Читать книгу: «Немая пуля»

Теории Крейга Кеннеди

– Мне всегда казалось странным, что профессора криминологии нет ни в одном из наших крупных университетов.

Крейг Кеннеди отложил вечернюю газету и набил трубку моим табаком. В колледже мы жили в одной комнате, делили все, даже бедность, и теперь, когда Крейг был профессором химии, а я работал в штате газеты "Стар", мы продолжили эту договоренность. Процветание застало нас в довольно опрятной холостяцкой квартире на Хейтс, недалеко от университета.

– Почему должна быть кафедра криминологии? – с сомнением заметил я, откидываясь на спинку стула. – Я делал свой репортаж в полицейском управлении, и я могу сказать тебе, Крейг, что это не место для профессора колледжа. Преступление – это просто преступление. А что касается борьбы с преступностью, то хороший детектив рожден и воспитан для этого. Для обнаружения преступления дайте мне Бирнса.

– Напротив, – ответил Кеннеди, его четкие черты лица выдавали серьезность, которая, как я знал, указывала на то, что он ведет к чему-то важному, – в раскрытии преступлений есть особое место для науки. На Континенте они намного опережают нас в этом отношении. Мы просто дети по сравнению с дюжиной парижских криминалистов, которых я мог бы назвать.

– Да, но при чем тут профессор колледжа? – спросил я с некоторым сомнением.

– Ты должен помнить, Уолтер, – продолжал он, переходя к своей теме, – что только в течение последних десяти лет или около того у нас был действительно практичный профессор колледжа, который мог это сделать. Разновидность шелковых чулок сейчас устарела. Сегодня именно профессор колледжа является третьим арбитром в трудовых спорах, который реформирует нашу валюту, возглавляет наши тарифные комиссии и сохраняет наши фермы и леса. У нас есть профессора всего – почему бы не быть профессорам преступности?

Тем не менее, когда я с сомнением покачал головой, он поспешил закрепить свою точку зрения.

– Колледжи прошли долгий путь от старого идеала чистой культуры. Они приступили к разгадке трудных жизненных фактов – почти всех, кроме одного. Они все еще относятся к преступности по-старому, изучают ее статистику и размышляют над ее причинами и теориями о том, как ее можно предотвратить. Но что касается преследования самого преступника, научного, безжалостного – ба! Мы не продвинулись ни на дюйм со времен метода молотка и щипцов твоего Бирнса.

– Несомненно, ты напишешь диссертацию на эту интереснейшую тему, – предположил я, – и на этом закончишь.

– Нет, я серьезно, – ответил он, решив по той или иной причине обратить меня в свою веру. – Я имею в виду именно то, что говорю. Я собираюсь применить науку к раскрытию преступлений, те же методы, с помощью которых ты отслеживаешь присутствие химического вещества или запускаешь неизвестный микроб на землю. И прежде чем я уйду далеко, я собираюсь нанять Уолтера Джеймсона в качестве помощника. Я думаю, ты мне понадобишься в моем деле.

– Что я получу?

– Ну, во-первых, ты получишь сенсацию, удар, – как бы ты это называл на своем газетном жаргоне.

Я скептически улыбнулся, как газетчики обычно относятся к чему-то, пока это не будет сделано.

В течение нескольких дней между нами больше не было никаких разговоров на эту тему.

Немая пуля

– Детективы в художественной литературе почти всегда совершают большую ошибку, – сказал Кеннеди однажды вечером после нашего первого разговора о преступности и науке. – Они почти всегда противостоят обычным детективным силам. Теперь в реальной жизни это невозможно – это смертельно.

– Да, – согласился я, отрываясь от чтения отчета о крахе крупного брокерского дома на Уолл-стрит, Kerr Parker & Co., и странном самоубийстве Керра Паркера.

– Да, это невозможно, точно так же, как обычным детективам невозможно противостоять газетам. Скотленд-Ярд выяснил это в деле Криппена. Мое представление об этом, Джеймсон, – продолжал Кеннеди, – состоит в том, что профессор криминологии должен работать с обычными детективами, а не против них. С ними все в порядке. Они, конечно, незаменимы. Половина секрета успеха в наши дни – это организация. Профессор криминологии должен быть просто тем, кем часто является профессор в технической школе, – своего рода инженером-консультантом. Например, я считаю, что организация плюс наука далеко продвинулись бы в раскрытии того дела на Уолл-стрит, о котором, как я вижу, ты читаешь.

Я выразил некоторые сомнения относительно того, была ли обычная полиция достаточно просвещена, чтобы так на это смотреть.

– Некоторые из них такие, – ответил он. – Вчера начальник полиции одного западного города послал человека, чтобы поговорить со мной об убийстве Прайса, ты знаешь это дело?

Я действительно знал. Богатый банкир города был убит по дороге в гольф-клуб, никто не знал, почему и кем. Все улики оказались бесплодными, а список подозреваемых сам по себе был таким длинным и таким невозможным, что казался самым обескураживающим.

– Он прислал мне кусок разорванного носового платка с глубоким пятном крови на нем, – продолжал Кеннеди. – Он сказал, что платок явно не принадлежал убитому мужчине, и что это указывает на то, что убийца сам был ранен в драке, но пока платок был совершенно бесполезной уликой в качестве подсказки. Он захотел узнать, что я смогу выяснить? После того, как его человек рассказал мне эту историю, у меня возникло ощущение, что убийство было совершено либо сицилийским рабочим на поле, либо негром-официантом в клубе. Ну, короче говоря, я решил проверить пятно крови. Возможно, ты этого не знал, но Институт Карнеги только что опубликовал подробное, тщательное и сухое исследование крови людей и животных. На самом деле, они смогли переклассифицировать все животное царство на этой основе и внесли некоторые самые удивительные дополнения в наши знания об эволюции. Я не собираюсь утомлять тебя подробностями тестов, но одна из вещей, которую они показали, заключалась в том, что кровь определенной ветви человеческой расы дает реакцию, очень похожую на кровь определенной группы обезьян, шимпанзе, в то время как кровь другой ветви дает реакцию, подобную реакции гориллы. Конечно, это еще не все, но это все, что нас сейчас должно волновать. Я провел тесты. Кровь на носовом платке строго соответствовала последнему тесту. Теперь о горилле, конечно, не могло быть и речи – это было не убийство на улице Морг. Следовательно, это был негр-официант.

– Но, – перебил я, – негр с самого начала предложил идеальное алиби, и…

– Никаких "но", Уолтер. Вот телеграмма, которую я получил за ужином: "Поздравляю. Предъявил Джексону ваши доказательства. Признался".

– Ну, Крейг, я снимаю перед тобой шляпу, – воскликнул я. – В следующий раз ты наверняка раскроешь это дело Керра Паркера.

– Я бы приложил к этому руку, если бы они мне позволили, – просто сказал он.

В тот вечер, ничего не сказав, я неторопливо направился к внушительному новому зданию полиции посреди убожества Сентер-стрит. В штаб-квартиру было довольно трудно попасть, но после того, как я однажды получил задание от “Стар”, у меня не было проблем с проходом. Инспектор Барни О'Коннор из Центрального офиса осторожно перекладывал сигару из одного угла рта в другой, пока я излагал ему свое предложение.

– Ну, Джеймсон, – сказал он, наконец, – как ты думаешь, этот профессор – стоящий?

Я не придавал значения своему мнению о Кеннеди. Я рассказал ему о деле Прайса и показал копию телеграммы. Это все решило.

– Ты можешь привести его сюда сегодня вечером? – быстро спросил он.

Я потянулся к телефону, и, наконец, нашел Крейга в его лаборатории, и менее чем через час он был в офисе.

– Это очень неприятное дело, профессор Кеннеди, это дело Керра Паркера, – сказал инспектор, сразу переходя к своей теме. – Брокер, сильно заинтересованный в мексиканском каучуке. Похоже, это хорошая вещь – плантации прямо на той же территории, что и у Каучукового треста. Теперь в дополнение к этому он расширяется на прибрежные пароходные линии; другой человек, связанный с ним, активно участвует в железнодорожной схеме из Соединенных Штатов в Мексику. В целом пароходы и железные дороги доставляют резину, нефть, медь. Здесь, в Нью-Йорке, они строили пирамиды акций, занимая деньги у двух трастовых компаний, которые они контролируют. Это прекрасная схема – я полагаю, вы читали об этом. Также вы читали, что она вступает в конкуренцию с определенной группой капиталистов, которых мы будем называть "Системой". Ну, вот и наступает эта депрессия на рынке. Сразу же распространяются слухи о слабости трастовых компаний; начинаются облавы на них обоих. Система, вы знаете, отлично демонстрирует поддержку рынка. И все же убытки продолжаются. Бог знает, продолжатся ли они или трастовые компании встанут завтра после того, что произошло сегодня. Хорошо, что рынок был закрыт, когда это случилось. Керр Паркер был окружен группой людей, которые участвовали в его планах вместе с ним. Они проводили совещание в комнате директоров. Внезапно Паркер встал, шатаясь подошел к окну, упал и умер прежде, чем к нему успел подойти врач. Прилагаются все усилия, чтобы сохранить это в тайне. Говорят, что он покончил с собой. Однако газеты, похоже, не принимают теорию самоубийства. И мы тоже. Коронер, который работает с нами, до сих пор держал рот на замке и ничего не скажет до начала расследования. Ибо, профессор Кеннеди, мой человек первым на месте обнаружил, что Керр Паркер был убит. Теперь начинается удивительная часть истории. В то время двери в офисы с обеих сторон были открыты. В каждом офисе было много людей. Слышалось обычное щелканье пишущих машинок, жужжание бегущей строки и гул разговоров. У нас есть множество свидетелей всего этого дела, но, насколько известно любому из них, не было произведено ни одного выстрела, не было видно дыма, не было слышно шума, и не было найдено никакого оружия. И все же здесь, на моем столе, лежит пуля тридцать второго калибра. Врач-коронер сегодня днем извлек ее из шеи Паркера и передал нам.

Кеннеди потянулся за пулей и на мгновение задумчиво повертел ее в пальцах. Одна ее сторона, по-видимому, попала в кость шеи убитого и была расплющена. Другая сторона все еще была идеально гладкой. При помощи своей постоянно присутствующей лупы он тщательно осмотрел пулю со всех сторон. Я с тревогой наблюдал за его лицом и видел, что он был очень сосредоточен и очень взволнован.

– Экстраординарно, совершенно экстраординарно, – говорил он себе, переворачивая пулю снова и снова. – Куда, вы сказали, попала эта пуля?

– В мясистую часть шеи, совсем немного сзади и ниже уха и чуть выше воротника. Кровотечения было немного. Я думаю, что она, должно быть, ударила в основание черепа.

– Она не задела воротник или волосы?

– Нет, – ответил инспектор.

– Инспектор, я думаю, мы сможем найти убийцу, я думаю, что мы сможем добиться приговора, сэр, на основании доказательств, которые я получу от этой пули в своей лаборатории.

– Это очень похоже на сказку, – недоверчиво протянул инспектор, качая головой.

– Возможно, – улыбнулся Кеннеди. – Но у полиции тоже будет еще много работы. У меня есть только ключ к убийце. Для этого потребуется вся организация, поверьте мне. А теперь, инспектор, не могли бы вы уделить время, чтобы спуститься в кабинет Паркера и провести меня по месту преступления? Без сомнения, мы сможем найти там что-то еще.

– Конечно, – ответил О'Коннор, и через пять минут мы уже мчались по городу в одном из автомобилей департамента.

Мы обнаружили офис под охраной одного из сотрудников Центрального управления, в то время как во внешнем офисе доверенный секретарь Паркера и несколько помощников все еще работали в подавленной и благоговейной манере. В ту ночь во время паники люди работали во многих других офисах на Уолл-стрит, но ни в одном из них не было для паники больше причин, чем здесь. Позже я узнал, что именно спокойное упорство этого доверенного клерка спасло даже столько имущества Паркера, сколько было сохранено для его вдовы, – тоже немного. Что он сохранил для клиентов фирмы, никто никогда не узнает. Так или иначе, мне понравился Джон Дауни, клерк, с того момента, как меня с ним познакомили. По крайней мере, мне он показался типичным доверенным клерком, который хранит секрет стоимостью в миллионы долларов.

Дежурный офицер коснулся шляпы в знак приветствия инспектора, и Дауни поспешил предоставить себя в наше распоряжение. Было ясно, что убийство полностью озадачило его, и что он так же, как и мы, стремился докопаться до сути дела.

– Мистер Дауни, – начал Кеннеди, – я понимаю, что вы присутствовали при этом печальном событии.

– Да, сэр, я сижу прямо здесь, за столом директоров, – ответил он, садясь на стул, – вот так.

– Теперь, вы можете вспомнить, как вел себя мистер Паркер, когда в него стреляли? Не могли бы вы… э-э… не могли бы вы занять его место и показать нам, как это произошло?

– Да, сэр, – сказал Дауни. – Он сидел здесь во главе стола. Мистер Брюс, который является "директором" фирмы, сидел здесь справа от него; я был слева. У инспектора есть список всех остальных присутствующих. Та дверь справа была открыта, и миссис Паркер и еще несколько дам были в комнате…

– Миссис Паркер? – вмешался Кеннеди.

– Да. Как и у многих брокерских фирм, у нас есть дамская комната. Среди наших клиентов много дам. Мы делаем все возможное, чтобы угодить им. В то время, я помню, дверь была открыта – все двери были открыты. Это не было тайной встречей. Мистер Брюс только что зашел в женскую комнату. Я думаю, чтобы попросить некоторых из них поддержать фирму – он был мастером по сглаживанию страхов клиентов, особенно женщин. Как раз перед тем, как он вошел, я видел, как дамы группой направились в дальний конец комнаты – посмотреть на очередь вкладчиков на улице, которая, как мне показалось, тянулась за углом от одной из трастовых компаний. Я делал пометку о заказе для отправки во внешний офис вон там, слева, и нажал эту кнопку здесь, под столом, чтобы позвать мальчика, чтобы он забрал бумагу. Мистер Паркер только что получил письмо специальной доставкой и, казалось, был сильно озадачен этим. Нет, я не знаю, о чем оно было. Внезапно я увидел, как он вздрогнул в кресле, неуверенно поднялся, хлопнул себя ладонью по затылку, пошатнулся – вот так – и упал здесь.

– Что случилось потом?

– Потом, я бросился, чтобы помочь ему. Все были в замешательстве. Я помню, как кто-то позади меня сказал: "Вот, мальчик, возьми все эти бумаги со стола и отнеси их в мой кабинет, пока они не потерялись в волнении". Я думаю, что это был голос Брюса. В следующий момент я услышал, как кто-то сказал: "Отойдите, миссис Паркер упала в обморок". Но я не обратил на это особого внимания, потому что звал кого-то не для того, чтобы вызвать врача по телефону, а для того, чтобы спуститься на пятый этаж, где у одного из них есть кабинет. Я устроил мистера Паркера так удобно, как только мог. Я мало что мог сделать. Казалось, он хотел что-то сказать мне, но не мог говорить. Он был парализован, по крайней мере, его горло было парализовано. Но, в конце концов, мне удалось разобрать, что прозвучало для меня так: "Скажи ей, что я не верю в скандал, я не верю в это". Но прежде чем он успел сказать, кому это передать, он снова потерял сознание, и к тому времени, когда прибыл врач, он был мертв. Я думаю, вы знаете все остальное так же хорошо, как и я.

– Вы не слышали выстрела с какого-либо определенного направления? – спросил Кеннеди.

– Нет, сэр.

– Хорошо, как вы думаете, с чем связано сообщение?

– Вот что меня озадачивает, сэр. Единственное, что я могу предположить, это то, что письмо пришло из внешнего офиса – возможно, от какого-то клиента, который потерял деньги и хотел отомстить. Но там тоже никто про это не слышал, как и в директорской или в женском отделе.

– Скажите, – спросил Кеннеди, игнорируя то, что мне казалось самой важной особенностью этого дела, тайну бесшумной пули, – разве вы не заметили ничего после того, как все закончилось?

– Нет, сэр; на самом деле я забыл о сообщении до этого момента, когда вы попросили меня точно восстановить обстоятельства. Нет, сэр, я ничего об этом не знаю. Я так же не могу сказать, что оно в то время произвело на меня впечатление.

– Что делала миссис Паркер, когда пришла в себя?

– О, она плакала так, как я никогда раньше не видел, чтобы женщина плакала. К тому времени он, конечно, был уже мертв. Мы с Брюсом видели, как она спускалась на лифте к своей машине. На самом деле, прибывший врач сказал, что чем скорее ее отвезут домой, тем лучше ей будет. Она была в настоящей истерике.

– Она сказала что-нибудь, что вы помните?

Дауни колебался.

– Выкладывай, Дауни, – сказал инспектор. – Что она сказала, когда спускалась в лифте?

– Ничего.

– Расскажи нам. Я арестую тебя, если ты этого не сделаешь.

– Клянусь честью, ничего об убийстве, – запротестовал Дауни.

Кеннеди внезапно наклонился и бросил ему замечание:

– Тогда речь шла о сообщении.

Дауни был удивлен, но недостаточно быстро. Тем не менее он, казалось, что-то обдумывал, и через мгновение сказал:

– Я не знаю, о чем это было, но я чувствую, что, в конце концов, мой долг рассказать вам. Я слышал, как она сказала: "Интересно, знал ли он".

– Больше ничего?

– Больше ничего.

– Что случилось после того, как вы вернулись?

– Мы вошли в женскую комнату. Там никого не было. Женское автомобильное пальто было брошено на стул, мистер Брюс поднял его. – Это миссис Паркер, – сказал он, поспешно завернул его и позвонил посыльному.

– Куда он его отправил?

– Полагаю, к миссис Паркер. Я не слышал адреса.

Затем мы осмотрели весь набор офисов под руководством мистера Дауни. Я заметил, как внимательно Кеннеди заглядывал в комнату директоров через открытую дверь из женской комнаты. Он стоял под таким углом, что, будь он убийцей, его едва ли могли бы увидеть, кроме тех, кто сидел непосредственно рядом с мистером Паркером за столом директоров. Окна на улицу были прямо перед ним, а позади него стоял стул, на котором было найдено пальто.

В собственном кабинете Паркера мы провели некоторое время, так же как и в кабинете Брюса. Кеннеди поискал записку, но, не найдя ничего ни в одном из кабинетов, вывернул содержимое корзины для мусора Брюса. Однако, казалось, в ней не было ничего, что могло бы его заинтересовать, даже после того, как он с большим трудом собрал несколько разорванных клочков вместе, и он уже собирался вернуть бумаги обратно, когда заметил, что что-то прилипло к краю корзины. Это выглядело как масса мокрой бумаги, и это было именно то, чем оно было.

– Это странно, – сказал Кеннеди, снимая листок. Затем он аккуратно завернул его и положил в карман. – Инспектор, не могли бы вы одолжить мне одного из ваших людей на пару дней? – спросил он, когда мы уже собирались уходить. – Я хочу отправить его из города сегодня вечером, и, вероятно, мне понадобятся его услуги, когда он вернется.

– Очень хорошо. Райли будет как раз тем парнем. Мы вернемся в штаб, и я передам его в ваше распоряжение.

Только поздно вечером следующего дня я снова увидел Кеннеди. Это был напряженный день в "Стар". В то утро мы отправились на работу, ожидая увидеть, как рухнут сами финансовые небеса. Но примерно за пять минут до десяти, до открытия Фондовой биржи, по телеграфу пришла новость от нашего финансового агента с Брод-стрит: “"Система" вынудила Джеймса Брюса, партнера Керра Паркера, мертвого банкира, продать свои железнодорожные, пароходные и каучуковые активы. При этом условии обещана неограниченная поддержка рынку".

– Заставили! – пробормотал главный редактор, ожидая по офисному телефону, чтобы позвонить в редакцию и поторопить несколько строк красными чернилами на первой странице и опередить наших конкурентов на улицах с первыми дополнениями. – Ну, он работал над этим в течение последних двух недель. То, что эта система не контролирует, не стоит того – она редактирует новости до того, как наши люди их получат, а что касается шрота для бракоразводных судов и трагедий, ну… Привет, Дженкинс, да, специальный дополнительный. Измените большие заголовки – копия уже в пути – поторопитесь.

– Так вы думаете, что это дело Паркера – полный бардак? – спросил я.

– Я знаю это. Это довольно шустрая группа женщин, которые спекулировали в "Керр Паркер и Ко". Я так понимаю, что есть одна молодая леди с тициановыми волосами – у которой, кстати, есть муж, который еще не развелся, которая является своего рода заводилой, хотя она редко лично посещает свои брокерские конторы. Она одна из тех плунжеров из верхнего города, и, по слухам, у нее на поясе целая вереница скальпов предполагаемых руководителей воскресной школы. Говорят, она может заставить Брюса сделать почти все, что угодно. Он – последнее завоевание. Я получил эту историю из довольно надежных источников, но пока я не проверю имена, даты и места, конечно, я бы не осмелился напечатать ни строчки из нее. История гласит, что ее муж – прихлебатель Системы, и что она тоже работает в их интересах. Вот почему он был так доволен всем этим делом. Они подговорили ее захватить Брюса, и после того, как она приобрела над ним влияние, они сделали так, что она заставила его влезть в интрижку с миссис Паркер. Это долгая история, но это еще не все. Дело было, видите ли, в том, что этим окольным путем они надеялись выманить у миссис Паркер некоторую внутреннюю информацию о резиновых схемах Паркера, которую он не разглашал даже своим партнерам по бизнесу. Это был продуманный и тщательно спланированный заговор, и я думаю, что некоторые из заговорщиков увязли довольно глубоко в трясине. Жаль, что у меня не было всех фактов о том, кем была эта рыжеволосая женщина Макиавелли – какой бы это был кусок дерьма! О, а вот и остальная часть новостей по проводу. Клянусь Юпитером, из достоверных источников известно, что Брюс будет принят в совет директоров. Что ты об этом думаешь?

Так вот в чем было дело – у Брюса была интрижка с миссис Паркер, а она, по-видимому, выдала секреты своего мужа. Мне показалось, что я все это видел: записка от кого-то, разоблачающего схему, недоверие Паркера, Брюс, сидящий рядом с ним и заметивший записку, его поспешный уход в женскую комнату, а затем выстрел. Но кто стрелял? В конце концов, я всего лишь подобрал еще одну подсказку.

Кеннеди не было в квартире во время ужина, и расследование в лаборатории также оказалось безрезультатным. Поэтому я сел, чтобы немного поерзать. Довольно скоро раздался звонок в дверь, я открыл ее и увидел мальчика-посыльного с большим свертком из коричневой бумаги.

– Мистер Брюс здесь? – спросил он.

– Почему, нет, он не… – Затем я одернул себя и добавил, – он скоро будет здесь. Вы можете оставить сверток.

– Ну, это посылка, за которой он посылал. Его камердинер велел мне передать ему, что им было трудно его найти, но он полагает, что все в порядке. Плата составляет сорок центов. Распишитесь здесь.

Я расписался в книге, чувствуя себя вором, и мальчик ушел. Что все это значило, я не мог догадаться.

В этот момент я услышал, как в замке повернулся ключ, и вошел Кеннеди.

– Тебя зовут Брюс? – спросил я.

– Почему? – нетерпеливо ответил он. – Что-нибудь пришло?

Я указал на пакет. Кеннеди нырнул за ним и развернул. Это было женское автомобильное пальто с понжем. Он поднес его к свету. Карман с правой стороны был обожжен, и в нем была проделана дыра. Я ахнул, когда до меня дошло все значение этого.

– Как ты его достал? – наконец удивленно воскликнул я.

– Вот тут на помощь приходит организация, – сказал Кеннеди. – Полиция по моей просьбе проверила каждый звонок посыльного из офиса Паркера в тот день днем и отследила каждого из них. Наконец они нашли тот след, который вел в квартиру Брюса. Ни один из них не вел к дому миссис Паркер. Все остальные были деловыми звонками и были удовлетворительно учтены. Я рассудил, что это было связано с исчезновением автомобильного пальто. Это был шанс, которым стоило воспользоваться, поэтому я попросил Дауни позвонить камердинеру Брюса. Камердинер, конечно, узнал голос Дауни и ничего не заподозрил. Дауни сказал, что знает все о пальто в посылке, полученной вчера. Он попросил прислать его сюда. Я вижу, что план сработал.

– Но, Кеннеди, ты думаешь, она… – Я замолчал, потеряв дар речи, глядя на обгоревшее пальто.

– Пока нечего сказать, – лаконично ответил он. – Но если бы ты мог рассказать мне что-нибудь о той записке, которую получил Паркер, я бы поблагодарил тебя.

Я пересказал то, что сказал наш главный редактор в то утро. Кеннеди лишь на долю дюйма приподнял брови.

– Я догадывался о чем-то в этом роде, – просто сказал он. – Я рад, что это подтверждается даже свидетельствами с чужих слов. Эта рыжеволосая юная леди меня интересует. Не очень точное описание, но лучше, чем вообще ничего. Интересно, кто она такая? Ах, хорошо, что ты скажешь о прогулке по Уайт стрит, прежде чем я отправлюсь в свою лабораторию? Я бы хотел подышать свежим воздухом, чтобы расслабиться.

Мы не успели пройти дальше первого театра, как Кеннеди хлопнул меня по спине.

– Клянусь Джорджем, Джеймсон, она, конечно, актриса.

– Кто это? Что с тобой, Кеннеди? Ты с ума сошел?

– Рыжеволосая особа – она, должно быть, актриса. Разве ты не помнишь рыжеволосую главную героиню в "Безумствах" – девушку, которая поет ту песню о "Мэри, Мэри, совсем наоборот"? Ее сценическое имя, ты знаешь, Фиби Ла Нейдж. Что ж, если в этом деле замешана она, то я не думаю, что она будет играть сегодня вечером. Давай спросим в кассе.

Она не играла, но какое это имело отношение к чему-то конкретному, я не мог понять, и я так и сказал.

– Ну, Уолтер, ты бы никогда не стал детективом. Тебе не хватает интуиции. Иногда мне кажется, что мне тоже ее недостаточно. Почему я не подумал об этом раньше? Разве ты не знаешь, что она жена Адольфуса Гессе, самого заядлого игрока в акции в Системе? Да ведь мне нужно было только сложить два и два, и все это вспыхнуло передо мной в одно мгновение. Разве это не хорошая гипотеза, что она – рыжеволосая женщина в этом деле, инструмент Системы, в которую так сильно вовлечен ее муж? Мне придется добавить ее в свой список подозреваемых.

– Что, ты же не думаешь, что это она стреляла? – спросил я, наполовину надеясь на его одобрительный кивок.

– Что ж, – сухо ответил он, – нельзя позволять какой-либо предвзятой гипотезе стоять между мной и истиной. Я уже сделал предположение обо всем этом. Это может быть правильно, а может и нет. Во всяком случае, она в него впишется. И если это неправильно, я должен быть готов сделать новое предположение, вот и все.

Когда мы вернулись в лабораторию, там был человек инспектора Райли, нетерпеливо ожидавший Кеннеди.

– Тебе повезло? – спросил Кеннеди.

– У меня есть список покупателей такого револьвера, – сказал он. – Мы побывали в каждом магазине спортивных товаров и оружия в городе, который купил их на фабрике, и я мог бы наложить руки почти на каждое из этих видов оружия за двадцать четыре часа – при условии, конечно, что они не были спрятаны или уничтожены.

– Почти все недостаточно хорошо, – сказал Кеннеди. – Нужно все, если только…

– Это имя есть в списке, – хрипло прошептал Райли.

– О, тогда все в порядке, – ответил Кеннеди, просияв. – Райли, я скажу, что ты просто чудо, как ты умеешь использовать организацию для выяснения таких вещей. Есть еще одна вещь, которую я хочу, чтобы ты сделал. Мне нужен образец почтовой бумаги с личного стола каждого из этих людей.

Он протянул полицейскому список своих 9 “подозреваемых”, как он их назвал. В него вошли почти все, упомянутые в деле.

Райли с сомнением изучил список и задумчиво почесал подбородок.

– Это трудный вопрос, мистер Кеннеди, сэр. Видите ли, это значит попасть в такое множество разных домов и квартир. Вы не хотите делать это с помощью ордера, не так ли, сэр? Конечно, нет. Хорошо, тогда как мы сможем войти?

– Ты и сам довольно симпатичный парень, Райли, – сказал Кеннеди. – Я думаю, что ты мог бы развлечь горничную, если это необходимо. В любом случае, ты можешь попросить этого парня, дежурного, сделать это – если его еще не нашли на кухне. Ну, я вижу дюжину способов заполучить бумагу.

– О, это я – покоритель леди, сэр, – ухмыльнулся Райли. – Я просто Бларни Стоун, когда выхожу на работу такого рода. Конечно, я принесу вам кое-что утром.

– Принеси мне то, что ты получишь, первым делом утром, даже если ты добудешь всего несколько образцов, – сказал Кеннеди, когда Райли ушел, поправляя галстук и вытирая шляпу о рукав.

– А теперь, Уолтер, ты тоже должен извинить меня сегодня вечером, – сказал Крейг. – У меня много дел, и я не поднимусь в нашу квартиру до очень позднего или раннего утра. Но я уверен, что вцепился мертвой хваткой в эту тайну. Если я получу эти бумаги от Райли завтра вовремя, я приглашу тебя и еще нескольких человек на грандиозную демонстрацию здесь завтра вечером. Не забывай. Оставь весь вечер свободным. Это будет грандиозная история.

Лаборатория Кеннеди была ярко освещена, когда я пришел рано вечером на следующий день. Один за другим заходили его “гости”. Было очевидно, что им не очень понравился этот визит, но коронер разослал “приглашения”, и им ничего не оставалось, как принять их. Каждого из них вежливо приветствовал профессор и отвел ему место, как он поступил бы с группой студентов. Инспектор и коронер немного откинулись назад. Миссис Паркер, мистер Дауни, мистер Брюс, я и мисс Ла Нейдж сидели в таком порядке в очень узких и неудобных маленьких креслах, которыми пользовались студенты во время лекций.

Наконец Кеннеди был готов начать. Он занял свое место за длинным столом с плоской столешницей, который он использовал для своих демонстраций перед занятиями.

– Я понимаю, дамы и господа, – официально начал он, – что я собираюсь совершить очень необычную вещь; но, как вы все знаете, полиция и коронер были совершенно сбиты с толку этой ужасной тайной и попросили меня попытаться прояснить хотя бы некоторые моменты в ней. Я начну с того, что должен сказать, отметив, что расследование подобного преступления ничем, кроме предмета, не отличается от поиска научной истины. Принуждение к тайнам человека подобно принуждению к тайнам природы. И то, и другое – часть детективной работы. Методы, используемые при раскрытии преступлений, подобны или, скорее, должны быть подобны методам, используемым в процессе открытия научной истины. В преступлении такого рода необходимо обеспечить два вида доказательств. Сначала должны быть собраны косвенные доказательства, а затем должен быть найден мотив. Я собирал факты. Но опускать мотивы и довольствоваться простыми фактами было бы неубедительно. Это никогда никого не убедит и никого не осудит. Другими словами, косвенные доказательства должны сначала привести к подозреваемому, а затем этот подозреваемый должен доказать, что он соответствует фактам. Я надеюсь, что каждый из вас сможет внести свой вклад в то, что поможет установить истину об этом прискорбном инциденте.

Напряжение не спало даже тогда, когда Кеннеди замолчал и начал суетиться с маленькой вертикальной мишенью, которую он установил на одном конце своего стола. Казалось, мы сидели над пороховым складом, который грозил взорваться в любой момент. Я, по крайней мере, почувствовал напряжение так сильно, что только после того, как он снова заговорил, я заметил, что мишень состояла из толстого слоя какого-то похожего на замазку материала.

Держа в правой руке пистолет тридцать второго калибра и направляя его на цель, Кеннеди взял со стола большой кусок грубой домотканой ткани и свободно держал его над дулом пистолета. Затем он выстрелил. Пуля пробила ткань, пронеслась по воздуху и вонзилась в цель. С помощью ножа он вытащил пулю.

– Я сомневаюсь, что даже сам инспектор мог бы сказать нам, что, когда обычная свинцовая пуля пробивается сквозь тканую ткань, полотно этой ткани в большинстве случаев отпечатывается на пуле, иногда четко, иногда слабо.

Здесь Кеннеди взял кусок тонкого батиста и выпустил в него еще одну пулю.

– Как я уже сказал, каждая свинцовая пуля, попавшая в такую ткань, оставляет отпечаток нитей, который можно распознать даже тогда, когда пуля глубоко вошла в тело. След уничтожается частично или полностью только в том случае, если пуля была сплющена ударом о кость или другой твердый предмет. Даже в этом случае, если только часть пули сплющена, на остальной части все еще могут быть видны следы ткани. Тяжелая основа, скажем, из хлопчатобумажного бархата или, как у меня здесь, домотканой ткани, будет хорошо отпечатана на пуле, но даже от тонкого батиста, содержащего сто нитей на дюйм, будут видны следы. Даже слои товаров, таких как пальто, рубашка и майка, могут оставлять свои следы, но в данном случае это нас не касается. Теперь у меня здесь кусок шелка-понже, вырезанный из женского автомобильного пальто. Я выпускаю пулю сквозь него – вот так. Теперь я сравниваю пулю с другими и с той, что была извлечена из шеи мистера Паркера. Я нахожу, что отметины на этой смертельной пуле точно соответствуют отметинам на пуле, выпущенной через пальто из понжи.

Каким бы поразительным ни было это открытие, Кеннеди сделал паузу всего за мгновение до следующего.

– Теперь у меня есть еще одна демонстрация. В этом случае фигурирует определенная записка. Мистер Паркер читал ее или, возможно, перечитывал в то время, когда в него стреляли. Я не смог получить эту записку – по крайней мере, не в такой форме, которую я мог бы использовать для выяснения ее содержания. Но в одной мусорной корзине я нашел массу влажной и похожей на мякоть бумаги. Бумага была разрезана, размята, возможно, пережевана; возможно, она также была пропитана водой. В этой комнате был умывальник с проточной водой. Чернила потекли и, конечно, были неразборчивы. Вещь была настолько необычной, что я сразу предположил, что это остатки той записки, о которой идет речь. При обычных обстоятельствах было бы совершенно бесполезно использовать это как ключ к чему-либо. Но современная наука не готова допустить, чтобы что-либо считалось бесполезным. При микроскопическом исследовании я обнаружил, что это была необычная льняная бумага, и я сделал большое количество микрофотографий волокон в ней. Они все похожи. У меня здесь также есть около сотни микрофотографий волокон других видов бумаги, многие из которых скреплены. Их я время от времени накапливал в ходе изучения этого предмета. Ни на одном из них, как вы можете видеть, нет волокон, похожих на рассматриваемое, поэтому мы можем сделать вывод, что бумага необычного качества. Через агента полиции я получил образцы почтовой бумаги всех, кто, насколько я мог судить, мог быть связан с этим делом. Вот фотографии волокон этих различных бумаг для заметок, и среди них есть только одна, которая соответствует волокнам во влажной массе бумаги, которую я обнаружил в корзине для мусора. Теперь, чтобы никто не усомнился в точности этого метода, я мог бы привести случай, когда в Германии был арестован человек, обвиненный в краже государственных облигаций. Его обыскали только позже. Не было никаких доказательств, кроме того, что после ареста во дворе под окном его камеры было найдено большое количество плевков. Этот метод сравнения волокон с волокнами обычной правительственной бумаги был использован, и с его помощью мужчина был осужден за кражу облигации. Я думаю, что почти нет необходимости добавлять, что в данном случае мы точно знаем, кто…

В этот момент напряжение было настолько велико, что оно лопнуло. Мисс Ла Нейдж, сидевшая рядом со мной, невольно наклонилась вперед. Как будто слова были вырваны из нее, она хрипло прошептала:

– Они заставили меня сделать это; я не хотела. Но дело зашло слишком далеко. Я не могла видеть, как он теряется у меня на глазах. Я не хотела, чтобы она его поймала. Самым быстрым выходом было рассказать всю историю мистеру Паркеру и прекратить это. Это был единственный способ, который я могла придумать, чтобы остановить эту связь между женой другого мужчины и мужчиной, которого я любила больше, чем собственного мужа. Видит бог, профессор Кеннеди, это было все…

– Успокойтесь, мадам, – успокаивающе перебил ее Кеннеди. – Успокойтесь. Что сделано, то сделано. Правда должна выйти наружу. Будьте спокойны. Теперь, – продолжил он после того, как первая буря раскаяния прошла, и мы все снова внешне успокоились, – мы ничего не сказали о самой загадочной особенности этого дела, о выстреле. Убийца мог засунуть оружие в карман или в складки этого пальто, – здесь он вытащил автомобильное пальто и поднял его, демонстрируя пулевое отверстие, – и он или она (я не буду говорить, кто именно) могли разрядить пистолет незаметно. Убрав и спрятав оружие впоследствии, можно было бы скрыть одну очень важную улику. Этот человек мог бы использовать такой патрон, как у меня здесь, изготовленный из бездымного пороха, и оболочка очень эффективно скрыла бы вспышку выстрела. Не было бы никакого дыма. Но ни это пальто, ни даже тяжелое одеяло не заглушили бы звук выстрела. Что мы должны думать об этом? Только одно. Я часто задавался вопросом, почему это не было сделано раньше. На самом деле я ждал, когда это произойдет. Существует изобретение, которое позволяет почти безнаказанно убить человека средь бела дня в любом месте, где достаточно шума, чтобы заглушить щелчок, легкое "Пуф!" и свист пули в воздухе. Я имею в виду это маленькое устройство изобретателя из Хартфорда. Я прикладываю его к дулу револьвера тридцать второго калибра, которым до сих пор пользовался – вот так. А теперь, мистер Джеймсон, не могли бы вы сесть вон за ту пишущую машинку и написать – что угодно, лишь бы клавиши продолжали щелкать. Инспектор запустит этот имитационный биржевой тикер в углу. Теперь мы готовы. Я прикрываю пистолет тряпкой. Я бросаю вызов любому в этой комнате, кто скажет мне точный момент, когда я разряжу пистолет. Я мог бы застрелить любого из вас, и посторонний, не посвященный в тайну, никогда бы не подумал, что я был виновником. В определенной степени я воспроизвел условия, при которых происходила эта стрельба. Сразу же убедившись в этой особенности дела, я отправил человека в Хартфорд, чтобы встретиться с этим изобретателем. Мужчина получил от него полный список всех дилеров в Нью-Йорке, которым были проданы такие устройства. Этот человек также отслеживал каждую продажу этих дилеров. На самом деле он не получил оружие, но если он работает по списку в соответствии с соглашением, то в данный момент он вооружен ордером на обыск и обыскивает все возможные места, где лицо, подозреваемое в этом преступлении, могло спрятать свое оружие. Ибо один из лиц, тесно связанных с этим делом, не так давно приобрел глушитель для револьвера тридцать второго калибра, и я предполагаю, что этот человек носил пистолет и глушитель во время убийства Керра Паркера.

