Читать книгу: «Путь к тишине»

Предисловие

Дорогой читатель,

Если ты держишь в руках эту книгу — значит, и тебя навсегда пронзил мир бескрайних прерий, дымных костров и скрипа сёдел на заснеженных перевалах. Это мир, где каждое слово, сказанное у ночного огня, может стать исповедью, а один неверный шаг — изменить судьбы на десятилетия вперёд.

ГЛАВА 1 «Наука отбирать»

Южная Дакота. Октябрь 1900 года.

Попасть в школу-интернат для индейской молодёжи «Благодатное слово» оказалось проще, чем потеряться. Всё, что для этого требовалось, — отойти чуть дальше от условных границ резервации, которые были нарисованы на картах очень давно. Три месяца назад пятнадцатилетний Пол, которого тогда ещё звали Мигизи, погнался за сбежавшей кобылой, думая о том, как вернётся героем, и не заметил, что из-за высоких холмов вынырнули двое всадников в потёртых пальто. Они даже не спросили имя — просто скрутили его, бросили поперёк седла, как тюк, и повезли в мир, где у всего были названия, цены, сроки и железные правила.

Дорога заняла десять долгих часов, и в её конце стояло длинное, приземистое здание из красного кирпича, похожее на казарму или склад. Надпись на вывеске гласила: «Школа для индейской молодёжи «Благодатное слово». Здесь учили земледелию, столярному делу, английскому языку и основам христианского вероучения. Слово «благодать» здесь пахло щёлоком, воском для полов и густым страхом.

Первые дни слились в один сплошной кошмар. У него отняли потрёпанные штаны и рубаху, выдав взамен форму из грубой серой шерсти, которая вызывала такой зуд, будто была соткана из крапивы и колючек. У него отняли имя. Старший надзиратель, мужчина с лицом, напоминавшим старый сапог, посмотрел в список и, не поднимая глаз, произнёс: «Будем звать тебя Пол. Пол Торн. Запомни и откликайся». Попытка прошептать «Мигизи» обернулась тремя часами в крошечной, тёмной комнатке без окна, где можно было только стоять, упираясь лбом в холодную, солоноватую от пота стену, пока ноги не начинали дрожать, а в висках не стучало одно-единственное слово: зачем.

Школа жила по железному распорядку, методично ломавшему любое живое движение. Подъём в пять утра, построение под пронзительный свист, безвкусный завтрак, а затем уроки. Английский язык учили через боль: за каждое случайно сорвавшееся слово на языке индейских племён следовал точный, жгучий удар линейкой по ладоням, оставлявший кровавые ссадины. Земледелие означало бесконечную прополку капустного поля под низким осенним солнцем, которое уже не грело, а лишь слепило глаза, столярное дело — бессмысленное шлифование одних и тех же досок, пока пальцы не стирались в кровь. А вечером — обязательные молитвы, в которых нужно было благодарить Бога за кров и пищу.

Но самое страшное таилось не в правилах, а в тишине между ними — во взглядах, скользящих по спине, и в тихих шагах по ночному коридору. Особенно выделялся один человек: надзиратель Блейн, ответственный за дисциплину и хозяйственные работы. Он был невысоким, плотным, с рыжеватыми усами и маленькими, как у речного рака, глазками, которые, казалось, вечно что-то искали; проходя мимо строя, он любил щупать мальчиков за плечи или поправлять воротнички. Его прикосновения были не сильными, но какими-то липкими, затяжными, оставлявшими после себя ощущение нечистоты, от которой хотелось немедленно отряхнуться, но было нельзя — это означало бы вызов и немедленное наказание.

Пол научился замирать, становиться невидимым, смотреть в трещины на полу, когда Блейн был рядом, но это, казалось, только раззадоривало того: «Торн, останешься после ужина. Нужно переставить мешки в кладовой!», «Торн, у тебя нечищеные ботинки. Я покажу, как надо, в моём кабинете». Голос у Блейна был тихим, сипловатым, и в его подчёркнутой «заботе» сквозило что-то утробное и опасное. Другие мальчишки, те, кто был в школе дольше, смотрели на Пола в такие моменты с немым сочувствием и страхом. Один, самый худой, однажды прошептал ему у рукомойника: «С ним… с ним лучше не спорить. Делай, что говорит, и быстрее уходи. Иначе… он вызовет в свой кабинет».

Пол не до конца понимал это «иначе», но страх был ясен без слов. Он стал спать чутко, как зверь в западне, просыпаясь от любого скрипа за дверью. Он ненавидел кисловатый запах дешёвого одеколона с нотками пота, который всегда вился за Блейном, и понемногу начал забывать запах полыни и звук ветра в траве.

