно посмотрел на меня.

–Но ты…ты пришел сюда и про бумаги знал и то, что я тебя искала. Откуда?

–Ну, так тётушка Золушка мне сказала, а мы с братом похожи, вот она меня и спутала при встрече.

–Но почему сам не сказал, что ты не он? Если знал, кого я ищу, -возмущённо протестовала я, погружаясь в полное недоумение, как такое могло произойти.

–Как я мог знать, кого ты ищешь!? Я думал, что тебе надо вернуть бумаги.

– Так ты… самозванец!?

–Да что с тобой? -его лицо сморщилось.

– Ничего, – обмолвилась я тихо.

–Так тебе был нужен мой брат? Что ж, желаю удачи в поисках! Как найдёшь и мне сообщи!

–Спасибо, – глухо проронила я.

–До завтра! Помни, задолжала мне историю! Ну, ты и чудачка, – он чуть задержал на мне свой взгляд, будто хотел удостовериться адекватному моему состоянию, и действительно ли я услышала его. Покачав головой, скрылся за дверью.

Глава 10

Октябрь самый сладкий месяц осени. Вокруг всё пронизано жёлтыми нитями, и утопает в золотом каскаде, даже еда кажется слаще на улице от осязаемого цвета. На встречу я пришла раньше. Заходить не торопилась, наслаждалась тёплой погодой, стоя у высокого белого забора чуть дальше дома Вершилова. Кроны деревьев, торчащие сверху, раскидывали лысеющую шевелюру, в них путался игривый ветерок и так тихо повизгивал, словно угодил в капкан. Опёршись спиной и отпустив чуть напряжение ног, я попеременно перекидывала их, скрестив, смотря по сторонам, и ела сладкую ягоду в бумажном конверте. Некоторые магазинчики уже закрывались, под занавеской тускнеющего солнца, пряча нажитую добычу за день. У синей парадной два легкомысленных, весёлых чертёнка кружили в вихре, гоняя мусор. Они чуть не сшибли дворника, который лихо их разогнал метлой, как двух озорных мальчишек. На балконе пожилая женщина трясла половик, пылинки падали сквозь позолоченное сито фонаря, развеиваясь в воздушном потоке. Я думала про всё происходящее вокруг, балансируя из небытия в бытие. Суета меняет мысли. Я заметила пару, которая ссорилась, причем мужчина был явно прав, судя то, как женщина вдумчиво вникала в его слова. В этой особе я узнала ту поэтессу и подумала: "Не будь она такая несчастная, разве была бы такой талантливой?" Мне хотелось ей сказать: "Радуйся, он тебя по крайней мере ненавидит, и ты знаешь об этом, завтра скажешь ему спасибо за эту боль, когда будешь вычёрчивать на пустом листе душераздирающие стихи".

–Ты, словно ребенок, непослушная! Сказал же в восемь, – Вершилов подошёл неожиданно. Я напугано вздрогнула и выпрямилась.

– Я просто гуляла, -сказала я, рассеянно ища взглядом пару, что ссорилась.

– Тебе идёт цветастое платье, – подметил доктор, вскинув на меня свой взор.

– Раньше я бы счёл его безвкусным, но твои кости оказывается способны вынести целый ворох цветов.

–Приятно слышать комплимент такого рода, да ещё и от вас, – я восторженно удивилась его словам.

–После вчерашней беседы я был обязан хоть чему-то научиться, – мы говорили на улыбках, с открытыми сверкающими лицами, как давние приятели.

– Что делает женщин такими счастливыми? – поинтересовался он, зазывая краткосрочной прогулкой к дому.

– Много чего, – мы шли неторопливо, изредка обмениваясь взглядами. Я откидывала сухую листву под ногами. Заметив забавный скрученный желтый листочек, я наклонилась и подняла его. Он был похож на сладкий хворост, его края завивались, а тонкие линии походили на рисунок ладошки, которая источалатепло.

– А тебя что делает счастливой?

Я задумчиво вертела в руках листок, подчиняясь размышлениям.

–Здоровье! Я должна быть уверенной, что смогу родить, выкормить, при этом чувствовать в себе благоухание, несмотря ни на что. Я боюсь подвести своего мужчину, что если вдруг меня призовёт природа, я не смогу оправдать себя в ней, не сумею воспользоваться своим статусом «женщина». Так же отдых, не думать, не говорить, не пить таблетки, не бояться, некий покой организма от мысленных проблем, потому как именно мысленные проблемы разрешить трудней всего. Происходящее внутри нас сложная работа, и от нее надо отдыхать. Необходимы визуальные паузы, поиск некого объекта, на который можно опереть глубокие переживания и помолчать вместе с этим процессом.

–Пожалуй, это важно не только для тебя, но и для всех, во всяком случае, должно быть важным! – мы поднялись по каменным ступенькам дома. Вершилов придержал дверь, пропуская меня вперёд.

–Расскажите мне о брате! – в прихожей мы скинули свои плащи на вешалку.

–Я даже не знаю, что рассказать.

Он пригласил меня в гостиную, а сам в спешке удалился заваривать чай.

Вся та же гостиная, где я бывала не раз- огромная, холодная, безжизненная, с умершими вокруг предметами, отличное место для сочувствия. Я не удивилась бы, если сейчас увидела в уголке гроб на высоком подмостке, тихонько стоящий, словно атрибут мебели.

–Что ты хочешь услышать? Историю о том, как мы дружили? – он выкрикивал с соседней комнаты.

Мне нужно было узнать, как можно больше информации о его брате, ведь я пришла сюда именно за этим, и если запах действительно принадлежал ему, я просто обязана была его найти.

–Так вот, это не так! – доктор вошел с подносом, поставив его на маленький, круглый столик подле меня, а сам сел напротив, в кресло. Я сидела на старом диване с резными ручками и спинкой в стиле барокко. Он был пропитан сыростью и докучал моему платью.

–Аркадию хорошо давалась учёба. После завершения гимназии его брали на юридический, а этот невежда, видите ли, любил возиться со своими деревяшками, – в голосе Вершилова прозвучало презрение, даже как то вспылил, ревностно акцентируя чётче. – Ещё в детстве, по приезду к деду на лесопилку, он убегал от всех и часами мог пропадать в этом пыльном сарае, чертя наработки своих идей. Дед его поощрял, а отец злился растраченному потенциалу впустую. После смерти деда отец продал лесопилку. Аркадий пришел в бешенство, потом в отчаянье, не найдя занятия по душе- сбежал. Он всю жизнь ждал, чтобы воплотить свою деревянную мечту. В итоге – есть, как есть. Мне остался дом,– Вершилов задрал глаза в потолок, обведя всё пространство глазами, не радуясь ценности.

–Который надо ещё приводить в божеский вид, -добавил Вершилов, как бы напоминая себе самому.

–А что отец не искал сына?

–Искал! Толку то! Обиды лишают родственной связи, порой навсегда. Сейчас и искать некому. Отец умер два года назад, мать одна осталась. И я один, – он произнёс с потухшей в голосе интонацией.

–Ты должен его найти, вернуть в семью! – мне сделалось совестно за его брата. Ведь я, как никто другой, знала, какого это быть изгоем в собственной семье. Я считала белый свет не таким уж и светлым, и в нём непременно есть тёмные углы, куда люди исчезают, прячутся от самих себя.

–Я пытался, но я не знаю, где искать. Теперь давай свой любовный должок, – он поелозил в кресле для удобства и затих в ожидании.

– Хорошо, – я потянулась за чашкой.

Акт жизни.

Семь лет назад я работала в ботаническом саду. Посвящая много часов растениям. Это нормально – проводить время с тем, что любишь. К нам не раз приезжали разные люди, что пагубно сказывалась на растениях. Однажды прибыла киношная группа. Я стала часто пересекаться с одним человеком, но скорее я сама замечала его во многих случаях, нежели остальных. Мне казалось, он ходит за мной, как фашист, пристально упирая свой взгляд в затылок. Я видела с ним несколько киноновелл. Этот Киноман был абсолютно прекрасен, «в убийстве» и чертовски хорош «на радио». Мне нравилась его преданность молчанию. Она была вежливым флиртом. Его руки в набухших венах, как шрамы от молний, выжимали из себя силу и стойкость на поверхность кожи. Он был угрюм. Уголки его рта имели опушенные дугообразные складки, длинная челка порождала потребность в отстранении, словно ежеминутная похвала. Он смахивал ее набок, а она вся такая игривая, разнежившаяся под его рукой, падала на лоб снова. Я не могла видеть ничего другого, лишь слышала свой пульс в различных местах своего организма. Истребить бы его края, все края тела, что так властно брали верх надо мной. Я не смела заговорить с ним вслух, это бы означало перестать быть визуальным рассказчиком своим чувствам. На тот момент всё имело некий смысл, некую загадку. Началось банально, со слов, он обратился ко мне обеспокоенно. «По-твоему, с какими людьми случается несчастье?»: вдруг спросил он меня. «С теми, про которых говорят в новостях!?»: ответила я. И наши улыбки слились воедино одновременно. С тех пор наши глаза выискивали не раз свиданий, встречаясь в самых незаурядных местах. Со временем я убедилась, что женщину можно осчастливить лишь одним предложением, а не сотнями слов, и ответила ему: «да».

Доктор слушал с расправленным лицом от интереса. Я вспомнила фразу Киномана, я его так называла за страсть к своему делу.  «Мы будем любить друг друга где-то ещё, продолжая наш роман в ком-то другом, пусть даже без нас самих». Я тогда не поняла, а сейчас рассказывая, разделывая себя живьём, чувствовала в себе остаток непрошедшей во мне юной боли того времени. Не будь её, я никогда бы не научилась ощущать силу настоящей любви. Наверное, в этом я похожа на ту поэтессу. У каждой любви должен быть человек, которой приговорил его к пыткам, без этой боли нам не с чем было бы сравнить что-то хорошее, светлое в наших жизнях.

"Киноман мог умеючи показывать жестами чего он хочет, в этом был его талант, живой, открытый, очаровывающий очередную зрительницу. У него был ярко выраженный язык тела. Он владел им умеючи, и разговорить мог подобным образом любое глухонемое тело. С ним люди чувствовали процесс жизни, значимость, важность, словно погружались в атмосферу праздника, где тебе всегда рады. Они все старались походить на него. Но люди не такие уж идеальные и в каждом скрывается нечто иное, страшное. Киноман был не исключением, и его жестокость не имела границ, может он уставал от себя, а может, его что-то тяготило, и у него не было другого выхода, как обороняться от чего-то уязвимого внутри. Я смирилась. Я осилила его. По-прежнему оставаясь одна в борьбе с эмоциональным ударом. Я верила, что запах отношений, тот, что когда-то улавливался на расстоянии, та невесомая материя, которую мы испытывали, вернется. Дело до свадьбы так и не дошло, да и отец, он всё равно не позволил бы нам быть вместе, а бороться с двумя огнями означало бы сгореть самой, это не в моих силах."

Я прервалась, облизала сухие губы и сухо сглотнула.

–А потом, что потом, точнее сейчас, что сейчас? – доктор загорелся романтизмом.

–Он где-то затерялся, как и многое в жизни. Я как-то наткнулась на статью, в которой говорилось о его несчастном конце, – я опустила глаза на стеклянный столик и протерла край пальцем, заприметив, маленькое белое пятнышко от капли.

–Неужели он умер? -глаза доктора расширились.

– Нет! Он женился.

– Но почему ты так сказала? -доктор подтянулся в кресле, опершись на подлокотники.

–Счастье – это конечный путь, к чему стремится человек, дальше он задумывает о новом начале. -Вы знаете… – теперь оправилась я и решила сказать, как есть, словно передо мной сидел обидчик. – Вот, что мне больше всего нравится в смерти? Что она уравнивает абсолютно всех и больного, и здорового, и богатого, и бедного, молодого, старого, думаю, это её сила. Я считаю, покинувший человек причиняет большей боли, чем мёртвый. Живой может быть счастливым где-то в дали, доставляя неимоверные страдания.

– Ты хочешь сказать, уж лучше умереть, чем быть кому-то счастливым? – его лицо въелось в меня изумлением.

–Именно! – заверила я доктора, улыбнувшись от чувства восхищения внутри себя.

–Самое страшное в смерти и, вообще, в чём-либо – ожидание. Согласитесь, кому охота ждать вечно? Терзая себя муками неопределённости событий и тратить драгоценное время. Любовь почти ничем не отличается от смерти, всё то же чувство страха, а не умру ли я.

Я повернулась в сторону к окну, что выходило во дворик маленького сада, и сейчас тот подсвечивал оранжевым закатом, касаясь верхушек деревьев. Он показался мне ещё прекраснее, чем есть, под осознанием истины, которую только что я озвучила и, немедля ни минуты, я резко встала, поставив чашку чая, к которой так и не притронулась, а скорее держала в руках, как оберёг, что предавал мне уверенности.

Доктор встал следом.

– Но как же…

–Я больше не вижу смысла в наших встречах. Если мы не влюблены, у нас нет общего, ни души, ни тела, мы не скрываем правды, не врём, остальное постоянство присуще только парам. До свидания, доктор.

В конце я озвучила громкий хлопок тяжелой двери.

Глава 11

Всю ночь я не сомкнула глаз, хоть и придерживалась психологического рациона: «от разочарований надо высыпаться», но мой орган мыслей точил червь сомнения, глодая телесный плод тела. Под утро я пребывала в похмелье от бессонницы. Измученная болезнью ночи я поволоклась к окну, чтобы хоть как-то взбодриться светом. Отдернув штору, взглянула на окаменелый тротуар, покрытый зеркальной гладью льда. Хрупкий пласт появился, подобно приезжему артисту, прибывшему под покровом темноты, дабы не взбудоражить зевак, а произвести фурор своим задором. Я решила поприветствовать гостя первой, спустившись за ранним кофе. Не успев пересечь улицу, как из-за угла навстречу вылетел проходимец. Мы столкнулись. Я ударилась о его грудь, упав на мёрзлую поверхность дороги. Казалось, последнее моё достоинство разлетелось осколками вдребезги. Мужчина был не славянской наружности, пришибленный на вид, у таких голова ниже плеч, хилые и затравленные страхом. Он лежал рядом и приходил в себя. Мы раскинулись на поле боя, подобно двум изнемогающих бойцам.

Я возмущённо обратилась к нему:

–Вы, что, пожарный? – я возмущённо отреагировала, поднимаясь и отряхивая свои ладони от жгучей боли. Он елозил взглядом по сторонам, после вскинул на меня свои блестящие зелёные глаза.

–Почему это? – беглец продолжал мешкать в месте сражения наших тел.

–Вы так мчитесь, будто разгорается где-то. Ваше везение, что я в похмелье, а то бы поругала вас не один час, развеивая тоску, – сурово пригрозила я ему.

–Да вы напрочь пьяны, барышня? – довольный, он растянулся в улыбке и юркнул в пустой проулок. Я обернулась в направлении его мелькнувшей спины.

–Боже, как я не выношу холод! – я встрепенулась, подобно клуше, кутаясь туже в мешковатую куртку. Хотела было идти, как через минуту, в спешке, ворвались люди в форме, встревоженные событием. Притормозив возле меня, поинтересовались.

– Девушка, вы тут мужчину в темно-синем пальто не видели? Не пробегал? – офицеры всполошились поиском.

Я обернулась на пустую улицу, словно искала или вспоминала то место, где секунду назад исчез беглец, но поскольку мне было холодно, и стоять я тут не хотела, то ответила:

– Нет, не видела, – и покачала головой в отрицании.

–Да вы и под ноги не смотрите! – подметил один из офицеров, глядя на мои запачканные колени. В его взгляде было что-то странное, словно он знал, что я вру.

Я чуть подалась вперед и рассмотрела свои колени, которые, и в прям, были запачканы. Подняв глаза на офицера, сделала вид, будто я вообще впервые в жизни обнаружила, что у меня имеются эти две чашечки, называемые коленями, а что они еще могут мараться, так уму непостижимо. Я ждала, что сейчас офицер выдаст глупую шутку,подначивая меня.

– А мне вот дела нет ни до чего, понимаете? В жизни хватает смутных дней и без пристального внимания. Мне, вот, что прикажете делать сейчас? Ищешь одного, а встречаешь другого, тем временем мозг забавляется по ночам, в сомнениях не уснуть, – высказалась я, словно по щелчку, дабы отпугнуть от себя недоверие.