Кеннеди торжествующе закончил, его голос был высоким, глаза сверкали. И все же, судя по всему, ни одно сердцебиение не ускорилось. У кого-то в этой комнате был удивительный запас самообладания. В моей голове промелькнул страх, что даже в последний момент Кеннеди был сбит с толку.

– Я ожидал какой-то реакции, – продолжил он через мгновение. – Я готов к этому.

Он нажал на звонок, и дверь в соседнюю комнату открылась. Пришел один из аспирантов Кеннеди.

– У тебя есть записи, Уайтинг, – спросил он.

– Да, профессор.

– Я могу сказать, – сказал Кеннеди, – что каждый из ваших стульев подключен под подлокотником таким образом, чтобы выдавать на соответствующем индикаторе в соседней комнате каждую внезапную и неуместную эмоцию. Хотя это может быть скрыто от глаз даже такого человека, как я, который стоит лицом к вам, такие эмоции, тем не менее, выражаются физическим давлением на подлокотники кресла. Это тест, который часто используется со студентами для демонстрации различных аспектов психологии. Вам не нужно поднимать руки со стульев, леди и джентльмены. Теперь все тесты закончены. Что они показали, Уайтинг?

Студент прочитал то, что он записывал в соседней комнате. Когда достали пальто во время демонстрации маркировки пули миссис Паркер проявила большое волнение, мистер Брюс сделал то же самое, а для остальных из нас не было отмечено ничего, кроме обычных эмоций. Автоматическая запись мисс Ла Нейдж во время отслеживания отправки записки Паркеру была особенно неблагоприятной для нее; мистер Брюс проявил почти такое же волнение; миссис Паркер проявила мало эмоций, как и Дауни. Все это было изложено в виде кривых, нарисованных самопишущими ручками на обычной линейчатой бумаге. Студент просто отметил, что то, что происходило в аудитории, соответствовало этим кривым.

– При упоминании о бесшумном пистолете, – сказал Кеннеди, наклоняясь над записью, в то время как студент указал ему на нее, и мы наклонились вперед, чтобы расслышать его слова, – я нахожу, что кривые мисс Ла Нейдж, миссис Паркер и мистера Дауни настолько далеки от нормы, насколько это было бы естественно. Все они впервые наблюдали за происходящим только с любопытством и без страха. Кривая, сделанная мистером Брюсом, показывает сильное волнение и…

Я услышал металлический щелчок сбоку от себя и поспешно обернулся. Это был инспектор Барни О'Коннор, вышедший из тени с парой наручников на руках.

– Джеймс Брюс, вы арестованы, – сказал он.

В моем сознании, и я думаю, в сознании некоторых других, промелькнула картина другого стула с электропроводкой.

Ученый взломщик

– Я готов поспорить с тобой на коробку сигар, что ты не знаешь самой захватывающей истории в твоей собственной газете сегодня вечером, – заметил Кеннеди, когда однажды вечером я пришел с четырьмя или пятью газетами, которые я имел привычку читать, чтобы посмотреть, обогнали ли они “Стар” в получении каких-либо важных новостей.

– Держу пари, что знаю, – сказал я, – я был одним из примерно дюжины тех, кто это придумал. Это процесс по делу об убийстве Шоу. Нет другой такой истории.

– Я боюсь, что сигары за тобой, Уолтер. На второй странице, переполненной множеством несвежих сенсаций, которые все читали пятьдесят раз, теперь ты найдешь то, что обещает стать настоящей сенсацией, любопытный отчет в полстолбца о внезапной смерти Джона Г. Флетчера.

Я рассмеялся.

– Крейг, – сказал я, – когда ты ставишь простую смерть от апоплексического удара против судебного разбирательства по делу об убийстве, и такого судебного разбирательства, что ж, ты разочаровываешь меня – вот и все.

– Это простой случай апоплексического удара? – спросил он, расхаживая взад и вперед по комнате, в то время как я задавался вопросом, почему он должен волноваться из-за того, что, в конце концов, казалось самой обычной новостью. Затем он взял газету и медленно прочитал отчет вслух.

ДЖОН Г. ФЛЕТЧЕР, СТАЛЬНОЙ МАГНАТ, ВНЕЗАПНО УМИРАЕТ.

СЕЙФ ОТКРЫТ, НО БОЛЬШАЯ СУММА НАЛИЧНЫХ НЕТРОНУТА

Джон Грэм Флетчер, пожилой филантроп и сталелитейный мастер, был найден мертвым сегодня утром в своей библиотеке в своем доме на Флетчервуд, Грейт-Нек, Лонг-Айленд. Как ни странно, сейф в библиотеке, в котором он хранил свои бумаги и крупную сумму наличных, был найден открытым, но, насколько удалось выяснить, ничего не пропало.

Мистер Флетчер всегда имел обыкновение вставать в семь часов. Сегодня утром его экономка встревожилась, когда он не появился к девяти часам. Прислушиваясь у двери, она не услышала ни звука. Дверь была не заперта, и, войдя, она обнаружила бывшего сталелитейного магната безжизненно лежащим на полу между его спальней и примыкающей к ней библиотекой. Его личный врач, доктор У. К. Брайант, был немедленно уведомлен.

Тщательный осмотр тела показал, что его лицо было слегка обесцвечено, а причиной смерти врач назвал апоплексический удар. Очевидно, он уже был мертв около восьми или девяти часов, до того, как его обнаружили.

У мистера Флетчера остался племянник Джон Г. Флетчер II, который является профессором бактериологии Блейка в университете, и внучатая племянница мисс Хелен Бонд. Профессору Флетчеру сообщили об этом печальном происшествии вскоре после того, как он покинул занятия сегодня утром, и он поспешил во Флетчервуд. Он не сделал никакого заявления, кроме того, что был невыразимо потрясен. Мисс Бонд, которая в течение нескольких лет жила у родственников, мистера и миссис Фрэнсис Грин из Литтл-Нек, потрясена случившимся.

– Уолтер, – добавил Кеннеди, отложив газету и без дальнейших препирательств перейдя прямо к делу, – в этом сейфе чего-то не хватало.

Мне не нужно было выражать тот интерес, который я теперь действительно испытывал, и Кеннеди поспешил воспользоваться этим.

– Как раз перед тем, как ты вошел, – продолжил он, – Джек Флетчер позвонил мне из Грейт-Нека. Ты, вероятно, этого не знаешь, но в узком кругу университета в частном порядке сообщалось, что старый Флетчер должен был оставить большую часть своего состояния, чтобы основать великую школу профилактической медицины, и что единственным условием было то, что его племянник должен быть деканом школы. Профессор сказал мне по телефону, что завещание пропало из сейфа, и что это была единственная пропавшая вещь. По его волнению я заключаю, что в этой истории есть нечто большее, чем он хотел рассказать по телефону. Он сказал, что его машина по дороге в город, и спросил, не приеду ли я и не помогу ему. Он не сказал, как. Теперь я узнаю все подробно, и я собираюсь попросить тебя поехать со мной, Уолтер, с особой целью, чтобы это не попало в газеты, понимаешь? Пока мы не разберемся в этом.

Через несколько минут зазвонил телефон, и посыльный объявил, что машина ждет. Мы поспешили к ней; шофер небрежно откинулся на сиденье, и мы с поразительной скоростью проехали через город и реку и выехали на дорогу в Грейт-Нек.

Я уже начал чувствовать что-то от энтузиазма Кеннеди к приключениям. Я с полдюжины раз ловил себя на том, что готов рискнуть заподозрить неладное, но только для того, чтобы снова погрузиться в молчание при виде непроницаемого выражения лица Кеннеди. Что за тайна ждала нас в огромном одиноком доме на Лонг-Айленде?

Мы нашли Флетчервуд в великолепном поместье прямо на берегу залива, с длинной подъездной дорожкой, ведущей к двери. Профессор Флетчер встретил нас у входа, и я был рад отметить, что он вовсе не воспринимал меня как незваного гостя, а, казалось, испытывал некоторое облегчение от того, что кто-то, кто разбирается в газетах, может встать между ним и любыми репортерами, которые могли бы заглянуть.

Он провел нас прямо в библиотеку и закрыл дверь. Казалось, ему не терпелось рассказать свою историю.

– Кеннеди, – начал он, почти дрожа от волнения, – посмотри на эту дверь сейфа.

Мы посмотрели. Она была просверлена таким образом, чтобы нарушить комбинацию. Это была тяжелая дверь, плотно прилегающая, и это был лучший вид маленького сейфа, который был создан на современном уровне техники. И все же было ясно, что в него кто-то вмешался, и успешно. Кто был этот ученый-взломщик, который, по-видимому, совершил невозможное? Это была не обычная рука и мозг, которые выполнили эту “работу”.

Флетчер широко распахнул дверь и указал на небольшое помещение внутри, стальная дверь которого была взломана. Затем он осторожно вынул из него стальную коробку и поставил ее на библиотечный стол.

Я полагаю, все смотрели на эту коробку? – быстро спросил Крейг.

На лице Флетчера промелькнула улыбка.

– Я думал об этом, Кеннеди, – сказал он. – Я вспомнил, что ты когда-то говорил мне об отпечатках пальцев. Только я сам прикасался к ней, и я был осторожен, брал только с боков. Завещание было помещено в эту коробку, и ключ от коробки обычно находился в замке. Что ж, завещание исчезло. Вот и все, больше ничего не тронули. Но хоть убей, я не могу найти на коробке ни следа, ни отпечатка пальца. В такую жаркую и влажную летнюю ночь, как вчера, я должен сказать, что вполне вероятно, что любой, кто прикоснется к этой металлической коробке, оставит следы пальцев. Разве ты так не думаешь, Кеннеди?

Кеннеди кивнул и продолжил осматривать место, где был взломан сейф. Нас разбудил тихий свист: подойдя к столу, Крейг оторвал белый лист бумаги от лежащего там блокнота и нанес на него пару мелких частиц.

– Я обнаружил, что они прилипли к зазубренным краям стали там, где ее выдавили, – сказал он. Затем он выхватил карманную лупу. – Не из резиновой перчатки, – прокомментировал он наполовину про себя. – Клянусь Юпитером, на одной стороне их видны линии, которые выглядят так, как будто это линии человеческих пальцев, а другая сторона совершенно гладкая. Нет ни малейшего шанса использовать их в качестве подсказки, за исключением… Ну, я не знал, что преступники в Америке знают этот трюк.

– Какой трюк?

– Ты знаешь, как увлечены новые детективы системой отпечатков пальцев? Ну, первое, что сделали некоторые современные преступники в Европе, – это надели резиновые перчатки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Но ты не можешь очень хорошо работать в резиновых перчатках. Прошлой осенью в Париже я слышал об одном парне, который доставил полиции много хлопот. Он никогда не оставлял следов, или, по крайней мере, в этом не было ничего хорошего, если бы он это сделал. Он слегка покрасил руки жидкой резиной, которую изобрел сам. Эффект был как от резиновых перчаток, но он мог свободно пользоваться пальцами практически с той же остротой прикосновения. Флетчер, что бы ни лежало в основе этого дела, я уверен, что тебе придется иметь дело не с обычным преступником.

– Как ты думаешь, есть ли у него какие-нибудь родственники, кроме тех, о которых мы знаем? – спросил я Кеннеди, когда Флетчер ушел, чтобы позвать слуг.

– Нет, – ответил он, – я думаю, что нет. Флетчер и Хелен Бонд, его троюродная сестра, с которой он помолвлен, – единственные двое.

Кеннеди продолжал изучать библиотеку. Он входил и выходил из дверей, осматривал окна и сейф со всех сторон.

– Спальня старого джентльмена здесь, – сказал он, указывая на дверь. – Любой шум или, возможно, даже свет, проникающий через фрамугу из библиотеки, может разбудить его. Предположим, он внезапно проснулся и вошел в эту дверь. Он видит вора за работой над сейфом. Да, эта часть реконструкции истории проста. Но кто был незваным гостем?

В этот момент вернулся Флетчер со слугами. Допрос был долгим и утомительным, и ни к чему не привел, кроме того, что дворецкий признался, что не уверен, были ли заперты окна в библиотеке. Садовник был очень туп, но, в конце концов, сообщил один, возможно, важный факт. Утром он заметил, что задние ворота, ведущие на заброшенную дорогу ближе к заливу, чем главное шоссе перед домом, были открыты. Ею редко пользовались, и она закрывалась только на обычный крючок. Тот, кто открыл ее, очевидно, забыл повесить крючок. Ему показалось странным, что дверь была открыта, и, закрывая ее, он заметил в грязи на проезжей части следы, которые, казалось, указывали на то, что там стоял автомобиль.

После того как слуги ушли, Флетчер попросил нас извинить его на некоторое время, так как он хотел сбегать к Гринам, которые жили на другой стороне залива. По его словам, мисс Бонд была совершенно подавлена смертью своего дяди и находилась в крайне нервном состоянии. Между тем, если бы нам понадобилась какая-нибудь машина, мы могли бы воспользоваться машиной его дяди или вообще чем-нибудь поблизости.

– Уолтер, – сказал Крейг, когда Флетчер ушел, – я хочу вернуться в город сегодня вечером, и у меня есть кое-что, что я хотел бы, чтобы ты тоже сделал.

Вскоре мы уже мчались обратно по великолепной дороге в Лонг-Айленд-Сити, пока он излагал нашу программу.

– Ты пойдешь в офис “Стар”, – сказал он, – и просмотришь все вырезки обо всей семье Флетчер. Получи также полную историю жизни Хелен Бонд – что она делала в обществе, с кем ее видели в основном, совершала ли она какие-либо поездки за границу и была ли она когда-либо помолвлена – ты знаешь, все, что может быть важным. Я поднимусь в квартиру, чтобы взять свою камеру, а затем в лабораторию, чтобы взять кое-какие довольно громоздкие принадлежности, которые я хочу взять с собой во Флетчервуд. Встретимся на станции Коламбус-Серкл, скажем, в половине одиннадцатого.

Затем мы расстались. Мои поиски выявили тот факт, что мисс Бонд всегда была близка с ультрамодным окружением, провела прошлое лето в Европе, большую часть времени в Швейцарии и Париже с Гринами. Насколько я мог выяснить, о ее помолвке никогда не сообщалось, но множество состояний, а также иностранных титулов мелькали в палате сталелитейного магната.

Мы с Крейгом встретились в назначенное время. У него было с собой много всякой всячины, и это не прибавило нам комфорта, когда мы помчались обратно, но прошло не более получаса, прежде чем мы снова оказались рядом с Грейт-Нек.

Однако вместо того, чтобы сразу вернуться во Флетчервуд, Крейг велел шоферу остановиться на заводе местной компании по производству электроэнергии, где он спросил, может ли он посмотреть запись о количестве тока, использованного прошлой ночью.

Кривая, нанесенная на линейчатую поверхность листа автоматической регистрирующей стрелкой, была нерегулярной, показывая подъемы и спады тока, резко повышаясь с заходом солнца и постепенно снижаясь после девяти часов, когда свет гас. Однако где-то между одиннадцатью и двенадцатью часами нерегулярное падение кривой было прервано довольно заметным поворотом вверх.

Крейг спросил рабочих, обычно ли это происходит. Они были совершенно уверены, что кривая, как правило, постепенно снижалась до двенадцати часов, когда отключалось питание. Но они не увидели в этом ничего примечательного. – О, я полагаю, в некоторых больших домах были гости, – предположил бригадир, – и, возможно, просто для того, чтобы показать место, они включили все огни. Я не знаю, сэр, что это было, но это не мог быть сильный скачек, иначе мы бы заметили это в то время, и свет был бы тусклым.

– Хорошо, – сказал Крейг, – просто понаблюдайте и посмотрите, не повторится ли это сегодня вечером примерно в то же время.

– Хорошо, сэр.

– А когда вы закроете завод на ночь, вы принесете карточку учета во Флетчервуд? – спросил Крейг, засовывая купюру в карман рубашки бригадира.

– Я так и сделаю, и благодарю вас, сэр.

Было почти половина двенадцатого, когда Крейг установил свой аппарат в библиотеке во Флетчервуде. Затем он вывинтил все лампочки из люстры в библиотеке и прикрепил на их места соединения обычным зеленым шелковым гибким тросом. Затем они были соединены с небольшим инструментом, который мне показался похожим на дрель. Он заткнул сверло куском войлока и приложил его к дверце сейфа.

Я слышал глухое "тат-тат" дрели. Войдя в спальню и закрыв дверь, я обнаружил, что он все еще слышен мне, но старик, склонный к глухоте и спящий, вряд ли был бы им разбужен. Примерно через десять минут Крейг показал аккуратную маленькую дырочку в дверце сейфа напротив той, которую взломщик проделал в комбинации.

– Я рад, что ты ни при чем, – сказал я, – иначе мы могли бы бояться тебя, возможно, даже заставили бы предоставить алиби за вчерашний день!

Крейг проигнорировал мое подшучивание и сказал таким тоном, каким он мог бы говорить перед классом студентов, изучающих тонкое искусство научного взлома сейфов:

– Теперь, если кривая энергетической компании сегодня такая же, как и прошлой ночью, это покажет, как это было сделано. Я хотел быть в этом уверен, поэтому решил попробовать этот аппарат, который я контрабандой привез из Парижа в прошлом году. Я полагаю, что старик случайно проснулся и услышал это.

Затем он отодвинул дверь внутреннего отсека, которая была взломана.

– Возможно, мы сможем что-то узнать, посмотрев на эту дверь и изучив следы, оставленные отмычкой, с помощью моего нового инструмента, – сказал он.

На библиотечном столе он закрепил устройство с двумя вертикальными стойками, поддерживающими циферблат, который он назвал “динамометром”. Стойки были закреплены сзади, и все это напомнило мне миниатюрную гильотину.

– Это мой механический детектив, – гордо сказал Крейг. – Он был разработан самим Бертильоном, и он лично дал мне разрешение скопировать его собственную машину. Видишь ли, она предназначена для измерения давления. Теперь давай возьмем обычный лом и посмотрим, какое давление потребуется, чтобы воспроизвести эти метки на этой двери.

Крейг положил кусок стали на динамометр в том положении, которое он занимал в сейфе, и крепко закрепил его. Затем он взял отмычку и надавил на нее изо всех сил. Стальная дверь была соединена с индикатором, и стрелка вращалась до тех пор, пока не показала давление, которое мог оказать только сильный человек. Сравнивая отметки, сделанные на стали в ходе эксперимента и взломщиком сейфов, было очевидно, что в таком давлении не было необходимости. Очевидно, замок на двери был всего лишь пустяковым делом, а сама сталь была не очень прочной. Создатели сейфов полагались на первую линию обороны, чтобы отразить нападение.

Крейг пробовал снова и снова, с каждым разом применяя все меньше силы. Наконец он получил отметину, почти похожую на первоначальные отметины на стали.

– Ну-ну, что ты об этом думаешь? – воскликнул он задумчиво. – Эту часть работы мог бы выполнить и ребенок.

Как раз в этот момент погас свет на ночь. Крейг зажег масляную лампу и сидел в тишине, пока не появился бригадир электроустановки с карточкой, на которой была изображена кривая, практически идентичная той, что была прошлой ночью.

Несколько мгновений спустя машина профессора Флетчера подъехала к дому, и он присоединился к нам с озабоченным и встревоженным выражением лица, которое не мог скрыть.

– Она ужасно расстроена внезапностью всего этого, – пробормотал он, опускаясь в кресло. – Шок был слишком сильным для нее. На самом деле, у меня не хватило духу рассказать ей что-нибудь об ограблении, бедняжка. – Затем через мгновение он спросил, – есть еще какие-нибудь подсказки, Кеннеди?

– Ну, ничего особо важного. Я всего лишь пытался восстановить историю ограбления, чтобы выяснить мотив и несколько деталей; тогда, когда появятся настоящие улики, нам не придется так много рассказывать. Взломщик, безусловно, был умен. Он использовал электрическую дрель, чтобы взломать комбинацию.

– Ух ты! – воскликнул профессор, – неужели это так? Должно быть, он выше среднего. Это интересно.

– Кстати, Флетчер, – сказал Кеннеди, – я бы хотел, чтобы ты представил меня завтра своей невесте. Я хотел бы познакомиться с ней поближе.

– С удовольствием, – ответил Флетчер, – только ты должен быть осторожен в том, о чем говоришь. Помни, смерть дяди была для нее настоящим потрясением, он был ее единственным родственником, кроме меня.

– Так и будет, – пообещал Кеннеди, – и, кстати, ей может показаться странным, что я здесь в такое время. Возможно, тебе будет лучше сказать ей, что я специалист по нервным расстройствам или что-то в этом роде – что-нибудь, что не связывало бы меня с ограблением, о котором, как ты говоришь, ты ей не сказал.

Следующим утром я увидел Кеннеди на рассвете, потому что у него не было очень хорошей возможности что-либо сделать ночью, кроме как восстановить детали. Теперь он стоял у задних ворот со своей камерой, где я обнаружил, что он поворачивает ее концом вниз и фотографирует дорогу. Вместе мы тщательно обыскали лес и дорогу около ворот, но не смогли обнаружить абсолютно ничего.

После завтрака я импровизировал в темной комнате и проявил пленки, в то время как Крейг пошел по проселочной дороге вдоль берега “в поисках улик”, как он кратко сказал. Ближе к полудню он вернулся, и я увидел, что он погружен в мрачные размышления. Поэтому я ничего не сказал, но протянул ему фотографии дороги. Он взял их и выложил в длинную шеренгу на полу библиотеки. Они, казалось, состояли из небольших грядок грязи по обе стороны от ряда правильных круглых пятен, некоторые из которых были очень четкими и отчетливыми по бокам, другие – совершенно неясными в центре. Время от времени там, где вы ожидали бы увидеть одно из пятен, просто для симметрии вещи, его не хватало. Когда я посмотрел на ряд фотографий на полу, я увидел, что это была фотография следа, оставленного автомобильной шиной, и я вдруг вспомнил, что сказал садовник.

Затем Крейг представил результаты своей утренней работы, которая состояла из нескольких десятков листов белой бумаги, аккуратно разделенных на три пачки. Их он также разложил длинными рядами на полу, каждая пачка в отдельной линии. Затем я начал понимать, что он делает, и завороженно наблюдал, как он, стоя на четвереньках, жадно просматривает бумаги и сравнивает их с фотографиями. Наконец он очень решительно собрал два комплекта бумаг и выбросил их. Затем он немного сдвинул третий набор и положил его вплотную параллельно фотографиям.

– Посмотри на это, Уолтер, – сказал он. – Теперь сделай это глубокое и острое углубление. Ну, на фотографии есть соответствующий снимок. Так что ты можешь выбрать их один за другим. Теперь вот один из них вообще отсутствует на бумаге. Так оно и есть на фотографии.

Почти как школьник в своем ликовании, он сравнивал маленькие круглые круги, сделанные металлическими вставками в “противоскользящей” автомобильной шине. Снова и снова я видел подобные отпечатки, оставленные в пыли и грязи асфальтированной улицы или грязи дороги. Мне никогда не приходило в голову, что их можно как-то использовать. И все же Крейг был здесь, спокойно прослеживая сходство у меня на глазах, идентифицируя отметки, сделанные на фотографии, с отпечатками, оставленными на клочках бумаги.

Когда я последовал за ним, у меня возникло очень странное чувство восхищения его гением.

– Крейг, – воскликнул я, – это отпечаток большого пальца автомобиля.

– И это говорит желтый журналист, – весело ответил он. – Система отпечатков большого пальца, применяемая к автомобилям. Я уже вижу воскресный очерк, который у тебя в голове, с этим заголовком. Да, Уолтер, это именно то, что есть. Берлинская полиция использовала его несколько раз с самыми поразительными результатами.

– Но, Крейг, – внезапно воскликнул я, – отпечатки на бумаге, где ты их взял? Что это за машина?

– Это не очень далеко отсюда, – наставительно ответил он, и я увидел, что он больше не скажет ничего, что могло бы навести на кого-либо ложное подозрение. Тем не менее, мое любопытство было так велико, что, если бы была возможность, я, конечно, опробовал бы его план на всех машинах в гараже Флетчера.

Кеннеди больше ничего не сказал, и мы позавтракали в тишине. Флетчер, который решил пообедать с Гринами, позвонил Кеннеди по телефону, чтобы сказать ему, что он может навестить мисс Бонд позже днем.

– И я могу принести аппарат, который я однажды описал тебе, чтобы определить, в каком именно нервном состоянии она находится? – спросил он. Очевидно, ответ был утвердительным, потому что Кеннеди повесил трубку с удовлетворенным “До свидания”.

– Уолтер, я хочу, чтобы ты пошел со мной сегодня днем в качестве моего помощника. Помни, что теперь я доктор Кеннеди, специалист по нервным заболеваниям, а ты доктор Джеймсон, мой коллега, и мы должны проконсультироваться по самому важному делу.

– Ты думаешь, это честно? – горячо спросил я, – застать эту девушку врасплох, втереться к ней в доверие в качестве медицинского консультанта и вытянуть из нее какой-нибудь факт, изобличающий кого-то? Я полагаю, что таков твой план, и мне не нравится этика, или, скорее, отсутствие этики, в этом деле.

– А теперь подумай минутку, Уолтер. Возможно, я ошибаюсь; я не знаю. Конечно, я чувствую, что цель оправдает средства. У меня есть идея, что я могу получить от мисс Бонд единственную нужную мне улику, которая приведет прямо к преступнику. Кто знает? У меня есть подозрение, что то, что я собираюсь сделать, является высшей формой твоей так называемой этики. Если то, что говорит нам Флетчер, правда, то эта девушка сходит с ума из-за этого. Почему она должна быть так потрясена смертью дяди, с которым не жила? Я говорю тебе, что она знает кое-что об этом деле, что нам тоже необходимо знать. Если она никому не расскажет, это съест ее разум. Я добавлю ужин к коробке сигар, мы уже поспорили на это дело, что то, что я собираюсь сделать, будет к лучшему – к лучшему для нее.

Я снова уступил, потому что начинал все больше и больше верить в старого Кеннеди, которого я видел превращенным в первоклассного детектива, и мы вместе отправились к Гринам, Крейг нес что-то в одной из тех длинных черных сумок, которые используют врачи.

Флетчер встретил нас на подъездной дорожке. Казалось, он был очень взволнован, потому что его лицо осунулось, и он нервно переступал с одной ноги на другую, из чего мы сделали вывод, что мисс Бонд чувствует себя хуже. Был поздний вечер, почти на грани сумерек, когда он провел нас через приемную, а оттуда на длинную веранду с видом на залив и благоухающую жимолостью.

Мисс Бонд полулежала в плетеном кресле, когда мы вошли. Она начала подниматься, чтобы поприветствовать нас, но Флетчер мягко удержал ее, сказав, представляя нас, что, по его мнению, врачи простят любую неформальность со стороны инвалида.

Флетчер был довольно славным парнем, и он мне начал нравиться; но вскоре я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, что он такого сделал, чтобы заслужить такую девушку, как Хелен Бонд. Она была тем, что я бы назвал идеальным типом “новой” женщины, – высокой и спортивной, но без какого-либо налета манерности. Самой первой мыслью, которая поразила меня, была неуместность девушки ее типа, страдающей от приступа “нервов”, и я был уверен, что все должно быть так, как сказал Крейг, что она скрывает секрет, который оказывает на нее ужасное воздействие. Случайный взгляд, возможно, и не выдал бы истинного состояния ее чувств, потому что ее темные волосы, большие карие глаза и загар на лице и руках свидетельствовали о чем угодно, только не о неврастении. Инстинктивно чувствовалось, что она, при всей своей атлетической грации, была прежде всего женственной женщиной.

Солнце, опускающееся за холмы по ту сторону залива, смягчало коричневый цвет ее кожи и, как я заметил, внимательно наблюдая за ней, частично скрывал нервозность, которая была совершенно неестественной для девушки с таким самообладанием. Когда она улыбнулась, в ее улыбке была фальшивая нотка; она была натянутой, и мне было достаточно очевидно, что она переживает ментальный ад противоречивых эмоций, которые убили бы женщину с меньшим самообладанием.

Я почувствовал, что хотел бы быть на месте Флетчера – вдвойне, когда по просьбе Кеннеди он удалился, оставив меня свидетелем пыток женщины с такой тонкой чувствительностью, за которой уже безжалостно охотились ее собственные мысли.

Тем не менее, я отдам должное Кеннеди за тактичность, о которой я не знал, что старик обладал. Он очень хорошо справился с предварительными вопросами для псевдодоктора, обращаясь ко мне как к своему помощнику по несущественным вопросам, которые позволили мне “сохранить лицо” идеально. Когда он подошел к критическому моменту открытия черной сумки, он сделал очень уместное и легкое замечание о том, что не взял с собой никаких острых блестящих инструментов или неприятных черных наркотиков.

– Все, что я хочу сделать, мисс Бонд, это сделать несколько простых небольших тестов вашего нервного состояния. Один из них мы, специалисты, называем временем реакции, а другой – тестом сердечной деятельности. Ни то, ни другое не имеет никакой серьезности, поэтому я прошу вас не волноваться, ибо главная ценность состоит в том, чтобы пациент был совершенно спокоен и нормален. После того, как они закончатся, я думаю, что буду знать, прописывать ли мне абсолютный покой или поездку в Ньюпорт.

Она томно улыбнулась, когда он надел длинную, плотно облегающую резиновую перчатку на ее стройное предплечье, а затем заключил ее в более крупное, абсолютно негибкое кожаное покрытие. Между резиновой перчаткой и кожаным покрытием находилась жидкость, сообщающаяся со стеклянной трубкой с чем-то вроде циферблата. Крейг часто объяснял мне, как давление крови наиболее точно регистрируется на циферблате, показывая различные эмоции так остро, как если бы вы заглянули в самый разум субъекта. Я думаю, что психологи-экспериментаторы называли эту штуку “плетизмографом”.

Затем у него был прибор, который измерял время процедуры. Существенной частью этого прибора была работа очень тонкого секундомера, и эта обязанность была возложена на меня. Это было не что иное, как измерение времени, прошедшего между его вопросами к ней и ее ответами, в то время как он записывал фактические вопросы и ответы и отмечал результаты, которые я давал. Никто из нас не был знаком с этим процессом, потому что, когда мы учились в колледже, эти инструменты только начинали использоваться в Америке. Кеннеди никогда не позволял своей конкретной области науки сужать его кругозор, но взял за правило быть в курсе всех важных открытий и методов в других областях. Кроме того, я читал статьи о хроноскопе, плетизмографе, сфигмографе и других новых психологических инструментах. Однако Крейг справился с этим, как будто он занимался подобными вещами каждый день.

– Итак, мисс Бонд, – сказал он, и его голос был таким успокаивающим и убедительным, что я видел, что она ни на йоту не нервничала из-за наших простых приготовлений, – процедура похожа на игру в детской комнате – вот в чем она заключается: я скажу слово, например, "собака". Вы должны немедленно сказать первое слово, которое придет вам в голову, подсказанное им – скажите "кошка". Я скажу "цепь", например, и, вероятно, вы ответите "ошейник" и так далее. Вы понимаете, что я имею в виду? Без сомнения, это может показаться смешным, но прежде чем мы закончим, я уверен, что вы поймете, насколько ценен такой тест, особенно в таком простом случае нервозности, как ваш.

Я не думаю, что она нашла какое-то зловещее толкование в его словах, но я нашел, и если когда-нибудь и хотел возразить, то только тогда, но мой голос, казалось, застрял у меня в горле.

Он только начинал. Было ясно, что от меня зависело сдаться и не вмешиваться. Так внимательно, как только мог, я не сводил глаз с часов и других приборов, в то время как мои уши и сердце со смешанными чувствами следили за низким, музыкальным голосом девушки.

Я не буду приводить весь тест, потому что многое из него, особенно в начале, было на самом деле бесполезным, поскольку оно просто вело к “неожиданным испытаниям”. От бесцветных вопросов Кеннеди внезапно перешел в атаку. Это было сделано в одно мгновение, когда мисс Бонд была полностью обезоружена и потеряла бдительность.

– Спокойной ночи, – сказал Кеннеди.

– День, – последовал ответ от мисс Бонд.

– Автомобиль.

– Лошадь.

– Залив.

– Пляж.

–Дорога.

– Лес.

– Ворота.

– Забор.

– Тропинка.

– Кусты.

– Крыльцо.

– Дом.

Заметил ли я или вообразил слабое колебание?

– Окно.

– Занавес.

Да, в тот раз это было ясно. Но слова быстро следовали одно за другим. Покоя не было. У нее не было возможности собраться с мыслями. Я отметил заметную разницу во времени реакции и, сочувствуя, проклял этот холод; научная третья степень.

– Париж.

– Франция.

– Латинский квартал.

– Студенты.

– Апачи.

Крейг произнес это с искаженным произношением “Апаши”.

– Действительно, доктор Кеннеди, – сказала она, – я ничего не могу связать с этим словом. Ну, да, les vaches, я полагаю.

– Вам лучше не отвечать на этот вопрос. Я потратил впустую много секунд. Очень хорошо, давайте попробуем еще раз, – ответил он с напускной беззаботностью, хотя ответ, казалось, заинтересовал его, потому что “les vaches” означало “коровы”, иначе известные как полиция.

Ни один адвокат не смог бы упиваться возможностью задавать наводящие вопросы более безжалостно, чем Кеннеди. Он произнес свои слова резко и неожиданно.

– Люстра.

– Свет.

– Электрический свет, – подчеркнул он.

– Бродвей, – ответила она, пытаясь заставить новую ассоциацию идей заменить ту, которую она старалась скрыть.

– Сейф.

– Хранилище.

Краем глаза я мог видеть, что индикатор показывал чрезвычайно усиленную сердечную деятельность. Что касается времени реакции, я отметил, что оно становилось все длиннее и значительнее. Он безжалостно настаивал на своих словах. Мысленно я проклял его.

– Резиновый.

– Шина.

– Сталь.

– Питсбург, – крикнула она наугад.

– Сейф, – никакого ответа.

– Замок.

Снова никакого ответа. Он торопил свои слова. Я наклонился вперед, напряженный от волнения и сочувствия.

– Ключ.

Тишина и трепетание индикатора артериального давления.

– Уилл.

Как только было произнесено последнее слово, ее выражение испуганного вызова исчезло. С криком боли она вскочила на ноги.

– Нет, нет, доктор, вы не должны, вы не должны, – воскликнула она, протягивая руки. – Почему вы выбираете эти слова из всех остальных? Может ли это быть…

Если бы я не поймал ее, я думаю, она упала бы в обморок.

Индикатор показывал сердце, попеременно бьющееся от лихорадочного возбуждения и почти замирающее от страха. Что бы Кеннеди сделал дальше, подумал я, решив отключить его как можно скорее. С того момента, как я увидел ее, я был очарован ею. Я знал, что на моем месте должен был быть Флетчер, хотя не могу не сказать, что испытывал определенное мрачное удовольствие, поддерживая даже на мгновение такую женщину в трудную минуту.

– Неужели вы догадались о том, о чем никто в мире, нет, даже милый старина Джек, не знает. О, я сойду с ума, с ума, с ума!

Кеннеди мгновенно вскочил на ноги и направился к ней. Выражение его глаз было для нее достаточным ответом. Она знала, что он знает, и она побледнела и вздрогнула, отпрянув от него.

– Мисс Бонд, – сказал он голосом, который привлекал внимание, он был низким и вибрировал от чувства, – мисс Бонд, вы когда-нибудь лгали, чтобы защитить друга?

– Да, – сказала она, встретившись с ним взглядом.

– Я тоже смогу, – ответил тот же напряженный голос, – когда узнаю правду об этом друге.

Тогда в первый раз слезы хлынули бурей. Ее дыхание было быстрым и лихорадочным.

– Никто никогда не поверит, никто не поймет. Они скажут, что я убила его, что я убила его.

Все это время я стоял почти безмолвный, озадаченный. Что все это значило?

– Нет, – сказал Кеннеди, – нет, потому что они никогда об этом не узнают.

– Никогда не узнают?

– Никогда, если, в конце концов, справедливость восторжествует. Завещание у вас? Или вы его уничтожили?

Это был смелый ход.

– Да. Нет. Вот оно. Как я могу уничтожить его, если оно сжигает саму мою душу?

Она буквально вырвала бумагу из-за пазухи своего платья и в ужасе отбросила ее от себя.

Кеннеди поднял завещание, открыл и торопливо просмотрел.

– Мисс Бонд, – сказал он, – Джек никогда не узнает об этом ни слова. Я скажу ему, что завещание было неожиданно найдено в столе Джона Флетчера среди других бумаг. Уолтер, поклянитесь своей честью джентльмена, что это завещание было найдено в столе старого Флетчера.

– Доктор Кеннеди, как я могу вас отблагодарить? – воскликнула она, устало опускаясь в кресло и прижимая руки к пульсирующему лбу.

– Просто расскажите мне, как вы получили это завещание, чтобы, когда вы с Флетчером поженитесь, я мог быть вам таким же хорошим другом, без всяких подозрений, как и ему. Я думаю, полное признание пошло бы вам на пользу, мисс Бонд. Вы бы предпочли, чтобы доктор Джеймсон этого не слышал?

– Нет, он может остаться.

– Это все, что я знаю, мисс Бонд. Прошлым летом в Париже с Гринами вы, должно быть, случайно слышали о Пилларде, апаче, одном из самых известных взломщиков, которых когда-либо создавал мир. Вы разыскали его. Он научил вас, как красить пальцы резиновой композицией, как пользоваться электродрелью, как пользоваться старомодным ломом. Вы отправились во Флетчервуд по проселочной дороге примерно в четверть двенадцатого в ночь ограбления в маленьком электрическом катере Гринов. Вы вошли в библиотеку через незапертое окно, подключили дрель к электрическим соединениям люстры. Вы должны были работать быстро, потому что электричество отключалось в полночь, но вы не могли выполнить работу позже, когда они спали более крепко, по той же самой причине.

Это было сверхъестественно, когда Кеннеди поспешил с реконструкцией сцены, почти невероятно. Девушка зачарованно наблюдала за ним.

– Джон Флетчер не спал той ночью. Так или иначе, он услышал вас за работой. Он вошел в библиотеку и при свете, льющемся из его спальни, увидел, кто это был. В гневе он, должно быть, обратился к вам, и его страсть взяла верх над возрастом – он внезапно упал на пол с апоплексическим ударом. Когда вы склонились над ним, он умер. Но почему вы вообще решились на такое глупое предприятие? Разве вы не знали, что другие люди знали о завещании и его условиях, что, в конце концов, вас обязательно выследят, если не друзья, то враги? Как, по-вашему, вы могли бы извлечь выгоду, уничтожив завещание, положения которого были известны другим?