Вокруг школы, в тридцати ярдах от её кирпичных стен, ютился городок, больше похожий на скопление лавок и салунов рядом с казённым учреждением. Оттуда иногда приходили люди — местные лавочники, набожные жёны офицеров, простые верующие, пасторы, — чтобы сделать пожертвования: старую одежду, потрёпанные книги, изредка — деньги, которые директор тут же прятал в свой сейф.

Пол, как и другие мальчишки, наблюдал за этими визитами из окна мастерской, и в последнее время среди благодетелей всё чаще мелькала одна фигура, вызывавшая странное чувство.

Это был высокий мужчина в потрёпанной коричневой шляпе с мягко загнутыми полями и в пыльном плаще, из-под которого иногда проглядывала рукоять револьвера. Его лицо, загорелое и иссечённое мелкими морщинами у глаз, не выражало ни благоговения, ни жалости, будто он рассматривал не школу, а чертёж с уязвимыми местами. Он никогда не заговаривал с мальчиками, лишь кивал директору и передавал скромный свёрток, но его взгляд, тёмный и тяжёлый, на мгновение задерживался на лице Пола, прежде чем тот успевал отвести глаза.

И в день, когда обычная группа благодетелей уже разошлась, а подозрительный незнакомец, казалось, задержался у ворот, перебрасываясь словами со сторожем, случилось нечто, выбившее Пола из привычного оцепенения.

Из двери главного входа выскочил Блейн, его лицо было неестественно оживлённым, а в руках он сжимал свёрток из грубой бумаги. Он направился прямо к Полу, который как раз выносил ведро с помоями к забору.

— Не бойся меня, мальчик, не бойся! — голос Блейна звучал непривычно громко и натянуто-радостно, словно он разыгрывал сцену для невидимого зрителя. — Смотри, я купил тебе новые штаны! Ты должен ценить такую заботу!

Он протянул свёрток, и его пальцы, влажные и цепкие, уже готовы были схватить Пола за запястье, чтобы вложить эту нелепую подачку.

В этот самый миг от ворот отделилась высокая тень в плаще. Незнакомец сделал несколько размашистых шагов, и прежде чем Блейн успел обернуться на звук приближающихся сапог, кулак в грубой кожаной перчатке врезался прямо в переносицу — надзиратель, издав захлёбывающийся стон, осел на землю.

Незнакомец, даже не взглянув на него, развернулся к Полу. Вблизи его лицо казалось ещё более высеченным из камня: твёрдый подбородок, плотно сжатые губы, а в глазах, цвета старого железа, не было ни гнева, ни торжества.

— Отойдём, — сказал он низким, хрипловатым голосом, не допускающим возражений, и лёгким движением отвёл ошеломлённого подростка в сторону, за угол дровяного сарая, подальше от хрипов Блейна. Там, в тени, он пристально посмотрел на Пола. — Меня зовут Эммет. Я сделал это не просто так. Мне нужно знать одно: где в этом кирпичном аду директор хранит деньги — те самые пожертвования, которые приносят из городка. Ты, наверное, видел, куда их несут. Покажи мне это место, и я выведу тебя отсюда. Откажешь — оставлю тебя с ним, — он кивнул в сторону, откуда доносились приглушённые стоны. — Выбирай быстро.

Пол застыл, потому что не верил в спасение, но взгляд Эммета не был взглядом надзирателя — в нём не было липкой жажды, лишь холодный расчёт.

— В конце главного коридора, — прошептал Пол. — Дверь с зелёной табличкой. Он... носит туда железный ящик.

Эммет кивнул, не выражая ни благодарности, ни одобрения:

— Жди у окна в кладовой после отбоя.

***

Ночь в школе «Благодатное слово» всегда была живым существом — скрипом половиц, шорохом крыс за стенами, прерывистыми всхлипами из-за дверей. Пол лежал на жёсткой койке, не смея сомкнуть глаз, и смотрел на полоску лунного света на полу. Когда часы в холле пробили два, он, как тень, прошёл в сторону кладовой. Окно там не запиралось — рама прогнила, и её давно подпирали обломком кирпича. Лёгкий стук по стеклу заставил его вздрогнуть — через мгновение тёмная фигура бесшумно просочилась в помещение, пахнущее пылью и старой мукой. Эммет, казалось, был рождён этой темнотой — он двигался бесшумно, а его глаза уже привыкли к мраку.