Люди в форме в недоумении ещё больше сбились с маршрута и переглянулись друг с другом.

–Девушка, шли бы вы домой!

–Так и я про тоже!

Я перескочила улицу и зашла в кофейню. На обратном пути я старалась тщательно глядеть себе под ноги, от этого столкнулась с двумя прохожими, ударившисьоб их плечи, словно о ледяные глыбы, уносившие меня в сторону и лишая равновесия, пришлось дважды извиняться с нелепым выражением на лице.

–Почему ты не сказала обо мне? – беглец подкараулил меня у входа в парадную по возвращению домой, нежданно появившись, обвиняя меня в непорядочности перед законом.

– Понадеялась, что ты не придешь! Видимо, ошиблась! – выдала я сердито. -Чего ты тут забыл? Сейчас орудуют на каждом углу розыскные службы, – я оглянулась назад и поспешила зайти в парадную.

Обычно у нас куда спокойнее, даже транспорт тут не ходил, только трамваи, а для машин улица была слишком узковата и только с односторонним движением, вниз. Дома стояли, похожие друг на друга, полукругом, а в центре находился парк с фонтаном, словно его специально отгородили, но сами парадные выходили на сторону дороги.

Беглец увязался за мной, как бродячий котёнок.

– Только не говори, что тебе некуда идти! – я поднималась по лестнице. Незнакомец волочился сзади. -Чего молчишь? – я остановилась и повернулась к нему.

– Холодно, – раздался хриплый голос, и беглец растёр свои ладони теплом.

–Что, мне тебя и в дом пустить, и миску молока поставить? Ты понимаешь, я как никто другой, должна пресекать таких как ты, ведь мой отец… – я осеклась, проворачивая ключом замочную скважину.

–Ну, ты даёшь! Серьезно?– он будто предугадал мои мысли.

Я бросила ключи в прихожей и поставила стакан кофе.

–О чем ты? -поинтересовалась я.

Он уже жевал мой завтрак, скитался по комнате и хитроватым взглядом приценивался.

–Одна живешь, говорю? Меня, кстати, Аким зовут, – он подошел ко мне, с зажатым в зубах моим вчерашнимкруассаном,и, обтерев руку об штанину, протянул мне дружеское приветствие.

–Да, хоть чёртом лысым, мне проблемы не нужны, хватает и своих! – не отреагировав на его жест, я взяла стакан с кофе и прошла до кухни.

–А чё у тебя за проблема? – осведомился беглец. – Недружелюбная такая! Может,подсоблю, рассказывай, давай. У меня времени навалом, отсижусь у тебя малость, да пойду, а ты мне пока, это… душу изливай, как старая шарманка, ненавязчиво, -говорил он с набитым ртом, петляя кругами.

– Слушай, а это отличная идея! Раз ты тут комфортно обосновался, я тебе, пожалуй, расскажу.

–Ну и я о том же, – остановился он посреди комнаты.

– Ищу я в общем одного человека, жил тут до меня, а сейчас, кажись, совсем сгинул.

–Чё любовник сбежал! У вас баб одни заботы, -он снова заходил.

–Что за вздор! Нет!

Я смутилась, разговор на секунду повис.

–Да ладно тебе! Многие люди живут постыдной, но интересной жизнью. Рассказывай дальше, помогу, может, тем более в долгу перед тобой.

За обедом я завершила свой откровенный марафон. Изложив все подробности своего дела. Начиная с запаха и так по спирали мыслей дошла до самого конца, где в итоге свелось всё опять к ненависти к отцу. Беглец встал, опёршись о стол, в решимости помочь. Продемонстрировав жест джентльмена –«пожав» руку губами, после хитро улыбнулся и скрылся за дверью. Надежды, что он вот так неожиданно появится однажды, как и появился, не было.

Глава 12

Наше семейство выбралось сопроводить солнце в последний путь, которое с каждым днём всё больше убывало в преддверии настоящих холодов. Надо сказать, что это поместье принадлежало отцу и его армейскому другу. Ещё в молодости, когда они оба служили и это место было заброшенным, оно в основном использовалось для интрижек, куда все, кому не лень, водили легкомысленных барышень для любовных утех или же, где крепла дружба и произносились клятвы на крови, если кому-то предстояло идти в горячую точку. В тот момент под звёздным небом, распивая дешёвое спиртное, веселясь и хохоча, обсуждая планы на жизнь, в голову к ним почти одновременно пришла идея о создании здесь места отдыха. Вскоре им без труда удалось выкупить здание, отцу даже пришлось продать своё коллекционное авто, что подарил ему его отец на совершеннолетие, и все средства вложитьв тогда никому не нужное строение. Поначалу они сами были и плотниками и малярами, но потом кинулись делать карьеру военных (по наставлению деда) и лишь годы спустя, достигнув статуса на служебном поприще, полностью воссоздали свою юношескую мечту, облагородив его до состояния идеала. Сейчас гостиный комплекс на берегу живописного вида имел хорошую репутацию и, как любит говорить отец: "Репутация наше всё".

Здесь у озера, под ловеласом-дубом, накрывали великолепное лампочное небо. Светящиеся грозди провисали над столами, окидывая гостей рассеянным, хрупким светом. Полумрак вечера придавал чарующую атмосферу. Я стояла на крыльце возле больших зеленых декоративных деревьев, что росли в белых огромных керамических горшках по краям широкой лестницы, и смотрела на болтливых посетителей. Вся толпа обменивалась любезностями под звенящий хор бокалов. Для разогрева кто-то непременно пустит сплетню, обнародовав неустановленный факт, и бедная жертва будет блуждать глазами по армии лицемеров, ища спасение, но не найдёт поддержки. Даже взгляд не на кого будет опереть. Так всегда- тебе нужна явная помощь поощряющего союзника, а все тупятся в пол, прикрываясь масками сожаления. Мужчин здесь привлекает лишь возможность скорой близости. Они пристальней вглядываются в женские повадки, дабы отыграть на них свои бесконтрольные инстинкты, которые вывезут их тощий скелет, как минимум в два захода. Женщины жаждали найти достойную партию для замужества, поэтому их было в два раза больше, хотя, на мой взгляд, это пустая трата времени. Если приглядеться и опустить общество на ступень ниже, то можно увидеть, как мужчины чешут яйца, ковыряют в носу, отпихивая свои козюльки одним щелчком, словно все они великие теннисисты. Женщины в моих глазах пали ещё ниже. Они облизывали пальца после еды, засовывали себе руку в зад и оттягивали неудобные трусы, отгрызали заусенцы, сутулились, ругали свои туфли и имели такое выражения лиц, словно их родили ишаком, а не женщинами. Даже моя соседка Лилия выглядела элегантней и амбициозней всех вместе взятых, хоть и работала в лавке табака. Поэтому вся наигранная любезность давно устарела. Вдруг меня обдало странное состояние, словно ночь усилила свои тона и поползла прямиком ко мне, нависая своим чёрным саваном, подкрадываясь всё ближе и ближе. Создалось впечатление, что за мной кто-то стоит, и я резко обернулась – никого. Чувство накаливания тревоги начало всё сильней сигнализировать телу, и у меня развилась паника, перехватило дыхание, казалось, воздух был наэлектризован ожиданием грядущего. У меня начиналась жуткая мигрень, и из глубины сознания сквозь брешь вырвался разъярённый звук трещотки, такой сильный, что вот-вот из ушей хлынет кровь. Я зажмурилась в надежде сдержать боль и руками сдавила виски.

– Дороти!– меня окликнули, я вздрогнула и распахнула глаза.

–Простите, я вас напугал?!

Возле меня стоял человек, совсем мне не знакомый, в руках, как и многие в зале, держал бокал. Было в нем что-то пугающее. Выглядел он скверно, высохший, долговязый, а лицо всё покрыто морщинами, словно мятый лист бумаги. Скорее всего его замучили до смерти муки совести, именно из-за них он так высох, другого логичного объяснения я не находила или, быть может, он прибыл из концлагеря. Я вся уже была во власти страха, и внутри меня будто разбилось зеркало, и каждый осколок, шаг за шагом к правде, ранил меня до такой степени быстро, что я не успевала всхлипывать. Моё сознание пыталось отыскать хоть малейшие проблески света, покинуть эту темноту и вступить на путь просветления. Складывалось ощущение бегства по кругу, и как только я приближалась к заметному финишу, выстреливал старт, осечка, и я возвращалась в темноту. Это всё напоминало мне детскую забаву со стульями, где я в итоге опоздала на своё место и теперь вынуждена стоять во мраке пустынного пространства, в котором кто-то прячется, такой знакомый до неузнаваемости.

– Вы несколько изменились, а так всё те же черты. Я вас сразу узнал, -незнакомец дружески улыбнулся.

–Вы не похожи на своего отца, может, на мать? Но,увы, я её не знал, – он опустил глаза в бокал и завращал его, словно в этом водовороте хотел утопить всего себя.

Я стояла ошарашенная и не знала, что ответить. Мне казалось, любое слово, что я произнесу, прозвучит, как обман, ведь я абсолютно не понимала, с чего вдруг этому человеку говорить со мной о моих родителях.

–Она ведь умерла, когда вам было двенадцать?!

–Простите, вы сказали двенадцать? – обратилась я, к нему повернувшись всем телом, и в ту же минуту тревожность быстро отпрянула, словно сильный ветер разогнал тучи.

– Разве не шестнадцать?– я уставилась на человека и ждала разъяснения. Раз он так хорошо знал меня и мою маму, почему ошибся в дате смерти?!

Незнакомец побелел, вид сделался ещё хуже, чем прежде, словно шампанское, которое он пил, было отравлено, и он глотнул яду. Он нервно потянулся к шее, стал хватать себя руками за лицо, лоб, будто ему не хватало кислорода, и мне показалось, что он вот-вот рухнет замертво. После этот человек и вовсе исчез. Но ведь определенно кто-то должен был видеть этого странного человека. Я расспросила охрану, кухонных работников – ничего. Я металась по толпе и не заметила, как налетела на одного из гостей.

–Простите, – я растопырила неуклюже руки, будто пыталась удержать падающую хрупкую вазу.

–Дороти, какой приятный сюрприз, – доктор восхищеннозасвидетельствовал своё почтение.

–Господин Вершилов, – изумилась я.

–Ты меня чуть с ног не сшибла, куда так торопишься?!

"Ох, уж мне эти приятные неприятности, я уж думала, избавилась от него", -в голове промелькнула мысль.

Я еще немного поблуждала глазами поверх гостей и сосредоточилась на Вершилове. Он был всё с той же белокурой барышней, что и в вечер поэтессы, высокой, худой, неучтивой. Рядом с ними стояла пара, чуть позже подошли ещё двое, и Вершилов встряхнул протягивающую руку гостя встречной любезностью. Он отвлёкся. Я наблюдала за их компашкой, перешёптывающихся пиджаков, мелькавших спин, что стояли полукругом, словно сектанты. Меня не успели представить, да и меня мало интересовал их сыр-бор. Только и успела обменяться соперническими взглядами с его пассией. Я прильнула к свободному столику, бросила на него маленькую сумочку. Ладони жутко вспотели от всех этих переживаний, и я решила выпить.

–Снова убежала!– я вздрогнула уже по привычке.

–Что ты, что ты, я не хотел… -у Вершилова был такой вид, будто это я его напугала.

–Я немного на взводе, не обращайте внимания.

Я подманила к себе официанта, дабы сгладить неудобства сложившейся ситуации и поскорее отделаться от навязчивого внимания Вершилова.

За то время, что мы не виделись, я успела воспитать в себе некую неприязнь к нему или даже обиду, от того что он не попытался больше увидеться со мной и поговорить. Амбиции или, может, мужская гордыня доказывающее женщине свое неоценимое самолюбие.

–Кто тут на взводе?!– в нашу беседу вмешался довольный Роман Горченко.

Мы похватали с подноса бокалы у прибывшего официанта. Роман повернулся к Вершилову, наклонился чуть вперед, продемонстрировав ритуальную учтивость.

–Дороти, – обратился ко мне Роман.

– Присоединяйся к нам, и вы, доктор, тоже! – он попеременно смотрел на нас, словно разнимал двух обиженных детей и не понимал, в чём между ними дело.

–Нам просто необходима ваша психологическая поддержка. Мы играем в покер в правом крыле, приходите! И тебя, кстати, спрашивал один господи, -обратился Роман ко мне, понизив голос, намекая на нашего общего знакомого.

–О, нет! Только не это! Я его, жуть как не переношу, от таких мужчин я толстею!– заявила я уныло.

–Зато от бессонницы поможет однозначно, – подметил Роман, с издёвкой усмехнувшись.

–Ну так что, вы с нами? – повернулся он на Вершилова, который на миг отдалился от нас мыслями, наблюдая в нашем разговоре за другими.

–Боюсь, доктор не может покинуть свою пассию, – я не упускала возможности поддеть его.

–Дороти нельзя быть такой язвительной, -Роман осушил искрящийся бокал шампанского залпом. Мне в горло ничего не лезло, хотя я и хотела пить. Вершилов посмотрел на меня красноречиво.

–Благодарю, но мы скоро уезжаем! -он вежливо улыбнулся.

–Вы не остаетесь? Вечер в самом разгаре, будет еще фейерверк, -Роман оживился.

– Спасибо за приглашение, но долг зовет, – Вершилов подтвердил свой ответ, словно ему жаль.

–Долги надо раздавать до полуночи, после ведь пожить охота, –Роман положил руку на плечо Вершилову и выразительно посмотрел на него, уговаривая остаться.

Ах, если бы он уехал, мне бы не пришлось переживать ещё одну трагедию. Мой брат был образованным человеком, хорошо разбирался в людях и доверял только тем, в ком был уверен, а в покере иметь честного противника уже половина победы.

– Мы планировали задержаться здесь на неделю, но Дороти всегда сбегает от нас, хотя считает природу идеальным местом любви. В детстве она прочла сотню романов под этим самым дубом, – Роман кивнул на дерево, что было с голыми ветвями и усеяно всё горящими лампами. – Но, иногда мне кажется, что в семье майора Горченко женщины вообще не способны на любовь, – и он отвёл взгляд в сторону. -Простите, я отойду, – он заприметил свою жену, что любезничала в компании заядлых холостяков. С одним он даже встретился враждебным взглядом, словно между ними был конфликт и сейчас они оба вспомнили о нём.

Жена -хорошенькая брюнетка с железным характером, стойкая и воспитанная женщина, но иногда она забывалась, её чересчур приветливый нрав путался с легкомыслием. Иногда она могла позволить себе маленькую глупость, словно человек, который выкуривал тайком.

– А вы оставайтесь, доктор! Вижу, вам приятна компания моей сестры. Я за вас поговорю. И мы непременно сыграем с вами партию, – проговорил Роман второпях, не сводя глаз с жены, по-приятельски похлопал Вершилова по плечу, так что он даже слегка пошатнулся.

– Ты дочь майора Горченко? – сразу, без промедлений, поинтересовался доктор.

–Что тебя так удивляет? – мы отошли от стола, словно оттолкнулись от берега и пустились в самостоятельное плавание, шагая по мягкой траве к тому самому дубу.

– Ваша семья на хорошем счету, – он делал небольшие глотки из бокала, казалось, общение пошло на лад.

–Только не я! Не надумывайте себе лишнего!

–Могла бы сказать! – Вершилов грустно улыбнулся.

–Ну, героизм не в моих интересах!

Мимо нас промчался бармен с коктейлями, Вершилов отклонился, избежав столкновения, уступив загруженности наглеца. Между нами создалось мимолётное сближение, что послужило внутренней встряске. Я ощутила тонкий, ненавязчивый запах его парфюма и во мне произошло мимолетное щемление в груди, словно я порезала палец о край бумаги, такие царапины незначительны, но напоминают о себе очень долго.

–Боже, сюда идёт мой отец. Ну, неужели нельзя хоть немного взбодриться едой и оставить меня в покое?! – я крайне была возмущена. Закрутилась по сторонам, выискивая убежище. Не придумав ничего лучшего, юркнула под стол. Я не могла упустить шанс позлить майора Горченко. Всё равно, любое моё действие приводило к одному и тому же результату, так зачем стараться делать правильно, если результат всегда один – неодобрение.

–Ты что делаешь? -Вершилов остался стоять, недоумевая.

– Давай- давай, торопись, – я замахала призывно Вершилову.

–Нет!