Любая другая женщина, кроме Хелен Бонд, впала бы в истерику задолго до того, как Кеннеди закончил безжалостно излагать один факт за другим в своей истории. Но, что касается ее, то облегчение теперь, после напряжения многих часов сокрытия, казалось, заставило ее пойти до конца и сказать правду.

Что это было? Был ли у нее какой-то тайный любовник, ради которого она рискнула всем, чтобы сохранить семейное состояние? Или она защищала кого-то, кто был ей дороже собственной репутации? Почему Кеннеди заставил Флетчера уйти?

Ее глаза опустились, а грудь вздымалась и опускалась от сдерживаемых эмоций. И все же я едва был готов к ее ответу, когда, наконец, она медленно подняла голову и спокойно посмотрела нам в лицо.

– Я сделала это, потому что люблю Джека.

Никто из нас не произнес ни слова. Я, по крайней мере, полностью подпал под чары этой властной женщины. Правильно это или нет, но я не мог сдержать чувства восхищения и изумления.

– Да, – сказала она, и ее голос дрожал от волнения, – как бы странно это ни звучало для вас, но не любовь к себе заставила меня сделать это. Я была, я безумно влюблена в Джека. Ни один другой мужчина никогда не вызывал такого уважения и любви, как он. Над его работой в университете я изрядно позлорадствовала. И все же… и все же, доктор Кеннеди, разве вы не видите, что я отличаюсь от Джека? Что бы я делала с доходом жены даже декана новой школы? Рента, предусмотренная для меня в этом завещании, ничтожна. Мне нужны миллионы. С самого раннего детства меня так воспитывали. Я всегда ожидала такой удачи. Мне дали все, что я хотела. Но когда человек женат, все по-другому – у тебя должны быть свои собственные деньги. Мне нужно состояние, потому что тогда у меня был бы городской дом, загородный дом, яхта, машины, одежда, слуги, которые мне нужны, – они такая же часть моей жизни, как ваша профессия. Они должны быть у меня. И теперь все это должно было выскользнуть из моих рук. Правда, по этой последней воле все должно было пойти так, чтобы Джек был счастлив в своей новой школе. Я могла бы забыть об этом, если бы это было все. Есть и другие состояния, которые были положены к моим ногам. Но я хотела Джека, и я знала, что Джек хочет меня. Дорогой мальчик, он никогда не мог понять, какой совершенно несчастной сделала бы меня интеллектуальная бедность и как мое несчастье, в конце концов, отразилось бы на нем. На самом деле эта великая и благотворительная филантропия, в конце концов, разрушила бы и нашу любовь, и нашу жизнь. Что мне было делать? Стоять в стороне и смотреть, как моя жизнь и моя любовь разрушаются, или отказаться от Джека ради состояния человека, которого я не любила? Хелен Бонд не такая женщина, сказала я себе. Я консультировалась с величайшим адвокатом, которого я знала. Я изложила ему гипотетический случай и спросила его мнение таким образом, чтобы заставить его поверить, что он советует мне, как составить нерушимое завещание. Он рассказал мне о положениях и оговорках, которых следует избегать, особенно при совершении благотворительных действий. Это было то, что я хотела знать. Я бы включила один из этих пунктов в завещание моего дяди. Я практиковалась в дядином письме, пока не смогла так же хорошо подделать этот пункт, как мог бы любой другой. Я выбрала те самые слова, написанные его собственным почерком, чтобы попрактиковаться. Затем я поехала в Париж и, как вы уже догадались, научилась доставать вещи из сейфа, подобного сейфу дяди. Перед Богом клянусь, все, что я планировал сделать, – это получить это завещание, изменить его, заменить и верить, что дядя никогда не заметит изменений. Потом, когда бы он умер, я бы оспорила завещание. Я бы получила свою полную долю либо в судебном порядке, либо путем внесудебного урегулирования. Видите ли, я все это спланировала заранее. Школа была бы основана – я, мы бы ее основали. Какая разница, сказала я, тридцать миллионов или пятьдесят миллионов имеют значение для безличной школы, школы, которой еще даже не существует? Разница в двадцать миллионов долларов или около того, или даже половина ее, означала для меня жизнь и любовь. Я планировала украсть наличные в сейфе, все, что угодно, чтобы отвлечь внимание от завещания и сделать так, чтобы это выглядело как обычное ограбление. Я бы изменила завещание в ту ночь и вернула бы его в сейф до утра. Но этому не суждено было сбыться. Я уже почти открыла сейф, когда в комнату вошел мой дядя. Его гнев полностью вывел меня из себя, и с того момента, как я увидела его на полу, у меня не было ни одной здравой мысли. Я забыла взять наличные, я забыла все, кроме этого завещания. Моей единственной мыслью было, что я должна достать его и уничтожить. Сомневаюсь, что я смогла бы что-то изменить с такими расстроенными нервами. Ну вот, теперь у вас есть вся моя история. Я в вашей власти.

– Нет, – сказал Кеннеди, – поверьте мне, существует ментальный срок давности, который, насколько это касается Джеймсона и меня, уже стер это дело. Уолтер, ты найдешь Флетчера?

Я обнаружил, что профессор нетерпеливо расхаживает взад и вперед по гравийной дорожке.

– Флетчер, – сказал Кеннеди, – ночной отдых – это все, что действительно нужно мисс Бонд. Это просто случай перенапряжения нервов, и это пройдет само собой. Тем не менее, я бы посоветовал сменить обстановку как можно скорее. Хорошего дня, мисс Бонд, и мои наилучшие пожелания вам.

– Хорошего дня, доктор Кеннеди. Хорошего дня, доктор Джеймсон. Я, например, была бы рада сбежать.

Полчаса спустя Кеннеди с хорошо наигранным волнением снова мчал меня в машине к Гринам. Мы буквально ворвались без предупреждения в тет-а-тет на крыльце.

– Флетчер, Флетчер, – воскликнул Кеннеди, – посмотри, что мы с Уолтером только что обнаружили в жестяном сейфе, спрятанном в глубине стола твоего дяди!

Флетчер схватил завещание и при тусклом свете, проникавшем из холла, торопливо прочитал его.

– Слава Богу, – воскликнул он, – школа обеспечена, как я и думал.

– Разве это не великолепно! – пробормотала Хелен.

Верный своему инстинкту, я пробормотал:

– Еще одна хорошая газетная история убита.

Детектив бактериологии

Кеннеди был глубоко погружен в написание лекции о химическом составе различных бактериальных токсинов и антитоксинов, что было мне так же незнакомо, как Камчатка, но так же знакомо Кеннеди, как Бродвей и Сорок вторая улица.

– Действительно, – заметил он, откладывая авторучку и в сотый раз закуривая сигару, – чем больше думаешь о том, как современный преступник упускает свои возможности, тем более удивительным это кажется. Почему они придерживаются пистолетов, хлороформа и синильной кислоты, когда существует такой великолепный ассортимент изысканных методов, которые они могли бы использовать?

– Брось это, старина, – беспомощно ответил я. – Если только это не потому, что у них нет никакого воображения. Я надеюсь, что они им не пользуются. Что стало бы с моим бизнесом, если бы они это сделали? Как бы ты тогда раздобыл какую-нибудь настоящую новость для “Стар”? Пунктирная линия отмечает маршрут, пройденный смертельным микробом; крест указывает место, где антитоксин атаковал его – ха! ха! не так уж много в этом для желтых журналов, Крейг.

– На мой взгляд, Уолтер, это было бы верхом драматизма – гораздо более драматичным, чем послать пулю в человека. Любой дурак может выстрелить из пистолета или перерезать горло, но для того, чтобы быть в курсе событий, нужны мозги.

– Может быть, это и так, – согласился я и продолжил читать, в то время как Кеннеди усердно царапал свою лекцию.

Я упоминаю об этом разговоре как потому, что он имеет отношение к моей истории, по довольно странному совпадению, так и потому, что он показал мне новую сторону удивительных исследований Кеннеди. Он интересовался бактериями не меньше, чем химией, и эта история посвящена бактериям.

Примерно через четверть часа раздался звонок в дверь нашего холла. Представьте себе мое удивление, когда я открыл дверь и увидел хрупкую фигуру, которая казалась самой очаровательной молодой леди, которая была сильно скрыта вуалью. Она была в состоянии, почти граничащем с истерикой, как заметил даже я, несмотря на свою обычную тупость.

– Профессор Кеннеди дома? – с тревогой спросила она.

– Да, мэм, – ответил я, открывая дверь в наш кабинет.

Она приблизилась к нему, повторяя свой вопрос.

– Я профессор Кеннеди. Прошу вас, садитесь, – сказал он.

Присутствие дамы в нашей квартире было такой новинкой, что я действительно забыл исчезнуть, но занялся тем, что поправил мебель и открыл окно, чтобы выветрить запах несвежего табака.

– Меня зовут Эвелин Бисби, – начала она. – Я слышала, профессор Кеннеди, что вы искусны в разгадывании сложных тайн.

– Вы мне льстите, – сказал он в знак признательности. – Кто был настолько глуп, чтобы сказать вам это?

– Друг, который слышал о деле Керра Паркера, – ответила она.

– Прошу прощения, – перебил я, – я не хотел вторгаться. Я, пожалуй, выйду. Я вернусь через час или два.

– Пожалуйста, мистер Джеймсон – это мистер Джеймсон, не так ли?

Я удивленно поклонился.

– Если это возможно, я бы хотела, чтобы вы остались и выслушали мою историю. Мне сказали, что вы и профессор Кеннеди всегда работаете вместе.

Настала моя очередь смутиться от комплимента.

– Миссис Флетчер из Грейт-Нек, – объяснила она, – рассказал мне. Я считаю, что профессор Кеннеди оказал большую услугу Флетчерам, хотя и не знаю, в чем она заключалась. Во всяком случае, я пришла к вам со своим делом, в котором у меня мало надежды получить помощь, если вы не сможете мне помочь. Если профессор Кеннеди не сможет решить эту проблему, что ж, боюсь, никто не сможет. – Она сделала паузу на мгновение, затем добавила, – без сомнения, вы читали о смерти моего опекуна на днях.

Конечно, мы читали. Кто не знал, что Джим Бисби, нефтяной магнат южной Калифорнии, внезапно умер от брюшного тифа в частной больнице доктора Белла, куда его доставили из его великолепной квартиры на Риверсайд-драйв? Кеннеди и я обсуждали это в то время. Мы говорили об искусственности двадцатого века. У людей больше не было домов; у них были квартиры, как я сказал. Они больше не болели старым добрым способом, более того, они даже нанимали специальные комнаты, чтобы умереть в них. Они арендовали залы для проведения ритуальных услуг. Удивительно, что они не наняли Грейвса. Все это было частью нашего разрыва с традициями двадцатого века. Действительно, мы знали о смерти Джима Бисби. Но в этом не было ничего таинственного. Это было просто типично во всем его окружении первого десятилетия двадцатого века в большом искусственном городе – одинокая смерть великого человека, окруженного всем, что можно купить за деньги.

Мы также читали о его подопечной, прекрасной мисс Эвелин Бисби, дальней родственнице. Поскольку от жары в комнате и от волнения, она подняла вуаль, мы очень заинтересовались ею. По крайней мере, я уверен, что даже Кеннеди к этому времени полностью забыл лекцию о токсинах.

– В смерти моего опекуна есть кое-что, – начала она тихим и дрожащим голосом, – что, я уверена, будет расследовано. Возможно, это всего лишь глупые женские страхи, но… До сих пор я не говорила об этом ни одной живой душе, кроме миссис Флетчер. Мой опекун, как вы, возможно, знаете, провел лето в своем загородном доме в Бисби-Холле, штат Нью-Джерси, откуда он довольно неожиданно вернулся около недели назад. Наши друзья думали, что это просто странная прихоть, что он не должен вернуться в город до того, как лето закончится, но это было не так. За день до его возвращения его садовник заболел тифом. Это заставило мистера Бисби вернуться в город на следующий день. Представьте себе его ужас, когда на следующее же утро он обнаружил, что его камердинер болен. Конечно, они немедленно отправились в Нью-Йорк, затем он телеграфировал мне в Ньюпорт, и мы вместе открыли его квартиру в Луи Квинзе.

– Но на этом все не закончилось. Один за другим слуги в Бисби-холле заболевали этой болезнью, пока пятеро из них не умерли. Затем последовал последний удар – мистер Бисби пал жертвой в Нью-Йорке. До сих пор меня щадили. Но кто знает, сколько еще это продлится? Я была так напугана, что с тех пор, как вернулась, ни разу не ела в квартире. Когда я голодна, я просто крадусь в отель – каждый раз в другой. Я никогда не пью никакой воды, кроме той, которую я тайком кипячу в своей комнате на газовой плите. Дезинфицирующие средства и бактерициды используются галлонами, и все же я не чувствую себя в безопасности. Даже органы здравоохранения не избавляют меня от моих страхов. Со смертью моего опекуна я начала чувствовать, что, возможно, все кончено. Но нет. Сегодня утром заболел еще один слуга, который на прошлой неделе приехал из загородного дома, и доктор тоже объявил, что у него брюшной тиф. Буду ли я следующей? Это просто глупый страх? Почему болезнь преследует нас до Нью-Йорка? Почему она не осталась в Бисби-холле?

Я не думаю, что когда-либо видел живое существо, более охваченное ужасом, невидимым, смертельным страхом. Вот почему это было вдвойне ужасно в такой привлекательной девушке, как Эвелин Бисби. Слушая, я чувствовал, как, должно быть, ужасно, когда тебя преследует такой страх. Каково это – быть преследуемой болезнью так же безжалостно, как ее преследовал брюшной тиф? Если бы это была какая-то большая, но видимая, осязаемая опасность, с какой радостью я бы столкнулся с ней просто ради улыбки такой женщины, как эта. Но это была опасность, с которой могли справиться только знания и терпение. Инстинктивно я повернулся к Кеннеди, мой собственный разум был абсолютно пуст.

– Есть ли кто-нибудь, кого вы подозреваете в том, что он является причиной такой эпидемии? – спросил он. – Я могу также сказать вам прямо сейчас, что у меня уже сложились две теории – одна совершенно естественная, другая дьявольская. Расскажите мне все.

– Ну, я ожидала получить состояние в миллион долларов, по его завещанию, и сегодня утром его адвокат Джеймс Денни сообщил мне, что было составлено новое завещание. Это все еще один миллион. Но оставшаяся часть, вместо того чтобы пойти в ряд благотворительных организаций, к которым он, как известно, проявлял интерес, идет на формирование целевого фонда для Школы механических искусств Бисби, единственным попечителем которой является мистер Денни. Конечно, я мало что знаю об интересах моего опекуна, пока он был жив, но мне кажется странным, что он так радикально изменился, и, кроме того, новое завещание так сформулировано, что, если я умру без детей, мой миллион также перейдет в эту школу – место безымянное. Я не могу не задаваться вопросом обо всем этом.

– Почему вы должны удивляться – по крайней мере, какие еще у вас есть причины для удивления?

– О, я не могу их выразить. Может быть, в конце концов, это всего лишь глупая женская интуиция. Но в последние несколько дней я часто думала об этой болезни моего опекуна. Это было так странно. Он всегда был таким осторожным. И вы знаете, что богатые не часто болеют тифом.

– У вас нет оснований предполагать, что он умер не от брюшного тифа?

Она колебалась.

– Нет, – ответила она, – но если бы вы знали мистера Бисби, вам бы это тоже показалось странным. Он испытывал ужас перед инфекционными и заразными болезнями. Его квартира и загородный дом были образцами. Ни один санаторий не мог бы быть более пунктуальным. Он жил тем, что один из его друзей назвал антисептической жизнью. Может быть, я глупа, но сейчас это становится все ближе и ближе ко мне, и… ну, я бы хотела, чтобы вы занялись этим делом. Пожалуйста, успокойте мой разум и убедите меня, что все в порядке, что все это естественно.

– Я помогу вам, мисс Бисби. Завтра вечером я хочу спокойно съездить в Бисби-холл. Вы увидите, что все в порядке. Мне нужны соответствующие распоряжения, чтобы я мог провести тщательное расследование.

Я никогда не забуду безмолвную и красноречивую благодарность, с которой она пожелала мне спокойной ночи после обещания Кеннеди.

Кеннеди сидел, прикрыв глаза рукой, целый час после того, как она ушла. Затем он внезапно вскочил.

– Уолтер, – сказал он, – пойдем к доктору Беллу. Я знаю там старшую медсестру. Возможно, мы что-нибудь узнаем.

Когда мы сидели в зале ожидания с толстыми восточными коврами и красивой мебелью из красного дерева, я поймал себя на том, что возвращаюсь к нашему разговору ранним вечером.

– Ей-богу, Кеннеди, ты был прав, – воскликнул я. – Если в этой ее зародышевой идее и есть что-то, то это действительно вершина драматизма – это дьявольщина. Ни один обычный смертный никогда не был бы способен на это.

Как раз в этот момент вошла старшая медсестра, крупная женщина, дышащая безмятежностью и жизнерадостностью в своей безупречно чистой униформе. Нам была оказана всяческая любезность. На самом деле скрывать было нечего. Этот визит развеял мое последнее подозрение, что, возможно, Джим Бисби был отравлен наркотиком. Графики его температуры и искренность медсестры были абсолютно убедительны. Это действительно был брюшной тиф, и дальнейшее расследование ничего не дало бы.

Вернувшись в квартиру, Крейг начал упаковывать свой чемодан с немногими вещами, которые ему понадобятся для путешествия.

– Завтра я уезжаю в Бисби-Холл на несколько дней, Уолтер, и если тебе будет удобно поехать со мной, я хотел бы получить твою помощь.

– По правде говоря, Крейг, я боюсь ехать, – сказал я.

– Тебе не нужно бояться. Сначала я отправляюсь на армейский пост на Губернаторском острове, чтобы сделать прививку от брюшного тифа. Затем я собираюсь подождать несколько часов, пока она не заработает, прежде чем уехать. Насколько мне известно, это единственное место в городе, где можно сделать прививку от этого заболевания. Хотя три прививки действительно лучше всего, я понимаю, что одной достаточно для обычной защиты, и это все, что нам понадобится, если есть угроза.

– Ты уверен в этом?

– Почти уверен.

– Очень хорошо, Крейг. Я поеду.

На следующее утро на армейском посту нам без труда сделали прививку от этой болезни. В то время шла работа по иммунизации нашей армии, и несколько тысяч солдат в разных частях страны уже были вакцинированы с наилучшими результатами.

– Много ли гражданских лиц приходит на вакцинацию? – спросил Крейг у майора Кэрролла, главного хирурга.

– Не многие, потому что очень немногие слышали об этом, – ответил он.

– Я полагаю, вы ведете их учет.

– Только их имена – мы не можем следить за ними за пределами армии, чтобы посмотреть, как это работает. Тем не менее, когда они приходят к нам, как это сделали вы и мистер Джеймсон, мы с готовностью делаем им прививки. Армейский медицинский корпус придерживается позиции, что если это хорошо для армии, то хорошо и для гражданской жизни, и до тех пор, пока только несколько гражданских лиц подают заявки, мы вполне готовы сделать это за плату, покрывающую расходы.

– И вы позволите мне взглянуть на список?

– Конечно. Вы можете просмотреть его через минуту.

Кеннеди торопливо просмотрел короткий список имен, вытащил свой блокнот, сделал запись и вернул список обратно.

– Спасибо, майор.

Бисби-холл был великолепным местом, расположенным в самом сердце огромного парка, площадь которого измерялась квадратными милями, а не акрами. Но Крейг не собирался оставаться там, так как он договорился о ночлеге в соседнем городе, где мы также должны были поесть. Было поздно, когда мы приехали, и мы провели беспокойную ночь, потому что прививка “заработала”. Это было не хуже легкого приступа гриппа, и утром мы оба снова были в порядке, после прохождения так называемой “негативной фазы”. Я, например, чувствовал себя намного спокойнее.

Город был очень взволнован эпидемией в холле, и если я задавался вопросом, почему Крейг хотел, чтобы я был рядом, мое удивление вскоре улеглось. Он заставил меня прочесать город и окрестности, разыскивая каждый случай или слух о брюшном тифе на многие мили вокруг. Я сделал местную еженедельную газету своей штаб-квартирой, и редактор был очень любезен. Он позволял мне читать все его новостные письма от его местного корреспондента на каждом перекрестке. Я просмотрел отчеты о новых телятах и жеребятах, новых заборах и сараях, и т. д., И вскоре у меня был список всех случаев в этой части страны. Он не был длинным, но был рассеянным. После того, как я проследил за именами, следуя инструкциям Кеннеди, данные ничего не показали, кроме того, что они не были связаны с эпидемией в холле.

Тем временем Кеннеди был там очень занят. У него был микроскоп, предметные стекла, пробирки и химикаты для испытаний, и я не знаю, что еще, потому что не было времени посвящать меня во все тайны. Он проверил воду из различных колодцев и в резервуаре для воды, а также молоко от коров. Он попытался выяснить, какая пища поступала извне, хотя ее практически не было, так как зал был самоокупаемым. Не было камня на камне, который он не перевернул.

Когда я присоединился к нему в тот вечер, он был явно озадачен. Я тоже не думаю, что мой отчет уменьшил его недоумение.

– Насколько я смог выяснить после одного рабочего дня, осталось только одно, – сказал он после того, как мы обсудили наши действия за день. – Джим Бисби никогда не пил воду из своих собственных колодцев. Он всегда пил воду в бутылках, доставленную с его завода в штате Нью-Йорк, где у него был замечательный горный источник. Я проверил несколько полных бутылок в холле, но они были совершенно чистыми. Ни в одной из них не было и следа бациллы тифозной. Потом мне пришло в голову, что, в конце концов, это было не то, что нужно было делать. Я должен был проверить пустые. Но пустых не было. Мне сказали, что вчера их все отвезли на грузовую станцию, чтобы отправить обратно на завод. Надеюсь, они еще не ушли. Давай поедем и посмотрим, там ли они.

Грузчик как раз собирался уезжать, но когда он узнал, что мы из холла, он согласился позволить нам осмотреть бутылки. Они были закупорены и в деревянных футлярах, которые отлично защищали их. При свете станционных ламп и с помощью карманного объектива Кеннеди осмотрел бутылки снаружи и убедился, что после замены в деревянных ящиках сами бутылки не были обработаны.

– Вы позволите мне одолжить несколько этих бутылок сегодня вечером, – спросил он агента. – Я даю вам слово, что завтра они будут возвращены в целости и сохранности. Если потребуется, я сделаю для них заказ.

Агент станции неохотно уступил, тем более что в сделке фигурировала маленькая зеленая банкнота. Мы с Крейгом осторожно подняли большие бутылки в футлярах и поехали обратно в наши номера в отеле. Зевак очень взволновало то, что мы подъехали с кучей пустых пятигаллонных бутылок и понесли их наверх, но я уже давно перестал бояться общественного мнения, выполняя все, что хотел Крейг.

В нашей комнате мы работали до глубокой ночи. Крейг тщательно протер дно и стенки каждой бутылки, вставив маленький кусочек ваты на конец длинной проволоки. Затем он выдавил воду из ватного тампона на маленькие стеклянные предметные стекла, покрытые агар-агаром или японскими морскими водорослями, средой, в которой быстро размножаются зародышевые культуры. Он убрал слайды в маленькую духовку со спиртовой лампой, которую захватил с собой, оставив их на ночь в тепле крови.

Все это время я замечал, что он очень старался не прикасаться ни к одной из бутылок снаружи. Что касается меня, то я бы ни за что на свете не прикоснулся к ним. На самом деле, я становился таким, что не решался ни к чему прикасаться. Я почти боялся дышать, хотя знал, что в этом нет ничего плохого. Однако не опасность заражения при прикосновении к бутылкам заставляла Крейга быть таким осторожным. В тусклом свете станционных ламп он заметил на бутылках что-то похожее на отпечатки пальцев, и они заинтересовали его, фактически, побудили к дальнейшему исследованию бутылок.

– Сейчас я собираюсь рассмотреть эти очень слабые отпечатки пальцев на бутылках, – сказал Крейг, продолжая осмотр при лучшем освещении нашей комнаты. – Вот порошок, известный химикам как "серый порошок" – ртуть и мел. Я посыпаю им слабые отметины, вот так, а затем слегка смахиваю их щеткой из верблюжьей шерсти. Это делает отпечаток гораздо более четким, как ты можешь видеть. Например, если ты положишь сухой большой палец на лист белой бумаги, ты не оставишь видимого отпечатка. Если посыпать пятно серым порошком, а затем смахнуть, то будет виден отчетливый отпечаток. Если отпечаток пальцев оставлен на чем-то мягком, например, на воске, часто лучше всего использовать печатные чернила, чтобы выявить выступы и узоры отпечатков пальцев. И так далее для различных материалов. Вокруг отпечатков пальцев была создана целая наука. Жаль, что у меня нет той увеличивающей камеры, которая есть у меня в лаборатории. Тем не менее, моя обычная камера подойдет, потому что все, что я хочу, – это сохранить запись этих отметок, и я смогу увеличить фотографии позже. Утром я сфотографирую эти отметины, и ты сможешь заняться проявкой пленок. Сегодня вечером мы импровизируем ванную в качестве темной комнаты и все подготовим, чтобы ты смог начать с утра и пораньше.

Мы действительно встали рано. В сельской местности никогда не бывает трудно встать рано: здесь так шумно, по крайней мере, для человека, выросшего в городе. Городской шум в пять утра – это гробовая тишина по сравнению с буколической активностью в этот час.

Там была дюжина негативов, которые я начал проявлять после того, как Крейг израсходовал все наши пленки. Тем временем он занялся настройкой микроскопа и пробирок и подготовкой предметных стекол с агаром для исследования.

Закатав рукава рубашки, я был глубоко погружен в свою работу, когда услышал крик в соседней комнате, и дверь ванной распахнулась.

– Черт бы тебя побрал, Кеннеди, неужели ты хочешь испортить эти пленки! – воскликнул я.

Он с грохотом захлопнул дверь.

– Ура, Уолтер! – воскликнул он. – Я думаю, что наконец-то понял. Я только что обнаружил несколько наиболее перспективных колоний бацилл на одном из моих слайдов.

От волнения я чуть не выронил кастрюлю с кислотой, которую держал в руках.

– Что ж, – сказал я, скрывая собственное удивление, – я тоже кое-что выяснил. Все эти отпечатки пальцев до сих пор принадлежат одной и той же паре рук.

Мы почти не позавтракали и вскоре уже поднимались в холл. Крейг запасся в местном магазине канцелярских товаров чернильным блокнотом, каким пользуются для резиновых штампов. В холле он принялся снимать отпечатки пальцев всех слуг.

Это была довольно долгая и трудная работа – сравнить отпечатки пальцев, которые мы сняли, с теми, которые были сфотографированы, несмотря на то, что авторы рассказывают о легкости, с которой преступники отслеживаются с помощью этой системы, разработанной знаменитым Гальтоном. Тем не менее, мы, наконец, закончили работу или, скорее, Крейг закончил ее, время от времени делая замечания от меня. Его ловкость поразила меня; это было больше, чем просто книжное знание.

Мгновение мы сидели, безнадежно глядя друг на друга. Ни один из отпечатков пальцев, снятых в холле, не совпадал с фотографированными отпечатками. Затем Крейг позвонил экономке, верной старой душе, которую даже страх перед тифом не мог сдвинуть с места.

Вы уверены, что я видел всех слуг, которые были в холле, пока мистер Бисби был здесь, – спросил Крейг.

– Нет, сэр, – вы не просили об этом. Вы просили увидеть всех, кто сейчас здесь находится. Осталась только одна, повариха, Бриджит Фэллон. Она уехала пару дней назад – сказала, что возвращается в Нью-Йорк, чтобы найти другую работу. Я тоже была рада избавиться от нее, потому что она была пьяна большую часть времени после того, как появился тиф.

– Ну, Уолтер, тогда, я думаю, нам придется снова вернуться в Нью-Йорк, – воскликнул Кеннеди. – О, прошу прощения, миссис Роусон, что прерываю. Огромное вам спасибо. Откуда взялась Бриджит?

– У нее были хорошие рекомендации, сэр. Вот письмо в моем письменном столе. Она работала у Касвелл-Джонсов на Шелтер-Айленде до того, как приехала сюда.

– Я могу оставить это письмо у себя, – спросил Крейг, быстро просматривая его.

– Да.

– Кстати, где хранились бутылки с родниковой водой?

– На кухне.

– Бриджит взяла на себя ответственность за них?

– Да.

– Были ли у мистера Бисби какие-либо гости в течение последней недели, что он был здесь?

– Только мистер Денни на одну ночь.

– Хм! – воскликнул Крейг. “Что ж, в конце концов, нам будет не так уж трудно распутать это дело, когда мы вернемся в город. Мы должны успеть на дневной поезд, Уолтер. Нам здесь больше нечего делать.

Выйдя из метро на Девятой улице, Крейг затолкал меня в такси, и почти сразу мы оказались в полицейском управлении.

К счастью, инспектор Барни О'Коннор тоже был в хорошем настроении, поскольку Кеннеди позаботился о том, чтобы Центральное управление получило большую долю кредита по делу Керра Паркера. Крейг торопливо набросал детали этого нового дела. Лицо О'Коннора было изучающим. Его честные голубые ирландские глаза буквально выпучились от удивления, и когда Крейг закончил просьбой о помощи, я думаю, что О'Коннор дал бы ему что угодно, просто чтобы разобраться в этом деле.

– Во-первых, я хочу, чтобы один из ваших людей отправился в офис опекуна и получил оригинал завещания. Я верну его в течение пары часов – все, что я хочу сделать, это сделать фотографическую копию. Затем другой человек должен найти этого адвоката, Джеймса Денни, и каким-то образом получить его отпечатки пальцев – вы должны организовать это сами. И пошлите еще одного парня в бюро по трудоустройству на Четвертой авеню, пусть он найдет эту кухарку, Бриджит Фэллон. Мне тоже нужны отпечатки ее пальцев. Возможно, ее лучше задержать, потому что я не хочу, чтобы она сбежала. О, и скажите, О'Коннор, вы хотите закончить это дело, как щелчок кнута, сегодня вечером?

– Я в игре, сэр. Что нужно?

– Дайте подумать. Сейчас четыре часа. Если вы сможете связаться со всеми этими людьми вовремя, я думаю, что буду готов к финальной сцене сегодня вечером – скажем, в девять. Вы знаете, как это устроить. Пусть все они соберутся в моей лаборатории в девять, и я обещаю, что у нас будет статья, которая попадет в утренние газеты с жирным шрифтом на первой полосе.

– А теперь, Уолтер, – добавил он, когда мы снова поспешили к такси, – я хочу, чтобы ты заехал в Департамент здравоохранения с этой карточкой для комиссара. Я полагаю, вы знакомы с доктором Лесли. Ну, спроси его, знает ли он что-нибудь об этой Бриджит Фэллон. Я поеду в город, в лабораторию, и подготовлю свой аппарат. Тебе не нужно приходить до девяти, старина, потому что до тех пор я буду занят, но когда ты придешь, обязательно принеси запись об этой женщине, Фэллон, даже если тебе придется ее выпросить, одолжить или украсть.

Я не понял, но взял карточку и беспрекословно подчинился. Излишне говорить, что я был взволнован до предела во время моего разговора с комиссаром здравоохранения, когда я, наконец, пришел к нему. Я не успел многого сказать, как меня озарил яркий свет, и я начал понимать, к чему клонит Крейг. Комиссар увидел это первым.

– Если вы не возражаете, мистер Джеймсон, – сказал он, после того как я рассказал ему как можно больше о своей истории, – не могли бы вы позвонить профессору Кеннеди и сказать ему, что я очень хотел бы присутствовать сегодня вечером сам?

– Конечно, я так и сделаю, – ответил я, радуясь, что таким образом выполнил свое поручение первоклассным образом.

Должно быть, все шло гладко, потому что, когда я сидел в нашей квартире после ужина, нетерпеливо ожидая половины девятого, когда комиссар обещал заехать за мной и подняться в лабораторию, зазвонил телефон. Это был Крейг.

– Уолтер, могу я попросить тебя об одолжении? – сказал он. – Когда приедет комиссар, попроси его заехать в "Луи Квинз" и также привести мисс Бисби. Скажи ей, что это важно. Больше ничего не надо. Все идет хорошо.

Ровно в девять мы собрались – любопытная толпа. Комиссар здравоохранения и инспектор, будучи членами одной политической партии, приветствовали друг друга по именам. Мисс Бисби нервничала, Бриджит была груба, Денни был угрюм. Что касается Кеннеди, то он, как обычно, был холоден, как кусок льда. И я… ну, я просто не думал о своих чувствах, чтобы успокоиться.

В одном конце комнаты Крейг положил большой белый лист, такой же, какой он использовал на своих лекциях по стереоптикону, в то время как в верхней части яруса сидений, которые образовывали своего рода небольшой амфитеатр из его лекционной комнаты, его стереоптикон шипел.

– Движущиеся картинки сегодня вечером, а? – сказал инспектор О'Коннор.

– Не совсем, – сказал Крейг, – хотя… да, они будут двигаться в другом смысле. А теперь, если мы все готовы, я выключу электрический свет.

Кальций еще немного зашипел, и на простыню упал квадрат света.

Кеннеди щелкнул маленьким рычажком, каким пользуются преподаватели.

– Позвольте мне привлечь ваше внимание к этим увеличенным отпечаткам пальцев, – начал он, когда на экране появился огромный большой палец. – Здесь у нас есть серия отпечатков пальцев, которые я буду медленно показывать один за другим. Все это пальцы одного и того же человека, и они были найдены на нескольких пустых бутылках из-под родниковой воды, использовавшихся в Бисби-холле в течение двух недель, предшествовавших отъезду мистера Бисби в Нью-Йорк. Вот, последовательно, отпечатки пальцев различных слуг, нанятых в доме, и гостя, – добавил Крейг, слегка изменив тон. – Они заметно отличаются от отпечатков пальцев на стекле, – продолжал он, когда один за другим появлялись снимки, – все, кроме этого последнего. Они идентичны. Это, инспектор, то, что мы называем составным типом отпечатка пальца – в данном случае комбинация так называемых типов “петля” и “завиток”.

Ни один звук не нарушал тишины, кроме шипения кислорода на кальции стереоптикона.

– Владелец пальцев, с которых были сделаны эти отпечатки, находится в этой комнате. Именно из-за тифозных микробов на этих пальцах лихорадка попала в питьевую воду в Бисби-холле.

Кеннеди сделал паузу, чтобы подчеркнуть это утверждение, затем продолжил.

– Сейчас я попрошу доктора Лесли немного рассказать нам о недавнем открытии в области брюшного тифа – вы понимаете, комиссар, что я имею в виду, я полагаю?

– Совершенно. Должен ли я назвать имена?

– Нет, еще нет.

– Ну, – начал доктор Лесли, прочищая горло, – за последние год или два мы сделали самое странное и поразительное открытие в области брюшного тифа. Мы обнаружили то, что мы сейчас называем "носителями брюшного тифа", людей, которые сами не болеют этой болезнью, возможно, никогда ею не болели, но которые буквально являются живыми пробирками с бациллой брюшного тифа. Это положительно сверхъестественно. Куда бы они ни пошли, они распространяют болезнь. У нас в департаменте есть записи о ряде таких случаев, и наши сотрудники в исследовательских лабораториях пришли к выводу, что эти случаи далеко не редки, а сравнительно распространены. Я имею в виду один конкретный случай со служанкой, которая в течение последних пяти или шести лет работала в нескольких семьях. В каждой семье позже появлялся брюшной тиф. Эксперты выявили по меньшей мере тридцать случаев заболевания и несколько смертей из-за этого одного человека. В другом случае мы обнаружили эпидемию в Гарлеме, вызванную переносчиком брюшного тифа на отдаленной ферме в Коннектикуте. Этот переносчик, достаточно невинно, это правда, загрязнил молоко, поступающее с этой фермы. Результатом стало более пятидесяти случаев брюшного тифа здесь, в этом городе. Однако вернемся к случаю со служанкой, о котором я упоминал. Прошлой весной мы держали ее под наблюдением, но так как не было закона, по которому мы могли бы постоянно удерживать ее, она все еще на свободе. Я думаю, что в одной из воскресных газет того времени была статья о ней – ее прозвали "Тифозная Бриджит", и красными чернилами она была нарисована поперек страницы ужасным образом. Она жарила черепа своих жертв на сковороде над ревущим огнем. Этот конкретный носитель брюшного тифа, как я понимаю…

– Извините меня, комиссар, если я прерву, но я думаю, что мы продвинулись в этой части программы достаточно далеко, чтобы быть абсолютно убедительными, – сказал Крейг. – Большое вам спасибо за то, как четко вы все изложили, – сказал Крейг выступавшему, и на экране появилось письмо. Он ничего не сказал, но давайте прочитаем его до конца.

По требованию,

Это письмо должно подтвердить, что Бриджит Фэллон работала в моей семье на Шелтер-Айленде в течение прошлого сезона и что я считаю ее надежной служанкой и отличным поваром.

А. СЕНТ-ДЖОН КАСВЕЛЛ-ДЖОНС.

– Перед Богом клянусь, мистер Кеннеди, я невиновна, – взвизгнула Бриджит. – Не дайте меня арестовать. Я невиновна. Я невиновна.

Крейг мягко, но твердо усадил ее обратно на стул.

Снова раздался голос Крейга. На этот раз на листе появилась последняя страница завещания мистера Бисби, заканчивающаяся его подписью и подписями свидетелями.

– Сейчас я покажу эти два образца почерка, очень сильно увеличенные, – сказал он, когда пластины стереоптикона снова сдвинулись. – Автор многих научных работ, доктор Линдсей Джонсон из Лондона, недавно разработал новую теорию, касающуюся индивидуальности почерка. Он утверждает, что при некоторых заболеваниях пульс человека индивидуален, и что никто, страдающий каким-либо подобным заболеванием, не может контролировать его, даже в течение короткого промежутка времени, частоту или особые нарушения работы своего сердца, как показано на диаграмме, регистрирующей его пульсацию. Такая карта получается в медицинских целях с помощью сфигмографа, прибора, прикрепленного к предплечью пациента и снабженного иглой, которая может быть устроена таким образом, чтобы автоматически записывать на подготовленном листе бумаги особую силу и частоту пульсации. Или пульсация может просто наблюдаться при подъеме и падении жидкости в трубке. Д-р. Джонсон придерживается мнения, что ручка в руке писателя служит, в измененной степени, тем же концом, что и игла в первой названной форме сфигмографа, и что в почерке такого человека можно увидеть, проецируя буквы, сильно увеличенные, на экран, едва заметные повороты и колебания, сделанные в строках спонтанным действием своеобразной пульсации этого человека. Чтобы доказать это, доктор провел эксперимент в больнице Чаринг-Кросс. По его просьбе ряд пациентов, страдающих заболеваниями сердца и почек, написали Молитву Господню своим обычным почерком. Затем различные рукописи были взяты и исследованы под микроскопом. При их сильном увеличении на экране были отчетливо видны рывки или непроизвольные движения, вызванные особыми пульсациями пациента. Почерк людей с нормальным здоровьем, говорит доктор Джонсон, не всегда показывает, как бьется их пульс. Однако можно сказать, что когда документ, якобы написанный определенным человеком, содержит следы ударов пульса, а обычный почерк этого человека их не показывает, тогда ясно, что этот документ является подделкой. Итак, в этих двух образцах почерка, которые мы увеличили, ясно видно, что авторы обоих из них страдали определенной специфической болезнью сердца. Более того, я готов показать, что удары пульса, проявляющиеся в случае определенных штрихов пера в одном из этих документов, проявляются аналогичными штрихами в другом. Кроме того, я выяснил у семейного врача, показания которого у меня здесь, что мистер Бисби не страдал ни этой, ни какой-либо другой формой сердечного заболевания. Г-н Касвелл-Джонс, в дополнение к телеграмме мне, что он отказался написать Бриджит Фэллон рекомендацию после того, как в его загородном доме вспыхнул тиф, также говорит, что он ни в какой форме не страдает сердечными заболеваниями. Исходя из дрожащего характера букв и цифр в обоих этих документах, которые при увеличении легче обнаружить, я заключаю, что оба документа являются подделками, и я готов пойти дальше и сказать, что они являются подделками одной и той же руки.