— Веди, — приказал он.

Они прокрались по спящему коридору, где единственным освещением были бледные квадраты лунного света из окон-бойниц. Каждый шаг отдавался в ушах Пола громовым раскатом, но Эммет шёл уверенно, будто знал план здания наизусть. Перед дверью с потускневшей зелёной табличкой «Директор» он на мгновение замер, прислушался, а затем ловким движением отмычкой открыл дверь.

Кабинет был крошечным и грязным. Эммет опустился на колени перед письменным столом, отодвинул ворох бумаг и вытащил оттуда массивный железный сейф. Достав из-за пазухи зубило, он погрузился в работу — тишину нарушал лишь приглушенный скрежет металла.

Пол же, оставшись без инструкций, застыл в нерешительности, но его зоркий взгляд через мгновение упал на шкаф. Медленно, будто в гипнотическом сне, он открыл дверцу: внутри лежали несколько засаленных рубашек, грубые штаны, поношенная куртка и старый, потрёпанный чемодан. Пол, движимый внезапной мыслью, что нельзя уйти с пустыми руками, взял его и начал складывать одежду.

Через минуту раздался резкий щелчок, заставивший его вздрогнуть, — сейф был открыт. Эммет быстро переложил пачку банкнот и несколько золотых монет во внутренний карман своего плаща.

Их путь к свободе прервался на самом пороге кабинета: дверь распахнулась извне, и на пороге, залитый светом керосиновой лампы, появился Блейн. Он, видимо, караулил или услышал шум. Столкновение было мгновенным и грубым — Блейн толкнул Эммета, отбрасывая того на мгновение назад, и дикий крик вырвался из его рта.

Выстрел прозвучал в тесноте коридора оглушительным, рвущим барабанные перепонки грохотом — Эммет выстрелил почти в упор, не колеблясь. Пуля ударила Блейна в грудь, вырвав клок тёмной ткани с его формы. Крик обернулся булькающим хрипом, и надзиратель грузно рухнул на пол, словно мешок с песком.

Эммет, сжав револьвер, взвёл курок и, наклонившись, всадил вторую пулю прямо в голову Блейна.

Оглядевшись по сторонам, он побежал к ближайшему окну, выбил раму плечом и выскользнул наружу в ночь. Пол инстинктивно ринулся следом, сжимая в потной ладони ручку чемодана с чужой одеждой.

Они растворились в октябрьском мраке, оставив позади тюрьму, труп на полу и необратимо изменившуюся судьбу.

***

Последний месяц осени и всю долгую зиму они провели в штате Висконсин, в полузаброшенном поселении с гордым названием «Медвежий Угол», которое давно перестало быть уютным углом для уставших шахтёров и превратилось в кладбище амбиций под снегом. Там, вдали от главной дороги, в полусгнившей хижине, родилось то, что можно было с натяжкой назвать их общим бытом — странный симбиоз учителя, который не хотел учить, и ученика, который боялся спрашивать.

Эммет не был разговорчивым человеком. Его наука передавалась не словами, а движениями: он показывал, как правильно ставить силки на зайца, чтобы не мучить животное понапрасну; как снять шкуру одним точным разрезом, не испортив мех, который можно будет выменять у безумца из соседней хижины на соль и патроны; как по следам на снегу определить, не зашёл ли на их территорию кто-то чужой — законник, бродяга или просто медведь, разбуженный голодом. Пол смотрел, запоминал, повторял. Его пальцы, сначала неуклюжие и дрожащие от холода, постепенно обретали твёрдость. Он научился не шуметь, двигаться от дерева к дереву как тень, и однажды, поймав первого крупного оленя, притащил тушу к хижине и встал перед Эмметом. Тот лишь кивнул, и этот кивок значил для Пола больше любой похвалы.

Но учился не только он. Эммет, выросший в мире железных дорог и городских подворотен, плохо знал язык леса. Здесь в дело вступал Пол, чьё детство, прерванное насильно, всё же успело впитать знания предков. Он молча показывал, какие корни можно есть, когда закончились скудные припасы; как понять, откуда придёт следующая буря; как устроить снежную берлогу, если вдруг застигнет метель вдали от дома. Эммет, привыкший к действию, сначала ворчал, но потом стал слушать — не только Пола, но и лес вокруг.

Так, в тишине лесных массивов, между ними протянулись невидимые нити — не дружбы, а взаимозависимости двух раненых зверей, нашедших в друг друге недостающую часть навыков, необходимых для выживания.