–Скорее! – я дернула его за рукав.

Мы оказались под подолом стола вместе.

–Дороти, что за ребячество! – он говорил в полголоса.

– Знаешь, когда мой отец отшлепает тебя своими афоризмами и жизненным опытом, тебе это не покажется детской забавой. К тому же тебе не помешает немного уединения, а то смотреть на тебя больно, словно на похороны пришёл, – я прошептала следом.

Под столом было тесно. Мы вели фехтование движениями, путаясь вдруг друге, перебирая на ощупь, тормошили живые отростки тел. Вскоре к нам просунулись два пронырливых, лакированных носа ботинок, подобно ловким ищейкам. Я резко дёрнулась от испуга, зажимая Вершилову рот, который в этот момент готовился мне дать словесный отпор на мои изречения. Его глаза округлились. Я пожала плечами, мол, страх безысходности.

–Я полагаю, сидеть в грязи под столом приятней, чем общаться со своим собственным отцом?– голос Горченко звучал вкрадчиво.

Нам пришлось вылезти.

–Господин Вершилов, вас-то как угораздило? Потакать женщине в безумстве похвально! Несомненно, это вас расположит к ней, но репутация наше всё! – и он скрепил данные доводы крепким рукопожатием.

Я еле сдерживала смех, поджимая губы, видя, как отец отчитывал Вершилова, словно нашкодившего школьника. Было бы забавно, если он при этом еще и погрозил ему устрашающе пальцем, тряся перед ним своими полномочиями.

–Господин,– перебил их разбирательства служащий. – Ваш номер 415 -послышался тихий голос администратора, который сунул бирку с ключом от номера в руки Вершилову и торопливо удалился прочь.

–Спа-си-бо, – произнёс доктор отрывисто, стеснительно взглянув в ладонь.

В триумфальное торжество вваливалась новая компания запоздалых гостей, расхватывая золотистые бокалы шампанского, что только что были разлиты, и поэтому шипели, как свора змей. Горченко тут же откланялся, исчезнув в толпе перспективных связей. Вершилов подошел ко мне немного порозовевшим, своспрянутым настроением, и с улыбкой произнёс:

–Надо же, как нелепо, а мне совсем не стыдно, скорее забавно.

–Да, мой отец умеет вызывать смех своим гневом, но быть в долгу у майора пагубно для гордыни. Жизнь развеет все неясности рано или поздно, но иногда так, что твои колени покажутся тебе самым разумным способом передвижения, -выдала я с унынием и удалилась следом за отцом.

Глава 13

После фейерверка все переместились в зал. Распивая алкогольные напитки, будто вино – это единственное средство связи. Вершилов играл в покер, цедя медленно из бокала, в этом я чувствовала и свою заслугу. Будь моя откровенность поубавлена пылом, он бы давно мирно спал в своём номере, но я высказалась резко в его адрес, тем самым оскорбив. На его месте я бы даже сбежала от позора, а он сидел и отыгрывался. Покинув жалкое зрелище, я накинула кашемировый палантин, прикрывая оголенные плечи, спустилась к озеру. Вид вызывал равнодушие ко всему. Низко свисающая луна орошала воду мутноватым светом, подсвечивая поверхности водной глади, по которой плыли блестящие пятна,мерцая, переливались игриво от качающейся лёгкой волны. Меня окутывал всё тот же ненавистный холод своим умертвляющим кровом. Он начинал с рук, с ног, с открытой кожи, захватывая все целиком, укладывая на своё ледяное ложе. Уловки ветра настырно забирались мне под одежду, будоража мою грудь. Я дрожала в его объятиях, а он только усиливал свои порывистые желания, и вот уже тонкая змейка искушения вилась по моим бёдрам под подолом платья. Я судорожно сводила ноги, сопротивляясь стуже. Он брал меня грубо, властно, пытая мысли в податливости, тормоша моё замершее тело в уступках. Так владели телами донжуаны, в азарте страсти ломая струны невинности. Я думала о чем-то далеком, неизвестном мне, словно моя душа казалась мне неизведанной галактикой и хранила множество секретов. В этом странствии я пыталась отыскать свой курс, следовать по направлению звёзд, что горели внутри ярче других. Пусть сейчас всё кажется нелепым и бессмысленным. Я живу не для того, чтобы моя история выглядела правдивой и впечатляла других, я живу по обычаям вселенской динамики, узнать смысл своего бытия, от этого и дрейфую в своих глубинах души в ожидании предвестников, которые подкидывает мне судьба, и сейчас Аркадий – единственное, что интересовало меня.

–Погода выдалась хорошая, на удивление, после такого-то снега, – послышалась за спиной.– А Дороти опять сбежала от всех.

Доктор поравнялся рядом, сделал глубокую свежую затяжку воздуха, в которой слышался упадок сил.

–Боже, Вершилов, опять вы!?

– Я тебе не нравлюсь? – он повернулся ко мне и стал теребить край моей накидки.

–Что ты делаешь? – я взглянула на его нервные вмешательства в паутину нитей шарфа.

–Синхронизирую слова с действием, манипуляцией, – он был изрядно пьян и поэтому отпускал неуместные шуточки.

–Ну, так что? – я поморщилась на его невнятные высказывания. -Ты меня обескуражил, – я вскользь глянула на Вершилова, не признавая в нем наличия хорошего собеседника. Выглядел он помято.

–Перестань себя так вести! Делая вид, будто между нами ничего не происходит.

Я немного оторопела.

–Эмоциональное напряжение, пару взглядов – не повод устраивать пепелище, – я пыталась уклониться от серьезного разговора, который намечался.

– Ну, не будь уж совсем дурой! – он говорил разозлено.

Я смягчилась из-за уязвимого его состояния спиртным и замолчала, покорно опустив скованные холодом плечи. Посмотрев на доктора, увидела его разъярённого нежностью, освирепевшего трепетом, будто из него вырывалась буря наружу. Неожиданно я стала ранимой, боясь его намеренных прикосновений. Создалась пауза, возникло временное затруднение. Какое-то инстинктивное влечение поманило наши губы живой несдержанной энергией. Я стала тревожной под его усердием, упираясь ладошками в его грудь, которая отзывалась волнением на мои прикосновения. Мы увлеченно наслаждались исходом.

– Я люблю тебя, – прошептал Вершилов, и его рука обвила мою талию.

Вот и всё, подумалось мне, кончено! Больше незачем жить, будто цель рождения была оправдана, и для меня уже готовили обряд перерождения, где я снова начну свой путь в иной оболочки, и Боже! Мне придется всё сначала узнавать себя, искать свое место в жизни, пока подобные слова "я люблю тебя" не выстрелят мне прямо в упор. Я приглушённо сомкнула глаза, готовясь к следующей судьбе. Мне бы сейчас не помешала помощь яростной толпы с факелами, разгоняющей всё смутное внутри меня. Я даже с течением прошедшего этого, готова на родных, пытающихся вернуть меня к жизни, чертя ориентиры в кромешной тьме, но только не признания! Не эти слова, что ранят мой живот, образовывая нестерпимую боль, способную убить во мне всё живое. Пусть сейчас заиграет неподходящая песня, несвоевременная икота, дождь, сигнал бедствия, призывающий всех бежать в укрытие, обрывая наш разговор, пусть случится внезапная болезнь, переутомление, освобождая меня от ответа, но вместе с нами стояла затаившаяся тишина. От такой жди беды!

Мои сухие, склеенные губы от молчания разомкнулись, и я в решительности стала атаковать.

– Разве всех, кого мы встречаем, не похожи на любовь? Все эти мужчины и женщины. Они всё время учат нас тому, что говорить о таком в суматохе не стоит.

Я делала аккуратные попытки телодвижения, пытаясь высвободиться от него руки, дабы не показаться уж совсем грубой.

–Пойми! Я не могу сейчас выбраться из своего состояния… нет! – я вдруг оборвала голос, оттолкнув его. -Любовь сложная штука. Её слишком много в юности и мало к ее осознанию. Уже к тридцати люди постоянно о ней говорят. Так нельзя! Заставлять делать выбор человека, который, можно сказать, стоит перед алтарём безысходности. Я теряю дни. Эта тайная любовь запаха сводит меня с ума, и моё прошлое не даёт мне покоя, – мой голос судорожно дрогнул в отчаянье.

–Даже стоя здесь, сейчас, мы движемся с тобой по разным сторонам. Все твои порывы пьяны и ударяют в голову скоротечностью решений. Ты мог бы выбрать другое время, место, другую меня, но ты предпочёл удостовериться в моём статусе годности!?

Снова повисло молчание. Создалось впечатление, будто кто-то рядом опустошал стакан затяжным глотком, добираясь до самого дна. Ещё немного и стакан станет пуст, а человек, который так жадно пил, проговорит лишь одну фразу на поражение, и с окончательным уходом вовсе перестанет существовать.

–О чем ты говоришь всегда?! Мне не понять, ты держишь в себе некую правду, которой следуешь, но выдаешь какие-то лишь обрывки ее, и хочешь, чтобы я тебя понял и твой статус совершенно не причём, – доктор дёрнул плечом в неудобной ситуации.

– Что именно тебе опять непонятно?– упрямо продолжала я.

– Не доводи до греха! -раздражённо предостерёг он меня.

– А я буду! – я настойчиво повысила голос. – Такие, как ты, не умеют любить! – твёрдо заявила я. -Сначала ты смотришь на женщину, как на свою любимую. Она красивая и единственная. Во второй раз ты смотришь на неё, как на жену. Она внимательна и вкусно готовит, а в третий раз, как на любовницу, чтобы она была хороша в постели.

– Выходит, дальше я вообще перестаю видеть? – он вдруг обрел встревоженный вид, его лицо покрылось противоречием, а глаза округлились от возмущения, словно перед ним открывались ворота преисподней, и он не знал, как спастись от яростного пламени, что обрушивался на его голову разгневанной женщиной.

–А дальше, господин Вершилов, вы и вовсе не замечаете женщин, пока они сами не заметят вас!– я сбавила темп и с ироничной заботой пригладила ему уголки пиджака.

–Вам бы проспаться. Видок, скажу я вам, у вас неподобающий.

–Я вижу, в любви ты полный ноль! – махнула я на него гневно рукой, и хотела было идти, ступила, но вернула свой шаг назад. Меня задел тот факт, что он настолько небрежно, вот так, посмел изъявить желание в признании.

–Любовь, она ведь абстрактна, ее не существует, ее не взять, и не ощутить враз со словами, словно прийти с повинной. Она всё объясняет, многому учит, все, что казалось зыбким,встает на твёрдую почву. Любовь – интуитивное чувство, это самоотдача от другого человека, который всё помогает прояснить, как это бывает у горизонта, будто ты был закрыт от всего, и твои ладони у лица медленно открываются, видят всё шире, явнее, очевиднее, и ты поражаешься ясностью. Не выразить словами, а все отражается, вся эта любящая энергия, словно биополе, которое ощущается внутри её воздействием. Любовь – это культура нашего духовного мира, она заменяет женщине всё, даже то, что однажды от неё ушло. Ну, что еще? Ну, как я могу еще тебе объяснить?

Я выдохну протяжно, будто до этого я проглотила целую милю и теперь так долго её испускала, опустошая себя.

И я ушла в никуда, растворилась, замолчала, исчезла в лабиринте ночи, та, что затмевала путь вернуться. В темноте ещё мелькали глубокие строки в три слова «я тебя люблю», и будто аниматор снова и снова прокручивал их у меня в голове. Я уверена, он найдет своё место с новой эстафетой день-ночь для кропотливого вытачивания досады, ранящей его в минуты спокойствия. Я сгинула прочь, готовясь к новой решительной дистанции, принимая вид скитальца, приготовившегося совершить паломничество по реке своей души. Внутри было такое чувство, будто я впервые взяла в руки плуг и, наконец-то узнав его применение, стала вздымать внутри себя ту гладь, что утаптывали так беспощадно с детства, давя малейшие клочки моей жизни.

Я не стала дожидаться утра, вызвав такси, поспешила покинуть гиблое место. Идя по неровному гравию, что шуршал под ногами, подобно мишуре, и казался мокрым от освещения луны. Я блестела в узкой линии света, что падала с неба от жёлтого проектора. Ноги не слушались, запинались, как будто я несла тяжёлое бремя. Я прошла сквозь жестяные ворота, села в машину и простоулизнула по городским жилам в неоновых огнях. В радиоприёмнике играла музыка. Мне думалось, что именно эта ненавязчивая мелодия вдохновляюще нарисует в мыслях возможность. Меня оправдывала цель моего существования во всем, к чему я стремилась.

Глава 14

Началось какое-то затяжное время. После того, как я стремительно покинула вечер, меня мучила совесть. Я томилась в неведении о Вершилове. Мне хотелось занять себя чем угодно, лишь бы избавиться от этого навязчивого состояния. Сначала я намеревалась пойти и попросить прощения, потом проследить и постоять в сторонке, убедиться в порядке ли он. День за днём я убеждала себя, что слежка это не слежка, и вполне здоровая мысль. Я, конечно, понимала, что рано или поздно от этой нервной блажи и следа не останется, и внутри всё успокоится. Я ждала этого, словно какого-то праздника, когда уже смогу воскреснуть и воскликнуть" ну, вот, то, что нужно!", срывая красный бант со своей совести, желанного самочувствия, как долгожданный подарок. Но чем дальше текло время, тем непонятнее становилось ощущение, нет! Уже ничего не жгло душу, никакой вины не было, но чувство какой-то остаточной тревоги, что вот-вот может заболеть вновь, не отпускало меня, выливаясь в апатию.

Я взяла даже полную рабочую неделю в университете, все возможные дополнительные лекции и те, что предполагали выезд в ботанический сад, чтобы окончательно очиститься от угнетения. К концу месяца мне удалось сбавить темп. После очередной лекции я стояла на первом этаже возле будки с кофе и уже ни о чем не думала, кроме как о здоровом сне. В этот день мне поставили занятия в ужасной аудитории с отвратным запахом старых портянок, и он буквально напитал всё пространство. Из-за этого бьющегося запаха в нос я не могла сосредоточиться, часто запиналась и сбивалась с темы. Вскоре из дальних рядов послышались предположения о том, что я заболела, девочки на передних рядах хихикали и шептались о моей "интересном" положении. Я не обращала внимания и, решительно прошагав к выходу, приоткрыла дверь аудитории, но и это не помогло, сквозняк, ринувшись на подмогу зловонию, лишь окатил меня новой порцией.

По пришествию домой, первое, что я сделала, так это устремилась в душ. Выходя из ванны, обтирая тщательно волосы полотенцем, в дверь постучались. Это был Аким, с явно хорошими новостями. Он выдерживал момент и ходил вокруг да около, петляя кругами, словно лис. После рассказал все новости, и предположения, изложив все детали поиска. И как ему вновь пришлось убегать от полиции, и как он ловко и быстро со всем справился, ведь у него опыта и сноровки побольше, чем у самых выдающихся бандитов. Он все рассказывал и рассказывал, кроша всю ненужную шелуху, и когда сам окончательно утомился, перешёл к сути. Ему, действительно, удалось узнать место нахождения Аркадия и это он озвучил безрадостно, потупив глаза в пол, предполагая, что ничего у меня не выйдет, и что вся затея, да и вообще любая другая, основанная лишь на убеждениях вторым лицом, доказывающая первому,самый, что ни наесть спор, и проигрывает тот, кто убеждает.

Глава 15

Через время информационных скитаний, я ехала на встречу к Аркадию уже вся в бреду, измученная представлениями о разговоре. И вот, я стою на дороге через заповедную часть. Над головой раскованно раскинулись небесные джунгли, затянутые тонкими ветвями клёна, сквозь которые падали широкие полосы света. Лёгкая изморозь, витающая в воздухе, заковала и обездвижила всё вокруг. Атмосфера нагоняла мистический настрой, неуловимая виденью, но податливая острому слуху. Всюду мерещилось тормошение в чаще, рычание, хруст, охота на малых зверей, наскоки диких, резвых лап в одержимости голода, с зажатой добычей в зубах, и прочими радостями ужаса. Звуки прятались в воздухе, казались иногда слишком близко, а иногда и вовсе далеко. Рыхлая тропа вперемешку с талым снегом и жухлой листвой не оставляла в покое мои туфли, я проваливалась, пронзая слой грязи, и утопала по самые щиколотки. Мне приходилось по несколько раз топтаться на месте от непроходимости. Я с трудом тащила багаж на плече.