Обычно для развития брюшного тифа требуется пара недель после заражения, время, достаточное само по себе, чтобы снять подозрение с действий, которые в противном случае могли бы быть тщательно изучены, если бы они произошли непосредственно перед развитием болезни. Я могу также добавить, что хорошо известно, что толстые люди очень плохо себя чувствуют, когда заболевают тифом, особенно если они старые. Мистер Бисби был и толстым, и старым. Заболеть брюшным тифом было для него фактически смертным приговором. Зная все эти факты, некий человек намеренно искал хитрый способ заразить семью мистера Бисби брюшным тифом. Кроме того, этот человек трижды делал прививку от брюшного тифа в течение месяца, прежде чем болезнь была дьявольски и тайно занесена в Бисби-холл, чтобы защитить себя, если этому человеку потребуется посетить Бисби-холл. Я полагаю, что этот человек страдал аневризмой сердца, автор или, скорее, подделыватель двух документов, которые я показал, по одному из которых он или она должны были извлечь большую выгоду из смерти мистера Бисби и основания предполагаемой школы в отдаленной части страны – уловка, если вы помните, использованная по крайней мере в одном известном деле, за которое осужденный преступник теперь приговорен к пожизненному заключению в Синг-Синге. Я попрошу доктора Лесли взять этот стетоскоп, осмотреть сердца всех присутствующих в комнате и сказать мне, есть ли здесь кто-нибудь, страдающий аневризмой.

Кальциевый свет перестал шипеть. Один человек за другим проходил обследование у комиссара здравоохранения. Было ли это просто моим воображением, или я действительно слышал, как сердце билось дикими скачками, как будто оно хотело разорвать узы своей тюрьмы и сбежать, если это возможно? Возможно, это был всего лишь двигатель машины комиссара на подъездной дорожке кампуса. Я не знаю. Во всяком случае, комиссар молча переходил от одного к другому, даже своими действиями не выдавая того, что обнаружил с помощью стетоскопа. Ожидание было ужасным. Я почувствовал, как рука мисс Бисби непроизвольно судорожно сжала мою руку. Не нарушая тишины, я дотянулся до стакана с водой, стоявшего рядом со мной на лекционном столе Крейга, и протянул его ей.

Комиссар склонился над адвокатом, пытаясь получше подогнать стетоскоп к ушам. Голова адвоката тяжело покоилась на его руке, и он сидел в неудобной позе в тесном кресле лекционного зала. Казалось, прошла целая вечность, пока доктор Лесли смог настроить стетоскоп. Даже Крейг почувствовал волнение. Пока комиссар колебался, Кеннеди протянул руку и нетерпеливо включил электрический свет на полную мощность.

Когда свет залил комнату, на мгновение ослепив нас, крупная фигура доктора Лесли встала между нами и адвокатом.

– Что вам говорит стетоскоп, доктор? – спросил Крейг, выжидающе наклонившись вперед. Он был так же не готов к ответу, как и любой из нас.

– Это говорит мне о том, что суд более высокой инстанции, чем суд Нью-Йорка, вынес решение относительно этого поразительного преступника. Аневризма лопнула.

Я почувствовал, как на мое плечо легла мягкая тяжесть. В конце концов, в "Стар" не было этой истории. Я пропустил величайшую “сенсацию” в своей жизни, увидев, как Эвелин Бисби благополучно добралась до своего дома после того, как оправилась от шока, вызванного разоблачением и наказанием Денни.

Смертельная трубка

– Ради всего святого, Грегори, в чем дело? – спросил Крейг Кеннеди, когда однажды вечером высокий нервный мужчина вошел в нашу квартиру.

– Джеймсон, пожми руку доктору Грегори. В чем дело, доктор? Конечно, твоя рентгеновская работа не выбила тебя из колеи таким образом?

Доктор машинально пожал мне руку. Его рука была ледяной.

– Удар нанесен, – воскликнул он, безвольно опускаясь в кресло и бросая Кеннеди вечернюю газету.

Красными чернилами на первой странице, в маленьком квадрате, озаглавленном “Последние новости”, Кеннеди прочитал подпись: “Светская женщина, искалеченная на всю жизнь рентгенологическим лечением”.

“Ужасная трагедия была раскрыта в судебном процессе, начатом сегодня, – продолжалась статья, – миссис Хантингтон Клоуз против доктора Джеймса Грегори, специалиста по рентгенологии из клиники на Мэдисон-авеню, чтобы возместить ущерб за травмы, которые, по утверждению миссис Клоуз, она получила, находясь под его опекой. Несколько месяцев назад она начала курс рентгенотерапии, чтобы удалить родимое пятно на шее. В своей жалобе миссис Клоуз утверждает, что доктор Грегори по неосторожности вызвал рентгеновский дерматит, кожное заболевание злокачественной природы, и что она также получила нервное расстройство из-за воздействия лучей. Одновременно с подачей иска она ушла от него и поступила в частную больницу. Миссис Клоуз – одна из самых популярных дам в высшем обществе, и ее потеря будет остро ощущаться”.

– Что мне делать, Кеннеди? – умоляюще спросил доктор. – Ты помнишь, я рассказывал тебе на днях об этом случае – в нем было что-то странное, что после нескольких процедур я побоялся продолжать и отказался? У нее действительно дерматит и нервная прострация, именно так, как она утверждает в своей жалобе. Но, клянусь Небом, Кеннеди, я не понимаю, как на нее могли так подействовать те несколько процедур, которые я провел. И сегодня вечером, как раз когда я выходил из клиники, мне позвонил адвокат ее мужа Лоуренс, очень любезно сообщивший мне, что дело будет доведено до конца. Говорю тебе, для меня это выглядит печально.

– Что они могут сделать?

– Сделать? Как ты думаешь, какое-нибудь жюри присяжных примет достаточно экспертных показаний, чтобы перевесить трагедию красивой женщины? Сделать? Ведь они могут погубить меня, даже если я получу оправдательный приговор. Они могут оставить меня с репутацией беспечного человека, а это не сможет преодолеть никакое простое судебное решение.

– Грегори, ты можешь положиться на меня, – сказал Кеннеди. – Все, что я могу сделать, чтобы помочь тебе, я с радостью сделаю. Мы с Джеймсоном собирались пойти куда-нибудь поужинать. Присоединяйся к нам, а после этого мы сходим к тебе в клинику и все обсудим.

– Ты слишком добр, – пробормотал доктор.

Выражение облегчения, написанное на его лице, было трогательно красноречивым.

– Теперь ни слова об этом деле, пока мы не поужинаем, – скомандовал Крейг. – Я очень ясно вижу, что ты уже давно беспокоишься об этом ударе. Что ж, он случился. Самое правильное, что нужно сделать, – это оценить ситуацию и посмотреть, что у нас есть.

Поужинав, мы поехали в центр города на метро, и Грегори проводил нас в офисное здание на Мэдисон-авеню, где у него была очень красивая клиника из нескольких комнат. Мы сели в его приемной, чтобы обсудить это дело.

– Это действительно очень трагический случай, – начал Кеннеди, – почти более трагичный, чем если бы жертва была убита на месте. Г-жа. Хантингтон Клоуз является или, скорее, я полагаю, что должен сказать, была одной из знаменитых красоток города. Из того, что написано в газете, следует, что ее красота безнадежно испорчена этим дерматитом, который, как я понимаю, доктор, практически неизлечим.

Доктор Грегори кивнул, и я не мог не проследить за его взглядом, когда он посмотрел на свои собственные грубые и покрытые шрамами руки.

– Кроме того, – продолжал Крейг, полузакрыв глаза и соединив кончики пальцев, как будто он проводил мысленную инвентаризацию фактов по делу, – ее нервы настолько расшатаны, что она будет годами восстанавливаться, если она когда-нибудь выздоровеет.

– Да, – просто ответил доктор. – Я сам, например, подвержен самым неожиданным приступам неврита. Но, конечно, я нахожусь под воздействием лучей пятьдесят или шестьдесят раз в день, в то время как у нее было всего несколько процедур с интервалом в несколько дней.

– С другой стороны, – продолжил Крейг, – я очень хорошо знаю тебя, Грегори. Только на днях, до того, как все это вышло наружу, ты рассказал мне всю историю и свои страхи относительно исхода. Я знаю, что адвокат Клоуза долгое время держал это дело у тебя над головой. И я также знаю, что ты один из самых осторожных рентгеновских операторов в городе. Если этот иск пойдет против тебя, то один из самых блестящих ученых Америки будет разорен. Теперь, сказав это, позволь мне попросить тебя точно описать, какие процедуры ты делал миссис Клоуз.

Доктор провел нас в соседний рентгеновский кабинет. Несколько рентгеновских трубок были аккуратно убраны в большой стеклянный шкаф, а в одном конце комнаты стоял операционный стол с подвешенным над ним рентгеновским аппаратом. Беглый взгляд на комнату показал, что похвала Кеннеди не была преувеличенной.

– Сколько процедур ты провел миссис Клоуз? – спросил Кеннеди.

– Я бы сказал, не больше дюжины, – ответил Грегори. – У меня есть записи и даты, которые я тебе сейчас скажу. Конечно, они не были достаточно продолжительными или частыми, чтобы вызвать такой дерматит, как у нее. Кроме того, посмотри сюда. У меня есть аппарат, которому нет равных в стране по безопасности для пациента. Эта большая чаша из свинцового стекла, которая помещается под моей рентгеновской трубкой. При работе она отсекает лучи во всех точках, кроме тех, где они необходимы.

Он включил электрический ток, и аппарат начал шипеть. Резкий запах озона от электрического разряда наполнил комнату. Сквозь свинцовую стеклянную чашу я мог видеть рентгеновскую трубку внутри, залитую своеобразным желтовато-зеленым светом, разделенную на два полушария разных оттенков. Я знал, что это был катодный луч, а не рентгеновский, потому что сам рентгеновский луч, который выходит за пределы трубки, невидим для человеческого глаза. Доктор вложил нам в руки пару флюороскопов, аппарат, с помощью которого можно обнаружить рентгеновские лучи. Он состоит просто из закрытой коробки с отверстием, в которое вы смотрите. Противоположный конец коробки представляет собой кусок доски, покрытый солью, такой как цианид платинобария. Когда рентгеновский луч попадает на эту соль, она начинает светиться или флуоресцировать, а объекты, находящиеся между рентгеновской трубкой и флюороскопом, отбрасывают тени в соответствии с плотностью частей, через которые проникают рентгеновские лучи.

Когда чаша из свинцового стекла была убрана, рентгеновская трубка распространила свое чудесное невидимое излучение и заставила заднюю часть флюороскопа светиться. Я мог видеть кости своих пальцев, когда держал их между рентгеновской трубкой и флюороскопом. Но с чашей из свинцового стекла, расположенным под трубкой, флюороскоп был просто черным ящиком, в котором, заглянув, я ничего не увидел. Из чаши выходило так мало излучения, что оно было незначительным – за исключением одного места, где в нижней части чаши было отверстие, позволяющее лучам свободно попадать точно в то место на пациенте, которое требовалось.

– Говорят, дерматит появился по всему ее телу, особенно на голове и плечах, – добавил доктор Грегори. – Я показал вам свой аппарат, чтобы продемонстрировать насколько действительно невозможно было бы для нее заразиться им от ее лечения здесь. Я провел тысячи процедур, ни у кого никогда раньше рентгеновского ожога не было, кроме как у меня. Я стараюсь быть как можно осторожнее, но вы можете видеть, что я очень часто нахожусь под лучами, в то время как пациент находится под ними только время от времени.

Чтобы проиллюстрировать свою заботу, он указал нам на шкафчик прямо за операционным столом, облицованный толстыми листами свинца. Из этого шкафа он проводил большую часть своих процедур, насколько это было возможно. Небольшое смотровое отверстие позволяло ему видеть пациента и рентгеновский аппарат, в то время как расположение зеркал и флуоресцентного экрана позволяло ему точно видеть, что показывают рентгеновские лучи, не выходя из облицованного свинцом места.

– Я не могу придумать более совершенной защиты ни для пациента, ни для оператора, – восхищенно сказал Кеннеди. – Кстати, миссис Клоуз приходила одна?

– Нет, в первый раз, мистер Клоуз пришел с ней. После этого она приходила со своей горничной-француженкой.

На следующий день мы нанесли визит миссис Клоуз в частную больницу. Кеннеди перебирал в уме предлог, чтобы увидеться с ней, и я предложил пойти туда в качестве репортеров из "Стар". К счастью, после отправки моей карточки, на которой я написал имя Крейга, нам, наконец, разрешили подняться в ее палату.

Мы нашли пациентку, полулежащую в мягком кресле, обмотанную бинтами, – развалину ее прежнего "я". Я остро переживал эту трагедию. Все, что значили для нее общественное положение и красота, внезапно рухнуло.

– Вы простите мою самонадеянность, – начал Крейг, – но, миссис Клоуз, уверяю вас, что мною движут самые лучшие побуждения. Мы представляем Нью-Йоркскую газету “Стар”…

– Разве не достаточно ужасно, что я так страдаю, – перебила она, – но неужели газеты должны преследовать и меня тоже?

– Прошу прощения, миссис Клоуз, – сказал Крейг, – но вы должны знать, что новость о вашем иске к доктору Грегори теперь стала достоянием общественности. Я не мог помешать "Стар", не говоря уже о других газетах, говорить об этом. Но я могу и сделаю вот что, миссис Клоуз. Я прослежу, чтобы справедливость восторжествовала по отношению к вам и всем остальным, кого это касается. Поверьте мне, я здесь не как желтый журналист, чтобы делать газетную копию из вашего несчастья. Я здесь для того, чтобы с сочувствием докопаться до истины. Кстати, возможно, я тоже смогу оказать вам услугу.

– Вы не можете оказать мне никакой услуги, кроме как ускорить процесс против этого нерадивого доктора – я его ненавижу.

– Возможно, – сказал Крейг. – Но предположим, что кто-то другой должен быть наказан, что он действительно несет ответственность? Вы все еще хотели бы подать в суд и позволить виновному сбежать?

Она прикусила губу.

– Чего вы хотите от меня? – спросила она.

– Я просто хочу получить разрешение посетить ваши комнаты в вашем доме и поговорить с вашей горничной. Я вовсе не собираюсь шпионить за вами, отнюдь нет; но подумайте, миссис Клоуз, если бы я смог докопаться до сути этого дела, выяснить истинную причину вашего несчастья, возможно, показать, что вы стали жертвой жестокой несправедливости, а не небрежности, разве вы не согласились бы позволить мне идти вперед? Я откровенен, чтобы сказать вам, что подозреваю, что в этом деле есть нечто большее, о чем вы сами не имеете представления.

– Нет, вы ошибаетесь, мистер Кеннеди. Я знаю причину. Это была моя любовь к красоте. Я не смогла устоять перед искушением избавиться даже от небольшого дефекта. Если бы ни эта любовь, то меня бы сейчас здесь не было. Друг порекомендовал доктора Грегори моему мужу, который отвез меня туда. Мой муж хочет, чтобы я оставалась дома, но я говорю ему, что чувствую себя более комфортно здесь, в больнице. Я никогда больше не войду в этот дом – воспоминание о пытках бессонными ночами в моей комнате, когда я чувствовала, как моя красота уходит, уходит, – она вздрогнула, – я никогда не смогу этого забыть. Он говорит, что мне было бы там лучше, но нет, я не могу вернуться. И все же, – устало продолжила она, – не будет никакого вреда, если вы поговорите с моей горничной.

Кеннеди внимательно слушал, что она говорила.

– Благодарю вас, миссис Клоуз, – ответил он. – Я уверен, что вы не пожалеете о своем разрешении. Не будете ли вы так любезны передать мне записку для нее?

Она позвонила, продиктовала медсестре короткую записку, подписала ее и томно отпустила нас.

Я не знаю, чувствовал ли я когда-либо такую депрессию, как после того разговора с человеком, который вступил в жизнь, умирая от амбиций, потому что, пока Крейг говорил, я не впитывал ничего, кроме депрессии. Я поклялся, что если Грегори или кто-то другой виноват, я внесу свою лепту в то, чтобы навлечь на него возмездие.

Семья жила в великолепном большом доме в районе Мюррей-Хилл. Предъявление записки быстро привело к нам горничную миссис Клоуз. Она не поехала в больницу, потому что миссис Клоуз сочла услуги квалифицированных медсестер вполне достаточными.

Да, горничная заметила, как ее хозяйка слабеет, заметила это давно, фактически почти в то время, когда она начала лечение рентгеном. Однажды ей, казалось, стало лучше, когда она уехала на несколько дней, но это было в самом начале, и сразу после возвращения ей снова стало хуже, пока она не перестала быть собой.

– Доктор Грегори, специалист по рентгенологии, когда-нибудь посещал миссис Клоуз у нее дома, в ее комнате? – спросил Крейг.

– Да, один, два раза он звонил, но от него не было никакого толку, – сказала она со своим французским акцентом.

– У миссис Клоуз были другие посетители?

– Но, мсье, у каждого в обществе их много. Что мсье имеет в виду?

– Частые посетители – мистер Лоуренс, например?

– О, да, мистер Лоуренс часто бывал.

– Когда мистер Клоуз был дома?

– Да, бывал по делам и когда его не было дома. Он адвокат, мсье.

– Как миссис Клоуз принимала его?

– Он адвокат, мсье, – настойчиво повторила Мари.

– А он, он всегда заезжал по делу?

– О да, всегда по делам, но, мадам, она была очень красивой женщиной. Может быть, ему нравятся красивые женщины – eh bien? Это было до того, как доктор Грегори стал лечить мадам. После того, как доктор стал лечить мадам мсье Лоуренс, не заезжал так часто. Вот и все.

– Вы полностью преданы миссис Клоуз? Не могли бы вы оказать ей услугу? – прямо спросил Крейг.

– Сэр, я бы отдала свою жизнь за мадам. Она всегда была так добра ко мне.

– Я не прошу вас отдать за нее свою жизнь, Мари, – сказал Крейг, – но вы можете оказать ей большую услугу, очень большую услугу.

– Я сделаю это.

– Сегодня ночью, – сказал Крейг, – я хочу, чтобы вы спали в комнате миссис Клоуз. Вы можете это сделать, потому что я знаю, что мистер Клоуз живет в клубе Святого Франциска, пока его жена не вернется из клиники. Завтра утром приходите в мою лабораторию, – Крейг протянул ей свою визитку, – и я скажу вам, что делать дальше. Кстати, никому в доме об этом ничего не говорите и внимательно следите за действиями любого из слуг, которые могут войти в комнату миссис Клоуз.

– Что ж, – сказал Крейг, – больше ничего нельзя сделать прямо сейчас. Мы снова вышли на улицу и пошли в центр города. Несколько кварталов мы шли молча.

– Да, – размышлял Крейг, – в конце концов, есть кое-что, что ты можешь сделать, Уолтер. Я бы хотел, чтобы ты разузнал про Грегори, Клоуза и Лоуренса. Я уже кое-что знаю о них. Но ты можешь многое узнать благодаря своим связям в газетах. Я бы хотел, чтобы каждый скандал, который когда-либо был связан с ними, или с миссис Клоуз, или, – многозначительно добавил он, – с любой другой женщиной. Нет необходимости говорить, что ни малейшего намека на это не должно быть опубликовано – пока.

Я узнал много сплетен, но очень мало из них, на самом деле, казались мне в то время важными. Заскочив в клуб Святого Франциска, где у меня было несколько друзей, я небрежно упомянул о проблемах Хантингтонского клуба. Я был удивлен, узнав, что Клоуз проводил мало времени в Клубе, совсем не дома, и только заскочил в больницу, чтобы навести официальные справки о состоянии своей жены. Затем мне пришло в голову заглянуть в офис Общества Сквибов, редактора которого я давно знал. Редактор сказал мне с этим безымянным видом циничного скандалиста, что, если я хочу что-нибудь узнать о Хантингтон-Клоуз, мне лучше всего понаблюдать за миссис Фрэнсис Талкингтон, очень богатой разведенной женщиной с Запада, которой так восхищались умные люди, особенно те, чье богатство мешало выдерживать темп жизни общества в том виде, в каком оно происходит в настоящее время.

– И до трагедии, – сказал редактор с еще одним безымянным взглядом, как будто он сообщал самую ценную сплетню, – об этом говорили в городе, о внимании, которое адвокат Клоуза уделял миссис Клоуз. Но к ее чести, позволь мне сказать, что она никогда не давала нам шанса намекнуть на что—либо, и… ну, ты нас знаешь; нам не нужно много, чтобы делать свежие светские новости.

Затем редактор повел себя еще более конфиденциально, потому что, если я вообще что-то собой представляю, то я хороший слушатель, и я обнаружил, что часто, сидя спокойно и слушая, я могу получить больше, чем если бы я был слишком нетерпеливым вопрошающим.

– Это действительно был позор – то, как этот человек Лоуренс играл в свою игру, – продолжал он. – Я понимаю, что именно он познакомил мистера Клоуза с миссис Т. Они оба были его клиентами. Лоуренс отстаивал ее дело в суде, когда она подала на старого Талкингтона в суд за развод, и он тоже получил от нее солидное вознаграждение. Говорят, его гонорар достиг ста тысяч – условный, знаешь ли. Я не знаю, в какую игру он играл, – тут он понизил голос до шепота, – но говорят, что Клоуз должен ему много денег. Ты можешь разобраться в этом сами, если захочешь. Итак, я рассказал тебе все, что знаю. Заходи еще, Джеймсон, когда захочешь еще какого-нибудь скандала, и привет от меня ребятам в “Стар”.

На следующий день горничная посетила Кеннеди в его лаборатории, пока я докладывал ему о результатах своих исследований.

Она выглядела измученной и изможденной. Она провела бессонную ночь и умоляла Кеннеди не просить ее повторить эксперимент.

– Я могу обещать тебе, Мари, – сказал он, – что сегодня ночью ты будешь лучше спать. Но ты должна провести еще одну ночь в комнате миссис Клоуз. Кстати, ты не могла бы устроить так, чтобы я мог осмотреть комнату сегодня утром, когда ты вернешься?

Мари сказала, что сможет, и примерно через час мы с Крейгом тихо проскользнули в тесную комнату под ее руководством. Он нес что-то похожее на миниатюрную бочку, а у меня был еще один сверток, который он мне дал, оба тщательно завернутые. Дворецкий подозрительно посмотрел на нас, но Мари сказала ему несколько слов и, я думаю, показала ему записку миссис Клоуз. Во всяком случае, он ничего не сказал.

В комнате, которую занимала несчастная женщина, Кеннеди снял чехлы с пакетов. Это был не что иное, как портативный электрический пылесос, который он быстро собрал и запустил. Туда и сюда по полу, вокруг и под кроватью он толкал пылесос. Он использовал различные приспособления для чистки штор, стен и даже мебели. Особенно он обратил внимание на картину на стене за кроватью. Затем он осторожно стряхнул пыль с пылесоса и запечатал его в свинцовую коробку.

Он уже собирался отсоединить и упаковать пылесос, когда ему, казалось, пришла в голову другая идея.

– С таким же успехом можно было бы тщательно поработать над этим, Уолтер, – сказал он, снова настраивая аппарат. – Я вычистил все, кроме матраса и латунных прутьев за матрасом на кровати. Теперь я займусь ими. Я думаю, что мы должны заняться бизнесом по очистке мебели. Держу пари, что в этом больше денег, чем в том, чтобы быть детективом.

Он пропылесосил везде: и под матрасом, и в каждой трещинке латунной кровати. Убрав пыль, мы ушли, к большому удивлению Мари и остальных, так как я не мог не чувствовать, других глаз, которые заглядывали в замочные скважины или щели в дверях.

– В любом случае, – ликующе сказал Кеннеди, – я думаю, что мы опередили их. Я не верю, что они были готовы к этому, по крайней мере, на данном этапе игры. Не задавай мне никаких вопросов, Уолтер. Тогда у тебя не будет секретов, которые нужно хранить, если кто-нибудь попытается их узнать. Только помни, что этот человек, Лоуренс, – проницательный человек.

На следующий день пришла Мари, выглядевшая еще более измученной заботами, чем раньше.

– В чем дело, мадемуазель? – спросил Крейг. – Разве вы не провели лучшую ночь?

– О, боже мой, я хорошо спала, да. Но сегодня утром, когда я завтракала, мистер Клоуз послал за мной. Он сказал, что я уволена. Какой-то слуга рассказал о вашем визите, и он очень рассердился. И что теперь со мной будет – даст ли мадам, его жена, рекомендацию сейчас?

– Уолтер, нас обнаружили, – воскликнул Крейг с немалой досадой. Затем он вспомнил о бедной девушке, которая стала невольной жертвой нашего расследования. Повернувшись к ней, он сказал:

– Мари, я знаю несколько очень хороших семей, и я уверен, что ты не пострадаешь за то, что сделала, будучи верной своей госпоже. Потерпи всего несколько дней. Поживи с родителями. Я прослежу, чтобы тебя снова взяли на работу.

Девушка рассыпалась в благодарностях, вытерла слезы и ушла.

– Я не ожидал, что мне так скоро ударят по рукам, – сказал Крейг после того, как она ушла, оставив свой адрес. – Однако мы на правильном пути. Что ты собирался мне сказать, когда вошла Мари?

– Кое-что, что может быть очень важным, Крейг, – сказал я, – хотя я сам этого не понимаю. На “Стар” оказывается давление, чтобы эта история не попала в газеты или, по крайней мере, была сведена к минимуму.

– Я не удивлен, – прокомментировал Крейг. – Что ты подразумеваешь под оказанным давлением?

– Ну, адвокат Клоуза, Лоуренс, позвонил редактору сегодня утром. Я не думаю, что ты знаешь, но он имеет некоторое отношение к людям, которые контролируют "Стар", и сказал, что деятельность одного из репортеров "Стар", Джеймсона, была очень неприятна мистеру Клоузу, и что этот репортер нанял человека по имени Кеннеди, чтобы помочь ему.

– Я этого не понимаю, Крейг, – признался я. – То они передают эту новость в газеты, а через два дня чуть ли не угрожают нам судебным иском, если мы не прекратим ее публиковать.

– Это сбивает с толку, – сказал Крейг с видом человека, который не был ни капельки озадачен, а скорее просветлен.

Он трижды нажал на рычаг районного телеграфа, и некоторое время мы сидели в тишине.

– Однако, – продолжал он, – я буду готов принять их сегодня вечером.

Я ничего не сказал. Прошло несколько минут. Затем посыльный постучал в дверь.

– Я хочу, чтобы эти две записки были доставлены немедленно, – сказал Крейг мальчику. – Вот тебе четвертак. Если ты быстро вернешься сюда с ответами, я дам тебе еще четвертак. А теперь поторапливайся.

Затем, после того как мальчик ушел, он небрежно сказал мне:

– Две записки для Клоуза и Грегори, с просьбой, чтобы они присутствовали со своими адвокатами сегодня вечером. Клоуз приведет Лоуренса, а Грегори приведет молодого адвоката по имени Аше, очень умного парня. Записки так сформулированы, что они вряд ли смогут отказаться от приглашения.

Тем временем я выполнил задание для "Стар" и позвонил в редакцию, чтобы быть уверенным, что в решающий момент буду рядом с Крейгом. Потому что мне было очень любопытно узнать о его следующем шаге в игре. Я нашел его все еще в своей лаборатории, прикрепляющим два мотка тонкой проволоки к соединениям снаружи странного маленького черного ящика.

– Что это? – спросил я, подозрительно разглядывая маленькую коробочку зловещего вида. – Адская машина? Надеюсь, ты не собираешься отправить виновника в вечность?

– Неважно, что это такое, Уолтер. Ты узнаешь это в свое время. Это может быть, а может и не быть адской машиной иного рода, чем любая из тех, о которых ты, вероятно, когда-либо слышал. Чем меньше ты знаешь сейчас, тем меньше вероятность, что ты выдашь что-либо взглядом или действием. Ну же, сделай себя полезным, а также декоративным. Возьми эти провода и проложи их в трещинах пола, и смотри, чтобы они не показывались. Немного пыли над ними прекрасно их скроет.

Затем Крейг положил черную коробку на спинку одного из стульев достаточно низко к полу, где ее вряд ли можно было заметить, если бы кто-то не подозревал чего-то подобного. Пока он это делал, я протянул провода по полу и по краю комнаты к двери.

– Вот, – сказал он, забирая у меня провода. – Теперь я завершу работу, перенеся их в соседнюю комнату. И пока я это делаю, еще раз пройди по проводам и убедись, что они абсолютно скрыты.

В тот вечер в лаборатории Кеннеди собрались шестеро мужчин. В моем полном неведении о том, что должно было произойти, я был совершенно спокоен, как и все остальные, кроме Грегори. Он, несомненно, нервничал больше всех нас, хотя его адвокат Аше неоднократно пытался его успокоить.

– Мистер Клоуз, – начал Кеннеди, – если вы и мистер Лоуренс сядете здесь, на этой стороне комнаты, в то время как доктор Грегори и мистер Аше сядут на противоположной стороне, а мистер Джеймсон посередине, я думаю, что вам обоим противостоящие стороны подойдут лучше. Ибо я предвижу, что на разных этапах того, что я собираюсь сказать, и вы, мистер Клоуз, и вы, доктор Грегори, захотите проконсультироваться со своими адвокатами. Это, конечно, было бы неловко, если не невозможно, если бы вы сидели рядом друг с другом. А теперь, если мы готовы, я начну.

Кеннеди поставил маленькую свинцовую шкатулку на стол в своем лекционном зале.

– В этой шкатулке, – торжественно начал он, – находится некое вещество, которое я извлек из пыли, поднятой пылесосом в комнате миссис Клоуз.

Можно было почувствовать, как сам воздух в комнате наполнился волнением. Крейг натянул пару перчаток и осторожно открыл шкатулку. Большим и указательным пальцами он вытащил стеклянную трубку и осторожно держал ее на расстоянии вытянутой руки. Мои глаза были прикованы к нему, потому что дно трубки светилось ослепительной точкой света.

И Грегори, и его адвокат, и Клоуз, и Лоуренс шептались друг с другом, когда демонстрировалась трубка, как, впрочем, и на протяжении всей выставки доказательств Кеннеди.

– Ни одна адская машина никогда не была более утонченной, – сказал Крейг, – чем трубка, которую я держу в руке. Воображение самого сенсационного писателя художественной литературы вполне могло бы быть взволновано тайнами этой роковой трубки и ее способностью совершать страшные поступки. Большее количество этого вещества в пробирке вызвало бы у меня, как я сейчас держу его, неизлечимые ожоги, точно такие же, как у его первооткрывателя перед смертью. Меньшее количество, конечно, не действовало бы так быстро. Количество в этой пробирке, если его распределить, неизбежно вызовет ожоги, при условии, что я буду находиться достаточно близко в течение достаточно долгого времени.

Крейг сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои замечания.

– Здесь, в моей руке, джентльмены, я держу цену женской красоты.

Он снова остановился на несколько мгновений, затем продолжил.

– А теперь, показав его вам, для моей собственной безопасности я положу его обратно в свинцовую шкатулку.

Сняв перчатки, он продолжил.

– Сегодня я узнал из телеграммы, что семь недель назад заказ на сто миллиграммов бромистого радия по тридцать пять долларов за миллиграмм от определенного лица в Америке был выполнен корпорацией, занимающейся этим веществом.

Кеннеди сказал это взвешенными словами, и я почувствовал, как по мне пробежал трепет, когда он изложил свое дело.

– В это же время миссис Клоуз начала серию процедур у специалиста по рентгенологии в Нью-Йорке, – продолжал Кеннеди. – Сейчас это не широко известно за пределами научных кругов, но факт в том, что по своим физиологическим эффектам рентген и радий совершенно одинаковы. Однако радий обладает тем преимуществом, что для его использования не требуется никаких сложных приборов. И, кроме того, излучение радия является устойчивым и постоянным, тогда как рентгеновское излучение в лучшем случае незначительно изменяется при изменении условий тока и вакуума в рентгеновской трубке. Тем не менее, воздействие на организм во многом такое же. За несколько дней до того, как был сделан этот заказ, я вспоминаю следующее сообщение, появившееся в нью-йоркских газетах. Я прочту его.

Льеж, Бельгия, октябрь, 1910. То, что считается первым уголовным делом, в котором радий фигурирует в качестве агента, занимающегося убийствами, привлекает внимание общественности в этом университетском городе. Богатый старый холостяк по имени Пейлин был найден мертвым в своей квартире. Сначала считалось, что причиной его смерти стал апоплексический удар, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что его кожа странно обесцвечена. Специалист, вызванный для осмотра тела, высказал свое мнение о том, что старик долгое время подвергался воздействию рентгеновских лучей или радия. Полицейская теория состоит в том, что М. Пайлин был убит систематическим применением рентгеновских лучей или радия студентом университета, который жил рядом с ним. Студент исчез.

– Способ, которому последовал этот американский преступник, я вырезал из газеты, скорее ожидая, что рано или поздно какой-нибудь умный человек будет действовать в соответствии с ним. Я тщательно осмотрел комнату миссис Клоуз. Она сама сказала мне, что не хочет возвращаться в нее, что ее воспоминания о бессонных ночах в ней были слишком яркими. Это помогло закрепить впечатление, которое у меня уже сложилось после прочтения этой вырезки. Либо рентген, либо радий вызвали у нее дерматит и нервозность. Что это было? Я хотел быть уверенным, что не совершу ошибки. Конечно, я знал, что бесполезно искать рентгеновский аппарат в комнате миссис Клоуз или рядом с ней. Такое нельзя скрыть. Альтернатива? Радий! Ах! Это было совсем другое. Я решился на эксперимент. Горничную миссис Клоуз уговорили лечь спать в комнате ее хозяйки. Конечно, кратковременные излучения не причинили бы ей постоянного вреда, хотя, тем не менее, они произвели бы свой эффект. За одну ночь горничная стала очень нервной. Если бы она провела там несколько ночей, без сомнения, у нее начался бы дерматит, если бы не более серьезные проблемы. Систематическое воздействие, охватывающее недели и месяцы, могло бы в конце концов даже привести к смерти. На следующий день мне удалось, как я уже сказал, тщательно осмотреть комнату с помощью пылесоса – нового моего собственного, который я купил сам. Но анализы пыли, которую я получил с полов, штор и мебели, вообще ничего не показали. Однако в качестве последней мысли я почистил матрас кровати, а также трещины и щели в латунных прутьях. Анализы этой пыли показали, что она чрезвычайно радиоактивна. Я отдал пыль химику, который разбирается в таких вещах, он провел реакцию, и соли радия были извлечены из отходов. Таким образом, я обнаружил, что восстановил все, кроме нескольких миллиграммов радия, который был первоначально куплен в Лондоне. Вот он в этой смертоносной трубке в свинцовом гробу. Излишне добавлять, что в ночь после того, как я убрал этот смертоносный элемент, служанка спала сном праведницы – и все было бы в порядке, когда я увидел ее в следующий раз, если бы не несправедливое вмешательство того, на чей след я напал.

Крейг сделал паузу, пока адвокаты снова шептались со своими клиентами. Затем он продолжил:

– Теперь, у трех человек в этой комнате была возможность спрятать содержимое этой смертоносной трубки в щелях металлической конструкции кровати миссис Клоуз. Один из этих лиц, должно быть, сделал заказ через конфиденциального агента в Лондоне на покупку радия у Английской корпорации по производству радия. У одного из этих людей был убедительный мотив, что-то, что можно было получить, используя этот смертоносный элемент. Радий в этой пробирке в шкатулке был спрятан, как я уже сказал, в металлической основе кровати миссис Клоуз, не в достаточно больших количествах, чтобы быть немедленно смертельным, но он был смешан с пылью, чтобы результат был более медленным, но не менее верным, чтобы таким образом можно было избежать подозрений. В то же время миссис Клоуз была убеждена, я не буду говорить, кем, из-за ее природной гордости пройти курс рентгенологического лечения небольшого дефекта. Это еще больше отвело бы подозрения. Дело в том, что более ужасный заговор вряд ли мог быть спланирован или осуществлен. Этот человек стремился разрушить ее красоту, чтобы добиться самого эгоистичного и презренного конца.

Крейг снова сделал паузу, чтобы его слова проникли в наши умы.

– Теперь я хочу заявить, что все, что вы, джентльмены, можете сказать, будет использовано против вас. Вот почему я попросил вас привести своих адвокатов. Вы, конечно, можете проконсультироваться с ними, пока я готовлюсь к следующему раскрытию.

По мере того как Кеннеди развивал свои соображения по этому делу, я все больше и больше удивлялся. Но я не мог не заметить, как внимательно Лоуренс следил за ним.

С легкой усмешкой на своем проницательном лице Лоуренс протянул:

– Я не вижу, чтобы вы чего-то добились этим довольно необычным вызовом нас в вашу лабораторию. Улики против доктора Грегори такие же весомые, как и раньше. Вы можете считать себя умным, Кеннеди, но на основании самого изложения фактов, как вы их изложили, существует множество косвенных улик против Грегори – больше, чем было раньше. Что касается кого-либо еще в комнате, я не вижу, чтобы у вас что-то было на нас – если, возможно, эти новые доказательства, о которых вы говорите, не могут быть связаны с Аше или Джеймсоном, – добавил он, включая меня взмахом руки, как будто он уже обращался к присяжным. – Я считаю, что двенадцать наших коллег с такой же вероятностью вынесут обвинительный вердикт против них, как и против любого другого, даже отдаленно связанного с этим делом, кроме Грегори. Нет, в следующем деле вам придется постараться получше, если вы рассчитываете сохранить свою так называемую репутацию профессора криминологии.