Когда в начале марта солнце наконец прогрызло серую пелену неба и с крыш закапали первые капели, Пол, глядя на проталину у порога, сказал первое за много дней полноценное предложение:

— Мы здесь окрепли. Но здесь же и сгнием, если останемся.

— Готовься к отъезду, — твёрдо сказал Эммет, вставая с табуретки.

Пока он медленно укладывал в потрёпанный чемодан немногочисленное имущество, Пол вышел наружу. Воздух уже не жёг лёгкие, а лишь пощипывал щёки свежестью. Он прошёл между покосившимися постройками, мимо замерзшего колодца, к крайней лачуге, где жил тот, кого все звали Старый Джек.

Джек был бывшим старателем, отзвуком Клондайка, занесённым сюда, как сор. Его мозг давно превратился в разбитый склеп, где обрывки воспоминаний смешивались с пьяным бредом и старческой деменцией. Но в этом бреду, как алмазы, сверкали рассказы о золоте — о самородках величиной с кулак, спрятанных то ли здесь, в Висконсине, то ли ещё где.

Пол застал его на крыльце, кутавшегося в лохматую медвежью шкуру. Старик что-то бормотал, глядя в пустоту мутными глазами.

— …а потом я их закопал, понимаешь, мальчонка? Прямо под корнями сосны, что тройной ствол имеет… Боюсь, черти сторожат. Боюсь…

— Под какой сосной, Джек? — спросил Пол, и его голос прозвучал тише шелеста прошлогодней листвы.

Но старик уже унёсся в другую спираль своего безумия, бормоча о реках из золотого песка и демонах в облике почтенных джентльменов. Пол смотрел на него, и в его душе, оттаявшей за зиму рядом с Эмметом, снова шевельнулся цепкий червь — тот самый, что несколько месяцев назад заставил его взять чужой чемодан. Золото здесь было. Он чувствовал это кожей.

Пол сделал шаг вперёд, в тёмный проём открытой двери, за которой пахло плесенью, пылью и обещанием. Переступив порог, он сморщился от зловония: смесь немытого тела, гниющей древесины, перебродивших консервов и сладковатого запаха разложения. Свет из открытой двери выхватывал из полумрака жалкие подробности убогого быта.

Пол действовал методично, холодно, как научил Эммет: не сломя голову, а наблюдая и оценивая. И он увидел: в самом тёмном углу виднелся грубо сшитый кожаный мешок, потёртый до блеска на углах; он был неестественно тяжёл для своего размера. Рука Пола, привыкшая за зиму взвешивать тушки зайцев, безошибочно определила: это не камни.

В этот миг дверь скрипнула. На пороге стоял Старый Джек.

— Моё… — прохрипел старик. — Ты… вор. Чёртов ворёнок! Отдай! Это моя кровь! Моя боль! Моя вера! Отдай!

Он двинулся вперёд.

Пол выхватил револьвер. Холодная рукоять врезалась в ладонь, палец сам лёг на спуск — грохот в тесной хижине был оглушительным. Пуля ударила старика в центр груди, и он рухнул на пол с обречённым выдохом.

Повисла тишина. В дверном проёме возник Эммет. Его взгляд, быстрый и острый, как лезвие, пронзил дымящийся ствол в руке Пола, мёртвое тело на полу и развязанный мешок, из которого на грязные половицы выпал один самородок, тускло поблёскивая в полоске света.

— Что ты наделал? — Голос Эммета был тихим.

— Золото, — ответил Пол, и его собственный голос показался ему чужим. Он ткнул револьвером в сторону мешка. — Смотри. Его тут много. Нам его хватит надолго.

— Нам? — Эммет сделал шаг вперёд. — Ты убил старика, Пол. Ты убил его за эту жёлтую дрянь? Он был безобиден!

— Он шёл на меня! — выкрикнул Пол. — Он назвал меня вором! А мы что делали, Эммет? Мы брали! Ты научил меня брать! Так почему сейчас это вдруг плохо? А это, — он пнул мешок ногой, — сила, а не роскошь. Это наш билет! Мне нужен билет, а не дряхлый дурак!

Они стояли друг напротив друга в зловонной темноте хижины, над телом, которое уже начало стыть. Между ними лежала первая, настоящая трещина: Эммет видел ошибку — ненужную смерть, лишний шум и кровь, которая могла привлечь внимание, а Пол — логичный шаг в виде устранения помехи на пути к тому, что они всегда хотели.

Между ними повисло тяжёлое молчание. Эммет больше не спорил. Он молча поднял мешок с золотом, взвесил его на ладони и бросил обратно к ногам Пола. Этот жест был красноречивее любой тирады: твоя добыча, твоя кровь, твоя проблема.