–Вот, глухомань!

Я переложила сумку в руку с плеча. Через полчаса ходу я уже волокла её на колёсиках, которые до этого берегла от грязи. Еще немного и колёсики отвалились, терпение кончилось. Я плюхнулась от усталости на багаж, переводя дух.

–И зачем мне это всё? – я готова была разрыдаться от своей участи бродяжки, проклиная своё рвение докопаться до своих глубин возможного. Из чащи раздалось завывание и тут же разошлось эхом по верхушкам деревьев. Я резко вскочила.

–Волки?! Только этого мне не хватало. Я лучше сама обглодаю свой бедный мозг очередной глупостью, нежели позволю сожрать себя хищникам!

Я вцепилась обеими руками в ручку сумки и поволоклась дальше. Ещё рывок, и дорога кончилась.

–Добралась! – я разогнула свою заезженную спину.

Передо мной лежала груда, только что освежеванных деревьев, рядом пень, на нем брезентовые рукавицы с канистрой, словнособирались разводить огромный костёр, подавая сигнал бедствия. Напротив потрошеных брёвен стояла хижина, из трубы шёл дым. Я мялась в ожидании, переминаясь с ноги на ногу, которые онемели от холода.

В дверях показался крепкий мужчинасо щетинистым подбородком, растрёпанной копной на голове тёмных волос, неопрятный на вид. Закутанный в тёплую кофту до горла, в ватных штанах и грубых ботинках. Рукава кофты были закатаны до локтей.

Его лицо, и в прям, было похоже на лицо Вершилова. Те же треугольные скулы, глубокие глаза, а во взгляде пряталась непреодолимая тоска.

–Здравствуйте! Вы Вершилов Аркадий? – он стоял подальше, и мне приходилось громко выкрикивать. – Я решила убедиться сразу, поэтому и спрашиваю, – я пыталась привести себя в порядок, смахивая остатки надоевшей мне грязи.

–Да! С кем имею честь говорить? – он спустился с недостроенного деревянного настила, без крыши, крепления, а всего лишь один пласт сколоченных досок вместе. Вместо порога лежало большое бревно, покрытое коркой снега.

–Я Дороти! – яприложила к груди руки, как бы показывая свою значимость. И почувствовала, как в груди бешено стучит моё сердце.

– Чемобязан вам? -лицо незнакомца выражало замешательство.

–Вашего внимания, если позволите!

Мужчина взвёл на меня свой внимательный взгляд, с долей иронии к моему внешнему виду, оглядев меня всю целиком. От смущения я сконфузилась.

–Проходите в дом!

Я нерешительно сделала первый шаг, обернулась на него выжидающе. Он встретил меня приветливо, с легкой улыбкой на лице. Мне сразу стало теплее, но свои ноги я почти не чувствовала от холода, от этого они не слушались меня, и я неуклюже пыталась преодолеть скользкий выступ бревна. Он наблюдал за тем, как я это делаю, и держал наготове свою пару рук, подстраховывая моё тело от нежелательного падения.

Я поднялась, вступила на свежий настил пустого короба, и мои шаги стали звонче, следом и загромыхали шаги Аркадия. Я зашла в дом. Запах, словно музыкальное произведение, вдруг мелодично отозвался своими аккордами. Было так приятно, что я закрыла глаза и расщепила его на сотни мелких кусочков. Пахло мазутом, сырыми дровами, мокрым войлоком, душистым мылом, дымом, трещали поленья в печном барабане, моё тело прониклось теплом. Прошныряв и тут, и там глазами, я стянула с себя грязное пальто, повесив его вместе с остальными такими же грязными вещами на крючок.

– Вы чем-то обеспокоены? Больно, вид у вас загнанный, -Аркадий зашёл следом, пригнувшись в дверном проёме.

–Ну, а как иначе, если до тебя не добраться!

Сам дом был в беспорядке, словно выпотрошенный огромным гневом, скопившемся внутри мирного человека за годы ожиданий. Мятеж между добром и злом. Я высматривала орудие пыток, в то время как шагом не вступить бы в разбросанный погром. Всюду валялись разные инструменты, точно на блошином рынке, где толком ничего и не разглядеть. Главное знать,зачем пришёл. Я попыталась протиснуться дальше и наступила на одну из железяк, которая звякнула. Я замерла в нерешительности, боясь чего не сломать. Аркадий видел, куда упал мой взгляд, и добродушно добавил:

– Ну, а что вы ожидали? Смелее, они не представляют опасности, – и кивнул в доброжелательном приглашении следовать за ним.

– Куда проходить-то, у вас тут…-он уставился на меня, и по выражению лица я заметила, будто он насмехается надо мной. Я резко дернулась и смело вышагнула, бросив на Аркадия торжествующую гримасу. -И зачем вам столько ненужных вещей?!– проговорила я равнодушно.

–Ну, почему это ненужных? Всё когда-то пригодится!

Я промолчала.

Я дошагала до стоящего кресла в углу и робко села, поджимая болезненные ноги от холода, теперь они точно болели, и я чувствовала их жгучее онемение. Надо мной возвышался включённый тусклый абажур на длинном стебле, а рядом растрепанная тумба в дряхлости. На ней я увидела стопку журналов и газет, рядом с ними лежал неразгаданный кроссворд. Из-под стопки торчал край книги «Гордость и предубеждение»,это так неожиданно, как увидеть давнего приятеля совсем не в том месте. Я взяла ее в руки и невольно улыбнулась. От сырости, что меня тормошила, я шевельнула ногами и толкнула что-то ещё, тугое снизу, что тут же рухнуло под креслом. Я наклонилась. На полу лежали ещё книги с тяжёлым прошлым. Все они были задавленными требовательным тоном не встревать своими силами в личную жизнь, пока их не призовут. Вскинув взгляд на Аркадия, что стоял напротив, я выпрямилась под его решительной позицией, после обратилась к тлеющей гордыне у себя в руках.

–Тебе знакомо?

–Что, прости?

–Книга!

–Ах, да, полагаю, она всеми изучена, – отвлеклась я от обложки, подняв голову на него.

– Я наведу тебе ванную. Ты вся дрожишь, даже щеки не розовеют, хотя довольно тепло.

–Не стоит.

Но мужчина уже мелькнул спиной. Я посмотрела ему вслед, а после на то место, где он стоял. На стене, напротив, над маленькой кроватью, висел старый ковер с изображением оленя в лесу, мне показалась, он был чем-то напуган, так как его уши были оттопырены назад, а глаза округлые, большие. Поразмышляв, в недоумении я обратилась к раскинувшейся стопке на полу. Одна сплошная философия. Открыв наугад страницу, я прочла выделенную строчку курсивом: «На пути к счастью дорога тянется вперёд, но речь идёт не о каком-то конкретном маршруте, где в точке прибытия вы обнаружите то же самое, что и прошлый предшественник, а о том, в какую сторону движется именно ваш состав, и прибудете вы туда, куда направлены ваши желания». Я захлопнула книгу. Не спорю, нам всем время от времени нужна волшебная таблетка для души. И мы готовы перевернуть все книжные магазины, чтобы найти подходящее питание, которое разложит все наши переживания, страхи по нужным полочкам в голове, и научит, как и чем справляться. Нам даже полегчает от утомительных цитат в точку увечий. Применять на практике стойкость – очень сложно. Да, можно себя чувствовать хорошо, счастливо, спокойно, в том случае если находиться в подобном моменте прямо сейчас, ведь нельзя пообещать себя, что завтра я точно буду бодр и счастлив. Нельзя, попав в неурядицу за переулком, применить закон философии, встать в позу «дерева», демонстрируя умиротворение, в то время как тебя бьют в смиренное тело собственные обиды. Почему людям нравятся научные пинки? Так любой гений наук рад попинать, при этом, обязательно, гладя по головке ладошкой убеждения. И ты дальше можешь штудировать библиотеки, магазины, натащив литературных антидепрессантов, принимая их натощак, ещё до рассвета. Ничего не выйдет! Ведь твое состояние начнет прогрессировать, словно вирус, и в скором времени понадобится другой допинг. Не каждый автор, написав, то или иное высказывание, придерживается своих собственных правил.

Мужчина снова появился передомной.

–Раздевайся! – скомандовал он быстро,свзглядом, не допускающим возражения.

Я переменилась в лице, протестуя характером, отображавшим отрицание.

–Раздевайся, ну же! – он скомандовал ещё громче. Я даже дрогнула и тут же ринулась к месту одиночного заплыва. Уверена, ослушайся я его- он бы сам содрал с меня одежду.

Я подошла и глянула в серую воду. Жестяная ванная, стоявшая подле печного барабана на четырёх кирпичах, не внушала доверия прочности. Я застыла в нерешительности, потом молча стала стягивать с себя дорогие чулки, бросая их на грязный угольный пол, при этом метая на Аркадия обвинительные взгляды. Мои ноги обмакнулись в тихий, нетронутый пепел, что сыпался из-за скважины печи. Аркадий возился с занавеской, орудуя её на вытянутую бечёвку.

Затем я сняла юбку, оголив мягкие округлости тела, и протянула ее ему. Мне было жалко кидать ее в неряшливые объятия пепелища, ведь когда-то я за нее заплатила немалые деньги. Помощник откликнулся на просьбу, швырнув юбку небрежно прочь в сторону.

Оборудованная лачуга оккупировала меня в прочный плен простыни. Ее раскинувшиеся белые полотна-паруса, теснили мою гордыню в повиновении, заставляя не отлынивать в робких колеблющих движениях, а брали напором, напролом измываясь над моей наготой.

Я села в ванную, и тело, как огромный ледник, раскололось от тепла, сняв оковы озноба. Я всплеснула водой, омывая свои плечи. Аркадий, по другую сторону занавесы, петлял кругами.

–Ты не пугайся, у меня такие методы, некоторые люди ставят рюмки на стол, прежде чем начать разговор, а я вот убеждаюсь, что человек должен быть чист во время беседы. Да, к тому же ты сильно замёрзла.

Я осознавала его двоякую формулировку, но всё же он был прав, горячая вода благотворно сказывалась на мне, и говорить становилось легче и непринуждённее.

– Хорошо!– проговорила я абсолютно спокойно, бесшумно шевельнувшись в многослойности воды.

Его темное отражение по ту сторону блуждало призраком, метая оживленные образы.

–Ты замечала, как люди меняются без одежды? Голым следует доверять больше, да и врут они меньше, скорее пытаются спастись, как утопленники.

–Стало быть, ты меня так обезоружил? Я удивляюсь тому, как легко ты это сделал. Мне не пришлось даже искать спасения, придумывая связующие хитрости.

– Так что привело тебя ко мне? – я слышала, как нож сек деревянную доску, Аркадий что-то разделывал.

– Ну…– я затянула, -Поскольку я голая, скрывать мне нечего, то… Я из-за тебя больше жить не могу!

Его тень перестала шевелиться. Аркадий замер на месте.

–Я хочу знать, может ли измениться моя жизнь!? И ты ли причина этому. Бывает однажды такое, в один миг приходит жажда, рвение узнать свои мысли лучше. Это даже не я сама, это следствие бессонницы, страха, отсутствия тишины в голове. Я больше не могла жить снаружи. Я забывала кормить себя, говорить с собой, спрашивать о себе, я забываю о себе полностью, поверь, это страшная вещь – вычеркнуть себя из собственной жизни. Все эти проклятые мысли сами приходят ко мне, кто-то с правдой, пеной у рта кричит с трибуны правосудия, кто-то живой, кто-то мёртвый, совсем песочный, мимолётный, но след его вдалеке, в виде останков в памяти. Кто-то, без приглашения, за помощью и долго сидит и ждёт, что ему подадут милостыню, выслушают, кто-то не спит во мне всю ночь и болтает безумолку, свесив ноги, кто-то очень приветливый и навязчивый, бегает туда-сюда за спасибо, кто-то вечно кого-то хоронит во мне, плачет, не шевелится, но и не уходит. Бывает, всё внутри кто-то лечит меня старательно, латая пилюлями доверия, любви, праздника, смеха и радости. А со мной случилось непредвиденное, я окунулась с головой в большой чан с едким раствором и всё внутри меня, каждую мысль, облачили в твой запах. Вот я и хочу понять, значит ли всё это хоть что-то. – потом я глубоко вдохнула, задумываясь, осталось ли мне ещё что-то сказать требующегося более основательного подтверждения или анализа моих слов, я не знала, поэтому повторила ещё раз, то что имело для меня особое значение.

– Я хочу понять себя!

Через некоторое молчание Аркадий отозвался.

–Должно быть, мой брат любит тебя! – он протянул мне ковш, догадавшись об обстоятельствах повлекших меня сюда.

–В какой- то момент я тоже его любила, но потом он стал противнее соли. Дело совсем не в нём!– я убедительно протестовала, взяв его «подарок», и обдала себя с ног до головы водой, намочив волосы.

–Я всегда меланхолична, от этого кажусь влюблённой, но это совсем не так! Я замечала, что человек по своей сущности механизм. Мы автоматически выбираем манеру поведения, речи, в зависимости от того, с кем говорим, кто перед нами и где находимся. В итоге понимаем, чего нам хочется в данную минуту. Влюбиться или прожить с человеком жизнь, а в следующую минуту нас клонит ко сну и нам уже не интересны разбитые сердца, но было бы неплохо, проснувшись, обнаружить всё того же человека, с кем хотелось пережить ту прошедшую минуту.

Я говорила осторожно, делая паузы, словно переходила ручей по скользким камням, держа равновесия в словах, но всё же голос мой дрожал на грани упадка.

– Моя безысходность доводила меня до того, что я мешала сама себе. Все части собственного тела казались лишними, лишали покоя. Я не знаю, как это объяснить себе, а уж тебе… Наверное, состояние внутри держится близко к чему-то грядущему и понять нельзя, пока не дойдёшь до источника возникновения.

Всё вокруг замерло. Лишь шелест воды скидывал с трудом скопившуюся немоту, и слышались незначительные барахтанья его тела в тишине.

–Я не вернусь! Ты ведь здесь за этим?

Я медленно моргнула, как бы примирившись с его выбором.

–Нет!

–Я хочу убедиться, что ты действительно не хочешь, даже сейчас.

–Вода должно быть остыла?

–Да!

– Я здесь из-за себя. Я устала хранить в себе образ, где ты влюблён в меня! Он неотступно следует за мной, словно тень неразделимая, и каждый раз берет власть надо мной.

– Как ты думаешь, что, по-твоему, делает мужчин счастливыми? – его нож снова рассекал доску.

– Пожалуй, ложь, – выдала я осознанно.

Ведь она и вправду была не такая горькая, как правда, от того ей можно было подсластить всё, что угодно.

– Тогда зачем сказала правду?

Я на секунду прикрыла глаза. Мне бы сейчас для храбрости принять на грудь материнского молока, ощутить плотский фундамент, куда нас, всех младенцев, сваливают из чрева в другую пропасть под названием жизнь. Мы царапаемся из глубины, барахтаясь, потом ползём, идём и всё тянемся и тянемся к тем рукам, что тащат нас канатами любви, тепла, заботы, помогая нам достигнуть опоры. Выбравшись, мы и сами становимся теми, кто способен вручить опыт скалолазания следующему началу. Как бы странно не звучало, но наши отцы преграда. Они мешают нам. Вкладывают в нас обереги в виде страха, наставления, неустойчивой насыпи. Перед нами образцы великих историй, рассказанных главами семейства, о том, как опытные отцы выдают замуж неопытных дочерей, дабы помочь им избежать ошибок. Можно точно сказать, если тебя любят такие покровители, то ты всё равно найдешь, за что их ненавидеть. Они приносят тебя в жертву ради племенного потомства, титула, чести и вот ты уже елозишь под стариком, который кряхтит тебе в ухо, укрепляет тебя руками в позиции, положив на лопатки. Мое теловынужденно подчиняется ритму неподвластному движению, а мой собственный вес вдавливает меня в упругую койку, загоняя в адские муки терпения, пальцы молчат, не смея обхватить соперника в ритуальных метаниях. Он продолжает изматывать свою дряхлость, ведь в организме слишком много движущихся частей, способных удовлетворить разбалованного старика, вымучивая меня противной любовью.