Что касается Клоуза, то, следуя примеру своего адвоката, он презрительно добавил:

– Я пришел, чтобы найти новые улики против негодяя, который разрушил красоту моей жены. Все, что у меня есть, – это утомительная лекция о рентгеновских лучах и радии. Я полагаю, то, что вы говорите, правда. Что ж, это только подтверждает то, что я думал раньше. Грегори лечил мою жену дома, после того как увидел ущерб, нанесенный его лечением в клинике. Я думаю, он был способен сделать из этого полную работу – скрыть свою беспечность, избавившись от женщины, которая была таким ужасным доказательством против его профессионального мастерства.

Ни единая тень не пробежала по лицу Крейга, когда он слушал эту тираду.

– Извините, я на минутку, – вот и все, что он сказал, открывая дверь, чтобы выйти из комнаты. – Мне нужно раскрыть еще один факт. Я сейчас вернусь.

Кеннеди отсутствовал несколько минут, в течение которых Клоуз и Лоуренс перешептывались, прикрывшись руками, с уверенностью тех, кто считал, что это был всего лишь способ Кеннеди признать поражение. Грегори и Аше обменялись несколькими словами аналогичным образом, и было ясно, что Аше пытается дать чему-то лучшее толкование, чем сам Грегори смел надеяться.

Когда Кеннеди вернулся, Клоуз застегивал пальто, готовясь к выходу, а Лоуренс закуривал новую сигару.

В руке Кеннеди держал блокнот.

– Моя стенографистка пишет очень разборчиво; по крайней мере, я нахожу это так – из-за долгой практики, я полагаю. Просматривая ее записи, я нахожу много фактов, которые заинтересуют вас позже – на суде. Но – ах, здесь, в конце – позвольте мне прочитать:

– Ну, он очень умен, но он ничего не имеет против меня, не так ли?

– Нет, если только он не сможет предъявить агента, который купил для вас радий.

– Но он не может этого сделать. Никто никогда не смог бы узнать вас во время вашего полета в Лондон, замаскированного под торговца алмазами, который только что узнал, что он может исправить свои дефектные алмазы с помощью применения радия, и которому нужен хороший запас этого материала.

– И все же, в конце концов, нам придется отказаться от иска против Грегори, несмотря на то, что я сказал. Эта часть безнадежно испорчена.

– Да, я полагаю, что так. Ну что ж, теперь я свободен. Она едва ли может не согласиться сейчас на развод и тихое урегулирование. Она сама навлекла это на себя – мы пробовали все другие способы сделать это, но она… она была слишком хороша, чтобы согласиться. Она вынудила нас к этому.

– Да, теперь вы получите развод. Но разве мы не можем заткнуть этого Кеннеди? Даже если он ничего не сможет доказать против нас, один только слух о подобном, если он дойдет до ушей миссис Талкингтон был бы неприятен.

– Делай, что хочешь, Лоуренс. Ты знаешь, что этот брак будет значить для меня. Это погасит мои долги перед тобой и всеми остальными.

– Я посмотрю, что смогу сделать, Клоуз. Он вернется через минуту.

Лицо Клоуза было мертвенно-бледным.

– Это нагромождение лжи! – крикнул он, приближаясь к Кеннеди, – куча лжи! Ты факир и шантажист. Клянусь Богом, я отправлю тебя за это в тюрьму – и тебя тоже, Грегори.

– Одну минуту, пожалуйста, – спокойно сказал Кеннеди. – Мистер Лоуренс, не будете ли вы так любезны потянуться за свой стул? Что вы нашли?

Лоуренс поднял простую черную коробку и с ее помощью вытащил провода, которые я так тщательно спрятал в трещинах пола.

– Это, – сказал Кеннеди, – маленький инструмент, называемый микрофоном. Его главное достоинство заключается в том, что он усиливает звук в шестнадцать сотен раз и переносит его в любую заданную точку, где вы хотите разместить приемник. Первоначально это устройство было изобретено для помощи глухим, но я не вижу причин, по которым его нельзя было бы использовать в помощь закону. Не нужно подслушивать в замочную скважину с этим маленьким прибором. Внутри этой коробки нет ничего, кроме ряда штекеров, от которых туго натянуты провода, гораздо тоньше нити. И все же муха, проходящая рядом с ним, будет шуметь так же громко, как ломовая лошадь. Если микрофон установлен в какой-либо части комнаты, особенно если рядом с говорящими людьми, даже если они говорят шепотом, шепотом, как это было несколько раз в течение вечера, и особенно когда я был в соседней комнате, получая заметки, сделанные моей стенографисткой, – шепот, я говорю, это все равно, что кричать о своей вине с крыш домов. Вы двое, Клоуз и Лоуренс, можете считать себя арестованными за заговор и любые другие обвинения, которые будут предъявлены таким существам, как вы. Полиция будет здесь через минуту. Нет, сила вам не поможет. Двери заперты – и видите, нас четверо против двоих.

Приключение сейсмографа

– “Доктор Джеймс Хэнсон, врач-коронер, уголовный суд” – прочитал Крейг Кеннеди, держа в руке визитную карточку. Затем, обращаясь к посетителю, он добавил:

– Присаживайтесь, доктор.

Врач поблагодарил его и сел.

– Профессор Кеннеди, – начал он, – меня направил к вам инспектор О'Коннор из полиции. Может показаться дерзостью со стороны городского чиновника обращаться к вам за помощью, но… ну, видите ли, я совершенно сбит с толку. Я также думаю, что это дело заинтересует вас. Это дело Вандама.

Если бы доктор Хэнсон внезапно включил ток индукционной катушки, а я держался за ручки, я не думаю, что волнение, которое я испытал, могло бы быть более внезапным. Дело Вандама было сенсацией момента, тройной головоломкой, как согласились и Кеннеди, и я. Было ли это самоубийство, убийство или внезапная смерть? До сих пор все теории оказывались неудовлетворительными.

– Я читал только то, что было опубликовано в газетах, – ответил Крейг на вопросительный взгляд доктора. – Видите ли, мой друг Джеймсон состоит в штате "Стар", и у нас есть привычка обсуждать эти дела.

– Очень рад познакомиться с вами, мистер Джеймсон, – воскликнул доктор Хэнсон при подразумеваемом представлении. – Отношения между моим офисом и вашей газетой всегда были очень удовлетворительными, могу вас заверить.

– Спасибо, доктор. Положитесь на меня, я сохраню их такими, – ответил я, пожимая его протянутую руку.

– Теперь, что касается дела, – медленно продолжал доктор. – Перед вами красивая женщина в расцвете лет, жена очень богатого банкира на пенсии, значительно старше ее – возможно, около семидесяти – из очень хорошей семьи. Конечно, вы все это прочитали, но позвольте мне сделать набросок, чтобы вы посмотрели на это с моей точки зрения. Эта женщина, по-видимому, в добром здравии, со всеми роскошными вещами, которые можно купить за деньги, уверена, что в течение нескольких лет, исходя из ее прав на наследство, она войдет в число самых богатых женщин Америки. И все же посреди ночи ее обнаруживает горничная, сидящей за столом в библиотеке ее дома, без сознания. Она так и не приходит в сознание, но умирает на следующее утро. Вызван коронер, и, как врач, я должен дать заключение. Семейный врач объявил, что это вызвано естественными причинами, уремической комой скрытого заболевания почек. Некоторые газеты, я думаю, что “Стар” среди них, намекали на самоубийство. И есть другие, которые категорически утверждают, что это было убийство.

Врач-коронер остановился, чтобы посмотреть, следуем ли мы за ним. Излишне говорить, что Кеннеди опередил его.

– Есть ли у вас в распоряжении какие-либо факты, которые еще не были доведены до сведения общественности? – спросил Крейг.

– Я подойду к этому через минуту, – ответил доктор Хэнсон. – Позвольте мне сначала обрисовать дело в общих чертах. Генри Вандам стал… ну, скажем так, очень эксцентричным на старости лет. Среди его эксцентричностей, похоже, ни одна не произвела на газеты большего впечатления, чем его преданность медиуму и ее менеджеру, миссис Мэй Поппер и мистеру Говарду Фаррингтон. Теперь, конечно, дело не идет об истинности или ложности спиритуализма, вы понимаете. У вас свое мнение, а у меня свое. То, что включает в себя этот аспект дела, – это просто характер медиума и ее менеджера. Вы, конечно, знаете, что Генри Вандам полностью под их контролем.

Он снова сделал паузу, чтобы подчеркнуть эту мысль.

– Вы спросили меня, располагаю ли я какими-либо фактами, которые не были переданы прессе. Да. И именно в этом заключается проблема. Они настолько противоречивы, что, насколько я могу судить, почти хуже, чем бесполезны. Мы нашли рядом с несчастной женщиной маленькую коробочку с таблетками, в которой все еще оставались три капсулы. На ней была надпись "Одна перед сном", и на ней было имя некоего аптекаря и инициалы "Доктор К.У.Х.". Теперь я убежден, что инициалы просто пустышки и не дают никакой подсказки. Аптекарь говорит, что горничная из дома Вандама принесла рецепт, который он, конечно же, выполнил. Это достаточно безобидный рецепт – содержит, среди прочего, четыре с половиной грана хинина и одну шестую грана морфина. Всего было приготовлено шесть капсул. Теперь, конечно, моей первой мыслью было, что она могла принять несколько капсул сразу и что это был случай случайного отравления морфином, или это могло быть даже самоубийство. Но, на мой взгляд, это не может быть ни тем, ни другим, потому что только три из шести капсул исчезли. Без сомнения, вы также знакомы с тем фактом, что единственным неизменным симптомом отравления морфином является сужение зрачков глаз до размеров булавочной головки – часто до неузнаваемости. Более того, зрачки симметрично сужены, и этот симптом неизменно присутствует при коме от отравления морфином и отличает его от всех других форм смерти. С другой стороны, при коме при болезни почек один зрачок расширен, а другой сужен – они несимметричны. Но в этом случае оба зрачка нормальные или только очень немного расширены, и они симметричны. До сих пор мы не смогли найти никакого другого яда, кроме незначительных следов морфия, оставшихся в желудке после стольких часов. Я думаю, вы достаточно разбираетесь в химии, чтобы знать, что ни один врач не осмелится выступить в суде и поклясться в смерти от отравления морфием перед лицом таких улик. Самый настоящий новичок в области токсикологии мог бы слишком легко опровергнуть это.

Кеннеди кивнул.

– У вас есть коробочка с таблетками и рецепт?

– Да, есть, – ответил доктор Хэнсон, кладя их на стол.

Кеннеди пристально посмотрел на них.

– Мне это понадобится, – сказал он. – Конечно, вы понимаете, что я буду очень осторожен. Есть еще что-нибудь важное?

– На самом деле, я не знаю, – с сомнением сказал врач. – Это скорее не в моей компетенции, но, возможно, вы сочтете это важным. В любом случае, это очень странно. Генри Вандам, как вы, несомненно, знаете, был гораздо более глубоко заинтересован работой этого медиума, чем его жена. Возможно, миссис Вандам немного ревновала – я не знаю. Но она тоже интересовалась спиритизмом, хотя на него миссис Поппер оказала гораздо большее влияние, чем на нее. Вот в чем странная часть этого. Старик так глубоко верит в постукивания и материализации, что постоянно держит в кармане записную книжку, в которую записывает все материализации, которые, как ему кажется, он видит, и постукивания, которые он слышит, а также время и место. Так вот, случилось так, что в ту ночь, когда миссис Вандам заболела, он удалился – я полагаю, в другую часть дома, где у него обычная комната для сеансов. Согласно его рассказу, он был разбужен от глубокого сна серией стуков. По своему обыкновению, он отметил время, в которое они произошли. Что-то заставило его встревожиться, и он сказал своему "духу" – по крайней мере, это его история:

– Джон, это из-за Мэри?

– Три стука ответили "да", обычный код.

– В чем дело? Она больна?

Три ответных стука были такими энергичными, что он вскочил с постели и позвал горничную своей жены. Горничная ответила, что миссис Вандам еще не легла спать, но в библиотеке горит свет, и она немедленно отправится к своей хозяйке. В следующее мгновение дом был разбужен криками горничной, звавшей на помощь, о том, что миссис Вандам умирает.

– Это было три ночи назад. В каждую из двух последующих ночей Генри Вандам говорит, что его будил точно в один и тот же час стук, и каждую ночь его "дух" передавал ему сообщение от его умершей жены. Как человек науки, я приписываю все это чрезмерному воображению. Первоначальные постукивания, возможно, были простым совпадением с фактом состояния миссис Вандам. Тем не менее, я говорю то, что знаю.

Крейг ничего не сказал, но, по своей привычке, прикрыл глаза кончиками пальцев, положив локти на подлокотники кресла.

– Я полагаю, – сказал он, – вы можете дать мне необходимые полномочия, чтобы войти в дом Вандама и посмотреть на место этих событий?

– Конечно, – согласился врач, – но вы найдете это место странным. В каждой комнате есть картины с духами и фотографии духов, а собственная часть дома Вандама – ну, это жуть, вот и все, что я могу сказать.

– А также, я полагаю, вы провели вскрытие тела и позволите мне завтра утром заглянуть в вашу лабораторию и убедиться в этом вопросе с морфием?

– Конечно, – ответил коронер, – в любое время, когда вы скажете.

– Тогда завтра ровно в десять я буду там, – сказал Крейг. – Сейчас восемь тридцать. Как вы думаете, я смогу увидеться с Вандамом сегодня вечером? В какое время происходят эти стуки?

– Да, конечно, вы наверняка сможете увидеть его сегодня вечером. Он не выходил из дома с тех пор, как умерла его жена. Он сказал мне, что в любой момент ожидает сообщений от нее напрямую, когда она достаточно окрепнет в своем новом мире. Я полагаю, что у них было какое-то соглашение на этот счет. Стук раздается в двенадцать тридцать.

– Ну, тогда у меня будет достаточно времени, чтобы сбегать в свою лабораторию до встречи с мистером Вандамом и взять кое-какие приборы, которые мне понадобятся. Нет, доктор, вам не нужно беспокоиться и идти со мной. Просто дайте мне рекомендательную карточку. Увидимся завтра в десять. Спокойной ночи. О, кстати, не разглашайте ничего из того, что вы мне рассказали.

– Джеймсон, – сказал Крейг, когда мы быстро шли к университету, – это обещает быть необычайно трудным делом.

– Как я вижу это сейчас, – сказал я, – у меня есть подозрения в отношении всех, кто в этом замешан. Даже мнение “Стар” о том, что это случай самоубийства из-за перенапряженных нервов, может объяснить это.

– Это может быть даже естественная смерть, – добавил Крейг. – И это стало бы еще большей загадкой, чем когда-либо, поводом для психических исследований. Однако одна вещь, которую я собираюсь сделать сегодня вечером, скажет мне многое.

В лаборатории он открыл стеклянный шкаф и достал маленький прибор, похожий на два горизонтальных маятника, подвешенных на тонких проволоках. Рядом с каждым маятником был большой магнит, и на конце каждого маятника была игла, которая касалась круглого барабана, приводимого в движение часовым механизмом. Крейг возился с аппаратом и регулировал его, в то время как я ничего не говорил, потому что я давно понял, что, применяя новый аппарат для выполнения старых вещей, Крейг был глух, как устрица, пока его работа не увенчается успехом.

У нас не было проблем с тем, чтобы попасть к мистеру Вандаму в его комнату для сеансов. Его лицо было мне знакомо, потому что я несколько раз видел его на публике, но оно выглядело странно изменившимся. Он нервничал и очень заметно показывал свой возраст.

Все было так, как сказал коронер. Дом был завален напоминаниями о культе, книгами, бумагами, любопытными мазками картин в красивых рамах и фотографиями; я бы назвал их туманными передержками, но мистер Вандам очень гордился ими, и Кеннеди совершенно покорил его своим восхищением ими.

Они поговорили о стуках, и старик объяснил, где и когда они произошли. Они исходили из небольшого шкафа или чулана в одном конце комнаты. Было очевидно, что он глубоко верил в них и в послания, которые они передавали.

Крейг тщательно осмотрел все в комнате, а затем принялся восхищаться фотографиями духов, если их можно так назвать.

– Лучшее из всего я не выставляю напоказ, они слишком дороги, – сказал старик. – Вы хотели бы их увидеть?

Крейг охотно согласился, и Вандам оставил нас на минуту, чтобы забрать их. В одно мгновение Крейг вошел в шкаф и в темном углу на полу положил механизм, который принес из лаборатории. Затем он вернулся на свое место, закрыв коробку, в которой принес механизм, чтобы не казалось, что он что-то оставил в комнате.

Он искусно вел разговор в том направлении, которое интересовало старика, пока тот, казалось, не забыл о часе. Но не Крейг. Он знал, что уже почти половина первого. Чем больше они говорили, тем более жутким казался мне этот дом и комната духов. На самом деле я быстро приближался к тому моменту, когда мог бы поклясться, что раз или два мимо меня пронеслось что-то бестелесное. Теперь я знаю, что это было чистое воображение, но это показывает, какие трюки воображение может сыграть с нами.

– Рэп! рэп! рэп! рэп! рэп!

Пять раз из шкафа донесся странно глухой звук. Если бы это было возможно, я бы, конечно, сбежал, это было так внезапно и неожиданно. Часы в холле внизу пробили полчаса на тех курантах, которые Гендель написал для собора Святого Павла.

Крейг наклонился ко мне и хрипло прошептал:

– Сиди совершенно неподвижно, не двигай ни рукой, ни ногой.

Старик, казалось, совершенно забыл о нас.

– Это ты, Джон? – спросил он выжидающе.

– Рэп! рэп! рэп! – пришел ответ.

– Мэри достаточно сильна, чтобы поговорить со мной сегодня вечером?

– Рэп! рэп!

– Она счастлива?

– Рэп! рэп!

– Что делает ее несчастной? Чего она хочет? Не мог бы ты объяснить это по буквам?

– Рэп! рэп! рэп!

Затем, после паузы, постукивание началось медленно и отчетливо, чтобы разобрать слова. Это было так странно и жутко, что я едва дышал. Буква за буквой приходило сообщение, девятнадцать ударов для “s”, восемь для “h”, пять для “e”, в соответствии с местом в алфавите, численно, требуемой буквы. Наконец все было закончено.

– Она думает, что ты нездоров. Она просит тебя снова заказать этот рецепт.

– Скажи ей, что я сделаю это завтра утром. Есть что-нибудь еще?

– Рэп! рэп! – отозвалось слабо.

– Джон, Джон, не уходи еще, – искренне взмолился старик. Было легко понять, насколько глубоко он верил в “Джона”, как, возможно, и следовало ожидать после предупреждения о смерти его жены тремя ночами ранее. – Ты не ответишь еще на один вопрос?

Слабее, почти незаметно, донесся стук! Рэп!

Несколько минут старик сидел, погруженный в раздумья, словно в трансе. Затем, постепенно, он, казалось, осознал, что мы находимся в одной комнате с ним. С трудом он подхватил нить разговора там, где ее прервал стук.

– Мы говорили о фотографиях, – медленно сказал он. – Я надеюсь скоро получить еще одну моей жены, какая она есть сейчас, когда она преобразилась. Джон обещал мне ее в ближайшее время.

Он собирал свои сокровища, готовясь положить их обратно в места их хранения. Как только он вышел из комнаты, Крейг бросился в шкаф и вернул свой механизм в коробку. Затем он начал тихонько постукивать по стенам. Наконец он нашел ту сторону, которая издавала шум, похожий на тот, который мы слышали, и, казалось, был доволен, что нашел ее, потому что поспешно набросал на старом конверте план этой части дома, отметив на нем расположение боковой части шкафа.

Кеннеди почти потащил меня обратно в нашу квартиру, он так спешил осмотреть аппарат на досуге. Он включил весь свет, вынул эту штуку из футляра и снял два листа линованной бумаги, намотанных на два вращающихся барабана. Он разложил их на столе и несколько минут изучал с явно растущим удовлетворением.

Наконец он повернулся ко мне и сказал:

– Уолтер, вот призрак, пойманный на месте преступления.

Я с сомнением посмотрел на неровные каракули на бумаге, пока он звонил в Отдел по расследованию убийств Центрального офиса и просил О'Коннора позвонить ему первым делом утром.

Все еще с удовлетворением разглядывая запись, начертанную на листах бумаги, он как ни в чем не бывало закурил сигарету и добавил:

– Оказывается, этот "Джон" – призрак из плоти и крови.

Он подошел к стене позади этого шкафа, постучал, послушал старого Вандама, постучал еще немного, получил желаемый ответ и намеренно ушел. Шкаф, как ты, возможно, заметил, находится в углу комнаты, одна сторона которого выходит в коридор. Призрак, должно быть, был в холле.

– Но кто это был?

– Не так быстро, Уолтер, – засмеялся Крейг. – Разве для одной ночи недостаточно того, что мы узнали так много?

К счастью, я устал, иначе мне непременно приснился бы стук и “Джон” той ночью. Меня рано разбудил Кеннеди, разговаривавший с кем-то по телефону. Это был инспектор О'Коннор.

Конечно, я слышал только одну сторону разговора, но, насколько я мог понять, Кеннеди просил инспектора достать для него несколько образцов чернил. Я не слышал первой части разговора и был сильно удивлен, когда Кеннеди повесил трубку и сказал:

– Сегодня рано утром Вандам снова заказал рецепт, и скоро он будет в руках О'Коннора. Я надеюсь, что не испортил все, действуя слишком рано, но я не хочу подвергаться риску двойной трагедии.

– Ну, – сказал я, – для меня это непостижимо. Сначала я заподозрил самоубийство. Потом я заподозрил убийство. Теперь я почти подозреваю убийство и самоубийство. Дело в том, что я не знаю, что именно я подозреваю. Я как доктор Хэнсон – ошарашен. Интересно, Вандам добровольно принял бы все капсулы сразу, чтобы оказаться со своей женой?

– Одной из них было бы вполне достаточно, если бы "призраку" вздумалось, как я думаю, гулять днем, – загадочно ответил Крейг. – Я не хочу рисковать, как я уже сказал. Возможно, я ошибаюсь в своей теории этого дела, Уолтер, поэтому давай не будем обсуждать этот этап, пока я не сделаю еще один шаг вперед и не буду уверен в своей правоте. В любом случае, человек О'Коннора получит капсулы до того, как у Вандама появится шанс принять первую. У “призрака” была цель в этом сообщении, потому что О'Коннор сказал мне, что адвокат Вандама посетил его вчера и, по всей вероятности, составляется новое завещание, возможно, уже составлено.

Мы позавтракали в тишине, а затем поехали в кабинет доктора Хэнсона, который с энтузиазмом приветствовал нас.

– Наконец-то я решил эту проблему, – воскликнул он, – и это оказалось легко.

Кеннеди серьезно посмотрел на анализ, который доктор Хэнсон сунул ему в руку, и, казалось, очень заинтересовался вероятным количеством морфина, которое должно было быть принято для проведения такого анализа. У врача на столе лежал открытый учебник.

– Все наши старые представления о безошибочном тесте на отравление морфием развеяны, – сказал он, взволнованно начиная читать отрывок, который он отметил в книге. Я подумал, что неравенство зрачков, то есть там, где они не симметрично сужены, является доказательством того, что речь идет не о наркомании или отравлении морфином. Но профессор Тейлор зарегистрировал случай отравления морфином, при котором произошло несимметричное сокращение. Пока я случайно не наткнулся на то, что описано в одном из авторитетных источников, я предположил, что симметричное сужение зрачков глаз является отличительным симптомом отравления морфином, профессор Кеннеди, по моему мнению, мы можем, в конце концов, рассматривать наш случай как отравление морфином.

– Этот случай в книге – все, на чем вы основываете свое мнение? – спросил Крейг с чрезмерной вежливостью.

– Да, сэр, – неохотно ответил доктор.

– Что ж, – спокойно сказал Кеннеди, – если вы изучите тот случай, процитированный профессором Тейлором, вы обнаружите, что было доказано, что у пациента был один стеклянный глаз.

– Значит, мое утверждение рушится, и она не была отравлена?

– Нет, я этого не говорю. Все, что я говорю, это то, что показания экспертов опровергли бы то, что мы обнаружили. Но если вы позволите мне провести несколько собственных тестов, я легко смогу прояснить эту часть дела, теперь я уверен. Позвольте мне отнести эти образцы в мою лабораторию.

Я был удивлен, когда мы столкнулись с инспектором О'Коннором, ожидавшим нас в коридоре здания Уголовного суда, когда мы выходили из кабинета врача-коронера. Он бросился к Кеннеди и сунул ему в руку коробочку с таблетками, в которой гремели шесть капсул. Кеннеди внимательно осмотрел коробку, открыл ее и задумчиво посмотрел на шесть белых капсул, так невинно лежащих внутри.

– Одна из этих капсул стоила бы “Джону” сотни тысяч долларов, – задумчиво сказал Крейг, закрыв коробку и аккуратно положив ее во внутренний карман жилета. – Я не думаю, что даже сказал вам доброе утро, О'Коннор, – продолжил он. – Надеюсь, я не заставил вас долго ждать здесь. Вы получили образцы чернил?

– Да, профессор. Вот они. Как только вы позвонили сегодня утром, я послал своих людей отдельно за ними. Вот чернила из аптеки, это из библиотеки Вандама, это из комнаты Фаррингтона, а это из квартиры миссис Поппер.

– Спасибо, инспектор. Я не знаю, что бы я делал без вашей помощи, – сказал Кеннеди, нетерпеливо беря у него четыре маленьких пузырька. – Наука – это хорошо, но организация позволяет науке работать быстро. И быстрота – суть этого дела.

Днем Кеннеди был очень занят в своей лаборатории, где я нашел его в тот вечер после моего поспешного ужина, на котором он отсутствовал.

– Что, уже вечер? – воскликнул он, поднимая стеклянный стакан и наблюдая за реакцией чего-то, что он налил в него из пробирки.

– Крейг, я смотрю, что когда ты поглощен делом, ты скорее будешь работать, чем есть. Ты обедал после того, как я ушел от тебя?

– Я так не думаю, – ответил он, глядя на стакан. – Так вот, Уолтер, старина, я не хочу, чтобы ты на меня обижался, но на самом деле я смогу работать лучше, если ты не будешь постоянно напоминать мне о таких вещах, как еда и сон. Скажи, ты действительно хочешь мне помочь?

– Конечно. Я так же заинтересован в этом деле, как и ты, но я ничего не могу понять, – ответил я.

– Тогда я бы хотел, чтобы ты сегодня вечером нашел миссис Поппер и провел с ней приватный сеанс. Что я особенно хочу, чтобы ты сделал, так это получил хорошее представление о том, как выглядит комната, в которой она привыкла работать. Я собираюсь воспроизвести ее здесь, в своей лаборатории, как можно точнее. Я хочу, чтобы ты договорился с ней о частном "сеансе" здесь завтра вечером. Скажи ей, что это сеанс с несколькими профессорами университета, которые интересуются психическими исследованиями, и что мистер Вандам будет присутствовать. Я бы предпочел, чтобы она пришла добровольно, чем заставлять ее приходить. Кстати, понаблюдайте за ее менеджером, Фаррингтоном. Во что бы то ни стало он должен сопровождать ее.

В тот вечер я случайно заглянул к миссис Поппер. Она была женщиной большого ума и деликатности, как в физическом, так и в умственном восприятии, исключительной живости и сообразительности. Должно быть, она изучала меня более пристально, чем я предполагал, потому что я полагаю, что она полагалась на то, чтобы отвлекать мое внимание всякий раз, когда хотела добиться одного из своих действительно замечательных результатов. Излишне говорить, что я был совершенно озадачен ее выступлением. Она вела себя в духе, что сделало бы честь бессмертному Слейду, рассказала мне много вещей, которые были правдой, и многое другое, что было непроверяемым или безнадежно расплывчатым. Это действительно стоило того, и мне не нужно было притворяться заинтересованным, чтобы получить ее условия для сеанса в лаборатории.

Конечно, я должен был договориться с Фаррингтоном об условиях. Первый взгляд на него пробудил во мне подозрения. У него были бегающие глаза, а на лице застыло жесткое и корыстное выражение. Несмотря на мое отвращение, а может быть, скорее из-за него, мы быстро пришли к соглашению, и, выходя из квартиры, я мысленно решил не спускать с него глаз.

Крейг пришел поздно. Он весь вечер занимался своими химическими анализами. По его поведению я сделал вывод, что они были удовлетворительными, и он, казалось, был очень доволен, когда я сказал ему, что успешно организовал сеанс и что Фаррингтон будет сопровождать медиума.

Пока мы обсуждали это дело, прибыл посыльный с запиской от О'Коннора. Она была написана с его обычной краткостью: “Только что узнал от слуг, что у Фаррингтона и миссис П. есть ключ от дома Вандама. Жаль, что я не знал этого раньше. Дом под наблюдением. Никто не входил и не выходил из него сегодня вечером.

Крейг посмотрел на часы. Была четверть второго.

– Призрак не будет ходить сегодня ночью, Уолтер, – сказал он, входя в свою спальню для столь необходимого отдыха. – Я думаю, что, в конце концов, я был прав, получив капсулы как можно скорее. Призрак, должно быть, незаметно проскользнул туда сегодня утром, сразу после того, как горничная принесла капсулы от аптекаря.

И снова на следующее утро он поднял меня с постели рано утром. Когда мы спустились с Шестой авеню, он повел меня в странный маленький магазинчик в тени здания. Он вошел, как будто хорошо знал это место; но, с другой стороны, эта уверенность была особенностью Кеннеди и очень шла ему.

Полагаю, мало кто когда-либо видел эту мастерскую магии и обмана. Этот маленький магазинчик Марины был штаб-квартирой волшебников страны. Левитация и призрачно исчезающие руки были со всех сторон. Полки в задней части магазина были заполнены изделиями из никеля, латуни, проволоки, дерева и папье-маше, новыми и странными для непосвященных. И все же все было так же систематично, как в скобяной лавке.

– Синьор Марини дома? – спросил Крейг у девушки в первой комнате, увлеченной открытками с картинками. Комната была такой же обманчивой, как и торговля, потому что это была всего лишь прихожая к кладовой, которую я описал выше. Эта кладовая была также фабрикой, и полдюжины ремесленников усердно трудились в ней.

Да, синьор дома, ответила девушка, ведя нас обратно в мастерскую. Он оказался невысоким мужчиной с мягким, открытым лицом и откровенными глазами, полной противоположностью его профессии.

– Я договорился о сеансе с миссис Мэй Поппер, – начал Кеннеди, протягивая мужчине свою визитку. – Я полагаю, вы ее знаете?

– Действительно, да, – ответил он. – Я обставил ее комнату для сеансов.

– Ну, я хочу взять на сегодняшний вечер точно такие же столы, шкафы, ковры, все, что у нее есть – только напрокат, вы понимаете, но я готов хорошо заплатить вам за них. Я считаю, что это лучший способ хорошо посидеть. Вы можете это сделать?

Маленький человечек на мгновение задумался, а затем ответил:

– Си, синьор, да, очень близко, достаточно близко. Я бы все сделал для миссис Поппер. Она хороший клиент. Но ее менеджер…

– Мой друг, мистер Джеймсон, проводил с ней сеансы в ее собственной квартире, – вмешался Крейг. – Возможно, он сможет помочь вам вспомнить именно то, что необходимо.

– Я очень хорошо все помню, синьор. У меня есть дубликат счета, счета, который был оплачен этим Фаррингтоном чеком от банкира Вандама. Предоставьте это мне.

– Тогда вы соберете вещи сегодня утром и доставите их ко мне сегодня днем?

– Да, профессор, да. Это выгодная сделка. Я бы все сделал для миссис Поппер – она прекрасная женщина.

Ближе к вечеру я присоединился к Крейгу в его лаборатории. Синьор Марини уже прибыл на грузовике и расставлял принадлежности в лаборатории. Сначала он постелил толстый черный ковер. Миссис Поппер очень любила черные ковры, и я заметил, что в комнате Вандама тоже было черное ковровое покрытие. Я полагаю, что черный скрывает все, что не следует видеть на сеансе.

По комнате были расставлены шкаф с черной занавеской, несколько стульев, стол из светлой сосны, несколько банджо, рожков и других инструментов. С помощью нескольких моих предложений мы сделали изрядное дублирование гобеленов на стенах. Кеннеди явно не терпелось закончить, и, наконец, это было сделано.

После того как Марини ушел, Кеннеди задернул занавеску в дальнем от шкафа конце комнаты. За ней он поставил на полку аппарат, состоящий из маятников и магнитов. Мензурки и пробирки тоже стояли на этой полке.

Он также позаботился о том, чтобы шкаф был расположен так, чтобы он находился рядом с коридором, который проходил мимо его лаборатории.

– Сегодня вечером, Джеймсон, – сказал он, указывая на место на стене в холле сразу за шкафом, – я хочу, чтобы ты привел сюда моих гостей и немного постучал как дух, я скажу тебе, что делать, когда придет время.

В тот вечер, когда мы собрались в преобразованной лаборатории, там были Генри Вандам, доктор Хэнсон, инспектор О'Коннор, Кеннеди и я. Наконец послышался стук колес, и миссис Поппер подъехала в экипаже в сопровождении Фаррингтона. Они оба внимательно осмотрели комнату и, казалось, остались довольны. Я, как уже говорил, испытывал серьезную неприязнь к этому человеку и внимательно наблюдал за ним. Мне не понравился его вид спокойной уверенности.

Свет был выключен, весь, кроме одной лампы на шестнадцать свечей в самом дальнем углу, затененной темно-красным шаром. Было достаточно светло, чтобы видеть и с трудом читать очень крупный шрифт.

Миссис Поппер сразу же села за стол. Кеннеди и я сели справа и слева от нее соответственно в круге и держали ее за руки и ноги. Признаюсь, я испытал настоящий трепет, когда почувствовал, как легкий столик поднялся сначала на двух ножках, затем на одной и, наконец, остался висеть в воздухе, откуда он упал с глухим стуком, как будто кто-то внезапно убрал свою опору.

Медиум сидела спиной к занавеске шкафа, и несколько раз я мог бы поклясться, что чья-то рука протягивалась и проходила рядом с моей головой. По крайней мере, так казалось. Занавеска время от времени вздымалась, и казалось, что из шкафа дует легкий ветерок.

Через некоторое время такой работы Крейг постепенно подошел к просьбе о материализации духа из дома Вандама, но миссис Поппер отказалась. Она сказала, что не чувствует себя достаточно сильной, и Фаррингтон поспешно сказал, что он тоже чувствует, что “что-то работает против них”. Но Кеннеди был настойчив, и, в конце концов, она согласилась проверить будет ли “Джон” отвечать, даже если он не сможет материализоваться.

Кеннеди попросил разрешения задавать вопросы.

– Вы тот "Джон", который является мистеру Вандаму каждый вечер в двенадцать тридцать?

– Рэп! рэп! рэп! донесся слабый ответ из кабинета. Или, скорее, мне показалось, что он доносится с пола возле шкафа и, возможно, немного приглушен черным ковром.

– Вы поддерживаете связь с миссис Вандам?

– Рэп! рэп! рэп!

– Можно ли попросить ее поговорить с нами?

– Рэп! рэп!

– Не могли бы вы задать ей вопрос и изложить ее ответ по буквам?

– Рэп! рэп! рэп!

Крейг сделал паузу на мгновение, чтобы сформулировать вопрос, а затем выпалил прямо:

– Знает ли миссис Вандам сейчас в другом мире, заменил ли кто-нибудь в этой комнате капсулу морфия одной из тех, которые она заказала за три дня до смерти? Знает ли она, делал ли тот же человек то же самое с капсулами, которые мистер Вандам заказал позднее?

– “Джон”, казалось, сильно встревожился при упоминании капсул. Прошло много времени, прежде чем последовал какой-либо ответ. Кеннеди уже собирался повторить вопрос, когда послышался слабый звук.

– Рэп!…

Внезапно раздался дикий крик. Это был такой крик, какого я никогда в жизни не слышал. Это прозвучало так, словно в сердце миссис Поппер вонзили кинжал. Свет вспыхнул, когда Кеннеди повернул выключатель.

На полу лежал человек – это был инспектор О'Коннор. Ему удалось бесшумно, как змее, проскользнуть под занавеской в кабинет. Крейг велел ему следить за проводами или нитями, протянутыми от одежды миссис Поппер к выпуклой занавеске шкафа. Каково же было его удивление, когда он увидел, что она просто освободила ногу от туфли, которую я осторожно придерживал, и, сделав движение ногой назад, потянулась к шкафу за своим стулом и постучала пальцами ног.

Лежа на полу, он схватил ее за ногу и твердой рукой поймал за пятку. Она ответила диким воплем, который показал, что она знала, что попала в ловушку. Ее секрет был раскрыт.

Миссис Поппер в истерике начала упрекать инспектора, когда он поднялся на ноги, но Фаррингтон быстро вмешался.

– Что-то работало против нас сегодня вечером, джентльмены. И все же вы требовали результатов. А когда духи не приходят, что ей остается делать? Она забывает о себе в своем трансе; она сама производит то, что говорили бы духи.

Один звук голоса Фаррингтона, казалось, пробудил во мне всю враждебность моей натуры. Я чувствовал, что человек, который мог придумать такое оправдание, когда человека поймали на лжи, был способен почти на все.

– Хватит этого фальшивого сеанса, – воскликнул Крейг. – Я позволил этому продолжаться только для того, чтобы открыть глаза одному обманутому джентльмену в этой комнате. А теперь, если вы все сядете, я скажу кое-что, что окончательно установит, была ли Мэри Вандам жертвой несчастного случая, самоубийства или убийства.

С быстро бьющимися сердцами мы сидели в тишине.

Крейг взял мензурки и пробирки с полки за занавеской и поставил их на маленький сосновый столик, который так весело танцевал по комнате.