Через час Эммет вернулся с двумя лошадьми и, не смотря на Пола, передал ему поводья.

Теперь их путь лежал на юг, в шахтёрское поселение Блэкстоун — место, где можно было сбыть добычу, узнать новости и найти более серьёзную опасность.

В комнате, снятой за десять долларов в месяц, Пол швырнул вещевой мешок на тюфяк. Они оба, даже не сговариваясь, молча приняли простую и горькую истину: это было лишь временное пристанище, очередная точка на карте их бесконечного маршрута, как и всё в их жизни.

Они взялись за поиски работы в тот же день, едва разложив скудные пожитки, потому что бездействие в таком месте было верным путём к тому, чтобы сгнить заживо. Эммет решил промышлять охотой и скупкой пушнины. Это занятие оставляло ему свободу перемещений, не требовало отчётов и позволяло всегда оставаться в тени. Он устроил Пола подсобным работником в лавку мистера Финнерти за восемьдесят долларов в месяц — деньги мизерные, унизительные, но дававшие бесценное легальное прикрытие и доступ к потоку информации.

В ту же ночь, едва получив место, Пол заявил, что не намерен долго работать за гроши — он присмотрится к потокам и людям, чтобы найти кого-то, кого можно будет «облегчить» без лишнего шума. Эммет, чистивший револьвер, лишь поднял на него взгляд, и в его обычно насмешливых глазах промелькнула тень беспокойства.

— Тебе недавно исполнилось шестнадцать. Ты уже собрался судить, кого можно облегчить? — тихо спросил он. — Дорога, на которую ты смотришь, вымощена трупами, и первые на ней — такие, как ты.

Но Пол лишь оскалился, скомкав газету и затаив свои планы глубоко в душе. Этот миг — холодный расчёт юноши против усталой мудрости мужчины — стал вторым надломом между ними, семенем того конфликта, что в итоге взрастёт в полноводную, кровавую реку, по которой они оба поплывут, уже не в силах сойти на берег.

Однажды вечером Эммет, вернувшись, застал Пола сидящим на краю кровати рядом с лампой, свет которой освещал плотную пачку денег на одеяле.

— Откуда? — спросил Эммет.

Торжествующий Пол пояснил: он нашёл на свалке тяжеленную железную деталь, покрыл её позолотой из магазина и выдал за грубый самородок, обманув скупщика на три с половиной тысячи долларов.

— Это дело для деток, — понизив голос до шёпота, говорил он, — у меня идея получше. Настоящий куш.

Эммет смотрел на деньги, на оскаленное лицо в круге керосинового света и понимал: первый камень страшной мостовой уже лёг между ними.

Однако его тяжёлые думы были внезапно и грубо разорваны глухим ударом кулака в дверь, за которой послышался хриплый крик:

— Выходите, два дурака! Думали, можете убить старика, обмануть скупщика и остаться безнаказанными? Нет, слухи в этих краях быстро распространяются!

Вслед за словами наступила звенящая пауза, и тут же ей на смену пришла отрывистая команда:

— Давай, Джим, начинай!

Мир сузился до оглушительного грома выстрелов, разорвавших ночную тишину и превративших тонкую дверь в облако летящих щепок. Эммет открыл ответный огонь — его пуля в полумраке коридора нашла широкую грудь первого ворвавшегося законника.

Когда за дверью в коридоре наступила тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием и скрипом половиц, Пол стал сгребать рассыпанные по одеялу деньги в свою сумку.

Эммет, не отводя глаз от дверного проёма, резко кивнул в сторону их вещевого мешка и потрёпанного чемодана, стоявшего у кровати. Он прислушивался к шорохам за своей спиной, понимая, что мальчик тихо рыдает, захлёбываясь слезами страха и стыда.

Пол, собрав в охапку сумку и чемодан, уже исчез в чёрном прямоугольнике ночи, оставив после себя приглушённый звук удара сапог о мягкую землю. Эммет в последний раз метнул взгляд на коридор, где мелькали осторожные силуэты.

Внизу Пол, всхлипывая и ругаясь сквозь слёзы, накидывал вожжи на шею своей кобылы. Времени на проверку упряжи не было — Эммет одним броском перекинул свои вещи через круп лошади, вскочил на неё, одной рукой схватив поводья, и они рванули вперёд, в узкий переулок, оставляя за спиной весь Блэкстоун, который теперь навсегда оставался позади.