Сквозь толщу холодной пластины, накрывающую меня с головой, я слышу слабый и далёкий голос, но сама продолжала удаляться, тонуть, пока не почувствовала ничего, кроме той глубины, в которую упала. Теперь вода была остроконечной, ранящей меня, что прежде наполняла живительной, тёплой силой, сейчас вонзала в меня холодные иглы, словно я тряпичная кукла.

–Дороти! Дороти!

Я открыла глаза.

– Всё в порядке, – отозвалась я. – Я на миг задремала.

– Вылезай! Вода совсем остыла. Я даже слышу, как ты снова дрожишь. Пора пить разогревающий напиток. Нам нужно будет погасить свет дотемна, а то лесные звери спать не дадут, здесь в чаще свои законы.

– Да, конечно.

Я спустила свои ноги из ванны. По моей коже прокатились капли воды, сворачиваясь в хрупкие, прозрачные хрусталики. Я завернулась в бархатное полотенце. Аркадий тут же смахнул разделяющую накидку.

– Совсем другой вид! – отшвырнул он простынь в сторону. – Давай, одевайся и за стол, что тебе принести? В багаже ведь есть сменные вещи?

–Да, да, – я закивала.

–Отлично, – он принёс мне сумку.

–Мне кажется, ты поторопился, сняв защиту, как мне теперь одеться? – я огляделась вокруг, нет ли возможности уединиться.

– По старинке, я отвернусь, а ты одевайся.

– Как всё просто, – я глянула на него строго, но он выдержал мой взгляд, и я смягчилась.

– Ладно.

Я скинула с себя полотенце. По мне тут же прошёлся взгляд Аркадия, подмечая всё то, что я прятала в одежде: выступающие ключицы, острые плечи, заметную синеву под покровом кожи, бревенчатые рёбра, небольшую грудь, мягкий живот и худобу тянущегося позвоночника, отчётливо возвышавшего видимые реечные кости. Я натянула пижаму.

– Я думала, ты отвернулся.

–Так я не успел, ты не предупредила, – его выражение лица ликовало.

–Надеюсь, мой зад к столу не слишком обесчестил твоё гостеприимство, – съязвила я тут же.

Аркадий улыбнулся.

–Всё в порядке, не слишком.

Мы сели за стол. За окном стоял ноябрь, и шёл мелкий снег. Я поглядывала на Аркадия исподлобья.

–Да не дуйся, что я, голых женщин не видел.

–Кто знает, может и не видел!

Его чёрные глаза всплеснули на меня порцией родственной души, меня обдало жаром, как обычно вода кидается на раскалённые угли, торопясь всыпать им горячей розги. Его волосы в медовом свете, облегающим пространство кухни, трепыхались, подобно весёлым воробьям в лужице солнца. Я поковырялась в тарелке, выпила пряный отвар, поморщилась от ужасного пряного вкуса, и у меня в горле всё зажгло. Промокнув свой рот ладошкой от сытости, я подтянула колени к груди, собрав свое тело в один комок, и оперлась подбородком на правое колено, смотря на Аркадия. В эту же минуту почувствовала, как моё сердце затрепыхалось с бешеной силой, будто его вынули из основ груди живительной влаги и бросили на засушливый конец земли. Оно забилось так быстро, хватая последние рывки жизни, сжимаясь, болезненно корчась в сокращениях, отбиваясь от нападок душащего зноя. Мне сделалось душно, я затруднительно сглотнула. «Возможно, настой»: пронеслось у меня в голове и перед глазами помутнело.

– Что ты мне дал?… – мне совсем стало плохо, я почувствовала слабость и что вот-вот рухну, хотела было встать, но пошатнулась, ощутила, как Аркадий подхватил меня, выволок на улицу и сунул мне два пальца в рот. Меня тут же стошнило, и я, обессиленная, припала к Аркадию, слыша его утешительный голос, и как в его груди бешено барабанило сердце, словно просилось наружу.

– Тише, тише, сейчас всё пройдет, – он гладил меня по волосам, успокаивая. Меня всё ещё качало. – Надо выпить воды, – он завёл меня обратно в дом и усадил на кровать. -Кто же знал, что ты такая хрупкая! У тебя, что, есть непереносимость на травы? -ответа он не ждал, понимая мое состояние, скорее говорил сам с собой, выясняя причину инцидента.

У меня, и в прям, была непереносимость боярышника, не знаю почему, но от него у меня перекрывалось дыхание и сдавливалось горло. Меня ни один человек не знал настолько, чтобы я доверила ему свои недуги. Мне и в голову не приходила мысль о том, что однажды моё собственное молчание могло погубить меня.

–Да, – глухо проронила я, смутно соображая, в чём дело. -До это я ведь никогда…

–Боже! -вскрикнул Аркадий, осознавая весь ужас, протирая свой лоб в испаринах, и всё еще прижимал меня к себе. Он гладил меня по волосам, шеи, выступу рёбер, позвонкам маленьким и крохотным выступам, продавливая их пальцами, словно слепец, не спеша перебирал азбуку по точкам, учась грамоте. Всё аккуратно раскладывал в синхронном порядке, как мозаику, складывал меня по частям. Я чувствовала, как внутри меня сцеплялось всё воедино, будто его прикосновения имели магическую силу.

– Я тебя так сильно люблю, -пробормотала я.

Он отклонил меня за оба плеча и посмотрел в лицо, улыбаясь.

–Ты, что, бредишь?

–Нет-нет, верни меня обратно к себе, – я потянулась к его груди, и он снова прижал меня.

–Всё будет хорошо! – заверил он меня, продолжая поглаживания по спине.

Какое время мы сидели, не шевелясь, слышно было тиканье часов и потрескивания дров в печи. За окном бесшумно падал снег, нагромождая лес.

–Последний раз мне было так хорошо, когда была мама жива, – она ведь точно была?! Поймала я себя на мыслях с долей сомнения.

–Хорошо?! – произнёс он удивлённо, удовлетворившись, что моя ирония, по отношению к случившемуся, возвращала мне оптимизма, и я приходила в норму, его тело даже немного осело на кровати более раскованно, сняв напряжение.

Я с трудом улыбнулась и стала углубляться в мысли о маме, в голове был лишь один эпизод с велосипедом, но я всегда ощущала её, стоило лишь мне о ней подумать, и казалось, воспоминаний гораздо больше, просто они прячутся от меня.

– Я никогда не упоминала о маме, с тех пор как она умерла. Мне было шестнадцать лет. Да и мне нечего о ней сказать. Как странно, да?– я уставилась в пустоту и блуждала по ней,пока на полу не заметила пятно, маленькое черное, как бывало от горящей спички, что прожгла деревянный пол. Сейчас было такое чувство, словно я говорила этому пятну, и чем больше я говорила, тем больше оно напитывалось моей горечью и росло, расширяясь в моём затуманенном сознании.

– Все, как будто ждут, когда именно она станет причиной моих срывов и безумств, – продолжила я. – Что все мои проблемы пройдут через нашу родственную схожесть. В нашем доме невысокого мнения о женщинах, кто бросает своих детей и уезжает черти куда, откуда вестей не послать, а потом приходит одно лишь известие. Я не хочу впутывать эту скорбь в свой разум. Мои сдавленные скулы не унять от страдания, от пыток своего горла, хоть что-то произнести без слёз. Больно, когда ты живешь, а тот, кого ты любила, мучает тебя своей гибелью. Смотришь на своё отражение в зеркало, уничтоженное смертью родного человека, теряя всякий смысл дышать, а сегодня я почувствовала рядом с тобой, как вся боль прошлая, я даже не боялась умереть, ведь всем бы стало только лучше без меня, – я медленно говорила, ощущая в себе слабость. Голос звучал сонно и лениво, подрагивая, как струна.

–Не говори так! -возмущенно сказал Аркадий. – Никому еще от смерти не становилось лучше.

–Если тебя так заботит моя смерть, не мог бы ты остаться со мной навсегда?

Он молчал, а мне хотелось танцевать под его мелодичное молчание. Закрыв глаза, обтянуть его плечи руками и раскачивать наше чувство любви, которое порой принимает странные формы. Собравшись с силами, я отстранилась и взглянула в его лицо. Его наполняла тревога, сломившая его прежнюю несокрушимость.

–Я заварю нам чай, – он медленно отпускал меня, убедившись, что я не рухну, как только он отойдет.

–Только без всяких трав! -он грустно улыбнулся и опустил глаза от неловкости.

Я вернулась к мыслям, ощущая себя покинутой всеми, даже тепло Аркадия, что совсем недавно прилегало ко мне, растворилось в этом одиночестве.

Стоя за дверью отцовского кабинета, в день своего тринадцатилетия, я слышала разговор, который отголосками доносился до меня. Кто знает, за какой дверью могла оказаться и моя мама однажды, что решила уехать от нас. В детстве невозможно принять правду. Я не знала, с кем тогда говорил отец, и о чём шла речь, тоже не совсем понимала, а может мне чудилось, как и многое происходящее в моей жизни. "Она задавила собственного ребенка, и теперь нам приходится растить это отродье, в которой нет ни капли моей крови, и что она будет знать о чести и порядочности, когда узнает что ее мать-наркоманка продала её за дозу? И я даже не знаю, кто из нас ничтожнее:мать, продавшая ребенка или же я, кто купил это отродье". После он громко положил трубку телефона. Если бы электрические провода имели чувства и память, то шарахнули бы его током, и каждый раз били бы его, как только он отзывался неуважительно в таком роде. Но ведь репутация наше всё! Наверняка, он обрезал им их языки, напитавшиеся острым огнём.

–Ты там как, в порядке?– выкрикнул Аркадий. Я слышала, как вскипел чайник.

–Да!– тихо отозвалась я, заверив в своем состоянии, которое нормализовалось, и мне хотелось пить, чай был кстати.

Он вошел с двумя чашками и улыбнулся мне, осторожно приближаясь. Я шевельнула губами в похожей улыбке.

–Держи! Только осторожней, – он протянул мне чашку и сел рядом.

–Ну, как тебе лучше?– я вытянула губы и подула на горячий чай. – Намного.

Меня всё еще мутило, и теперь от этих мыслей, что мелькали у меня в голове, словно все это время внутри меня был сжат комок желчи, отравлявший мою жизнь. Сейчас он вновь просился наружу и то, что меня вырвало, это скорее пробившаяся за ограждения правда, и теперь во мне ощущалось место, которое рано или поздно заполнится. Мои глаза налились слезами, от захлестнувших эмоций, и заблестели, как ночная вода под светом яркой луны. Я не хотела показывать своих слёз и, прикоснувшись губами к краю чашки, осторожно сделала маленький глоток, чтобы не разреветься окончательно.

Время было за полночь, я понимала, что могу так просидеть ещё долго, оставаясь в какой-то в прострации.

Аркадий отошёл. Зажёг свечуи, вернувшись, снова поинтересовался:

–Ну, как ты?

–Лучше! -я всё еще сидела на кровати, не шевелясь.

Он громко вздохнул, словно испускал дух, как раненое животные, которому оставалось жить считанные минуты, и поэтому из его лёгких вырывалось какое-то непонятное скрежетание.

– Давай ложись, – он наклонился и вытащил из-под меня одеяло. Постель оказалась прохладной.

Аркадий лёг у стены. Кровать скрипнула, прогнувшись под его тяжестью. Должно быть, она, бедняжка охрипла от его ночей, такая ноша. Я заправила волосы за уши, дважды, как бы готовясь к чему-то неизбежному.

–Давай, иди сюда, -он расправил руку, укладывая меня на свою грудь. – Так быстрей согреешься, а то я тебя ещё и на улицу вытащил, это из-за паники, я испугался.

С кухни падала широкая полоса света от свечи. Я медленно, бесшумно притянулась ближе, будто на охоте, где тело двигается странно и неуклюже. Сделав глубокий вдох, я вытянула из него жилку знакомого аромата. Улыбнулась той глубине, что удовлетворила мои ожидания. Я чувствовала себя в раю, запах его кожи – сладковатый, с горечью бил, словно ключом, живительной силой пробуждая во мне любовь.

Аркадий меня резко отстранил.

–Ты что так дышишь?

Наши лица оказались близко, он смотрел на недоступный край моих губ с целью коснуться. Я замечала за ним обходительный, переключающийся интерес ко всем чертам моего лица. В ответ я вглядывалась в его резные морщинки кожи, аккуратно проработанные возрастом.

–Не знаю, могу ли я тебя поцеловать? – голос разогнал гладь ночи.

–Можешь, – прошептала я несмело.

Его губы прильнули кмоим, и я почувствовала себя на вершине Эвереста, где много свободы, ветра, открытого неба, уединения, что я получаю в обрамлении счастливого человека.

–Почему ты читаешь такую ерунду? – вдруг спросила я, увидев, как свет от свечи падает и на книги,те, что под креслом. После поцелуя или близости люди вполне себе могут задать вопрос о чём-то личном.

–Какую ерунду? -поинтересовался Аркадий, приподнявшись на локте. Кровать скрипнула. Его тело склонилось надо мной. Мне немного стало неловко, я и припомнить не могла, когда последний раз занималась любовью с мужчиной, но сейчас было неподходящее время, и Аркадий это понимал.

–Ну, ту! – я вытянула руку и указала под стул.

–Ах, эти! Они для разжигания печи, – опустился он обратно, и кровать снова взвизгнула в ночи, словно он в темноте наступил на что-то живое.

–Печи? – повторила я в недоумении.

– Именно – разжигать огонь.

–Не жалко? -поинтересовалась я, но Аркадий промолчал, его глаза вмиг закрылись. Наверное, его одолевала неотступность в плотской форме, что рядом валялась в виде хрупкого создания. По всей видимости, если я сейчас скажу хоть слово, то он бросит в меня эмоциональное оружие. Я размышляла, ощущая полноту тишины, словно она вся залезла в меня, и теперь мое тело не двигалось под тяжестью сна.

Глава 16

Утром всё ещё падал снег, такой мелкий, противный, и таял. Я посмотрела на Аркадия, который спал у стены, перевернувшись на живот, а руки были заведены под подушку. Они походили на вёсла, сильные, мощные, что борются с течением жизни, ярко выраженная линия спины в позвоночнике, точно прогнутый корпус корабля, выструганный творцом, немощным стариком, заботливым отцом в небесном храме. Он выстроил его из прочного дерева, гнущегося под тяготами судьбы, но не ломающего своей опоры. Крепко стягивая его рёбра упругой кожи, до скрежета и хруста, словно тянул канат, надрывая свои жилы, чтобы, как можно твёрже скрепить его силу духа и стойкость характера воедино с телом, делая из него совершенную модель человека, приговаривая воодушевительную молитву. "Это тебе, моя девочка, для опоры в жизни. Ты с ним будешь в мирных водах.Он выдержит с тобой любую бурю, он всё выдержит, держись его, а если однажды он пойдёт балластом ко дну, ты должна стать легче пёрышка и удержать обоих на плаву". Но,увы, порой гнев, боль настолько затмевают разум, что мы прибегаем к мудрости слишком поздно.

Я осторожно встала и пошла собирать чемодан.

Глава 17

– Ты обязательно приезжай на Рождество, в городе очень красиво, ставят большую ёлку на площади, и играют весёлые песни, пекут пряничные домики, и люди становятся светлее и добрее. Тебе непременно понравится, -я застегнула молнию сумки и поставила у крыльца. – Ну, что тебе здесь одному делать?

–Может, и приеду, -сказал он неуверенно и спустил ноги с кровати, встряхнул лицо ото сна, растирая руками, и встал.

Глава 18

Аркадий проводил меня до главной дороги, где меня ждало белое такси с чёрной эмблемой, чтобы отвезти до станции, а там, на поезд, идущий до города, на который я так и не попала. Мы любезно простились. Аркадий пообещал мне приехать в гости, как только всё хорошо обдумает. Я села в машину, подобрав край коричневого пальто, и хлопнула дверью. Машина сразу тронулась, я обернулась, улыбнувшись, помахала Аркадию вслед рукой. Он всё еще стоял. Выворачивая с обочины, такси вильнуло в сторону, нас качнуло.

–Боже, осторожней! – подалась я вперёд и прикрикнула водителю.