– Растущая частота, с которой в газетах появляются рассказы об убийстве с помощью яда, – официально начал он, – является доказательством того, как быстро наша новая цивилизация приобретает черты более старых цивилизаций за морями. Человеческая жизнь в этой стране стоит дешево; но способы, которыми у нас отбирали человеческую жизнь, обычно были прямыми, простыми, откровенными, в соответствии с нашими демократическими и пионерскими традициями. Пистолет и охотничий нож для отдельного человека, веревка и факел для толпы были обычными инструментами внезапной смерти. Но когда мы начинаем использовать яды, наиболее искусно составленные, чтобы ускорить ожидаемое завещание и устранить препятствия на его пути – что ж, мы практикуем искусство, которое вызывает все воспоминания об Италии шестнадцатого века. В этом стакане, – продолжал он, – у меня есть немного содержимого желудка несчастной женщины. Врач-коронер

обнаружил, что в ней были обнаружены следы морфия. Был ли морфин в таких количествах, чтобы быть смертельным? Без сомнения. Но в равной степени, без сомнения, анализ не смог обнаружить и доказать это перед лицом одного несоответствия. Обычный тест, который показывает отравление морфином, в данном случае провалился. Зрачки ее глаз не были симметрично сужены. На самом деле они были нормальными. Итак, убийца, должно быть, знал об этом тесте. Этот умный преступник также знал, что для успешного применения этого наркотика там, где другие потерпели неудачу, наркотик должен быть искусно смешан с чем-то другим. В той первой коробке капсул было шесть. Аптекарь составил их правильно в соответствии с рецептом. Но в промежутке между тем, когда они попали в дом от аптекаря, и тем временем, когда она приняла первую капсулу, той ночью кто-то, у кого был доступ в дом, вылил безвредное содержимое одной капсулы и наполнил ее смертельной дозой морфия – белого порошка, который выглядит точно так же, как порошок, уже находящийся в капсулах. Почему же тогда нормальные зрачки глаз? Просто потому, что преступник добавил немного атропина, или белладонны, к морфию. Мои анализы показывают абсолютное присутствие атропина, доктор Хэнсон, – сказал Крейг, кланяясь врачу. Однако лучшее доказательство еще впереди. Вторая коробка с шестью капсулами, все нетронутые, была обнаружена вчера у Генри Вандама. Я проанализировал капсулы. Одна из них вообще не содержит хинина – это все морфин и атропин. Это, без сомнения, в точности похоже на капсулу, которая убила миссис Вандам. Еще одна ночь или около того, и Генри Вандам умер бы той же смертью.

Старик застонал. Два таких разоблачения потрясли его. Он переводил взгляд с одного из нас на другого, словно не зная, кому он может доверять. Но Кеннеди поспешил перейти к следующему пункту.

– Кто изначально дал рецепт миссис Вандам? Она мертва и не может сказать. Другие не скажут, потому что человек, который дал ей этот рецепт, был тем человеком, который позже заменил смертельную капсулу на безвредную. Оригинальный рецепт находится здесь. Изучив почерк, я вообще ничего не смог из него извлечь. Да и текстура бумаги мне ни о чем не говорит. Но чернила… Ах, чернила. Я полагаю, что большинство чернил кажутся очень похожими, но для человека, который изучил химический состав чернил, они очень разные. Чернила состоят из танната железа, который при воздействии воздуха придает надписи черный цвет. Исходный пигмент – скажем, синие или сине-черные чернила – помещается в чернильницу, чтобы сначала сделать надпись видимой, и постепенно исчезает, уступая место черному цвету образующегося танната. Красители, используемые в современных коммерческих чернилах, варьируются по цвету от бледно-зеленовато-голубого до индиго и темно-фиолетового. Нет двух одинаковых реакций – во всяком случае, не при смешивании с таннатом железа для образования пигмента в письменной форме. Именно благодаря различию в этих предварительных вопросах окраски можно различать письма, написанные разными видами чернил. Мне легко удалось получить образцы чернил, которыми пользовались Вандамы, миссис Поппер, мистер Фаррингтон и аптекарь. Я сравнил написание оригинального рецепта с цветовой шкалой моей собственной конструкции и провел химические тесты. Чернила аптекаря в точности соответствуют надписи на двух коробочках с таблетками, но не рецепту. Один из трех видов других чернил полностью соответствует чернилам в этом рецепте, подписанном "Доктор К.У.Х.". Через мгновение моя цепочка доказательств против владельца этой бутылки чернил будет завершена.

Я не мог не подумать о двух маятниках на полке за занавеской, но Крейг на мгновение ничего не сказал, чтобы показать, что он имел в виду этот аппарат. Мы сидели ошеломленные. Фаррингтон, казалось, нервничал и чувствовал себя не в своей тарелке. Миссис Поппер, которая еще не оправилась от истерического состояния, вызванного ее разоблачением, с трудом сдерживала свои эмоции. Вандам был раздавлен.

– Я не только устроил эту лабораторию так, чтобы воспроизвести комнату для сеансов миссис Поппер, – снова начал Крейг, – но я разместил шкаф примерно в том же положении, что и аналогичный шкаф в частной комнате для сеансов мистера Вандама в особняке Вандама.

– Однажды вечером мы с мистером Джеймсоном были в гостях у мистера Вандама. Ровно в двенадцать тридцать мы услышали самые необъяснимые постукивания из этого шкафа. Я особо отметил позицию шкафа. За стеной тянулся коридор. Это дублируется здесь. За этим шкафом находится коридор. Я слышал об этих стуках еще до того, как мы ушли, но боялся, что мне не удастся поймать призрака с поличным. Есть предел тому, что вы можете сделать, когда впервые входите в дом мужчины, и, кроме того, сейчас не время было вызывать подозрения у кого бы то ни было. Но у науки есть выход из любой дилеммы. Я решил кое-что узнать об этих стуках.

Крейг сделал паузу и посмотрел сначала на Фаррингтона, затем на миссис Поппер, а затем на мистера Вандама.

– Мистер Джеймсон, – продолжил он, – сопроводит доктора, инспектора, мистера Фаррингтона, миссис Поппер и мистера Вандама в мой имитационный зал особняка Вандама. Я хочу, чтобы каждый из вас по очереди на цыпочках прошел по этому коридору к месту, указанному на стене, за шкафом, и нанес в это место несколько резких ударов костяшками пальцев.

Я сделал, как велел Крейг, сначала поднялся на цыпочках, чтобы все могли повторить. Остальные последовали отдельно, и через мгновение мы молча вернулись в комнату, сдерживая волнение.

Крейг все еще стоял у стола, но теперь перед ним были маятники с магнитами, иглами и барабанами, работающими по часовому механизму.

– У другого человека, не входящего в семью Вандамов, был ключ от особняка, – серьезно начал он. – Этот человек, между прочим, был тем, кто ждал ночь за ночью, пока миссис Вандам не примет роковую капсулу, а затем, когда она приняла ее, сообщил старику об этом факте и укрепил и без того слепую веру в мир теней.

Вы могли бы услышать, как упала булавка. На самом деле вы могли бы почти почувствовать, как она упала.

– Тот другой человек, который незаметно имел свободный доступ в дом, – продолжал он в затаенной тишине, – сейчас находится в этой комнате.

Он смотрел на О'Коннора, словно ожидая подтверждения. О'Коннор кивнул.

– Информация получена от дворецкого, – пробормотал он.

– Я не знал об этом до вчерашнего дня, – продолжил Кеннеди, – но я подозревал, что нечто подобное имело место быть, когда доктор Хэнсон впервые рассказал мне о стуках. Я решил услышать эти постукивания и записать их. Итак, в ту ночь, когда мы с мистером Джеймсоном навестили мистера Вандама, я взял с собой этот маленький инструмент.

Почти с любовью он коснулся маятников на столе. Теперь они находились в состоянии покоя и удерживались в таком состоянии с помощью рычага, который предотвращал любую вибрацию.

– Видите, я отпускаю этот рычаг – теперь, пусть никто в комнате не двигается. Наблюдайте за иглами на бумаге, когда часовой механизм вращает барабаны. Я делаю шаг – очень легко. Маятники вибрируют, а иглы прочерчивают ломаную линию на бумаге на каждом барабане. Я останавливаюсь; линии практически прямые. Я делаю еще один шаг и еще, очень легко. Видите, как вибрируют тонкие маятники? Видите, линии, которые они прослеживают, – это неровные линии.

Он снял бумагу с барабанов и положил ее плашмя на стол перед собой вместе с двумя другими похожими листками бумаги.

– Как раз перед тем, как постучать, я положил этот инструмент в угол шкафа Вандама, точно так же, как я положил его в этот шкаф после того, как мистер Джеймсон вывел вас из комнаты. Ни в том, ни в другом случае не возникло подозрений. Все в обоих случаях было совершенно нормально – я имею в виду, что "призрак" не знал о присутствии, если не о самом существовании этого инструмента. Это усовершенствованный сейсмограф, – объяснил он, – по образцу совсем недавней модели князя Голицына из Императорской академии Санкт-Петербурга. Сейсмограф, как вы знаете, был разработан для регистрации землетрясений на расстоянии. Он измеряет не только размеры отдаленного землетрясения, но и фактическое направление, где происходят подземные толчки. Вот почему есть два маятника и два барабана. Магнитное устройство предназначено для того, чтобы прервать колебания, возникающие в маятниках, чтобы они не продолжали вибрировать после первого удара. Таким образом, они готовы в одно мгновение зафиксировать еще один толчок. Другие сейсмографы продолжают вибрировать в течение длительного времени только в результате одного толчка. Кроме того, они мало указывают на направление, с которого исходят подземные толчки. Я думаю, вы все должны понимать, что ваше хождение на цыпочках по коридору должно вызвать гораздо большее возмущение в этом тонком сейсмографе, чем даже очень сильное землетрясение за тысячи миль отсюда, для регистрации которого он был построен.

Он сделал паузу и внимательно просмотрел бумаги.

– Это запись, сделанная на прогулке "призрака" прошлой ночью", – сказал он, держа две бумаги в левой руке. Здесь на столе, на двух других более длинных листах, у меня есть записи вибраций, созданных теми, кто в этой комнате ходил сегодня ночью. Вот линия мистера Джеймсона – она совсем не похожа на линию призрака. Как и у мистера Вандама. Меньше всего линия призрака схожа с линиями доктора Хансона и инспектора О'Коннора, потому что они тяжелые люди. Теперь вот мистер Фаррингтон, – он наклонился ближе, – он худой человек, а призрак был легким.

Крейг играл со своей жертвой, как кошка с мышью.

Внезапно я почувствовал, как что-то пронеслось мимо меня, и со свистом воздуха и одежды я увидел, как миссис Поппер дико бросилась к столу, на котором лежали компрометирующие записи. В следующее мгновение Фаррингтон вскочил на ноги и сделал дикий прыжок в том же направлении.

Это было сделано так быстро, что я, должно быть, сначала действовал, а потом думал. Я оказался в гуще схватки. Моя рука была на его горле, а его – на моем. О'Коннор движением джиу-джитсу согнул другую руку Фаррингтона, пока он не отпустил меня с криком боли.

Прямо перед собой я увидел Крейга, сжимающего запястья миссис Поппер, как в тисках. Она смотрела на него, как тигрица.

– Неужели вы хоть на мгновение предполагаете, что эта игрушка убедит мир в том, что Генри Вандам был обманут и что дух, посетивший его, был мошенником? Так вот почему вы заманили меня сюда под ложным предлогом, чтобы сыграть на моих чувствах, оскорбить меня, воспользоваться одинокой, беззащитной женщиной, окруженной враждебными мужчинами? Как вам не стыдно, – презрительно добавила она. – Вы называете себя джентльменом, но я называю вас трусом.

Кеннеди, всегда спокойный и собранный, проигнорировал эту тираду. Его голос был холоден, как сталь, когда он сказал:

– Было бы мало пользы, миссис Поппер, разрушить это единственное звено в цепи, которую я выковал. Другие звенья слишком тяжелы для вас. Не забывайте о доказательствах чернил. Это были ваши чернила. Не забывайте, что Генри Вандам больше не будет скрывать, что изменил свое завещание в вашу пользу. Сегодня вечером он отправляется отсюда к своему адвокату, чтобы составить новое завещание. Не забывайте, что вы заставили Вандамов по отдельности подать рецепт, и что теперь вы пойманы на месте двойного убийства. Не забывайте, что у вас был доступ в особняк Вандама, что вы заменили смертельные капсулы на безвредные. Не забывайте, что ваш стук объявил о смерти одной из ваших жертв и призвал другого, жестоко обманутого и доверчивого старика, оставить миллионы вам, кто обманул и убил бы его.

– Нет, запись призрака на сейсмографе не принадлежала мистеру Фаррингтону, как я подразумевал в тот момент, когда вы так любезно предоставили это дополнительное доказательство своей вины, пытаясь уничтожить улики. Призраком были вы, миссис Поппер, и вы вольны изучать отметины так подробно, как вам заблагорассудится, но вы не должны их уничтожать. Вы проницательный преступник, миссис Поппер, но сегодня вечером вы арестованы за убийство Мэри Вандам и покушение на убийство Генри Вандама.

Изготовитель бриллиантов

– Я позвонил, профессор Кеннеди, чтобы узнать, сможем ли мы заинтересовать вас делом, которое, я уверен, потребует затрат даже ваших ресурсов. Небеса знают, что это такое.

Посетитель был крупным, хорошо сложенным мужчиной. Он положил шляпу на стол и, не снимая перчаток, сел в мягкое кресло, которое полностью занял.

– Меня зовут Эндрюс, я третий вице-президент компании по страхованию жизни "Грейт Истерн". Я номинальный глава частной детективной службы компании, и хотя в моем штате есть несколько довольно умных парней, у нас есть дело, которое до сих пор никто из нас не смог распутать. Я хотел бы проконсультироваться с вами по этому поводу.

Кеннеди выразил полную готовность проконсультировать, и после того, как обычные формальности были закончены, мистер Эндрюс продолжил.

– Я полагаю, вам известно, что крупные страховые компании содержат довольно сложные детективные подразделения и очень внимательно следят за такими случаями своих страхователей, которые выглядят подозрительно. Это дело, которое я хочу передать вам в руки, принадлежит мистеру Соломону Моровичу, богатому ювелиру с Мейден-Лейн. Я полагаю, вы читали что-нибудь в газетах о его внезапной смерти и странном ограблении его сейфа?

– Очень мало, – ответил Крейг. – Там было не так уж много интересного для чтения.

– Конечно, нет, конечно, нет, – сказал мистер Эндрюс с некоторым удовлетворением. – Я льщу себя надеждой, что мы натянули провода, чтобы как можно больше скрыть от газет. Мы не хотим пугать добычу, пока сеть не будет раскинута. Однако суть в том, чтобы выяснить, кто является добычей. Это очень сбивает с толку.

– Я к вашим услугам, – спокойно вмешался Крейг, – но вам придется просветить меня относительно фактов по этому делу. Что касается этого дела, то я знаю не больше, чем газеты.

– О, конечно, конечно. То есть вы вообще ничего не знаете и можете подойти к этому непредвзято.

Он сделал паузу, а затем, как будто заметив что-то в поведении Крейга, поспешно добавил:

– Я буду с вами совершенно откровенен. Полис, о котором идет речь, рассчитан на сто тысяч долларов и является неоспоримым. Бенефициаром является его жена. Компания вполне готова заплатить, но мы хотим быть уверены, что сначала все будет честно. Есть определенные подозрительные обстоятельства, которые, по справедливости к самим себе, мы считаем, должны быть выяснены. Это все – поверьте мне. Мы не стремимся избежать честной ответственности.

– Что это за подозрительные обстоятельства? – спросил Крейг, явно не удовлетворенный объяснением.

– Это строго конфиденциально, джентльмены, – начал мистер Эндрюс. – Мистер Морович, согласно истории, как она дошла до нас, вернулся домой поздно вечером на прошлой неделе, по-видимому, из своего офиса, в очень ослабленном, полубессознательном состоянии. Его семейный врач, доктор Торнтон, был вызван не сразу, но вскоре. Он объявил, что мистер Морович страдает от застоя в легких, который очень похож на внезапный приступ пневмонии. Мистер Морович сразу же лег в постель или, по крайней мере, был в постели, когда прибыл доктор, но его состояние ухудшилось так быстро, что доктор поспешно прибегнул к кислороду, под воздействием которого он, казалось, пришел в себя. Доктор только вышел, чтобы осмотреть другого пациента, когда ему срочно позвонили и сообщили, что мистер Морович быстро слабеет. Он умер до того, как доктор смог вернуться. Мистер Морович не сделал никаких заявлений относительно причины его внезапной болезни, и в свидетельстве о смерти, копия которого у меня есть, в качестве причины смерти указана пневмония. Один из наших людей видел доктора Торнтона, но ничего не смог из него вытянуть. Миссис Морович была единственным человеком с ним, с мужем в то время.

В его тоне было что-то такое, что заставило меня обратить особое внимание на этот последний факт, особенно когда он на мгновение замолчал.

– Ну, возможно, во всем этом не было бы ничего удивительного, по крайней мере, до сих пор, если бы не тот факт, что на следующее утро, когда его младший партнер, мистер Кахан, открыл место работы или, скорее, пошел туда, поскольку оно должно было оставаться закрытым, конечно, он обнаружил, что ночью кто-то посетил его. Замок на огромном сейфе, в котором хранились бриллианты на тысячи долларов, был цел, но в верхней части сейфа была обнаружена огромная дыра – неправильной формы, круглая дыра, достаточно большая, чтобы в нее можно было просунуть ногу. Представьте себе, профессор Кеннеди, огромную дыру в сейфе, сделанном из хромированной стали, сейфе, который, если не считать сейфа для хранения ценных бумаг, должен быть едва ли не самой прочной вещью на земле. Да ведь эта сталь затупит и расколет даже самое тонкое алмазное сверло, прежде чем оно что-то сделает. Простое извлечение и установка сверл в скобу были бы самым длительным процессом. Восемнадцать или двадцать часов – это фактическое время, которое потребовалось бы, чтобы просверлить такое отверстие в этих слоистых пластинах, даже если бы существовали средства для создания искусственного давления. Что касается полиции, то у них еще даже нет теории.

– А бриллианты?

– Все исчезло. Все, что имело хоть какую-то ценность, исчезло. Даже папки с письмами были перерыты. Его стол был взломан, и из него были извлечены какие-то бумаги. Тщательность – это не название для этой работы. Разве этого недостаточно, чтобы вызвать подозрения?

– Я хотел бы увидеть этот сейф, – вот и все, что сказал Кеннеди.

– Так и будет, так и будет, – сказал мистер Эндрюс. – Тогда мы можем нанять вас на нашу службу? Моя машина ждет внизу. Если хотите, мы можем поехать прямо на Мейден-лейн.

– Вы можете меня нанять при одном условии, – сказал Крейг, не двигаясь. – Я должен быть свободен, чтобы докопаться до истины, принесет ли это пользу или вред компании, и дело должно быть полностью в моих руках.

– Надевайте шляпы, – согласился мистер Эндрюс, залезая в карман жилета. – Мой шофер – отличный водитель. Он может почти опередить метро.

– Сначала в мою лабораторию, – вмешался Крейг. – Это займет всего несколько минут.

Мы подъехали к университету и остановились в кампусе, в то время как Крейг поспешил в Химический корпус, чтобы что-то взять.

– Мне нравится ваш профессор криминологии, – сказал мне Эндрюс, выпуская огромное ароматное облако дыма.

Мне, со своей стороны, понравился вице-президент. Он был человеком, который, казалось, полностью наслаждался жизнью, обладал большинством хороших вещей и способностью извлекать из них все, что было в человеческих силах. Казалось, ему особенно нравилось это дело Моровича.

– Он раскрыл несколько запутанных дел, – вот и все, что я сказал. – Я пришел к убеждению, что его изобретательности нет предела.

– Я надеюсь, что нет. Однако в этой поездке ему придется нелегко, мой мальчик.

Я даже не обиделся на “моего мальчика”. Эндрюс был одним из тех людей, в которых мы, газетные писатели, инстинктивно верим. Я знал, что пока дело не будет завершено, они не предоставят никакой информации для газет, но когда придет время, они будут готовы предоставить нам лучший “материал” в мире.

Кеннеди быстро присоединился к нам, неся пару маленьких стеклянных бутылочек с пробками из толченого стекла.

Офис "Морович и компания", конечно, был закрыт, когда мы прибыли, но у нас не было проблем с тем, чтобы нас впустил сотрудник Центрального офиса, которому было поручено запереть дверь сарая после того, как лошадь была украдена. Все было именно так, как сказал мистер Эндрюс. Мистер Кахан показал нам сейф. В верхней части была проделана большая дыра – я говорю "проделана", потому что в тот момент я не мог понять, была ли она вырезана, просверлена, сожжена, взорвана или что-то еще.

Кеннеди внимательно осмотрел края отверстия, и едва заметная тень удовлетворенной улыбки промелькнула на его лице, когда он это сделал. Не говоря ни слова, он вынул стеклянную пробку из большой бутылки, которую принес с собой, и вылил содержимое на крышку сейфа рядом с отверстием. Вот он лежал, маленький холмик красноватого порошка.

Кеннеди взял немного порошка другого вида из другой бутылки и зажег его спичкой.

– Отойдите поближе к стене, – крикнул он, бросая горящую массу на красный порошок. В два или три прыжка он присоединился к нам в дальнем конце комнаты.

Почти мгновенно вспыхнуло ослепительное, интенсивное пламя, зашипело и затрещало. Затаив дыхание, мы наблюдали. Это было почти невероятно, но эта светящаяся масса порошка, казалось, буквально погружалась прямо в холодную сталь. В напряженной тишине мы ждали. На потолке мы все еще могли видеть отражение расплавленной массы в чашке, которую она сожгла для себя в верхней части сейфа.

Наконец масса провалилась в сейф – провалилась, как провалилась бы в здание горящая крыша каркасного здания. Никто не произнес ни слова, но когда мы осторожно выглянули из-за крышки сейфа, мы инстинктивно повернулись к Кеннеди за объяснениями. Человек из Центрального офиса, с глазами размером с полдоллара, вел себя так, словно ему хотелось надеть кандалы на Кеннеди. Потому что там, в верхней части сейфа, было еще одно отверстие, меньшее, но идентичное по своей природе первому.

– Термит, – вот и все, что сказал Кеннеди.

– Термит? – повторил Эндрюс, перекладывая сигару, которой он позволил погаснуть в волнении.

– Да, изобретение химика по имени Гольдшмидт из Эссена, Германия. Это соединение оксида железа, например, сошедшего с наковальни кузнеца или валков прокатного стана, и порошкообразного металлического алюминия. Вы могли бы воткнуть в него раскаленный докрасна стержень, не зажигая его, но когда вы зажигаете немного порошка магния и бросаете его на термит, начинается горение, которое быстро достигает пятисот четырехсот градусов по Фаренгейту. Он обладает особым свойством концентрировать свое тепло в том месте, где он находится. Это один из самых мощных известных окислителей, и он даже не плавит остальную часть стальной поверхности. Вы видите, как он прогрыз себе путь сквозь сталь. Черный или красный термит одинаково хорошо справится с этой задачей.

Никто ничего не сказал. Сказать было нечего.

– Кто-то необычайно умный или проинструктированный кем-то необычайно умным, должно быть, выполнил эту работу, – добавил Крейг. – Ну, здесь больше нечего делать, – сказал он, бегло осмотрев офис. – Мистер Эндрюс, могу я с вами поговорить? Пойдем, Джеймсон. Добрый день, мистер Кахан. Всего хорошего, офицер.

Выйдя на улицу, мы на мгновение остановились у двери машины Эндрюса.

– Я хотел бы посмотреть бумаги мистера Моровича дома, – сказал Крейг, – а также навестить доктора Торнтона. Как вы думаете, у меня возникнут какие-нибудь трудности?

– Вовсе нет, – ответил мистер Эндрюс, – вовсе нет. Я сам пойду с вами и прослежу, чтобы трудностей не было. Послушайте, профессор Кеннеди, – вырвалось у него, – это было чудесно. Мне и в голову не приходило, что такое возможно. Но вам не кажется, что вы могли бы узнать что-то большее там, в офисе, оглядевшись вокруг?

– Я все изучил, – ответил Кеннеди. – Замок на двери был цел. Тот, кто сделал эту работу, сам вошел с помощью ключа. Другого способа попасть внутрь нет.

Эндрюс тихо присвистнул и невольно взглянул на окно с вывеской "Морович и Компания", выполненной золотыми буквами несколькими этажами выше.

– Не смотрите вверх. Я думаю, что Кахан наблюдал за нами, – сказал он, уставившись на свою сигару. – Интересно, знает ли он об этом больше, чем рассказал!

– Он был "компанией", вы знаете, но его доля в бизнесе была очень незначительной. Клянусь св. Джорджем…

– Не торопитесь, мистер Эндрюс, – перебил Крейг. – Нам еще нужно увидеть миссис Морович и доктора, прежде чем мы сформируем какие-либо теории.

– Она очень красивая женщина, – сказал Эндрюс, когда мы сели в машину, – намного моложе Моровича. Скажите, Кахан тоже неплохо выглядит, не так ли? Я слышал, что он был очень частым гостем в доме своего партнера. Ну, так кто первый, миссис М. или доктор?

– Дом, – ответил Крейг.

Мистер Эндрюс представил нас миссис Морович, которая была в очень глубоком трауре, что, как я не мог не заметить, скорее подчеркивало, чем уменьшало ее красоту. По контрасту это подчеркивало насыщенный глубокий цвет ее лица и изящные линии фигуры. В целом она была очень привлекательной молодой вдовой.

Казалось, она испытывала своего рода страх перед Эндрюсом, то ли просто потому, что он представлял страховую компанию, от которой так много зависело, то ли потому, что были другие причины для страха, я, конечно, не мог понять. Эндрюс был очень учтив и вежлив, но я поймал себя на том, что спрашиваю, не было ли это скорее профессиональной, чем личной вежливостью. Вспомнив, как он подчеркивал тот факт, что она была наедине со своим мужем, когда он умер, мне вдруг пришло в голову, что где-то я читал о детективе, который, когда его сеть была сплетена вокруг жертвы, всегда становился все более и более зловеще вежливым по отношению к жертве. Я знаю, что Эндрюс подозревал ее в тесной связи с этим делом. Что касается меня, то я пока не знал, что я подозревал.

Не было высказано никаких возражений против нашей просьбы осмотреть личные вещи мистера Моровича в библиотеке, и, соответственно, Крейг обыскал стол и папку с письмами. Там практически ничего нельзя было обнаружить.

– Мистер Морович когда-нибудь получал угрозы об ограблении? – спросил Крейг, стоя перед столом.

– Насколько я знаю, нет, – ответила миссис Морович. – Конечно, каждый ювелир, у которого есть большой запас бриллиантов, должен быть осторожен. Но я не думаю, что у моего мужа были какие-то особые причины опасаться ограбления. По крайней мере, он никогда ничего об этом не говорил. Почему вы спрашиваете?

– О, ничего особенного. Я просто подумал, что там может быть какой-то намек на мотивы ограбления, – сказал Крейг. Он вертел в руках один из тех настольных календарей, в которых на каждый день есть отдельные листы с пустыми местами для встреч.

– Близкая сделка, Пуассан, – медленно прочитал он одну из записей, как бы про себя. – Это странно. Это корреспонденция под буквой "П", которая была уничтожена в офисе, и в папке с письмами здесь тоже ничего нет. Кто такой Пуассан?

Миссис Морович колебалась, то ли по незнанию, то ли из желания уклониться от ответа.

– Химик, я думаю, – сказала она с сомнением. – У моего мужа были с ним кое-какие дела, какое-то открытие, которое он собирался купить. Я ничего об этом не знаю. Я думала, сделка расторгнута.

– Сделка?

– В самом деле, мистер Кеннеди, вам лучше спросить мистера Кахана. Мой муж очень мало говорил со мной о делах.

– Но что это было за открытие?

– Я не знаю. Я только слышала, как мистер Морович и мистер Кахан упоминали о какой-то сделке, связанной с открытием алмазов.

– Значит, мистер Кахан знает об этом?

– Я полагаю, что так.

– Спасибо, миссис Морович, – сказал Кеннеди, когда стало очевидно, что она либо не может, либо не хочет ничего добавить к сказанному. – Простите нас за причинение всех этих неприятностей.

– Никаких проблем, – любезно ответила она, хотя я видел, что она внимательно следит за каждым словом и движением Кеннеди и Эндрюса.

Кеннеди остановил машину у аптеки в нескольких кварталах от дома и попросил деловой телефонный справочник. В одно мгновение в разделе "Химики" он указал пальцем на имя Пуассана – “Анри Пуассан, электрические печи, – Уильям Сент”, – прочитал он.

– Я навещу его завтра утром. А теперь к доктору.

Доктор Торнтон был превосходным представителем рода врачей для богатых – лощеный, хладнокровный, обходительный. Один из людей мистера Эндрюса, как я уже сказал, уже видел его, но беседа была очень неудовлетворительной. Однако, очевидно, с тех пор доктор что-то прокручивал в голове и передумал. Во всяком случае, сейчас его манеры были достаточно сердечными.

Закрыв двери в свой кабинет, он начал расхаживать по комнате.

– Мистер Эндрюс, – сказал он, – я немного сомневаюсь, стоит ли мне рассказывать вам или коронеру то, что я знаю. Есть определенные профессиональные секреты, которые врач должен, как долг перед своими пациентами, скрывать. Такова профессиональная этика. Но бывают также случаи, когда в соответствии с государственной политикой врач должен высказаться.

Он остановился и повернулся к нам лицом.

– Я не против сказать вам, что мне не нравится огласка, которая сопровождала бы любое заявление, которое я мог бы сделать коронеру.

– Конечно, – сказал Эндрюс. – Я очень ценю вашу позицию. Другие ваши пациенты не хотели бы видеть вас замешанным в скандале, или, по крайней мере, вы не хотели бы, чтобы они видели вас настолько замешанным, со всей газетной известностью, которую приносит такая вещь.

Доктор Торнтон бросил быстрый взгляд на Эндрюса, как будто хотел узнать, как много его посетитель знал или подозревал.

Эндрюс вытащил из кармана бумагу.

– Это копия свидетельства о смерти, – сказал он. – Департамент здравоохранения предоставил ее нам. Наши врачи в страховой компании говорят мне, что все это довольно необычно расплывчато. Я думаю, одного нашего слова, обращающего на это внимание соответствующих властей, было бы достаточно. Но, доктор, в том-то и дело. Мы хотим огласки не больше, чем вы. Мы могли бы эксгумировать и осмотреть тело мистера Моровича, но я предпочитаю получить факты по делу, не прибегая к таким крайним мерам.

– Это не принесет пользы, – поспешно перебил доктор. – И если вы избавите меня от огласки, я скажу вам, почему.

Эндрюс кивнул, но все еще держал свидетельство о смерти, как постоянное напоминание доктору.

– В этом свидетельстве я указал причину смерти как закупорку легких из-за острого приступа пневмонии. Это в значительной степени правильно, насколько это возможно. Когда меня вызвали к мистеру Моровичу, я нашел его в полубессознательном состоянии и едва дышащим. Миссис Морович сказала мне, что его привез домой в такси человек, который подобрал его на Уильям-стрит. Я откровенен, чтобы сказать, что на первый взгляд я подумал, что это был случай простого опьянения, потому что мистер Морович иногда позволял себе немного вольности, когда заключал великолепную сделку. Я проверил его дыхание, которое было очень слабым. У него был тошнотворно сладкий запах, но в то время это не произвело на меня впечатления. Я приложил свой стетоскоп к его легким. Там был очень заметный затор, и я поставил в качестве своего рабочего диагноза пневмонию. Это был случай для быстрых и героических действий. Через несколько минут у меня был баллон с кислородом из больницы. Тем временем я обдумал этот сладковатый запах, и мне пришло в голову, что, в конце концов, это может быть случай отравления. Когда прибыл кислород, я сразу же ввел его. Так случилось, что Институт Рокфеллера только что опубликовал отчет об экспериментах с новым противоядием от различных ядов, которое заключается просто в новом методе принудительного дыхания и выведения яда путем его окисления таким образом. В любом случае – теория пневмонии или теория отравления – эта линия действий была лучшей, которую я мог принять в тот момент. Я дал ему немного стрихнина, чтобы укрепить его сердце, и упорным трудом заставил его дышать, по-видимому, немного легче. Послали за медсестрой, но она еще не прибыла, когда ко мне пришел посыльный с сообщением об очень внезапной болезни миссис Мори, жены сталелитейного магната. Поскольку дом Мори находится всего в полуквартале отсюда, я оставил мистера Моровича с очень конкретными инструкциями его жене относительно того, что делать. Я намеревался немедленно вернуться, но прежде чем я вернулся, мистер Морович был мертв. Теперь я думаю, что рассказал вам все. Видите ли, это было всего лишь подозрение – едва ли достаточное, чтобы поднимать шум. Как видите, я оформил свидетельство о смерти. Вероятно, на этом бы все и закончилось, если бы я не услышал об этом непонятном ограблении. Это заставило меня снова задуматься. Ну вот, я рад, что выбросил это из головы. Я много думал об этом с тех пор, как ваш человек был здесь, чтобы увидеть меня.

– Как вы думаете, что было причиной этого сладковатого запаха? – спросил Кеннеди.

Доктор колебался.

– Имейте в виду, это всего лишь подозрение. Цианид калия или газообразный цианоген; любой из них издавал бы такой запах.

– Ваше лечение было бы точно таким же, если бы вы были уверены?

– Практически то же самое, лечение Рокфеллера.

– Могло ли это быть самоубийством, – спросил Эндрюс.

– Я полагаю, что для этого не было никакого мотива, – ответил доктор.

– Но был ли такой яд в доме Моровичей?

– Я знаю, что они очень интересовались фотографией. Цианистый калий используется в определенных процессах в фотографии.

– Кто интересовался фотографией, мистер или миссис Морович?

– Они оба.

– И миссис Морович?

– Они оба, – поспешно повторил доктор.

Было очевидно, к чему клонились вопросы Эндрюса, и также было очевидно, что доктор не хотел связывать себя обязательствами или даже быть неправильно понятым.

Кеннеди несколько минут сидел молча, прокручивая все это в голове. По-видимому, полностью игнорируя Эндрюса, он теперь спросил:

– Доктор, предположим, что это был газ цианоген, который вызвал закупорку легких, и предположим, что он не был вдохнут в количествах, достаточных для того, чтобы сразу убить, тем не менее, считаете ли вы, что мистер Морович был в достаточно слабом состоянии, чтобы умереть в результате закупорки, вызванной газом после того, как следы цианогена, возможно, были выброшены?

– Это именно то впечатление, которое я хотел передать.

– Могу я спросить, сказал ли он в своем полубессознательном состоянии что-нибудь, что могло бы послужить ключом к разгадке?

– Он говорил бессвязно, путано. Насколько я помню, он, казалось, верил, что стал миллионером, миллиардером. Он говорил об алмазах, алмазах, алмазах. Казалось, он поднимал их, пробегал по ним пальцами, и однажды, я помню, он, казалось, хотел послать за мистером Каханом и сказать ему что-то.

– Я могу сделать их, Кахан, – сказал он, – самые лучшие, самые большие, самые белые – я могу их сделать.

Кеннеди был весь во внимании, когда доктор Торнтон добавил это новое доказательство.

– Вы знаете, – заключил доктор, – что при отравлении цианогеном могут возникнуть галлюцинации самого дикого рода. Но и в бреду от пневмонии может быть то же самое.

По тому, как вел себя Кеннеди, я понял, что впервые в расследовании этого дела его озарил луч света. Когда мы поднялись, чтобы уйти, доктор пожал нам руки. Его последние слова были произнесены с большим облегчением:

– Джентльмены, я значительно облегчил свою совесть.

Когда мы расставались на ночь, Кеннеди обратился к Эндрюсу.

– Вы помните, что обещали мне одну вещь, когда я взялся за это дело? – спросил он.

Эндрюс кивнул.

– Тогда не предпринимай никаких шагов, пока я вам не скажу. Следите за миссис Морович и мистером Каханом, но не давайте им понять, что вы их в чем-то подозреваете. Позвольте мне разобраться с этой подсказкой, с Пуассаном. Другими словами, оставьте это дело полностью в моих руках. Дайте мне знать о любых новых фактах, которые вы сможете раскопать, и завтра я позвоню вам, и мы определим, каким должен быть следующий шаг. Спокойной ночи. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы пригласили меня в это дело. Я думаю, что мы все будем удивлены результатом.

Было уже поздно на следующий день, когда я снова увидел Кеннеди. Он был в своей лаборатории, тщательно наматывая две нити платиновой проволоки на кусок фарфора и размазывая по нему какое-то странное черное стекловидное зернистое вещество, которое было похоже на карандаш или на палочку сургуча. Я заметил, что он очень тщательно следил за тем, чтобы два провода находились на одинаковом расстоянии друг от друга по всей длине фарфорового изделия, но я ничего не сказал, чтобы отвлечь его внимание, хотя у меня на языке вертелась тысяча вопросов о ходе дела.

Вместо этого я пристально наблюдал за ним. Черная субстанция образовала нечто вроде моста, соединяющего и покрывающего провода. Закончив, он сказал:

– Теперь ты можешь задавать мне свои вопросы, пока я нагреваю и отжигаю это маленькое приспособление. Я вижу, тебя распирает от любопытства.

– Ну, ты видел Пуассана? – спросил я.

Кеннеди продолжал нагревать покрытый проволокой фарфор.

– Да, и он собирается продемонстрировать мне свое открытие сегодня вечером.

– Его открытие!

– Ты помнишь "галлюцинацию" Моровича, как назвал ее доктор? Это была не галлюцинация, это была реальность. Этот человек Пуассан говорит, что он открыл способ искусственного получения алмазов из чистого углерода в электрической печи. Морович, я полагаю, должен был купить его секрет. Его мечта о миллионах была реальностью – по крайней мере, для него.

– А знали ли об этом Кахан и миссис Морович? – быстро спросил я.

– Я еще не знаю, – ответил Крейг, заканчивая отжиг.

Черная стекловидная субстанция теперь была тускло-серой.

– Что это за штука, которую ты намазывал на провод? – спросил я.

– О, просто побочный продукт, полученный при производстве серной кислоты, – беззаботно ответил Кеннеди и добавил, как бы меняя тему, – я хочу, чтобы ты пошел со мной сегодня вечером. Я сказал Пуассану, что я профессор университета и что приведу одного из наших молодых попечителей, сына банкира Т. Пирпонта Спенсера, который мог бы вложить некоторый капитал в его план. А теперь, Джеймсон, пока я заканчиваю здесь свою работу, сбегай в квартиру и возьми мой автоматический револьвер. Он может понадобиться мне сегодня вечером. Я связался с Эндрюсом, и он будет готов. Демонстрация состоится в половине девятого в лаборатории Пуассана. Я пытался уговорить его провести эксперимент здесь, но он категорически отказался.

Полчаса спустя я присоединился к Крейгу в его лаборатории, и мы поехали в здание "Грейт Истерн Лайф".

Эндрюс ждал нас в своем солидно обставленном кабинете. Снаружи я заметил пару крепких мужчин, которые, казалось, ждали приказов от своего начальника.

По тому, как вице-президент приветствовал нас, было очевидно, что он живо интересовался тем, что собирался сделать Кеннеди.

– Так вы думаете, что сделка Моровича была сделкой по покупке секрета изготовления алмазов? – задумался он.

– Я уверен в этом, – ответил Крейг. – Я был уверен в этом в тот момент, когда нашел Пуассана и обнаружил, что он был производителем электрических печей. Разве вы не помните знаменитое дело Лемуана в Лондоне и Париже?

– Да, но Лемуан был факиром чистой воды, – сказал Эндрюс. – Вы думаете, этот человек тоже?