–Простите, дорога мокрая, – виновато подметил водитель сиплым голосом. Он глянул на меня в зеркало заднего вида, на котором болталась иконка Божьей Матери. Наши взгляды встретились. За рулём сидел молодой парень, лет двадцати, русоволосый, со светло-зелёными глазами, у меня таких в университете на кампусе ботаники полсотни неприметных. Было раннее утро, наверняка, студент, который подрабатывает, а иначе, зачем ему ехать в такую даль, да еще в такую непогоду. Снег назойливо бился в лобовое стекло, водитель, помешкав, включил дворники. Новичок, подумала я. Навстречу к нам приближался грузовик. Юнец потянулся включить радиоприёмник, для более миролюбивой обстановки и чтобы, хоть как-то, сбить сон. Не справившись с управлением, наша машина снова вильнула и вылетела на встречную полосу. Юнец растерялся, закрутил руль в разные стороны, а после отпустил, совсем закрыв лицо руками.

–Боже упаси! -вырвалось у меня, и мы врезались в лоб в лоб с грузовиком.

Я услышала глухой хлопок, ударилась обо что-то твёрдое, и в ушах всё зазвенело, звук напоминал россыпь хрустальных бус, такой отчётливый и оглушающий. Меня вышвырнуло на холодную магистраль через лобовое стекло. Мое тело сразу покрыл воздух, леденящий, колющий, ранящий острыми иглами. Я ощутила, как подо мной заструилась что-то тёплое, и от меня стали исходить лёгкие испарины. Я попыталась сделать вдох, но из меня вырвался неясный, обрывистый звук.

–К-хее… -с этим вдохом в моей груди отозвалась нестерпимая боль, словно меня сжало вакуумом. Это всё напоминало вращения в центрифуге, где теряются ощущения силы тяжести, из-за того что в ушных каналах кристаллы, помогающие отличить верх от низа, путаются во время вращения тела. Я лежала в огромном застывшемсгустке крови, видела ее края, расползающиеся всё дальше от меня. Она впитывалась в белый снег, насыщая его красным цветом. Правая нога лежала, неестественно вывернутая в бок, и я не могла пошевелиться. В голове была сплошная чернота, и постепенно моё собственное сознание стало отдаляться в эту влекущую тьму. Небо казалось таким низким, и мягкие облака стали плавно спускаться ещё ближе, казалось, мы устремились навстречу друг другу. Сотканные из тумана они двигались прямиком комне, окутывая своей воздушной массой. Я не знаю, сколько я так пролежала, прежде чем услышать в отдалении звуки сирен. Я увидела нечёткие цвета гирлянды, синей и красной. Нависла тень, заслонив мои облака, и разгоняя их ярким, бьющим лучом прямо в глаза, настырно открывая мне веки, и продолжая ослеплять. Это был фонарик.

–Девушка, как вас зовут? – голос звучал, словно за стеной.

–Девушка, вы меня слышите?

–Гирлянда, -простонала я.

–Что, что она говорит?– я узнала голос Аркадия, хоть он и был загнанный, словно у гончей, и не мог отдышаться.

Человек махнул рукой вдаль, и стали прибывать ещё люди. Меня тормошили.

– Боже, Дороти, скажи, скажи хоть слово, не закрывай глаза, прошу тебя, – голос звучал обречённо и всё так же искажённо, но я знала, что это Аркадий, его запах я бы узнала из тысячи чужих.

–Мужчина, отойдите! -скомандовал другой голос.

Меня положили на каталку. Я вскрикнула. Закрыла глаза, и ко мне наплывом приближались непонятные мне обрывки прошлого и строгий взгляд отца. Я стою у окна, прижимая ладошками к холодному стеклу, прям, как эта магистраль, а вокруг вся та же картина, как и сейчас…Дежавю…

–Мужчина, вы кто ей?

–Муж, – недолго думая, выдал Аркадий.

Человек кивнул.

–Отлично, едете с нами.

Каталку закатывают в машину скорой помощи, дверь хлопает, кто-то возмущается, и мы отправляемся.

–Возьмите её за руку, – произнёс рядом сидящий человек.

–Да, конечно, – Аркадий мешкает, словно позабыл, где находятся руки, наверное, в этот момент, моя рука была ему нужнее, чем мне его. Он дотронулся до меня, дрожа всем телом

В кабине водителя затрещала рация, в голове снова стали всплывать отрывки из детства, словно родившись, я сначала уселась на велосипед и покатилась назад, научилась ходить, ползать, вкусила грудного молока, и первый в жизни мой крик такой же болезненный, что и ранее на холодной магистрали. Прокручивая ленту на убывании, я вспомнила все свои двенадцать лет жизни. Позже, проводя томографию, обнаружится, что один из участков головного мозга был заблокирован, и как только я пыталась до него добраться, другой участок переключался на внешнюю работу, основную, не задействовав повреждённую часть. Это, как любой другой сбой, и чтобы вся система не вышла из строя, срабатывала аварийная зона. Это же информация выведет ложь отца на чистую воду, словно мнимый Иссус, он ходил по ровной глади непоколебимо, но если ты ломаешься внутри, жди того, что и твой хрупкий мост рано или поздно рухнет в целое болото лицемерия и лжи. По моей щеке покатились безжизненные слёзы.

–Доктор, она плачет, – встревожился Аркадий.

–Это нормально, живая, – ободряюще усмехнулся доктор, сохраняя абсолютное спокойствие.

–Живая, – повторил Аркадий облегченно.

Я не знаю, сколько мы проехали в милях, только я почувствовала, как внутри меня стала нагреваться кровь, и нарастать что-то огромное, сдавливая лёгкие, кислорода, поступающего из маски, становилось всё больше, и моя грудь превращалась в огромный воздушный мешок.

–Доктор, ее рука стала холодная, -обеспокоенно подметил Аркадий.

Человек сорвался с места, шаркнув по жестяному днищу машины ботинком, и схватил меня за запястье.

–Нитевидный, – пробормотал он себе под нос, как бы размышляя о дальнейших мерах. – Чёрт! – выругался он несдержанно. – Да у неё коллапс! Давай, гони, гони, у неё отказывают легкие. Быстрей! -заорал человек и принялся разрезать мне блузку. -Простите меня за это, но без этого никак, – он обнажил мою грудь.

–Помогите мне, -обратился он к Аркадию. -Её кровь заполняет плевральную полость, ее надо выпустить, сделав гемоторакс. Вот, здесь держите. Ну же, давай, давай.

Я чувствовала, как меня тормошили, а после всё тело затрясло, словно я угодила в электрическую сеть.

–Доктор, что с ней?

–Всего лишь судороги, не отвлекайтесь! Сейчас всё кончится. Чёрт! -доктор был на взводе и нервно перебирал пальцами.

– Отойдите, вы только мешаете! -скомандовал он раздражённо Аркадию.

Я почувствовала, как напряжение отступило, и вернулась боль.

–Вот так, дыши, давай, – человек смирительно сел, вытирая пот со лба и переводя дух, дополнил:

–Да в чём же ты так провинилась?! – сказал он с явно неподдельным сочувствием в голосе. Дальше мы ехали молча, только завывала сирена.

Скорая остановилась. Мы прибыли в больницу. При выкате каталки меня тряхнуло, словно я попала в зону турбулентности. Навстречу к нам выбежали две женщины, изо рта у них шёл пар, и они были в одних голубых униформах. Они в спешке ухватились за металлические поручни каталки.

–Скорее, скорее, а вы ждите в зале ожидания, -строго приказала одна из женщин Аркадию.

Ему это и было нужно, чтобы хоть кто-то сказал, что ему делать, так как он не знал, куда себя деть.

В голову ударил резко запах медикаментов, и я окончательно отключилась.

В себя я пришла к вечеру. На стене палаты передо мной висели большие часы и показывали двадцать три тридцать. Свет был приглушён. Одноместные апартаменты в отделении реанимации, чистые, с телевизором и жалюзи на окне, через которые проглядывалась ночь и отблески фонарей. Снег уже прекратился.

Ко мне вошла женщина в белом халате. Лицо её было измученным, видимо, из-за ночных смен, под глазами мешки. Не задержавшись долго, она выкрикнула в коридор.

–Она очнулась.

Всё тело болело, голова раскалывалась, словно помне проехался каток. В сознании всё еще вертелись события, удар, звон, треск, велосипедные трещотки, рация, и белый снег, заволоченный алым цветом, словно сейчас всё повторилось, и я почувствовала боль еще острее, только теперь она имела определённое место.

–Это нормально, вы еще не совсем отошли от наркоза, – в палату зашёл врач, замечая мое нестабильное состояние. Мужчина лет тридцати, в очках, круглолицый, на шее у него висел новенький фонендоскоп (личный, подумала я), и мой взгляд упал на его ботинки, старые и сморщенные, тёмно-зелёного цвета, сбитые на носках. В руках он держал планшет для бумаги- клипборд.

–Вы попали в аварию, помните?

У меня не получалось издать ни малейшего звука, и я только приоткрыла рот, в попытке ответа, и ухватилась за горло, нащупав на шее объемный воротник, что сковывал мои движения.

–Это скоро снимут, – заверил он и радушно улыбнулся. -За дверью ваши родные и муж.

Муж -помутнелось в голове, я отвела задумчиво взгляд в сторону, вспоминая какую часть жизни я позабыла на этот раз. Заприметив большой букет слева от меня, по спине пробежали мурашки, такие же настораживающие, как и осознание того, что мне предстоял разговор с отцом. Я не знала, о чём с ним говорить, ведь то, что я собиралась ему поведать, он и сам знал. Доктор увидев, куда упал мой взгляд, добавил:

–Это от вашего отца! Он тоже ждёт за дверью в коридоре, пригласить его? – я отрицательно покачала головой.

–Пить, -с трудом произнесла я, разжав челюсти и разомкнув тугие зубы, словно к ним прилипла ириска.

–Это можно!– обрадовался доктор, будто ждал этого целую вечность.

Доктор бросил свой планшет на край кровати, мне в ноги. Он показался мне очень тяжёлым на фоне обессилевшей меня. Я была настолько уязвима, что даже такая безделица, как планшет, смогла причинить мне дискомфорт, придавив край одела, сковав и без того обездвиженное моё тело. После доктор подошел к небольшому столику. В углу, где стоял графин с водой и стакан. Я услышала журчание воды и предвкушённо облизала сухие губы, болезненно сглотнув, казалось, во рту вообще не осталось слюны, и глоток воздуха оцарапал мне горло, будто я проглотила колючую проволоку, и часть металлических щипов вонзились мне в ткани.

–Держите, -он поднёс к губам стакан, и я осторожно тыкаясь, как слепой котёнок, неумело сделала глоток. Доктор поставил стакан обратно и взял папку.

–Вам чертовски повезло! У вас сломаны ребра, -он сделал паузу, переключившись на клипборд, -пару ребер, – добавил он ободряюще.

– Множественные ушибы, рассечение мышц левой руки, -он не отрывался от листа, водя глазами.

–Шрам останется, уж извините, -он посмотрел на меня и поджал сочувственно губы.

–Больше всего пострадала правая нога, открытый перелом, – с этими словами в его глазах, словно что-то потухло.

– Нам пришлось вставить штифты и, боюсь, вы будете хромать, насколько сильно не знаю, всё будет зависеть от дальнейшего восстановления. Ваши связки так же повреждены, некоторое время вы вообще не сможете ходить, и вам придется пройти долгий курс реабилитации, но вы живы! -доктор оптимистически улыбнулся, а мне хотелось возмутиться, мало того, что я несчастна, так ко всему прочему добавилось и чувство беспомощности.Смирившись, я закрыла глаза, словно от этого жеста мне станет легче.

–Пожалуй, начнем с мужа!– доктор опустил планшет, будто его рука враз лишилась сил, кивнув вопросительно, согласна ли я. Но перед этим я попросила зеркало. Немного замерев в нерешительности, как бы готовясь к самому худшему. После взглянула на себя. Не так уж и скверно, подметила я. Мелкие порезы на лбу и щеках были незначительны, а вот гематома на челюсти напоминала северное сияние, попеременно играя с красками, от темно-бордового до темно-синего. Лицо имело отёчный вид, словно я не в аварию попала, а выпила с лихвой воды на ночь. В голове вдруг загорелось стремление поинтересоваться о водителях машин.

– С этим уже ничего не поделаешь, – понимающе проронил доктор потухшим голосом. Я и не знала, как расценивать его слова, словно он произнёс ответ на мои мысли о водителях.

Вскоре выяснилось, что с обоими борцами магистральной войны всё в порядке. У водителя такси сработала подушка безопасности, и он получил сотрясения, но как шутил доктор, больше от страха. Водителю грузовика досталось чуть больше, будто он оказался в очереди крайним, и его побили по ошибке, сломав руку, а мне досталось, как говорится,по-полной, щедро и с размахом, так как я была не пристёгнута и воспарила прямо в небо. Доктор иногда ласково называл меня "ласточкой".

Он распахнул широко дверь, и полоса яркого света из коридора, осветила часть его тела, и линзы его очков блеснули перламутром.

–Мужа можно в палату 312, -он выкрикнул так громко, что голос его изменился, и словно это были два разных человека, тот, что говорил со мной приветливо, и тот, что высунул голову за дверь и крикнул.

В палату зашёл Аркадий, и я улыбнулась.

–Вот и славно! Вы его узнали, -доктор снова принял вид доброжелателя.

Аркадий виделся мне совсем другим, и даже его волосы имели белёсый оттенок, чего я прежде не замечала или может на нем сказалась авария даже больше, чем на мне. И мой внешний вид ничто, по сравнению с тем, что он пережил внутри. Подумаешь, переломы, тут человек стареет на глазах.

–Ах, да, еще момент, может, вы мне разъясните, – доктор помедлил. -В крови у вас обнаружили посторонние маркеры, отвечающие… Вас, что, пытались отравить? -доктор перебил сам себя, оборвав все прочие размышления, опережая вопросом, и изумился, будто мне мало досталось, не хватило пережитого.

Мне было больно говорить, но я хотела защитить Аркадия и поэтому, собравшись с силами, проговорила:

–Не-ет, – я еле ворочала языком.

–Нет, -повторила я чётче. Говорить оказалась легче, чем я думала. Язык – единственное, что не болело, все остальные части тела ныли от изнуряющей боли, и я не могла ни на чём сосредоточиться, от того и говорила дрожащим и неуверенным голосом. Постоянно пульсирующие нервы, будто оголённые, приводили меня в незащищённое состояние от всего. Мне казалась, я в любой момент могла разрыдаться, и почему я этого не сделала раньше? Видимо, боль была настолько невыносимо сильной, что затупила даже слёзы.

–Я… работаю… с растениями, -я остановилась передохнуть.

– Такое… бывает… пыльца… сок, попадают на кожу…-промямлила я сквозь зубы.

–Всё, я понял, не тратьте силы, – посмотрев на нас попеременно, он кивнул прощанием и вышел с сомнением, стоит ли оставлять нас вообще наедине.

–Ты меня напугала, думал, меня инфаркт схватит, ладно, хоть в больницу ехали, -усмехнулся он, подбадривая меня, видно, не отошёл от шока случившегося.

Я искренне улыбнулась. Мне хотелось расспросить его о том, как он воспринял встречу с братом, ведь судя по голосу, за дверью был и Вершилов. Что сказал? Как принял его? А отец, наверняка, как обычно, скептически, с долей презрения к моему безумию, но мне хотелось верить, что я сделала, что-то хорошее и примирила двух потерянных людей, может, хоть у них всё наладится. Мне бы очень хотелось.

Аркадий видел, что говорить мне было сложно, поэтому сразу пояснил.

–Ты, прости, что мужем назвался, а иначе меня бы не пустили в скорую, а жить в неведении… – и он обречённо вздохнул.

Он стоял на месте доктора, отстранённый, чужой или, может, напуганный, до этого ему не доводилось стоять вот так, и оправдываться за то, что он чей-то муж поневоле. Мне было жаль его сильней, чем себя.В палату ворвался отец, преисполненный командным духом. На какое-то время повисла тревожная тишина, молчание тяготило.

–Подождите, вам сюда нельзя! – за ним следом вбежала медсестра. Она еще потом долго возмущалась тому, что реанимационное отделение похоже на проходной двор, и каждая высокопоставленная личность может "надругаться" над правилами больницы.

– Я хочу увезти свою дочь из этого клоповника! Позовите врача! -его брови нахмурились, и он бросил на медсестру угрожающий взгляд, та скрылась за дверью, и ее белый халат растворился в ярком свете коридора.

–Что происходит? – ошарашено быстро вбежал доктор, и от его шагов фонендоскоп на шее подпрыгнул.

–Выпишите ее! Мы будем наблюдаться в частной клинике, -гаркнул он на врача.

–Послушайте, -врач стал ему разъяснять мягко и спокойно, словно стоял перед человеком с ограниченным складом ума и не хотел его лишний раз провоцировать, ведь малейший сбой в тональности слов, и случится непоправимое -приступ гнева.

–В таком состоянии её лучше не тревожить, ну, хотя бы неделю или больше, -доктор глянул на меня и предположил навскидку, чем заставил отца усомниться в его медицинских способностях.

–А там, если пожелаете, можете лечить её где угодно! Но, если вам так хочется платного лечения, ну, что же! Наша больница примет от вас щедрое пожертвование, – доктор воспрянул духом, будто принял на грудь одну рюмашку и был опьянён своим превосходством.

– Естественно, в благотворительное пользование, – добавил доктор и скрасил своё лицо вежливой улыбкой, чем стал раздражать отца еще больше.

Отец возмущённо насупил своё лицо, словно петух, готовый вот-вот начать драку и, приблизившись вплотную к доктору, произнёс твёрдо и решительно:

–Вы за это ответите! – и резко отпрянул от доктора, будто они были на ринге, и между ними объявили брейк.

Отцу на самом деле было плевать, он просто очередной раз демонстрировал свою власть и превосходство над другими, последнее слово всё равно оставалось за мной, как у пациента. Да, и в такую даль ехать родственникам довольно накладно, что меня несказанно радовало, и я осталась в больнице на два месяца, встретив здесь Рождество и все зимние праздники.

Глава 19

В тот день Вершилов так и не решился поговорить со мной, скорее всего, ему сообщили о моей недееспособности разжимать травмированную челюсть, да и он,наверное, был ошарашен возвращением брата. Меня перевели в частную клинику в городе, а та больница получила щедрый чек от отца, чему я была нескончаема рада. С каждым днём мне становилось лучше, но, разве что физически, внутри я была подавлена и разбита. Обслуживания в частной клинике было намного приятнее, и свет был тут не таким тусклым. Персонал лебезил передо мной и угождал по первому требованию, как будто мне лет пять, и все норовили сунуть мне ложку каши, заглядывая в рот или в отцовский кошелёк. Аркадий жил в моей квартире, где ему всё так знакомо и часто навещал меня. Приносил новые издания книг, а за настольными играми рассказывал, как скучал по городу и по виду из окна, утреннему солнцу, закатам за горизонтом домов, что заставляют замирать и стоять с ними под одним вечерним небом, по запаху свежего хлеба, сладких вафель, доносившихся из ближайшей булочной, и что он навещает маму, и она каждый раз плачет. С братом пока не очень складывались отношения, он ведь горделивый – всё повторял Аркадий. Может, некое соперничество или даже обида на меня за мой отказ в его признании, усугубляло их положение. Аркадий не терял надежды и убеждал себя, что со временем им удастся всё наверстать. Он оптимистически улыбался, но в глазах проскальзывала грусть. Наверное,связанная со мной.

К следующему рождеству моя реабилитация была окончена. Врач оказался прав, я хромала на правую ногу и довольно сильно от того, что связки так и не разработались до конца.Многие чужие люди обращали на это внимание, но мне хотелось верить, что они смотрят на меня всё по той же причине, что и тогда до аварии, потому что я красивая.

В городе воцарилась рождественская суета, на улицы хлынули толпы народа испытывать зимние забавы, казалось, моя авария с праздничной атмосферой позабылась, возможно, это так я и сама свыклась со своим состоянием, но моя трагедия всей жизни не давала покоя. Я сходила с ума, меня одолевали приступы тревоги, страха, и панические атаки из собственного мозга набрасывались на меня, как на добычу, и терзали. Я должна была поговорить с отцом, но стоило ему чиркнуть по мне своим взглядом, как во мне умолкало всё, словно у меня развилась фобия, и я не могла выдавить из себя ни звука и, как астматик, задыхалась.

На праздновании Рождества мы все собирались в поместье отца, как обычно, это Рождество не стало исключением. Большой стол в изобилии еды, и для каждого приготовлено любимое блюдо. Высокая ёлка до потолка, словно гостья, стояла в углу в шикарном зелёном платье в пол, украшенная бантами и бусами, как изысканная дама.

Когда мы вошли с Аркадием в зал, все уже сидели за столами в тишине, и лишь звон посуды и передвижения слуг, не смеющих поднять головы, носились с подносами. Я, было, хотела оправдаться, мол, задержались из-за пробок, но обведя взглядом всех прибывших, опустилась на стул, что придвинул мне Аркадий. Мой взгляд упал ещё на пару пустующих мест, стулья были задвинуты, словно они канули в мир иной, и у нас была панихида по отсутствующим. Вся обстановка, и в прям, была траурная. В прихожей послышались шевеления, и тонкий голосок горничной зажурчал в приветствии, вскоре незамедлительно вошёл Вершилов.

–Извините, такие ужасные пробки, из города прям не выехать, – он остановился посреди зала, шаркнув подошвами туфлей, словно его кто-то дёрнул за поводья, приостановив. Все повернулись к нему и окатили взглядом, словно благословили его. Он прошагал через гостиную и сел за своё место. Была всё та же тишина. Лишь Вершилов пребывал в хорошем расположении духа. Я задумчиво ковыряла в тарелке, откидывая скучные куски еды, рядом сидел Аркадий, напротив отец и его свита по бокам, в основном родственники со стороны жены брата: сестра, тётка и её мать. Роман так и ни разу не навещал меня в больнице, его жена убедила, что эта трагедия скажется на их детях, и в доме будет нездоровая атмосфера, отец, как всегда, поддержал его, может, от того Роман избегал встречного взгляда со мной. Вершилов, естественно, избегал неловкости в отношениях на троих, от того ни разу не показывался в больнице. Я была удивлена, увидев его здесь.

После выпитого спиртного скованный воздух долгим молчанием стал прорывать оборону, сначала громкими вздохами, а после в бой ринулись и смелые слова.

–Дело к свадьбе, значит, идет, – заикнулась жена брата, открывая широко рот и кладя приличный кусок запечённого рулета, говоря безучастно. Она тут же была пресечена строгим взглядом отца, а после он неодобрительно глянул на Аркадия, он и до этого смотрел на него в палате больницы, как на врага, поэтому Аркадий понимал насколько мой отец не "простой" человек.

–А что…-она снова было открыла рот.

–Лиза!– предостерегающе произнёс отец, и она сразу умолкла.

–Что не так?! -вмешался Роман, вступаясь за жену, но перехватив его, ответила я.

– Лиза дело говорит! – звякнув приборами, я сцепила пальцы и сложила руки перед собой на столе. -Наша семья ведь любит пышные торжества, а тут такой повод, ты же давно хотел выдать меня замуж, и я наконец-то слезу с твоей шеи и уеду с Аркадием в его глухомань, будем растить своих…– я замялась, запрокинув глаза в потолок, вспоминая его слова, что он выругался, тогда в кабинете, говоря с кем-то по телефону.

– А, отродье, вроде так! И в наших отродьях не будет ни капли твоей крови, поэтому не переживай за их благополучие, – мое тело трясло от страха перед взглядом отца, который всё понимал, и его переполнял гнев, от этого его лицо напряглось так сильно, что каждая морщина отпечатывалось чётче.

–Что происходит? – озабоченно встрял Роман. -Вы и раньше не ладили, но это уж слишком, – Роман метал растерянные взгляды, ища в присутствующих лицах ответы. Все сидели смирно, не шелохнувшись, словно куклы за детским столиком, застывшие в неуклюжих фигурах.

–Не ладили мы потому…

–Хватит! -стукнул отец гневно по столу, так что все вздрогнули.

–А… репутация! Простите меня, я такая дура, – я замолчала, подавляя в себе досаду куском мяса и тщательно пережевав, тяжело сглотнула, за ним последовал еще кусок мяса, и вот я, уже машинально поправляя волосы, сидела, как ни в чем не бывало, с пустым выражением на лице. Какое-то время все сидели в недоумении происходящего, и лишь когда вошла очередная горничнаяс подносом, за столом по цепочке пронеслось воскресшее оживление.

Я понимала, публичное разоблачение ничего не изменит для меня, но может плохо сказаться на отношениях брата с отцом. Мне меньше всего хотелось портить жизнь Роману, который не был связан с этим делом. Внутри я ликовала, что мне удалось хотя бы напомнить ему о тех вещах, что он так долго скрывал и то, что Вершилов и прочие гости могли видеть его уязвимым. На таких людей, как мой отец, слова не действуют, это ведь не власть. Я боюсь, что до конца жизни мне придется прогнивать под его страхом, пока моя душа не сгорбится, неся это тяжёлое бремя. "Деспот, тиран, убийца, проклятый самим дьяволом, ненавижу, ненавижу тебя ": даже если прокричать ему прямо в лицо, изойдя пеной как бешеная собака, облаяв правдой, я выглядела бы посмешищем перед таким человеком. Я успокоилась. Дымок смирения, оставленный внутри меня погасшей свечой надежды, всё тлел, тем временем, когда я,наконец, отвоюю свою жизнь. Мы разошлись по комнатам очень быстро. После такого никому не хотелось продолжения "званого" ужина.

– Я теперь не знаю, что мне делать, – заявил расстроено Аркадий, усевшись на край кровати и согнув спину, как старик, которому оставалось лишь умереть. – Я не могу здесь оставаться! Я всегда работал руками, строил, создавал, а сейчас мои руки зажили от мозолей, -он раскинул свои ладони перед собой и взглянул на них, словно видел их впервые, и они были для него чужими. – Я уже не помню, как пахнет свежий срубленный ствол, и запах речки, радость безмятежности, – мне казалось, что его мысли говорили с ним, и он бурчал себе под нос, как безумец.

Я прохромала и села рядом, заботливо приложив руку к его спине, Аркадий чуть разогнулся, будто его разбудили. Мне хотелось сказать – давай уедем, далеко, вдвоем, но я не знала, хочет ли он этого, любит ли он меня. Я боялась, что чувство постоянной заботы заставит сказать его: "да", поэтому молчала, а надо было поговорить и уехать, тогда я не попала бы в психиатрическую лечебницу, и мы бы смогли стать счастливыми.

–Уверена, и в нашем лесу найдутся пару деревьев, которые жаждут, чтоб их срубили, – я нежно улыбнулась.

Аркадия это не радовало, он тосковал по дому, лесу, по дереву, в котором видел смысл своей жизни. Он встал с кровати и ослабил галстук, словно он перетянул всё его тело, и швырнул на кровать.

–Лесопилка! -воскликнула я, вспомнив, что он всегда о ней мечтал.

Аркадий снова сел рядом, напротив моего лица.

–Давай ее выкупим? Продадим квартиру, дом и ты снова будешь работать с деревом, – я вдохновенно озарилась улыбкой.

Он уныло молчал. Мы легли спать. В окно смотрела круглая луна, освещая спальню, "полнолуние": проговорила я себе, и она, словно кивнула мне в ответ. Небо было ясным, с маленькими мерцающими звёздами, поочерёдно, как маяки мигали в высоте. Я встала. Мне не спалось, накинув шёлковый халат одним взмахом, приоткрыла дверь, не сводя взгляда со смирного тела Аркадия, и выскользнула в коридор. Я хотела было спуститься в кухню, но заметила приоткрытую дверь отцовского кабинета. Я пошла прямо до конца коридора и заглянула- пусто. Я зашла. Такой тёплый воздух уютного пространства, где столько старых и хрупких вещей, даже запах тут был особым. Большой стол сундуком стоял посередине небольшого пространства, кожаное кресло, стеллаж, прямо в стене, с мелким барахлом, пластинки для проигрывателя в жёлтой, ветхой бумаге, своеобразная лампа-коряга, целый храм воспоминаний, который страшно осквернить и опорочить. Я остановилась у стола и села в отцовское кресло, бродя в мыслях по хорошим моментам, что вызывали на моих губах улыбку, и я впадала в безмятежное состояние. Я открыла ящик стола и увидела чёрный револьвер. Я достала его и, положа перед собой, разглядывала коричневую рукоятку, чёрный блестящий корпус. Я потянулась и взяла его в руки, хотела было убрать.

–Что ты задумала! -в кабинет вошел неожиданно отец и застыл на месте. Мягкий свет тут же обласкал его строгий профиль, обдав свечением седыеволоски бороды, так что она засияла, как паутина на солнце. Он решил, что я....

– А что мне остаётся делать?! Я не могу выйти замуж, в моей жизни нет ни одного любящего человека, нет семьи, матери и отца.

Я решила воспользоваться случаем, пока отец смотрел на оружие, как собака на мяч, который вот-вот запульнут в чащу, и она ринется бежать, но сейчас всё внимание было приковано именно к этому предмету в руках, и поэтому он смирно стоял по стойке.

–Ты не должна этого делать, Дороти! Одумайся!– он шевельнулся, его голос был тревожным, а выражение лица сосредоточенным и непроницаемым.

– А кто должен это сделать?! -я решительно встала, преисполненная в надежде на его раскаяние, и натужным шагом направилась к нему, чтобы оказаться так близко, словно подбиралась к правде, до которой оставался один шаг. – Я ведь давно мертва! Ты же знаешь, что ничего нет смертельнее для ребёнка, чем ненависть. А я всё еще та маленькая девочка, жаждущая твоей любви, – я даже сейчас видела в нём лишь безразличие. Он скорее переживал за саму ситуацию в целом, нежели за меня. -Так что… – я взмыла револьвером вверх, словно кнутом, и прильнула к виску.

–Не смей! – он подался вперед и взмахом руки предостерёг меня.

–Боже, ты даже не пытаешься остановить меня. Мало того, что ты испоганил мне жизнь, так теперь еще и смерть испоганить решил? Ты жалок в своих попытках. И почему мне это сцена кажется такой фальшивой, -я закрутила кистью, играя с оружием.

–Ты больная! – упрекнул он меня из соображений моей неадекватности, и его руки сжались в кулаки.

– Я больная? – голос сорвался. – А кто в этом виноват?! Разве не мой больной папочка, который купил ребенка у наркоманки, и решил поиграть в Бога?! Но даже и этого тебе стало мало, ты продолжил свою больную фантазию и решил, что я, по какой-то причине, виновата во всём. И что ты сделал?! Стёр все мои воспоминания за двенадцать лет, выдрал безжалостно полжизни моей, и даже не сумел заполнить всю ту пустоту, которая образовалась на месте твоей вины! Только ты в этом виноват! – я трясла перед ним неистово головой в рьяном порыве доказать ему всю прожитую несправедливость, но он тут же влепил мне пощёчину. Меня судорожно затрясло, в горле образовался плаксивый комок, губы пересохли, грудь расширил глубокий вздох досады. Сердце учащённо забилось, адреналин прыснул в тело, выбросив порцию тепла, которая тут же прокатилась по мне волной.

–Я сделал это, потому что любил свою жену и не хотел, чтобы она винила себя в смерти собственного ребенка. Узнав горькую правду, она не выдержала и покончила с собой. И ты была там в тот день, и видела, как выносили её тело. Я не хотел, чтобы это стало трагедией для тебя, поэтому решил, что тебе будет лучше забыть. Мы хотели стереть лишь один фрагмент, но твой уязвимый, незащищённый мозг стёр все двенадцать лет. Думаешь, я казнил себя за это?! Мы не знали, какие последствия будут впереди и, увидев тебя на вечере, доктор, что сделал это, ужаснулся, что ты до сих пор пребываешь в забвении собственного рассудка. Но мы сделали, что сделали, – он на мгновение отвел взгляд в сторону, словно ему что-то померещилось, и он решил убедиться в наличии явственности.

– Кто знает, как бы это сказалось на твоей психике, знай ты правду. Я бы предпочёл пустоту, чем терзающую совесть вину, – он говорил хриплым голосом с перебоями, как если бы в горле першило. – Единственное, с чем я не смог справиться, так это с собой, смириться с тем, что до конца своей жизни мне придётся смотреть на тебя – на свою ошибку. Я ненавидел себя не меньше, а тебя ненавижу, потому что, несмотря на всё это, вопреки всему, ты так и не смогла стать тем человеком, которым я мог бы гордиться!