– Это то, что я собираюсь выяснить сегодня вечером, прежде чем сделаю еще один шаг, – сказал Крейг. – Конечно, не может быть никаких сомнений в том, что при правильном использовании электрическая печь будет производить маленькие, почти микроскопические алмазы. Вполне разумно предположить, что когда-нибудь кто-то сможет производить крупные алмазы синтетическим способом с помощью того же процесса.

– Возможно, этот человек сделал это, – согласился Эндрюс. – Кто знает? Держу пари, что если бы он это сделал и если бы Морович хотел купить секрет, то Кахан знал об этом. Он очень сообразительный. А миссис Морович не дает траве расти у нее под ногами, когда дело доходит до получения прибыли. Теперь просто предположим, что мистер Морович купил секрет, и предположим, что Кахан был влюблен в миссис Морович, и что они…

– Давайте не будем ничего предполагать, мистер Эндрюс, – прервал его Кеннеди. – По крайней мере, пока нет. Дайте-ка подумать; сейчас десять минут девятого. Дом Пуассана находится всего в нескольких кварталах отсюда. Я бы хотел прийти туда на несколько минут раньше. Давайте начнем.

Когда мы вышли из офиса, Эндрюс подал знак двум мужчинам снаружи, и они тихо последовали за нами в нескольких футах сзади, но было похоже, что они не с нами.

Лаборатория Пуассана находилась на самом верху здания, похожего на мансарду, высотой в дюжину этажей или около того. Это было своеобразное здание, с несколькими входами, кроме грузового лифта в задней части и пожарных лестниц, которые вели на соседние нижние крыши.

Мы остановились за углом в тени, и Кеннеди с Эндрюсом серьезно поговорили. Насколько я мог понять, Кеннеди настаивал на том, что для Эндрюса и его людей было бы лучше вообще не входить в здание, а подождать внизу, пока мы с ним поднимемся наверх. Наконец договоренность была согласована.

– Вот, – сказал Кеннеди, разворачивая пакет, который он нес, – маленький электрический звонок с парой свежих сухих батареек, прикрепленных к нему, и проводами, которые достигали по меньшей мере четырехсот футов. Вы и мужчины ждете в тени здесь, у этого бокового входа, в течение пяти минут после того, как мы с Джеймсоном поднимемся наверх. Потом вы должны каким-то образом отвлечь ночного сторожа. Пока его не будет, вы найдете два провода, свисающие вниз по шахте лифта. Прикрепите их к этим проводам от звонка и батареек – вот к этим двум – вы знаете, как это сделать. Провода будут висеть в третьей шахте – ночью работает только один лифт, первый. В тот момент, когда вы услышите звонок, прыгайте в лифт и поднимайтесь на двенадцатый этаж, вы нам понадобитесь.

Когда Кеннеди и я ехали в лифте, я не мог отделаться от мысли, что это идеальное место в центре города, офисное здание для совершения преступления, даже в этот ранний час вечера. Если улицы были пустынны, то офисные здания казались совершенно жуткими в своей мрачной, черной тишине, лишь кое-где горел свет.

Лифт в первой шахте снова спустился на первый этаж, и когда он исчез, Кеннеди достал из кармана две катушки проволоки и поспешно просунул их через решетку в третью шахту лифта. Они быстро развернулись, и я услышал, как они ударились о крышу пустой машины внизу, в подвале. Это означало, что Эндрюс на первом этаже мог дотянуться до проводов и прикрепить их к звонку.

Быстро в темноте Кеннеди прикрепил концы проводов к любопытной маленькой катушке, над которой я видел, как он работал в лаборатории, и мы прошли по коридору в комнаты, занимаемые Пуассаном. Кеннеди позволил проводу протянуться из шахты лифта вверх по этому коридору, и, когда он шел, провод ложился на пол рядом со стеной, где в темноте его никогда не заметили бы или не споткнулись.

Вокруг буквы “L” в холле я увидел окно из матового стекла, сквозь которое пробивался свет. Кеннеди остановился у окна и быстро положил маленькую катушку на выступ, вплотную к стеклу, с проводами, идущими от нее по коридору. Затем мы вошли.

– Вовремя с точностью до минуты, профессор, – воскликнул Пуассан, щелкая часами. – И это, я полагаю, тот банкир, который заинтересован в моем великом открытии по изготовлению искусственных алмазов любого размера и цвета? – добавил он, указывая на меня.

– Да, – ответил Крейг, – как я вам уже говорил, сын мистера Т. Пирпонта Спенсера.

Я пожал ему руку со всем достоинством, на какое был способен, потому что роль олицетворения была для меня новой.

Кеннеди небрежно положил пальто и шляпу на внутренний выступ окна из матового стекла, как раз напротив того места, где он положил маленькую спираль с другой стороны стекла. Я заметил, что окно представляло собой просто большое стекло из проволочного стекла, вделанное в стену с целью пропускания дневного света из холла снаружи.

Все это показалось мне жутким – особенно потому, что помощник Пуассана был здоровенным парнем и имел такой злобный вид, какой я видел на фотографиях жителей кварталов Парижа, которые редко встречаются, кроме как в компании надежного гида. Я был рад, что Кеннеди взял с собой револьвер, и был несколько раздосадован тем, что он не велел мне сделать то же самое. Однако я верил, что Крейг знает, что делает.

Мы сели на некотором расстоянии от стола, на котором стояло огромное, простое, продолговатое приспособление, напомнившее мне схему параллелепипеда, которая вызвала столько проблем в моей твердой геометрии в колледже.

– Это электрическая печь, сэр, – сказал мне Крейг с притворным почтением, становясь профессором колледжа, объясняющим вещи сыну великого финансиста. – Вы видите электроды на обоих концах? Когда ток включен и подведен через них в печь, вы можете получить самые удивительные температуры в тигле. Самые тугоплавкие химические соединения могут быть разрушены этим теплом. Какой самой высокой температуры вы достигли, профессор?

– Что-то около трех тысяч градусов по Цельсию, – ответил Пуассан, когда он и его помощник занялись печью.

Мы сидели и молча смотрели на него.

– Ах, джентльмены, теперь я готов, – воскликнул он, наконец, когда все было устроено к его удовлетворению. – Видите, вот кусок сахарного углерода – чистый аморфный углерод. Алмазы, как вы знаете, состоят из чистого углерода, кристаллизованного под огромным давлением. Итак, моя теория заключается в том, что если мы сможем объединить огромное давление и огромную температуру, мы сможем искусственно создавать алмазы. Проблема давления – вот в чем дело, потому что здесь, в печи, у нас есть необходимое тепло. Мне пришло в голову, что когда расплавленный чугун остывает, он оказывает огромное давление. Это давление – вот что я использую.

– Понимаете Спенсер, твердое железо плавает на расплавленном железе, как твердая вода – лед – плавает на жидкой воде, – объяснил мне Крейг.

Пуассан кивнул.

– Я беру этот сахарный уголь и кладу его в эту мягкую железную чашку. Затем я навинчиваю эту крышку на чашку, вот так. Теперь я помещаю эту массу железных обрезков в тигель печи и запускаю печь.

Он повернул выключатель, и длинные желтовато-голубые языки пламени вырвались из электродов с обеих сторон. Это было странно, ужасно. Можно было почувствовать жар огромного электрического разряда.

Пока я смотрел на голубовато-желтое пламя, оно постепенно сменилось красивым фиолетовым, и комнату наполнил тошнотворно-сладкий запах. Сначала печь ревела, но по мере того, как испарения увеличивались, она становилась лучшим проводником электричества, и рев прекратился.

Почти в мгновение ока масса железных обрезков расплавилась. Внезапно Пуассан погрузил чугунную чашу в бурлящую массу. Чашка поплыла и быстро начала таять. Когда это произошло, он внимательно ждал подходящего момента. Затем ловким движением он схватил все это длинными щипцами и погрузил в чан с проточной водой. Огромное облако пара заполнило комнату.

Я почувствовал, как меня охватывает сонливость, когда тошнотворно-сладкий запах из печи усилился. Схватившись за спинку стула, я приподнялся и внимательно посмотрел на Пуассана. Он работал быстро. Когда расплавленная масса остыла и затвердела, он вынул ее из воды и положил на наковальню.

Затем его помощник начал разбивать ее осторожными, резкими ударами, откалывая снаружи.

– Видите ли, мы должны осторожно добраться до сердцевины углерода, – сказал он, собирая маленькие кусочки железа и бросая их в ящик для металлолома. – Сначала довольно хрупкий чугун, затем твердое железо, затем железо и углерод, затем несколько черных алмазов, и в самом центре алмазы. Ах! мы добираемся до них. Вот маленький бриллиант. Видите ли, мистер Спенсер, – мягко сказал Франсуа, – мы скоро перейдем к большим.

– Одну минуту, профессор Пуассан, – прервал Крейг, – позвольте вашему ассистенту вытащить их, пока я стою здесь.

– Невозможно. Вы бы не узнали, когда увидели их. Это просто грубые камни.

– О, да, я бы узнал.

– Нет, оставайся на месте. Если я не займусь этим, бриллианты могут быть испорчены.

В его настойчивости было что-то странное, но после того, как он выбрал следующий бриллиант, я едва ли был готов к следующему замечанию Кеннеди.

– Дайте мне посмотреть на ваши ладони.

Пуассан бросил сердитый взгляд на Кеннеди, но не разжал рук.

– Я просто хочу убедить вас, мистер Спенсер, – сказал мне Кеннеди, – что это не трюк с ловкостью рук и что у профессора нет нескольких необработанных камней, зажатых в руке, как у престидижитатора.

– Француз повернулся к нам, его лицо побагровело от ярости. – Вы называете меня мошенником, мошенником – вы будете страдать за это! Клянусь! Вентр-дю-Сен-Гри! Ни один мужчина никогда не оскорбит честь Пуассана. Франсуа, воды на электроды!

Ассистент капнул несколько капель воды на электроды. Тошнотворный запах чрезвычайно усилился. Я почувствовал, что почти падаю в обморок, но с усилием снова встряхнулся. Я задавался вопросом, как Крейг переносил эти пары, потому что у меня сильно болела голова и тошнило.

– Остановись! – прогремел Крейг. – В этой комнате уже достаточно цианогена. Я знаю твою игру – вода образует ацетилен с углеродом, а тот, соединяясь с азотом воздуха под действием ужасающего жара электрической дуги, образует синильную кислоту. Ты бы нас тоже отравил? Как ты думаешь, ты сможешь оставить меня без сознания на улице и попросить общественного врача диагностировать мой случай как пневмонию? Или ты думаешь, что мы тихо умрем в какой-нибудь больнице, как это сделал один нью-йоркский банкир в прошлом году после того, как он увидел, как алхимик делает серебро из, казалось бы, ничего!

Воздействие на Пуассана было ужасным. Он двинулся к Кеннеди, вены на его лице заметно проступили. Потрясая указательным пальцем, он крикнул:

– Ты знаешь это, не так ли? Ты не профессор, а это не банкир. Вы шпионы, шпионы. Вы пришли от друзей Моровича, не так ли? Ты зашел со мной слишком далеко.

Кеннеди ничего не сказал, но отступил и снял пальто и шляпу с подоконника. Отвратительный проникающий свет языков пламени из печи играл на матовом стекле окна.

Пуассан глухо рассмеялся.

– Положите шляпу и пальто, мистер Кеннеди, – прошипел он. – Дверь была заперта с тех пор, как вы здесь появились. Эти окна закрыты решетками, телефонный провод перерезан, а до улицы триста футов. Мы оставим вас здесь, когда пары одолеют вас. Мы с Франсуа можем выдержать их до определенного момента, и когда мы достигнем этого момента, мы уйдем.

Вместо того чтобы испугаться, Кеннеди осмелел, хотя я, со своей стороны, чувствовал себя настолько ослабленным, что опасался исхода рукопашной схватки либо с Пуассаном, либо с Франсуа, которые казались такими свежими, как будто ничего не случилось. Они торопливо готовились покинуть нас.

– Это не принесет вам пользы, – возразил Кеннеди, – потому что у нас нет сейфа, полного драгоценностей, которые вы могли бы забрать. У нас нет ключей от офисов, которые можно было бы украсть из наших карманов. И позвольте мне сказать вам – вы не единственный человек в Нью-Йорке, который знает секрет термита. Я раскрыл тайну полиции, и они только и ждут, чтобы найти того, кто уничтожил переписку Моровича под буквой "П", чтобы задержать грабителя его сейфа. Твой секрет раскрыт.

– Месть! месть! – воскликнул Пуассан. – Я отомщу. Франсуа, принеси драгоценности – ха! ха! – вот в этой сумке драгоценности мистера Моровича. Сегодня вечером мы с Франсуа спустимся на заднем лифте к секретному выходу. Через два часа вся ваша полиция в Нью-Йорке не сможет нас найти. Но через два часа вы, два самозванца, будете задушены, возможно, вы умрете от цианогена, как Морович, чьи драгоценности у меня наконец-то есть.

Он подошел к двери в холл и остановился там с издевательским смехом. Я двинулся, чтобы броситься к ним, но Кеннеди поднял руку.

– Ты задохнешься, – снова прошипел Пуассан.

В этот момент мы услышали, как лязгнула дверь лифта, и в длинном коридоре послышались торопливые шаги.

Крейг выхватил свой автоматический пистолет и начал быстро его разряжать. Когда дым рассеялся, я ожидал увидеть Пуассана и Франсуа, лежащих на полу. Вместо этого Крейг выстрелил в замок двери. Он разбил его на тысячу осколков. Эндрюс и его люди бежали по коридору.

– Будь ты проклят! – пробормотал Пуассан, захлопывая ставший бесполезным замок. – Кто впустил этих парней? Ты волшебник?

Крейг холодно улыбнулся, когда вентиляция очистила комнату от смертоносного цианогена.

– На подоконнике снаружи стоит селеновая ячейка. Селен – плохой проводник электричества в темноте и отличный проводник при воздействии света. Я просто сдвинул пальто и шляпу, и свет от печи, которая собиралась задушить нас, заиграл через стекло на камере, круг замкнулся, и вы не заподозрили, что я могу общаться с друзьями снаружи, на улице прозвенел звонок, и вот они здесь. Эндрюс, вот убийца Моровича, и в его руках драгоценности Моровича…

Пуассан подошел к печи.

Быстрым движением Кеннеди схватил длинные щипцы. Там было облако удушливого пара. Кеннеди подскочил к выключателю и отключил ток. Щипцами он вытащил бесформенный кусок бесполезного черного графита.

– Все, что осталось от бесценных драгоценностей Моровичей, – печально воскликнул он. – Но у нас есть убийца.

– А завтра заверенный чек на сто тысяч долларов отправляется миссис Морович с моими нижайшими извинениями и сочувствием, – добавил Эндрюс. – Профессор Кеннеди, вы заслужили свой гонорар.

Перстень с лазуритом

Папки с газетами и бесчисленные вырезки из пресс-бюро в изобилии валялись на столе Кеннеди. Сам Кеннеди был так глубоко поглощен, что я просто сказал "добрый вечер", когда вошел, и начал открывать свою почту. Однако нетерпеливым взмахом руки он смахнул всю кипу газет в корзину для мусора.

– Мне кажется, Уолтер, – воскликнул он с отвращением, – что эта тайна считается неразрешимой по той самой причине, которая должна облегчить ее разгадку – необычный характер ее особенностей.

Поскольку он открыл тему, я отложил письмо, которое читал.

– Держу пари, я могу сказать тебе, почему ты сделал это замечание, Крейг, – рискнул я. – Ты читаешь об этом деле Уэйнрайта – Темплтона.

– Ты сам на пути к тому, чтобы стать детективом, Уолтер, – ответил он с оттенком сарказма. – Твоя способность добавить две единицы к двум другим единицам и получить четыре единицы почти достойна инспектора О'Коннора. Ты прав, и через четверть часа здесь будет окружной прокурор округа Вестчестер. Он позвонил мне сегодня днем и прислал помощника с этой массой бумаг. Я полагаю, он захочет ее вернуть, – добавил он, снова выуживая газеты из корзины. – Но, при всем уважении к твоей профессии, я скажу, что никто никогда не смог бы разгадать это дело, если бы ему приходилось зависеть исключительно от газетных авторов.

– Нет? – спросил я, несколько уязвленный его тоном.

– Нет, – решительно повторил он. – Здесь одна из самых популярных девушек фешенебельного пригорода Уиллистоун и один из ведущих молодых представителей общества в Нью-Йорке, помолвленные, чтобы заключить брак, найдены мертвыми в библиотеке дома девушки за день до церемонии. И теперь, неделю спустя, никто не знает, был ли это несчастный случай из-за испарений от старинной угольной печи, или это было двойное самоубийство, или самоубийство и убийство, или двойное убийство, или – или – почему, эксперты даже не смогли договориться о том, обнаружили ли они яд или нет, – сказал он, становясь таким же взволнованным, как редактор "Сити", после моего первого опыта в качестве молодого репортера.

– Они ни о чем не договорились, кроме того, что накануне того, что, по-видимому, должно было стать самым счастливым днем в их жизни, двое из самых известных младших членов общества были найдены мертвыми, в то время как невозможно доказать, насколько известно, что с ними кто-то был рядом в течение времени, необходимого для их убийства. Неудивительно, что коронер говорит, что это просто случай удушения. Неудивительно, что окружной прокурор в полном замешательстве. Вы, ребята, преследовали их своими гипотезами до тех пор, пока они не перестали видеть факты прямо перед собой. Вы предлагаете одно решение за другим, и прежде чем…

Настойчиво зазвонил дверной звонок, и, не дожидаясь ответа, вошел высокий, худощавый человек и положил на стол зеленую сумку.

– Добрый вечер, профессор Кеннеди, – резко начал он. – Я окружной прокурор Уитни из Вестчестера. Я вижу, вы читали об этом деле. Все верно.

– Совершенно неверно, – ответил Крейг. – Позвольте мне представить моего друга, мистера Джеймсона, из "Стар". Садитесь. Джеймсон знает, что я думаю о том, как газеты отнеслись к этому делу. Я как раз собирался сказать ему, когда вы вошли, что намеревался проигнорировать все, что было напечатано, начать с вас, как если бы это была новая тема, и получить факты из первых рук. Давайте сразу перейдем к делу. Сначала расскажите нам, как случилось, что мисс Уэйнрайт и мистер Темплтон были обнаружены и кем.

Окружной прокурор развязал шнурки зеленой сумки и вытащил пачку документов.

– Я зачитаю вам показания горничной, которая их нашла, – сказал он, нервно перебирая документы. – Видите ли, Джон Темплтон покинул свой офис в Нью-Йорке рано днем в тот день, сказав отцу, что собирается навестить мисс Уэйнрайт. Он сел на поезд в три двадцать, благополучно добрался до Уиллистоуна, пешком дошел до дома Уэйнрайтов и, несмотря на суету подготовки к свадьбе на следующий день, провел остаток дня с мисс Уэйнрайт. Вот где начинается тайна. У них не было посетителей. По крайней мере, горничная, которая отвечает на звонок, говорит, что у них ничего не было. Она была занята с остальными членами семьи, и я полагаю, что входная дверь не была заперта – мы не запираем наши двери в Уиллистоне, кроме как на ночь.

Он нашел газету и сделал паузу, чтобы запечатлеть эти факты в наших умах.

“Миссис Уэйнрайт и мисс Мэриан Уэйнрайт, сестра, были заняты по дому. Миссис Уэйнрайт хотела кое о чем посоветоваться с Лаурой. Она вызвала горничную и спросила, дома ли мистер Темплтон и мисс Уэйнрайт. Горничная ответила, что посмотрит, – и дальше ее письменные показания под присягой. Кхм! Я пропущу юридическую часть: “Я дважды постучала в дверь библиотеки, но, не получив ответа, предположил, что они отправились на прогулку или, возможно, решили прокатиться по пригороду, как они часто делали. Я приоткрыла дверь и заглянула внутрь. В комнате была тишина, странная, странная тишина. Я открыла дверь пошире и, посмотрев в сторону дивана в углу, увидела мисс Лору и мистера Темплтона в таком неловком положении. Они выглядели так, словно заснули. Его голова была откинута на подушки дивана, и на его лице было самое ужасное выражение. Краска ушла с его лица. Ее голова упала ему на плечо, набок, и на ее лице тоже был тот же ужасный взгляд, и лицо также было бесцветным. Их правые руки были крепко сжаты.

Я окликнула их. Они не ответили. Затем ужасная правда сверкнула передо мной. Они были мертвы. На минуту у меня закружилась голова, но я быстро пришла в себя и с криком о помощи бросилась в комнату миссис Уэйнрайт, крича, что они мертвы. Миссис Уэйнрайт упала в обморок. Мисс Мэриан позвонила доктору по телефону и помогла нам привести в чувства мать. Она казалась совершенно спокойной во время трагедии, и я не знаю, что бы мы, слуги, сделали, если бы ее не было рядом, чтобы направлять нас. В доме царила суматоха, а мистера Уэйнрайта не было дома. Я не почувствовала никакого запаха, когда открыла дверь библиотеки. Ни стаканы, ни бутылки, ни флаконы, ни другие сосуды, в которых мог содержаться яд, не были обнаружены или изъяты мной или, насколько я знаю и верю, кем-либо еще”.

– Что было дальше? – нетерпеливо спросил Крейг.

– Прибыл семейный врач и немедленно послал за коронером, а позже за мной. Видите ли, он сразу подумал об убийстве.

– Но коронер, как я понимаю, думает иначе, – подсказал Кеннеди.

– Да, коронер объявил, что это несчастный случай. Он говорит, что вес улик положительно указывает на удушье. И все же, как это может быть удушье? Они могли уйти из комнаты в любое время; дверь не была заперта. Я говорю вам, несмотря на то, что анализы на яд во рту, желудках и крови до сих пор ничего не выявили, я все еще думаю, что Джон Темплтон и Лора Уэйнрайт были убиты.

Кеннеди задумчиво посмотрел на часы.

– Вы рассказали мне ровно столько, чтобы мне захотелось увидеть самого коронера, – размышлял он. – Если мы поедем с вами на следующем поезде в Уиллистоун, вы согласитесь устроить нам получасовую беседу с ним по этому делу, мистер Уитни?

– Конечно. Но нам придется отправиться прямо сейчас. Я закончил свои другие дела в Нью-Йорке. Инспектор О'Коннор, ах, я вижу, вы его знаете, пообещал обеспечить присутствие любого, кого я смогу представить в качестве важного свидетеля по делу. Пойдемте, джентльмены: я отвечу на ваши другие вопросы в поезде.

Когда мы устроились в вагоне для курящих, Уитни тихо заметил:

– Знаете, кто-то сказал, что есть только одна вещь, которую труднее расследовать и раскрыть, чем преступление, совершение которого связано со сложными обстоятельствами – это преступление, совершение которого полностью лишено обстоятельств.

– Вы так уверены, что это преступление полностью лишено обстоятельств? – спросил Крейг.

– Профессор, – ответил он, – я ни в чем не уверен в этом деле. Если бы это было так, я бы не нуждался в вашей помощи. Я хотел бы иметь честь решить эту проблему самостоятельно, но это выше моих сил. Только подумайте об этом: до сих пор у нас нет ни малейшей зацепки, по крайней мере, ни одной, которая давала бы хоть малейшее обещание, хотя мы работали день и ночь в течение недели. Это все тьма. Факты настолько просты, что они не дают нам ничего, над чем можно было бы работать. Это похоже на чистый лист бумаги.

Кеннеди ничего не сказал, и окружной прокурор продолжил:

– Я не виню мистера Нотта, коронера, за то, что он подумал, что это несчастный случай. Но, на мой взгляд, какой-то мастер-преступник, должно быть, организовал эту поразительную простоту обстоятельств. Вы помните, что входная дверь была не заперта. Этот человек, должно быть, вошел в дом незамеченным, что нетрудно сделать, так как дом Уэйнрайтов несколько изолирован. Возможно, этот человек принес с собой какой-то яд в виде напитка и заставил двух жертв выпить. И потом, этот человек, должно быть, убрал улики так же быстро, как их принес, и ушел через ту же дверь. Это, я думаю, единственное решение.

– Это не единственное решение. Это одно из решений, – тихо перебил Кеннеди.

– Ты думаешь, это сделал кто-то, кто был в доме? – быстро спросил я.

– Я думаю, – ответил Крейг, тщательно подбирая слова, – что если им дали яд, то это должен был быть кто-то, кого они оба хорошо знали.

Никто не произнес ни слова, пока, наконец, я не нарушил молчание.

– Я знаю из сплетен офиса “Стар”, что многие люди из Уиллистоуна говорят, что Мэриан очень завидовала своей сестре Лоре за то, что она поймала улов сезона. Люди Уиллистоуна не стесняются намекать на это.

Уитни достал еще один документ из этой плодородной зеленой сумки. Это было еще одно письменное показание под присягой. Он протянул его нам. Это было заявление, подписанное миссис Уэйнрайт, которое гласило:

– Перед Богом клянусь, моя дочь Мэриан невиновна. Если вы хотите узнать все, узнайте больше о прошлом мистера Темплтона до того, как он обручился с Лаурой. Она бы ни за что на свете не покончила с собой. Она была слишком яркой и жизнерадостной для этого, даже если бы мистер Темплтон собирался разорвать помолвку. К моим дочерям Лоре и Мэриан мистер Уэйнрайт и я всегда относились одинаково. Конечно, у них были свои ссоры, как и у всех сестер, но, насколько мне известно, никогда не было серьезных разногласий, и я всегда была достаточно близка со своими девочками, чтобы знать это. Нет, Лору убил кто-то чужой.

Кеннеди, казалось, не придал особого значения этому заявлению.

– Давайте посмотрим, – задумчиво начал он. – Во-первых, у нас есть молодая женщина, особенно привлекательная и очаровательная как по характеру, так и по темпераменту. Она как раз собирается выйти замуж, и, если верить сообщениям, на ее счастье не было ни облачка. Во-вторых, у нас есть молодой человек, который, по общему мнению, обладал пылким, энергичным, оптимистичным темпераментом. По-видимому, у него было все, ради чего стоило жить. Пока все идет хорошо. Я понимаю, что все, кто расследовал это дело, пытались исключить теории двойного самоубийства и самоубийства и убийства. Это нормально, при условии, что факты таковы, как указано. Мы поймем все позже, когда побеседуем с коронером. А теперь, мистер Уитни, не могли бы вы вкратце рассказать нам, что вы узнали о прошлом двух несчастных влюбленных?

– Ну, Уэйнрайты – старинная семья из Вестчестера, не очень богатая, но из настоящей аристократии графства. Там было только двое детей, Лора и Мэриан. Темплтоны были почти такой же семьей. Все дети посещали частную школу в Уайт-Плейнс, и там же они познакомились с Шайлер Вандердайк. Эти четверо составляли своего рода маленькую аристократию в школе. Я упоминаю об этом, потому что Вандердайк позже стал первым мужем Лоры. Этот брак с Темплтоном был вторым предприятием.

– Как давно она развелась? – внимательно спросил Крейг.

– Около трех лет назад. Я подойду к этому через мгновение. Сестры вместе учились в колледже, Темплтон – в юридической школе, а Вандердайк изучал гражданское строительство. Их дружба распалась, всех, кроме Лоры и Вандердайка. Вскоре после окончания университета, его дядя, который был вице-президентом, взял его в строительный отдел Центральной железной дороги, и они с Лорой поженились. Насколько я могу судить, он был приятелем одной дамы еще в колледже, и примерно через два года после их женитьбы его жене внезапно стало известно о том, что давно было хорошо известно в Уиллистоуне, что Вандердайк уделял заметное внимание женщине по имени мисс Лапорт из Нью-Йорка. Как только Лора Вандердайк узнала об этой близости своего мужа, – продолжал Уитни, – она потихоньку наняла частных детективов, чтобы следить за ним, и на основании их расследования добилась развода. Бумаги были подписаны, и она вернула себе девичью фамилию. Насколько я смог выяснить, Вандердайк затем исчез из ее жизни. Он оставил свою должность на железной дороге и присоединился к группе инженеров, исследующих верховья Амазонки. Позже он уехал в Венесуэлу. Мисс Лапорт также отправилась в Южную Америку примерно в то же время и некоторое время жила в Венесуэле, а затем в Перу. Вандердайк, похоже, полностью отказался от всех своих ранних связей, хотя в настоящее время я знаю, что он вернулся в Нью-Йорк, собирая капитал для компании, которая будет разрабатывать новую концессию на асфальт во внутренних районах Венесуэлы. Мисс Лапорт также вновь появилась в Нью-Йорке в качестве миссис Ралстон с заявкой на добычу полезных ископаемых в горах Перу.

– А Темплтон? – спросил Крейг. – Были ли у него какие-либо предыдущие браки?

– Нет, никаких. Конечно, у него были любовные связи, в основном с членами загородного клуба. Он тоже довольно хорошо знал мисс Лапорт, когда учился в юридической школе в Нью-Йорке. Но когда он устроился на работу, он, кажется, совсем забыл о девушках на пару лет или около того. Он очень хотел продвинуться вперед и не позволял ничему стоять у него на пути. Он был принят в коллегию адвокатов и был принят своим отцом в качестве младшего сотрудника фирмы "Темплтон, Миллс и Темплтон". Не так давно он был назначен специальным сотрудником для дачи показаний в ходе судебных разбирательств по делу о быстром обогащении компании, и я случайно узнал, что он преуспел в расследовании.

Кеннеди кивнул.

– Каким человеком лично был Темплтон? – спросил он.

– Он был очень популярен, – ответил окружной прокурор, – как в загородном клубе, так и в своей профессии в Нью-Йорке. Он был человеком от природы властного темперамента – Темплтоны всегда были такими. Я сомневаюсь, что многие молодые люди, даже с его шансами, могли бы приобрести такую репутацию в тридцать пять лет, как у него. В обществе он тоже был очень популярен, отличная добыча для всех хитрых мамаш из загородного клуба, у которых были дочери на выданье. Он любил автомобили и спорт на открытом воздухе, а также был силен в политике. Вот почему он так быстро продвинулся вперед. Ну, короче говоря, Темплтон снова встретил девочек Уэйнрайт прошлым летом на курорте на Лонг-Айленде. Они только что вернулись из длительной поездки за границу, проводя большую часть времени на Дальнем Востоке со своим отцом, чья фирма имеет деловые интересы в Китае. Девушки были очень привлекательны. Они катались верхом и играли в теннис и гольф лучше, чем большинство мужчин, и этой осенью Темплтон стал частым гостем в доме Уэйнрайтов в Уиллистоуне. Люди, которые знают их лучше всего, говорят мне, что его первые знаки внимания были обращены на Мэриан, очень смелую и амбициозную молодую женщину. Почти каждый день машина Темплтона останавливалась у дома, и девушки и кто-нибудь из друзей Темплтона в загородном клубе отправлялись кататься. Они говорят мне, что в это время Мэриан всегда сидела с Темплтоном на переднем сиденье. Но через несколько недель сплетники – ничто подобного рода никогда не ускользает от жителей Уиллистоуна – сказали, что на переднем сиденье сидела Лора. Она часто сама водила машину и была очень хорошим водителем. Во всяком случае, вскоре после этого было объявлено о помолвке.

Когда он шел от симпатичной маленькой станции Уиллистоун, Кеннеди спросил:

– Еще один вопрос, мистер Уитни. Как Мэриан восприняла помолвку?

Окружной прокурор колебался.

– Я буду совершенно откровенен, мистер Кеннеди, – ответил он. – Люди из загородного клуба говорят мне, что девушки были очень холодны друг к другу. Вот почему я получил это заявление от миссис Уэйнрайт. Я хочу быть совершенно справедливым ко всем, кто имеет отношение к этому делу.

Мы обнаружили, что коронер вполне готов поговорить, несмотря на то, что час был поздний.

– Мой друг, мистер Уитни, все еще придерживается теории об отравлении, – начал коронер, – несмотря на то, что абсолютно все указывает на удушье. Если бы я мог обнаружить в комнате хоть малейший след осветительного газа, я бы сразу объявил, что это асфиксия. Все симптомы, соответствующие этому. Но асфиксия не была вызвана утечкой осветительного газа. В комнате была старинная угольная печь, и я убедился, что она была зажжена. Так вот, что-нибудь вроде печи, если нет надлежащей вентиляции, приведет к образованию окиси углерода, которая всегда присутствует в продуктах сгорания, часто в количестве от пяти до десяти процентов. Очень небольшое количество этого газа, недостаточное даже для того, чтобы вызвать неприятный запах в комнате, вызовет сильную головную боль, и был зарегистрирован случай, когда целая семья в Глазго была отравлена, не зная об этом, выбросом этого газа. Чуть более одного процента этого газа в атмосфере смертельно опасно, если вдыхать его в течение какого-либо периода времени. Вы знаете, это продукт горения, и он очень смертоносен – это страшная белая сырость или остаточный запах взрыва мины. Я собираюсь открыть вам секрет, который я еще не выдал прессе. Сегодня я провел эксперимент в закрытой комнате, зажег печь. На некотором расстоянии от нее я поместил кошку, запертую в клетке, чтобы она не могла убежать. Через полтора часа кошка задохнулась.

Коронер закончил с видом триумфатора, который совершенно подавил окружного прокурора.

Кеннеди был весь во внимании.

– У вас сохранились образцы крови мистера Темплтона и мисс Уэйнрайт? – спросил он.

– Конечно. Они у меня в кабинете.

Коронер, который также был местным врачом, провел нас обратно в свой личный кабинет.

– А кот? – добавил Крейг.

Доктор Нотт достал его из закрытой корзинки.

Кеннеди быстро взял немного крови кошки и поднес ее к свету вместе с человеческими образцами. Разница была очевидна.

– Видите ли, – объяснил он, – окись углерода прочно соединяется с кровью, разрушая красную окраску красных кровяных телец. Нет, доктор, я боюсь, что любовников убил не углекислый газ, хотя он, безусловно, убил кошку.

Доктор Нотт был удручен, но все еще не убежден.

– Если бы на карту была поставлена вся моя медицинская репутация, – повторил он, – я все равно был бы вынужден поклясться в удушье. Я видел это слишком часто, чтобы ошибиться. Окись углерода или нет, Темплтон и мисс Уэйнрайт задохнулись.

Теперь Уитни представился шанс изложить свою теорию.

– Я всегда склонялся к теории цианистого калия, либо что его вводили в напиток, либо, возможно, вводили иглой, – сказал он. – Один из химиков сообщил, что во рту могли быть небольшие следы цианида.

– Если бы это был цианид, – ответил Крейг, задумчиво глядя на две банки перед собой на столе, – эти образцы крови были бы синего цвета, и они бы свернулись. Но это не так. Кроме того, в слюне также содержится вещество, которое используется в процессе пищеварения. Это дает реакцию, которую очень легко можно принять за легкий след цианида. Я думаю, это объясняет то, что открыл химик; ни больше, ни меньше. Теория цианида не подходит.

– Один химик намекнул на nux vomica, – вызвался коронер. – Он сказал, что это была не nux vomica, но анализ крови показал что-то очень похожее. О, мы искали морфий, хлороформ, эфир, все обычные яды, кроме некоторых малоизвестных алкалоидов. Поверьте мне, профессор Кеннеди, это была асфиксия.

По выражению лица Кеннеди я понял, что наконец-то луч света пронзил темноту.

– У вас в офисе есть скипидарный спирт? – спросил он.

Коронер покачал головой и сделал шаг к телефону, как будто хотел позвонить в городскую аптеку.

– Или эфир? – перебил Крейг.

– Эфир, да. Много эфира.

Крейг налил немного одного из образцов крови из банки в пробирку и добавил несколько капель эфира. Образовался мутный темный осадок. Он тихо улыбнулся и сказал, наполовину про себя:

– Я так и думал.

– В чем дело? – нетерпеливо спросил коронер. – Nux vomica?

Крейг покачал головой, уставившись на черный осадок.

– Вы были совершенно правы насчет удушения, доктор, – медленно произнес он, – но ошиблись в отношении причины. Это не был угарный газ или осветительный газ. И вы, мистер Уитни, тоже были правы насчет яда. Только это яд, о котором никто из вас никогда не слышал.

– Что это? – спросили мы одновременно.

– Позвольте мне взять эти образцы и провести еще несколько тестов. Я уверен в этом, но для меня это ново. Подождите до завтрашнего вечера, когда моя цепочка доказательств будет завершена. Тогда я сердечно приглашаю вас всех посетить мою лабораторию в университете. Я попрошу вас, мистер Уитни, прийти с ордером на арест. Пожалуйста, проследите, чтобы Уэйнрайты, особенно Мэриан, присутствовали. Вы можете сказать инспектору О'Коннору, что мистер Вандердайк и миссис Ралстон требуются в качестве важных свидетелей – все, что угодно, но эти пять человек должны присутствовать. Спокойной ночи, джентльмены.

Мы ехали обратно в город в тишине, но когда мы приблизились к станции, Кеннеди заметил:

– Видишь ли, Уолтер, эти люди похожи на газеты. Они барахтаются в море несвязанных фактов. За этим преступлением кроется нечто большее, чем они думают. Я прокручивал в голове, как можно будет получить некоторое представление об этой концессии Вандердайка, заявке миссис Ралстон на добычу полезных ископаемых и точном маршруте поездки Уэйнрайта на Дальний Восток. Как ты думаешь, ты сможешь получить эту информацию для меня? Я думаю, что мне потребуется весь завтрашний день, чтобы изолировать этот яд и привести все в убедительную форму на этот счет. А пока, если ты сможешь повидаться с Вандердайком и миссис Ралстон, ты мне очень поможешь. Я уверен, что ты найдешь их очень интересными людьми.

– Мне сказали, что она довольно крупный финансист женского пола, – ответил я, молчаливо принимая поручение Крейга. – Ее история заключается в том, что ее участок расположен рядом с шахтой группы могущественных американских капиталистов, которые выступают против какой-либо конкуренции, и на основании этой истории она загребает деньги направо и налево. Я не знаю Вандердайка, никогда не слышал о нем раньше, но, без сомнения, у него есть какая-то не менее интересная игра.

– Однако не позволяй им думать, что ты связываешь их с этим делом, – предупредил Крейг.

Рано утром на следующий день я отправился на поиски фактов, хотя и не так рано, но Кеннеди опередил меня в своей лаборатории. Было не очень трудно заставить миссис Ралстон рассказать о своих проблемах с правительством. На самом деле мне даже не пришлось затрагивать тему смерти Темплтона. Она добровольно поделилась информацией о том, что, ведя ее дело, он был очень несправедлив к ней, несмотря на то, что она хорошо знала его давным-давно. Она даже намекнула, что, по ее мнению, он представлял компанию капиталистов, которые использовали правительство для поддержки своей собственной монополии и предотвращения разработки ее шахты. Было ли это навязчивой идеей ее ума или просто частью ее хитроумного плана, я не мог понять. Однако я заметил, что, когда она говорила о Темплтоне, это было подчеркнуто, безлично, и что она изо всех сил старалась возложить вину за вмешательство правительства скорее на конкурирующих владельцев шахт.