Раздался громкий хлопок и оборвал его речь, огромное тело, подобно бизону, рухнуло на пол. В моих ушах зазвенело, на какое-то время меня контузило, в глазах поплыли радужные круги, сливаясь в единое, я зажмурилось. В тоже время мне стало так легко, словно мне разом отпустили все грехи, словно вся жертвенность стекла с моей души, каждый больной пережиток был собран и отпущен. Шум отступил, моя увеченная нога ослабла, подкосилась, и я рухнула на колени перед телом отца. Лицо мое скривилось, стало безобразным, мне,наконец, удалось вытолкнуть из горла непроходимый комок, и,надсаживая голос, я разрыдалась сиплым голосом. Из обессиленной руки выскользнул револьвер, словно укусившая гадюка, сделав своё дело, уползла восвояси.

В кабинет ворвалась свора зевак и обступила неровной стеной, словно племя дикарей, готовые освежевать тушу. Их тут же пронзила сломившая действительность.

–Что ты наделала? Что ты наделала?– приблизившись ко мне, Роман согнулся на корточках и затряс моё омертвелое тело. Я бултыхалась из стороны в сторону пластичной фигурой, размазывала по щекам слёзы, не отводя взгляда от расползающегося кровавого пятна, которое напитало шёлк халата, и вот-вот достигнет яркого света коридора и засверкает глянцем. Я смотрела отрешённо, чуть покачивая корпусом, и упрямо твердила: «Я не хотела», нашёптывала еле слышно, словно читала молитвенник. Я почувствовала себя униженной под влиянием их осуждающих взглядов, как если бы меня выкинули на площадь позора, прокажённую, которую скоро закидают камнями. Я поднесла руку к губам и зажала себе рот ладошкой, крепко стиснула зубы, уже явно сообразив последствия поступка.

–Вызовите полицию, она не себе! – сказал Роман тихим голосом, разогнувшись в ногах. И его жена в ужасе ринулась бежать.

Следующее, что я помню, как меня подхватили под руки, пытаясь поднять, но ноги затекли, и тело отяжелело, словно я весила центнер, и меня затягивала обратно на дно трясина.

–Осторожно! – выронил Аркадий, шелохнувшись, чтобы меня подхватить. -Она после года аварии, ещё не совсем окрепла, ей может быть тяжело, – даже сейчас, он единственный, кого волновало моё здоровье.

Конвой осторожно спускал моё ватное тело по лестнице, смотря мне под ноги. Руки мои были скованы и прижаты к животу. Сердце мое дребезжало, словно за ним гнались гончие псы, яростно атакуя охотничьими инстинктами загнать до смерти, стук в груди бешено барабанил и рвался наружу. Я остановилась посередине лестницы и, взобравшись обратно по ней глазами, обогнув каждую ступень, робко посмотрела на стоящего Аркадия на вершине и с сожалением улыбнулась. Он был свободен, как и я. Мой взгляд снова бросился вниз на ступени, словно сорвался со скалы и летел, обогнув каждый выступ. Я чувствовала на себе весомый взгляд Аркадия, подобно тому, как если бы солнце нагревало мне спину.

Глава 20

Полиция расценила смерть отца, как несчастный случай. Мы спорили о маме, он ударил меня, и от неожиданности револьвер выстрелил. Меня признали невменяемой, акцентируя факты от аварии, и по результатам томографии было принято решение в пользу принудительного лечения в психиатрической лечебнице сроком до шести лет с последующим его сокращением, на усмотрение врача.

Глава 21

Здесь я уже полгода, и от безмятежности бытия тут отрешаются даже от собственных мыслей. Остаются только мучительные раздумья. Здесь люди сами себе мученики, забывающие про голод, сон, боль в теле. От таблеток разум медленно сводит нас с ума, в голове мелькают несвязные образы, и губы шевелятся в невнятной речи, а потом вдруг останавливаешься где-то, припёртый к стене, обрывая себя на полуслове бреда, и на мгновение возвращается рассудок, и начинаешь замечать, что тело само бесцельно бродит по коридорам. Время тут течёт одной сплошной линией света и прерывается лишь тенью ночи. Я чувствую в этом месте отсутствие мира, словно я нахожусь на стадии рождения, и мне всё еще предстоит узнать что-то новое. Смирение – вот главная мышца в сознании, которую нужно удержать и пытаться оставить в покое, не тормошить тяготением случившегося, а иначе тут позаботятся о твоем спокойствии иными способами.

Я решилась написать письмо Аркадию, рассказать о моей жизни тут, и чтобы он понял, что я пребываю в хорошем расположении, несмотря ни на что, и обрела покой. Возможно, это ему поможет решиться прийти ко мне.

"Почему мне нравятся письма? Да, потому что письма несут в себе глубокий смысл. Я, выражаясь языком души, так мне кажется, я молюсь своему доносчику более выразительнее. Ведь, когда я пишу, я молча проговариваю свои мысли, словно призываю к Богу, если я до этого что-то еще не сказала тебе, то сейчас самое время. Как только ты откроешь письмо, этот ящик Пандоры, то обратного пути не будет, тебе придётся испытать смятение чувств, переполняемых твою душу. Тебе станет легче, если ты несколько раз перечитаешь его, тем самым свыкнешься с мыслью, и тогда письмо обретёт безликое существование, а после и вовсе умрёт, и тебе останется лишь похоронить его, кремировав в огне, где оно вспыхнет и погаснет, превращаясь в пепел.

Здесь довольно мило, стены молчаливые и светлые, так что режут глаза, в основном тихо, но бывает, эхом доносятся крики больных. Они словно чем-то напуганы, может быть тишиной или тем, что она таит в себе, мучая видениями. Есть люди и вполне себе здравомыслящие, умные и начитанные. У нас, кстати, есть собственная библиотека, невесть какая, но выбрать можно, хотя половину я давно перечитала. Во дворе много солнца, и его многие страшатся, им мерещится, что оно их обижает, щиплет кожу, и все они превращаются в скрюченных стариков и бегут прочь прятаться. Больше всего меня радует маленький садик. Последнее время мне нравится работать с землёй, она наполняет меня какой-то необъяснимой силой, и я забываю, где я нахожусь, словно вышла поиграть во двор, и вот-вот меня позовет мама к ужину. Выйдя отсюда (может, однажды), я буду скучать по здешним цветам, тут они кажутся беспечными и веют на просторе, иногда мне кажется, что это они за мной ухаживают, нежели я за ними. И всё же люди здесь интересные, даже когда рассуждают об НЛН и прочей чепухе, кажутся вполне вменяемыми, и правдиво говорят, им бы в рекламщики пойти. А вот разговоры о политике вызывают сумасшествие даже у здоровых, и сам врач говорит, чтобы мы прекращали эти заседания высшего парламента и вели себя здраво, и это он говорит сумасшедшим. Может, так он напоминает нам, кем мы были, а впрочем, это всё неважно.

Жалею лишь о том, что нам не удалось поговорить о нас, не сказала, как сильно люблю тебя, побоялась, что лишу тебя собственного выбора остаться со мной не по принуждению, а по велению сердца. Мне всегда казалось, любовь – это некое мировоззрение, отдельный мир, где двое из плоти и крови трудятся над общим чувством, определяя свои границы, чувствуя друг друга, интуитивно укрепляют союз, словно утробная связь близнецов, у которых даже тишина – единое целое. Возможно, мне ещё предстоит многому научиться, ведь сердце моё оказалось близоруким, и видит тебя слишком близко, так что каждая твоя погрешность, чёткость изгибов, линии тела, черты лица, нерушимость силы и воля души отчеканились во мне, вытащили меня на свет, и я прозрела в любви. Этот маленький грудной эмбрион совсем неопытный, но я уверена, будь ты рядом, я научу его вести себя примерно, и воспитаю отличного борца против всех трудностей.

Я поняла одно, нас никто не держит за наше прошлое, только за светлое будущее, и я надеюсь, оно у нас ещё есть. Письмо я передала через этого проныру Акима. Он изредка навещает меня, забавно он однажды сказал: "А что не убежала-то,дурёха? Я бы тебя спрятал, я знаю такие места, что даже сам боюсь там бывать, могу и не вернуться, больно хорошо там". Сейчас бы бежала отсюда, но лишь потому, что безумно скучаю по тебе! Да,может, мы и не говорили о любви, но я чувствовала её в тебе, и ты смотрел на меня так, как мне всегда хотелось".

Ответа так и не последовало, ни через неделю, ни через две. Я уже не ждала, надеясь лишь, что он в полном здравии и не забыл меня. Дни коротались вечерами и ожиданиями чего-то непонятного. По любому случаю мы праздновали, вот например, если кто-то переставал пить жёлтые таблетки и переходил на синие, потом на белые, они считались самыми безвредными, наверное, этот предрассудок был из-за цвета, хотя, на мой взгляд, они все одинаково горькие. В июле, когда полетел тополиный пух, и у половины пациентов еще к сумасшествию добавилась и аллергия (никогда не задумывалась, что и такое бывает), и все сидели по палатам, двор был пустой, только один старикашка, совсем плюгавенький, выходил посидеть на скамейке, прильнув спиной к теплой стене лечебницы. Он смотрел куда-то вдаль, выше наше нашего ограждения, и протягивал руку навстречу к чему-то невидимому, словно пытался нащупать линию света, а потом резко отдёргивал руку, словно его рука – маленькая пронырливая рыбка, столкнувшаяся снеизведанным, трусила попасться в золотую сеть солнца. Неожиданно меня позвали в комнату для свиданий. Я была во дворике и копалась в земле, как ко мне, пересекая луг, направлялась женщина в белом халате.

–К тебе пришли! Иди! -рявкнула она и тут же, развернувшись, недовольно удалилась из-за того, что ей пришлось долго иди. Я воспрянула духом и, улыбаясь, ринулась бежать,прихрамывая, стряхивая на ходу остатки земли. Мешкая у двери, я оглядела свой вид, пригладила одежду, заправила волосы за уши и спокойно вошла. Вершилов! Я удивилась, да, что там удивилась, мне показалось, что у меня от неожиданности приоткрылся рот. Он стал солиден и немного прибавил в весе, а на безымянном пальце блестело обручальное кольцо.

–Надеюсь, не та худощавая блондинка, – кивнула я на его руки, дав понять, что я заметила его перемены в жизни.

Когда приходится подолгу находиться в одиночестве, то бездумно начинаешь разглядывать себя, ногти, кожу, трогая её так, словно и она может научить меня чему-то новому, стать центром познания, даже в темноте можно разглядеть нечто неузнаваемое, и спросить о наличии того, кого якобы видишь, и это вполне нормальные разговоры. Поэтому всякие мелочи быстро попадают в поле зрения.

–Брюнетка! – улыбнувшись, выдал он.

Он окинул глазами скудную, низкуюкомнату, где стояла одна скамья, примыкая к окну, и старый стул, как бы приравнивая меня к этому месту, и вообще, можно ли здесьсосуществовать.

– Ты ничуть не изменилась и даже похорошела.

–Ты слишком любезен, и как всегда, в твоих словах мало правды. Зачем ты здесь? Неужто, оставив свою избранницу, возжелал сразу другую? Семейная жизнь наскучила так быстро? Это и неудивительно, ты такой непостоянный, – я злорадствовала, не успокаиваясь, видя его довольную улыбку. Прохромав до скамьи, покорно села, подобрав под неё ноги. Вершилов проследил за мной взглядом, но сделал сдержанный вид, хотя его лицо дрогнуло обеспокоенным выражением.

– Скажем так, пытаюсь немного скрасить свою семейную жизнь, а не разнообразить, поэтому хожу вот по психиатрическим лечебницам.

Я опустила голову, и с моего лица ушла прежняя восторженность. Я и сама на миг забыла, где нахожусь.

–Прости, я не хотел! -сказал он тихим голосом.

–Да всё в порядке! Я рада, что в нынешнем положении, я еще могу хоть как-то развлечь новоиспеченного семьянина, – и я безучастно повернула голову на маленькое окно, которое выходило во двор. Оно было близко к фундаменту, и на его козырёк напорошило тополиным пухом, поскольку окно было слабым, то пух летал и по комнате, кружа по потёртому полу и зажимаясь в угол от сквозного ветерка.

–Как ты вообще?– он брезгливо посмотрел на старый стул и, поддернув штаны, со скрипом сел, сложив ногу на ногу.

–Ты её любишь? -я смотрела на свои руки перед собой, разглядывая ноготь, под которым была частичка земли.

–Нет, она ждёт ребенка и поэтому… – он запнулся и громко вздохнул, так что его дыхание повеяло легким ветерком и коснулось моей щеки.

–Хорошо.

–Хорошо, что не люблю?

– Да! Любовь – ужасная вещь, тяжелее скорби.

Мне хотелось спросить его об Аркадии, но я почему-то не решалась.

– Аркадий передал тебе книгу, но ее забрали на посту, пообещав вернуть, -Вершилов, словно услышал мои мысли, заговоря о желаемом.

–Очень мило с его стороны, у нас тут всё забирают на проверку! Как он, кстати? – я оживилась и посмотрела на него сконфужено.

–Тоже хорошо, погружён в свою работу, -Вершилов опустил взгляд на свои тёмно-синие брюки и безучастно встряхнул пылинку, которой и в помине не было. Вся атмосфера была какой-то напряжённой и неловкой.

Мы сидели в полном молчании. Я смотрела то в окно, то на руки,перебирая пальцы уже по привычке от задумчивости, как бывало наедине в палате.

–Ладно, пойду, но обязательно загляну снова, – он подался вперед в попытке подняться.

–Не надо! -Вершилов прильнул обратно к спинке стула. -Не уходи! Побудь еще немного. Почему Аркадий не ответил мне на письмо и не навещает меня?

–Ему нужно время, чтобы прийти в себя. В конце концов, его жизнь тоже перевернулась с ног на голову. Он разберётся со всеми своими делами и обязательно придёт. Я тоже прочёл твоё письмо! Не мог не прийти после такого, просто сомневался, нужен ли я тебе здесь.

–Так спроси меня об этом?

–А ты ответишь?

– Я всегда говорила тебе правду, разве, нет?

–Да, – его губы тронула улыбка воспоминаний, припоминая в памяти наши откровенные разговоры.

–Значит… – он мешкал, не решаясь произнести слова, которые так долго хотел услышать. -Я тебе нужен?– проронил он дрожащим голосом.

–Да, – и я потупила взгляд.

Мне нужно было это сказать и услышать, спросить, ведь тогда я подумала, что он лишь из-за отца любил меня, и ужасно злилась на него, а сейчас, когда он был в браке, могло ли это изменить в нём что-то по-настоящему. После того, как я вернула своё прошлое, для меня всё было важным, я не хотела больше обмана.

Он решительно встал, я резко вскочила следом за ним, но осеклась уязвимой ногой, и он подхватил меня за локоть. Его грудь всколыхнулась, казалось, даже его кости затрещали от выпрямления вздоха. Прикосновения были трепетными и бережливыми, словно ему дали подержать младенца, и он не знал, как с ним обращаться, поэтому вёл себя растерянно. Проскользнув меня вниз, по руке, которая медленно разгибалась, он дотронулся до моего пальца, как робкий мальчишка, первый раз пытающийся дать понять о своей симпатии. В воздухе затаилось ожидание чего-то неизбежного. Мы некоторое время постояли в раздумьях, а после я его обняла, как если бы сочувствовала ему по утрате близкого человека. Он крепко сжал меня, понимающе к моему состоянию, и что живой человек намного лучше даже самого проницательного письма. Я стояла и слышала, как внутри него билось сердце. Я приложила ладонь к его мягкому животу, и он чуть вздрогнул, как если бы в сердцевину огромной скалы вбили стержень, и она ослабела на миг в ударе. Я чувствовала родственный запах, мне хотелось верить, что это Аркадий обнимает меня и прощает за всё, возвращая меня домой. После его ухода я какое-то время оставалась ещё в комнате, потом медленным шагом направилась по прохладному коридору и оказалась во дворике. Солнце уже уходило за горизонт. Я по привычке оглянулась на лавку, ища старика, но его не оказалось. Сев на его место, я прильнула спиной к нагретой стене лечебницы. Высокий яркий закат орошал своим цветом крыши домов, будто там далеко разгорался пожар, и свечения огня захлестнуло всё небо. Птицы, взбудораженные, слетали вниз со своих навесов, словно они бумажные самолетики, и спасали свои бедные крылья от обгорания. Зарево было настолько ярким, что казалось оно захлестнёт меня целиком, и я вспыхну без крика и боли, растворяясь в закатном пламени.