Я очень удивился, когда узнал из справочника, что офис Вандердайка находится этажом ниже в том же здании. Как и у миссис Ралстон, он был открыт, но не работал, в ожидании расследования, проведенного Почтовым отделом.

Вандердайк был одним из тех типов, которых я видел много раньше. Хорошо одетый до крайности, он демонстрировал все те признаки процветания, которые являются акциями в торговле человека, имеющего ценные бумаги для продажи. Он схватил меня за руку, когда я сказал ему, что собираюсь представить другую сторону почтовых отделов, и держал ее между своими, как будто знал меня всю свою жизнь. Только тот факт, что он никогда не видел меня раньше, помешал ему назвать меня по имени. Я мысленно отметил его запас драгоценностей, булавку в галстуке, которая могла быть почти бриллиантом Хоуп, тяжелую цепочку для часов на груди и очень блестящее кольцо с печатью из лазурита на руке, которая сжимала мою. Он увидел, что я смотрю на кольцо, и улыбнулся.

– Мой дорогой друг, у нас есть залежи этого вещества, которое принесло бы целое состояние, если бы мы смогли достать оборудование, чтобы добраться до него. Сэр, на нашем участке достаточно лазурита, чтобы сделать достаточно ультрамариновой краски, чтобы обеспечить всех художников до конца света. На самом деле мы могли бы позволить себе давить его и продать как краску. И это просто ерунда по сравнению с другими вещами. Дело в асфальте. Вот где большие деньги. Когда мы начнем, сэр, старый асфальтовый трест просто растает, растает.

Он выпустил облако табачного дыма и позволил ему значительно раствориться в воздухе.

Однако, когда дело дошло до разговоров о шахтах, Вандердайк был не так общителен, как миссис Ралстон, но он также не был так зол ни на почту, ни на Темплтона.

– Бедный Темплтон, – сказал он. – Я знал его много лет назад, когда мы были мальчишками. Ходил с ним в школу и все такое прочее, вы знаете, но пока я не столкнулся с ним, или, скорее, он не столкнулся со мной, в этом расследовании я мало что слышал о нем. Он тоже был довольно умным парнем. Штат будет скучать по нему, но мой адвокат говорит мне, что мы все равно выиграли бы иск, даже если бы не произошла эта прискорбная трагедия. Совершенно необъяснимо, не так ли? Я читал об этом в газетах по старой памяти и ничего не могу понять из этого.

Я ничего не сказал, но удивился, как он мог так легкомысленно относиться к смерти женщины, которая когда-то была его женой. Однако я ничего не сказал. В результате он снова пустился в рассуждения о богатствах своей венесуэльской концессии и нагрузил меня “литературой”, которую я сунул в карман для дальнейшего исследования.

Следующим моим шагом было заглянуть в офис испано-американской газеты, редактор которой был особенно хорошо осведомлен о южноамериканских делах.

– Я знаю миссис Ралстон? – повторил он, задумчиво закуривая одну из тех черных сигарет, которые выглядят такими злобными и такими мягкими. – Я должен так сказать. Я расскажу вам небольшую историю о ней. Три или четыре года назад она появилась в Каракасе. Я не знаю, кем был мистер Ралстон, возможно, никакого мистера Ралстона никогда и не было. Как бы то ни было, она вошла в официальный круг правительства Кастро и была очень успешной авантюристкой. Она обладает значительными деловыми способностями и представляла определенную группу американцев. Но, если вы помните, когда Кастро был устранен, почти все, кто стоял рядом с ним, тоже ушли. Похоже, что ряд старых концессионеров играли в эту игру с обеих сторон. В этой конкретной группе был человек по имени Вандердайк, выступавший против Кастро. Поэтому, когда миссис Ралстон уехала, она просто спокойно отплыла через Панаму на другую сторону континента, в Перу – ей хорошо заплатили – и Вандердайк взял на себя главную роль. О да, она и Вандердайк были очень хорошими друзьями, действительно очень. Я думаю, что они, должно быть, знали друг друга здесь, в Штатах. И все же в то время они хорошо играли свои роли. С тех пор как в Венесуэле все наладилось, концессионеры также не нашли дальнейшего применения Вандердайку, и вот они, Вандердайк и миссис Ралстон, оба сейчас в Нью-Йорке, с двумя самыми возмутительными схемами финансирования, когда-либо виденными на Брод-стрит. У них офисы в одном здании, они часто бывают вместе, и теперь я слышал, что генеральный прокурор штата охотится за ними обоими.

С этой информацией и очень скудным отчетом о поездке Уэйнрайта на Дальний Восток, которая, по-видимому, проходила в некоторых отдаленных местах, я поспешил обратно к Кеннеди. Он был окружен бутылками, пробирками, банками, ретортами, горелками Бунзена, всем, что относится к науке и искусству химии, подумал я.

Мне не понравилось, как он выглядел. Его рука дрожала, а глаза смотрели плохо, но он казался совершенно расстроенным, когда я предположил, что он слишком усердно работает над этим делом. Я беспокоился о нем, но вместо того, чтобы сказать что-нибудь, я оставил его до конца дня, заглянув только перед ужином, чтобы убедиться, что он не забудет что-нибудь съесть. Затем он закончил свои приготовления к вечеру. По-видимому, они были самого простого вида. На самом деле, все, что я мог видеть, это устройство, которое состояло из резиновой воронки, перевернутой и прикрепленной к резиновой трубке, которая, в свою очередь, вела в банку, примерно на четверть заполненную водой. Через пробку банки другая трубка вела к баллону с кислородом.

На столе стояло несколько банок с различными жидкостями и несколько химикатов. Среди прочего было что-то вроде тыквы, инкрустированной черным веществом, а в углу стояла коробка, из которой доносились звуки, как будто в ней находилось что-то живое.

Я не стал беспокоить Кеннеди вопросами, потому что был только рад, когда он согласился совершить быструю прогулку и присоединиться ко мне в переполненном вестибюле.

В тот вечер в лаборатории Кеннеди собралась большая толпа, одна из самых больших, которые у него когда-либо были. Пришли мистер и миссис Уэйнрайт и мисс Мэриан, дамы были в густых вуалях. Доктор Нотт и мистер Уитни прибыли одними из первых. Позже пришел мистер Вандердайк и, наконец, миссис Ралстон с инспектором О'Коннором. В целом это была вынужденная встреча.

– Я начну, – сказал Кеннеди, – с краткого изложения фактов по этому делу.

Он кратко резюмировал все, к моему удивлению, сделав большой акцент на доказательстве того, что пара умерла от удушения.

– Но это была не обычная асфиксия, – продолжил он. – В данном случае мы имеем дело с ядом, который, по-видимому, является одним из самых мало известных. Частица вещества, настолько крошечная, что ее едва можно увидеть невооруженным глазом, на острие иглы или ланцета. Укол кожи, который едва ощущается и который прошел бы совершенно незамеченным, если бы внимание было привлечено иным образом, и вся сила в мире – если только человек не был полностью подготовлен – не могла бы спасти жизнь человека, в коже которого был сделан прокол.

Крейг сделал паузу на мгновение, но никто не выказал никаких признаков того, что был впечатлен больше, чем обычно.

– Я обнаружил, что этот яд действует на так называемые концевые пластины мышц и нервов. Это вызывает полный паралич, но не потерю сознания, чувствительности, кровообращения или дыхания до тех пор, пока не наступит конец. Похоже, это одно из самых сильных успокоительных средств, о которых я когда-либо слышал. При введении даже в незначительном количестве это вещество вызывает смерть в конечном итоге от удушья – парализуя дыхательные мышцы. Эта асфиксия – вот что так озадачило коронера. Сейчас я введу немного сыворотки крови жертв в белую мышь.

Он взял мышь из коробки, которую я видел, и иглой ввел сыворотку. Мышь даже не вздрогнула, так легко он прикоснулся к ней, но пока мы смотрели, ее жизнь, казалось, мягко угасала, без боли и без борьбы. Ее дыхание, казалось, просто остановилось.

Затем он взял тыкву, которую я видел на столе, и ножом соскоблил с нее мельчайшую частицу черного лакричного вещества, похожего на корку. Он растворил частицу в небольшом количестве спирта и стерилизованной иглой повторил свой эксперимент на второй мыши. Эффект был в точности похож на тот, который произвела кровь в первый раз.

Мне не показалось, что кто-то проявил какие-либо эмоции, за исключением, возможно, легкого восклицания, вырвавшегося у мисс Мэриан Уэйнрайт. Я начал задаваться вопросом, было ли это вызвано добрым сердцем или нечистой совестью.

Мы все были сосредоточены на том, что делал Крейг, особенно доктор Нотт, который теперь вмешался с вопросом.

– Профессор Кеннеди, могу я задать вопрос? Допуская, что первая мышь умерла, по-видимому, таким же образом, как и вторая, какие у вас есть доказательства того, что яд одинаков в обоих случаях? И если это то же самое, можете ли вы показать, что это влияет на людей таким же образом, и что в крови жертв было обнаружено достаточно вещества, чтобы вызвать их смерть? Другими словами, я хочу, чтобы последние сомнения были отброшены. Откуда вы абсолютно точно знаете, что этот яд, который вы обнаружили в моем кабинете прошлой ночью был в том черном осадке, когда вы добавили эфир, откуда вы знаете, что он удушил жертв?

Если Крейг когда-либо и пугал меня, так это своим тихим ответом.

– Я выделил яд в их крови, извлек, стерилизовал и попробовал на себе.

Затаив дыхание от изумления, не сводя глаз с Крейга, мы слушали.

– В общей сложности я смог извлечь из образцов крови обеих жертв этого преступления шесть сантиграммов яда, – продолжил он. – Начав с двух сантиграммов яда в умеренной дозе, я ввел его в правую руку подкожно. Затем я медленно поднялся до трех, а затем и до четырех сантиграммов. Они не дали никаких заметных результатов, кроме как вызвали некоторое головокружение, значительную степень усталости и чрезвычайно болезненную головную боль довольно необычной продолжительности. Но пять сантиграммов значительно улучшили состояние. Они вызвали головокружение и усталость, которые были самыми неприятными, и шесть сантиграммов, все количество, которое я извлек из образцов крови, напугали меня до смерти прямо здесь, в этой лаборатории, сегодня днем. Возможно, я поступил неразумно, сделав себе такую большую инъекцию в день, когда я был так напряжен при рассмотрении этого дела. Как бы то ни было, добавленный центиграмм произвел эффект гораздо более сильный, чем пять ранее принятых центиграммов, и какое-то время у меня были основания опасаться, что этот дополнительный центиграмм был как раз тем количеством, которое требовалось для окончательного завершения моих экспериментов. В течение трех минут после инъекции головокружение и боль стали настолько сильными, что ходьба казалась невозможной. В следующую минуту усталость быстро охватила меня, и серьезное нарушение моего дыхания дало мне понять, что ходить, размахивать руками, что угодно, было просто необходимо. Мои легкие словно склеились, а мышцы груди отказывались работать. Все поплыло у меня перед глазами, и вскоре я был вынужден ходить взад и вперед по лаборатории неуверенными шагами, только чтобы не упасть на пол, крепко держась за край этого стола. Мне казалось, что я провел несколько часов, задыхаясь. Это напомнило мне о том, что я однажды испытал в Пещере Ветров Ниагары, где воды в атмосфере больше, чем воздуха. Мои часы после этого показали всего около двадцати минут крайнего страдания, но эти двадцать минут никогда не забудутся, и я советую вам всем, если вы когда-нибудь будете настолько глупы, чтобы провести эксперимент, не превышать дозу в пятьсантиграмм. Сколько было введено жертвам, доктор Нотт, я не могу сказать, но, должно быть, это было намного больше, чем я принял. Шесть сантиграммов, которые я извлек из этих небольших образцов, составляют всего девять десятых грамма. И все же вы видите, какой эффект это произвело. Я надеюсь, что это ответ на ваш вопрос.

Доктор Нотт был слишком ошеломлен, чтобы ответить.

– И что это за смертельный яд? – продолжил Крейг, предвосхищая наши мысли. – Мне посчастливилось получить его образец в Музее естественной истории. Он поставляется в маленькой тыкве или часто в калебасе, сосуде из тыквы. Это черноватое хрупкое вещество, покрывающее стенки тыквы, как будто его вылили в жидком состоянии и оставили сушиться. Действительно, это именно то, что было сделано после длительного и несколько секретного процесса теми, кто производит это вещество.

Он поставил тыкву на край стола, чтобы мы все могли ее видеть. Я почти боялся даже взглянуть на него.

– Знаменитый путешественник сэр Роберт Шомбург впервые привез яд в Европу, и Дарвин описал его. Теперь это предмет торговли, и его можно найти у фармацевтов Соединенных Штатов как лекарство, хотя, конечно, он используется в очень малых количествах в качестве стимулятора для сердца.

Крейг открыл книгу на отмеченном им месте:

“По крайней мере, один человек в этой комнате оценит местный колорит небольшого инцидента, который я собираюсь прочитать, чтобы проиллюстрировать, на что похожа смерть от этого яда. Два уроженца той части света, откуда он родом, однажды охотились. Они были вооружены духовыми трубками и колчанами, полными отравленных дротиков, сделанных из тонких обугленных кусочков бамбука с наконечниками из этого вещества. Один из охотников нацелил дротик. Дротик пролетел мимо объекта над головой, отскочил от дерева и упал на самого охотника. Вот как другой уроженец сообщил о результате: “Квакка вынимает дротик из своего плеча. Не произнося ни слова, снимает колчан и бросает его в ручей. Отдает мне свою духовую трубку для своего маленького сына. Говорит мне "до свидания" за свою жену и деревню. Затем он ложится. Его язык больше не говорит. В его глазах ничего не видно. Он складывает руки на груди. Он медленно переворачивается. Его рот беззвучно шевелится. Я чувствую его сердце. Это происходит быстро, а затем медленно. Это прекращается. Квакка выпустил свой последний дротик вурали”.

Мы посмотрели друг на друга, и ужас происходящего глубоко запал нам в душу. Вурали. Что это было? В комнате было много путешественников, которые побывали на Востоке, на родине ядов, и в Южной Америке. Кто из них наткнулся на яд?

– Вурали, или кураре, – медленно произнес Крейг, – это хорошо известный яд, которым южноамериканские индейцы верхнего Ориноко смазывают наконечники своих стрел. Его основной ингредиент получен из дерева Strychnos toxifera, из которого также получается препарат nux vomica.

Великий свет озарил меня. Я быстро повернулся туда, где Вандердайк сидел рядом с миссис Ралстон и немного позади нее. Его каменный взгляд и затрудненное дыхание сказали мне, что он понял смысл действий Кеннеди.

– Ради бога, Крейг, – выдохнула я. – Рвотное, быстро – Вандердайк.

Тень улыбки промелькнула на лице Вандердайка, как бы говоря, что он вне нашего разбирательства.

– Вандердайк, – сказал Крейг, как мне показалось, с жестоким спокойствием, – тогда именно вы были тем посетителем, который в последний раз видел Лору Уэйнрайт и Джона Темплтона живыми. Стреляли ли вы в них дротиком, я не знаю. Но вы – убийца.

Вандердайк поднял руку, как бы соглашаясь. Он безвольно откинулся назад, и я заметил кольцо из голубейшего лазурита.

Миссис Ралстон бросилась к нему.

– Неужели ты ничего не сделаешь? Неужели нет противоядия? Не дай ему умереть! – закричала она.

– Вы – убийца, – повторил Кеннеди, как бы требуя окончательного ответа.

Снова рука дернулась в знак признания, и он слабо пошевелил пальцем, на котором сверкнуло кольцо.

Наше внимание было сосредоточено на Вандердайке. Миссис Ралстон, никем не замеченная, подошла к столу и взяла тыкву. Прежде чем О'Коннор успел остановить ее, она провела языком по черной субстанции внутри. Она взяла совсем немного, потому что О'Коннор быстро вырвал тыкву и швырнул ее в окно, разбив стекло.

– Кеннеди, – отчаянно закричал он, – миссис Ралстон проглотила часть этого.

Кеннеди, казалось, был так сосредоточен на Вандердайке, что мне пришлось повторить это замечание.

Не поднимая глаз, он сказал:

– О, его можно глотать. Это странно, но он сравнительно инертен, если его проглотить даже в довольно большом количестве. Я сомневаюсь, что миссис Ралстон когда-либо слышала об этом раньше, кроме как понаслышке. Если бы она слышала, то почесалась бы им, а не проглотила.

Если Крейг раньше был равнодушен к чрезвычайной ситуации с Вандердайком, то теперь, когда признание было сделано, он был полон решимости действовать. В одно мгновение Вандердайк растянулся на полу, а Крейг достал аппарат, который я видел днем.

– Я готов к этому, – быстро воскликнул он. – Вот аппарат для искусственного дыхания. Нотт, поднеси эту резиновую воронку к его носу и включи кислород из баллона. Вытяните его язык вперед, чтобы он не провалился ему в горло и не задушил его. Я поработаю с его руками. Уолтер, сделай жгут из своего носового платка и плотно наложи его на мышцы его левой руки. Это может помешать части яда в его руке распространиться по всему телу. Это единственное известное противоядие – искусственное дыхание.

Кеннеди лихорадочно работал, выполняя действия по оказанию первой помощи утопленнику. Миссис Ралстон стояла на коленях рядом с Вандердайком, целовала его руки и лоб всякий раз, когда Кеннеди останавливался на минуту, и тихо плакала.

– Шайлер, бедный мальчик, я удивляюсь, как ты мог это сделать. Я была с ним в тот день. Мы подъехали на его машине, и когда мы проезжали через Уиллистон, он сказал, что остановится на минутку и пожелает удачи Темплтону. Мне это не показалось странным, потому что он сказал, что больше ничего не имеет против Лоры Уэйнрайт, а Темплтон всего лишь выполнил свой долг адвоката против нас. Я простила Джона за то, что он нас преследовал, но Шайлер, в конце концов, этого не сделала. О, мой бедный мальчик, зачем ты это сделал? Мы могли бы поехать куда—нибудь еще и начать все сначала – это было бы не в первый раз.

Наконец у него дрогнуло веко и он сделал один-два глубоких вдоха. Вандердайк, казалось, понял, где он находится. С последним величайшим усилием он поднял руку и медленно провел ею по лицу. Затем он упал на спину, измученный усилием.

Но он, наконец, поставил себя вне досягаемости закона. Теперь не было жгута, который удерживал бы яд в царапине на его лице. За этими тусклыми глазами он слышал и знал, но не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Его голос пропал, его конечности, его лицо, его грудь и, наконец, его глаза. Я задавался вопросом, возможно ли представить себе более ужасную пытку, чем та, которую переживает разум, ставший свидетелем умирания одного органа за другим своего собственного тела, как бы запертого в полноте жизни внутри трупа.

Я в недоумении посмотрела на царапину на его лице.

– Как он это сделал? – спросил я.

Крейг осторожно снял кольцо с лазуритом и осмотрел его. В той части, которая окружала голубой лазурит, он указал на скрытую впадину. Там была пружина, которая сообщалась с небольшим гнездом сзади, таким образом, чтобы убийца мог нанести смертельную царапину, пожимая руку своей жертве.

Я вздрогнул, потому что когда-то мою руку сжимал тот, кто носил кольцо с ядом, который отправил Темплтона, его невесту, а теперь и самого Вандердайка на тот свет.

Самовозгорание

Мы с Кеннеди встали рано, потому что торопились уехать на выходные в Атлантик-Сити. Кеннеди дергал за ремни своей сумки и что-то бормотал себе под нос, когда дверь открылась и мальчик-посыльный просунул голову внутрь.

– Мистер Кеннеди живет здесь? – спросил он.

Крейг нетерпеливо схватил карандаш, расписался в книге и разорвал конверт. От последовавшего за этим продолжительного молчания я почувствовал дурное предчувствие. Я, по крайней мере, настроился на прогулку в Атлантик-Сити, но с появлением мальчика-посыльного я интуитивно почувствовал, что прогулка для нас откладывается на этой неделе.

– Боюсь, поездка в Атлантик-Сити отменяется, Уолтер, – серьезно заметил Крейг. – Ты помнишь Тома Лэнгли в нашем классе в университете? Что ж, прочти это.

Я отложил свою безопасную бритву и принял сообщение. Том не жалел слов, и я с первого взгляда понял, что это должно быть важно. Письмо было из лагеря в Адирондакских горах.

“Дорогой старина К., – начиналось оно, – не считаясь с расходами, не мог бы ты приехать сюда следующим поездом после того, как получишь это письмо? Дядя Льюис мертв. Очень загадочная смерть. Прошлой ночью после того, как мы легли спать, я заметил странный запах в доме. Не обратил особого внимания. Этим утром его нашли лежащим на полу гостиной, голова и грудь буквально сгорели дотла, но нижняя часть тела и руки остались нетронутыми. В комнате нет следов пожара, но она полна какой-то маслянистой сажи. В остальном ничего необычного. На столе рядом с телом сифон с сельтерской, бутылка импортного лайма и стакан для рики. Тело убрали, но я сохраняю комнату в том виде, в каком она была найдена, пока ты не приедешь. Привези Джеймсона. Телеграфируйте, если вы не сможете приехать, но приложите все усилия и не пожалейте средств. С тревогой, Том Лэнгли”.

Крейг нетерпеливо поглядывал на часы, пока я торопливо пробегал письмо.

– Поторопись, Уолтер, – воскликнул он. – Мы можем легко успеть на Эмпайр-Стейт. Не думай о бритье, у нас будет остановка в Ютике, чтобы дождаться монреальского экспресса. Вот, положи остальные свои вещи в сумку и закрой ее. Мы перекусим в поезде – я надеюсь. Я телеграфирую, что мы едем. Не забудь запереть дверь на задвижку.

Кеннеди был уже на полпути к лифту, и я уныло последовал за ним, все еще думая об океане и пирсах, оркестрах и роликовых креслах.

Это была хорошая десятичасовая поездка до маленькой станции, ближайшей к месту, и, по крайней мере, два часа езды после этого. У нас было достаточно времени, чтобы поразмыслить над тем, что эта смерть может означать для Тома и его сестры, и поразмышлять о том, как это произошло. Том и Грейс Лэнгли были родственниками по браку Льюиса Лэнгли, который после смерти своей жены сделал их своими протеже. Льюис Лэнгли был главным образом известен, насколько я помню, тем, что был членом некоторых из самых извстных клубов как Нью-Йорка, так и Лондона. Ни Кеннеди, ни я не разделяли мнения всего мира о нем, потому что мы знали, как хорошо он относился к Тому в колледже и, от Тома, как хорошо он относился к Грейс. На самом деле он заставил Тома взять фамилию Лэнгли и во всех отношениях обращался с братом и сестрой так, как будто они были его собственными детьми.

Том встретил нас на вокзале, с достаточным указанием, если мы еще не знали, на “грубость” в таком роскошном месте Адирондака, как Camp Hang-out. Он был искренне рад нас видеть, и нетрудно было прочесть на его лице беспокойство, которое уже вызвало у него это дело.

– Том, мне ужасно жаль… – начал Крейг, когда, предупрежденный взглядом Лэнгли на любопытную толпу, которая всегда собирается на вокзале во время поезда, он прервал его. Мы немного постояли молча.

Когда мы свернули за поворот дороги, которая отделяла маленькую станцию от толпы зевак, Кеннеди заговорил первым.

– Том, – сказал он, – прежде всего, позволь мне сказать, что, когда мы доберемся до лагеря, мы будем просто двумя старыми одноклассниками, которых ты попросил провести несколько дней до того, как произошла трагедия. Подойдет все, что угодно. Возможно, в твоих очевидных подозрениях вообще ничего нет, а может быть, и есть. В любом случае, играй в игру безопасно – не вызывай никаких чувств, которые могут вызвать неприятности позже, если ты ошибаешься.

– Я совершенно согласен с тобой, – ответил Том. – Ты телеграфировал, я думаю, из Олбани, чтобы как можно больше скрыть факты от газет. Боюсь, для этого уже слишком поздно. Конечно, об этом стало смутно известно в Саранаке, хотя окружные полицейские были очень внимательны к нам, и сегодня утром корреспондент "Нью-Йорк Рекорд" побывал у нас и поговорил с нами. Я не мог отказаться, это выставило бы его в очень плохом свете.

– Очень жаль, – воскликнул я. – Я надеялся, по крайней мере, что смогу сократить отчет до нескольких строк в "Стар". Но в “Рекорде” будет такая желтая история об этом, что мне просто придется что-то сделать, чтобы нейтрализовать эффект.

– Да, – согласился Крейг. – Но… подожди. Давай сначала посмотрим историю “Рекорда”. В офисе не знают, что ты здесь. Ты можешь подержать “Стар” и дать нам время все обдумать, возможно, разобраться в реальной истории и все исправить. Как бы то ни было, новости вышли в свет. Это точно. Мы должны действовать быстро. Скажи мне, Том, кто есть в лагере – кто-нибудь, кроме родственников?

– Нет, – ответил он, осторожно взвешивая свои слова. – Дядя Льюис пригласил своего брата Джеймса и его племянницу и племянника, Изабель и Джеймса младшего – мы называем его Младшим. Кроме того, есть Грейс, я и мой дальний родственник, Харрингтон Браун, и… о, конечно, врач дяди, доктор Патнэм.

– Кто такой Харрингтон Браун, – спросил Крейг.

– Он с другой стороны семьи Лэнгли, со стороны матери дяди Льюиса. Я думаю, или, по крайней мере, Грейс думает, что он очень влюблен в Изабель. Харрингтон Браун был бы неплохой находкой. Конечно, он не богат, но у его семьи очень хорошие связи. О, Крейг, – вздохнул Лэнгли, – лучше бы он этого не делал – я имею в виду дядю Льюиса. Зачем он пригласил своего брата сюда сейчас, когда ему нужно было оправиться от быстрого темпа прошлой зимы в Нью-Йорке? Ты знаешь или ты не знаешь, я полагаю, но теперь ты это узнаешь – когда он и дядя Джим собрались вместе, не было ничего, кроме одной выпивки за другой. Доктору Патнэму было очень противно, по крайней мере, он так утверждал, но, Крейг, – он понизил голос до шепота, как будто у самого леса были уши, – они все одинаковы – они просто ждали, когда дядя Льюис напьется до смерти. О, – добавил он с горечью, – между мной и родственниками на этот счет нет никакой любви, могу тебя заверить.

– Как ты нашел его в то утро? – спросил Кеннеди, как бы для того, чтобы отключить это раскрытие семейных секретов незнакомым людям.

– Это худшая часть всего дела, – ответил Том, и даже в сумерках я мог видеть, как морщины на его лице напряглись. – Ты знаешь, что дядя Льюис был запойным пьяницей, но он, казалось, никогда этого не показывал. Мы были на озере на моторной лодке, ловили рыбу весь день и… ну, я должен признать, что оба моих дяди часто прибегали к "карманным пистолетам", и я помню, что они каждый раз называли это "приманкой". Затем после ужина ничего не происходило, кроме выпивки. Мне стало противно, и, немного почитав, я лег спать. Харрингтон и мои дяди просидели с доктором Патнэмом, по словам дяди Джима, еще пару часов. Затем Харрингтон, доктор Патнем и дядя Джим отправились спать, оставив дядю Льюиса все еще за выпивкой. Я помню, как проснулся ночью, и мне показалось, что дом пропитан каким-то странным запахом. Я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Поэтому я встал и накинул халат. Я встретил Грейс в холле. Она принюхивалась.

– Ты не чувствуешь запаха чего-то горящего? – спросила она.

– Я сказал, что да, и начал спускаться по лестнице, чтобы разобраться. Все было темно, но этот запах стоял по всему дому. По пути я заглядывал в каждую комнату внизу, но ничего не видел. С кухней и столовой все было в порядке. Я заглянул в гостиную, но, хотя запах там был более заметен, я не увидел никаких признаков огня, кроме тлеющих углей в очаге. Той ночью было прохладно, и у нас горело несколько поленьев. Я не осматривал комнату – казалось, для этого не было никаких причин. Мы вернулись в наши комнаты, и утром они нашли ужасный предмет, который я пропустил в темноте и тени гостиной.

Кеннеди внимательно слушал.

– Кто его нашел? – спросил он.

– Харрингтон, – ответил Том. – Он разбудил нас. Теория Харрингтона состоит в том, что дядя поджег себя искрой от своей сигары – обугленный окурок сигары был найден на полу.

Мы нашли родственников Тома опечаленными и молчаливыми перед лицом трагедии. Кеннеди и я очень обильно извинились за наше вторжение, но Том быстро прервал нас, как мы и договаривались, объяснив, что он настоял на нашем приезде, как старых друзей, на которых он чувствовал, что может положиться, особенно для того, чтобы исправить ситуацию в газетах.

Я думаю, Крейг остро заметил скрытность семейной группы относительно этой тайны, я мог бы почти назвать это подозрением. Они, казалось, не знали, воспринимать ли это как несчастный случай или как нечто худшее, и каждый, казалось, проявлял сдержанность по отношению к остальным, что было очень неудобно.

Адвокат мистера Лэнгли в Нью-Йорке был уведомлен, но, по-видимому, находился за городом, так как о нем ничего не было слышно. Они, казалось, очень хотели получить от него весточку.

Ужин закончился, семейная группа разделилась, оставив Тому возможность отвести нас в ужасную гостиную. Конечно, останки были убраны, но в остальном комната была точно такой же, какой она была, когда Харрингтон обнаружил трагедию. Я не видел тела, которое лежало в приемной, но Кеннеди видел и провел там некоторое время.

После того, как он присоединился к нам, Кеннеди снова осмотрел камин. Он был полон пепла от поленьев, которые были зажжены в роковую ночь. Он внимательно отметил расстояние стула Льюиса Лэнгли от камина и отметил, что лак на стуле даже не покрылся пузырями.

Перед креслом, на полу, где было найдено тело, он указал нам на странные следы пепла на некотором пространстве вокруг, но мне действительно показалось, что что-то другое интересовало его больше, чем эти следы пепла.

Мы были заняты, возможно, в течении получаса, осматривая комнату. Наконец Крейг внезапно остановился.

– Том, – сказал он, – я думаю, что подожду до рассвета, прежде чем идти дальше. Я не могу сказать с уверенностью при таком освещении, хотя, возможно, оно показывает мне некоторые вещи, которые не показал бы солнечный свет. Нам лучше оставить все как есть до утра.

Поэтому мы снова заперли комнату и прошли в нечто вроде библиотеки через холл.

Мы сидели в тишине, каждый занятый своими мыслями об этой тайне, когда зазвонил телефон. Оказалось, что это был междугородний звонок из Нью-Йорка для самого Тома. Адвокат его дяди получил известие в своем доме на Лонг-Айленде и поспешил в город, чтобы взять на себя управление поместьем. Но это была не та новость, которая вызвала серьезное выражение лица Тома, когда он нервно присоединился к нам.

– Это был дядин адвокат, мистер Кларк, из "Кларк и Бердик”, – сказал он. – Он открыл личный сейф дяди в офисе поместья Лэнгли, ты помнишь его, Крейг, где всем имуществом наследников Лэнгли управляют попечители. Он говорит, что не может найти завещание, хотя знает, что завещание было и что оно было помещено в этот сейф некоторое время назад. Дубликата нет.

Полный смысл этой информации сразу же осенил меня, и я уже был готов выпалить свое сочувствие, когда увидел по взгляду, которым обменялись Крейг и Том, что они уже поняли это и поняли друг друга. Без завещания кровные родственники унаследовали бы всю долю Льюиса Лэнгли в старом поместье Лэнгли. Том и его сестра остались бы без гроша.

Было поздно, но мы просидели еще почти час, и я не думаю, что за все это время мы обменялись и полудюжиной фраз. Крейг, казалось, был погружен в свои мысли. Наконец, когда большие часы в холле пробили полночь, мы встали, как будто по общему согласию.

– Том, – сказал Крейг, и я почувствовал сочувствие, которое прозвучало в его голосе, – Том, старина, я докопаюсь до сути этой тайны, если человеческий разум сможет это сделать.

– Я знаю, что ты сделаешь это, Крейг, – ответил Том, схватив каждого из нас за руку. – Вот почему я так сильно хотел, чтобы вы, ребята, приехали сюда.

Ранним утром Кеннеди разбудил меня.

– А теперь, Уолтер, я попрошу тебя спуститься со мной в гостиную, и мы посмотрим на комнату днем.

Я поспешно оделся, и мы вместе тихо спустились вниз. Начав с того самого места, где был обнаружен несчастный, Кеннеди начал тщательный осмотр пола, используя свой карманный объектив. Каждые несколько мгновений он останавливался, чтобы более пристально рассмотреть пятно на ковре или на деревянном полу. Несколько раз я видел, как он что-то соскабливал лезвием своего ножа и тщательно сохранял соскобы, каждый на отдельном листе бумаги.

Сидя сложа руки, я ни за что на свете не мог понять, что хорошего для меня было в том, чтобы быть там, и я сказал об этом. Кеннеди тихо рассмеялся.

– Ты важный свидетель, Уолтер, – ответил он. – Возможно, когда-нибудь ты мне понадобишься, чтобы засвидетельствовать, что я действительно нашел эти пятна в этой комнате.

Как раз в этот момент Том просунул голову.

– Я могу помочь? – спросил он. – Почему ты не сказал мне, что собираешься заняться этим так рано?

– Нет, спасибо, – ответил Крейг, поднимаясь с пола. – Я просто тщательно осматривал комнату до того, как кто-нибудь встанет, чтобы никто не подумал, что я слишком заинтересован. Я закончил. Но, в конце концов, ты можешь мне помочь. Как ты думаешь, ты мог бы точно описать, как все были одеты в тот вечер?

– Ну, я могу попробовать. Дай-ка подумать. Начнем с того, что на дяде была охотничья куртка – она, как ты знаешь, довольно сильно обгорела. Почему, собственно, мы все были в охотничьих куртках. Дамы были в белом.

Крейг немного поразмыслил, но, похоже, не был расположен развивать эту тему дальше, пока Том добровольно не сообщил, что после трагедии никто из них не надел свои охотничьи куртки.

– Мы все носили городскую одежду, – заметил он.

– Не мог бы ты попросить твоего дядю Джеймса и твоего двоюродного брата пойти с тобой сегодня утром на час или два на озеро или на прогулку в лес? – спросил Крейг после минутного раздумья.

– В самом деле, Крейг, – с сомнением ответил Том, – я должен поехать в Саранак, чтобы завершить приготовления к отправке тела дяди Льюиса в Нью-Йорк. – Очень хорошо, убеди их поехать с тобой. Что угодно, лишь бы ты не мешал мне в течение часа или двух.

Они согласились на это, и так как к тому времени большая часть семьи уже встала, мы отправились завтракать – еще одна тихая и подозрительная трапеза.

После завтрака Кеннеди тактично удалился от семьи, и я сделал то же самое. Мы побрели в сторону конюшен и там принялись любоваться некоторыми лошадьми. Конюх, который казался разумным и приятным парнем, был вполне готов к разговору, и вскоре они с Крейгом углубились в обсуждение охоты в северной стране.

– Много здесь кроликов? – наконец спросил Кеннеди, когда они исчерпали более крупную дичь.

– О, да. Я видел одного сегодня утром, сэр, – ответил конюх.

– В самом деле? – сказал Кеннеди. – Как ты думаешь, ты мог бы поймать парочку для меня?

– Полагаю, я мог бы, сэр… живого, вы имеете в виду?

– О, да, живого. Я не хочу, чтобы ты нарушал законы охоты. Сезон ведь закрыт, не так ли?

– Да, сэр, но тогда все в порядке, сэр, здесь, в поместье.

– Принеси их ко мне сегодня днем или… нет, держи их здесь, в конюшне, в клетке, и дай мне знать, когда они у тебя будут. Если кто-нибудь спросит тебя о них, скажи, что они принадлежат мистеру Тому.

Крейг протянул конюху небольшую казначейскую купюру, которую тот с усмешкой взял и коснулся ей своей шляпы.

– Спасибо, – сказал он. – Я дам вам знать, когда у меня будут кролики.

Когда мы медленно возвращались из конюшни, мы заметили Тома внизу, у лодочного сарая. Он как раз отчаливал на моторной лодке со своим дядей и двоюродным братом. Крейг помахал ему рукой, и он пошел нам навстречу.

– Пока вы будете в Саранаке, – сказал Крейг, – купи мне дюжину или около того пробирок. Только не позволяйте никому здесь, в доме, знать, что ты их покупаешь. Они могут начать задавать вопросы.

Пока они отсутствовали, Кеннеди прокрался в комнату Джеймса Лэнгли и через несколько минут вернулся в нашу комнату с охотничьей курткой. Он внимательно осмотрел ее с помощью карманного объектива. Затем он наполнил стакан теплой кипяченой водой и добавил несколько щепоток поваренной соли. Кусочком стерилизованной марли из аптечки доктора Патнэма он осторожно смыл несколько частей пальто и отставил стакан и пропитанную им марлю в сторону. Затем он вернул пальто в шкаф, туда, где взял. Затем, так же бесшумно, он прокрался в комнату дяди и повторил процесс с его охотничьей курткой, используя другой стакан и кусок марли.

– Пока меня не будет в комнате, Уолтер, – сказал он, – я хочу, чтобы ты взял эти два стакана, накрыл их, пронумеровал и на листке бумаги, который ты должен сохранить, написал имена владельцев соответствующих курток. Мне не нравится эта часть игры. Я ненавижу играть в шпиона и предпочел бы выйти в открытую, но делать больше нечего, и для всех заинтересованных сторон гораздо лучше, чтобы я играл в игру тайно прямо сейчас. Возможно, вообще нет никаких оснований для подозрений. В таком случае я никогда не прощу себе, что затеял семейный скандал. Но мы еще посмотрим.

После того, как я пронумеровал и записал все, Кеннеди вернулся, и мы снова спустились по лестнице.

– Любопытно насчет завещания, не так ли? – заметил я, когда мы на мгновение остановились на широкой веранде.

– Да, – ответил он. – Возможно, придется вернуться в Нью-Йорк, чтобы углубиться в эту часть, прежде чем мы закончим, но я надеюсь, что нет. Мы подождем.

В этот момент конюх прервал нас, чтобы сказать, что он поймал кроликов. Кеннеди сразу же поспешил в конюшню. Там он закатал рукава, проколол вену на руке и ввел небольшое количество собственной крови одному из кроликов. К другому он не прикасался.

Было уже далеко за полдень, когда Том вернулся из города со своим дядей и двоюродным братом. Он казался еще более взволнованным, чем обычно. Не говоря ни слова, он поспешил с лестничной площадки и разыскал нас.

– Что вы об этом думаете? – воскликнул он, открывая экземпляр “Рекорда” и кладя его на библиотечный стол.

Там на первой странице была фотография Льюиса Лэнгли с огромной пугающей головой:

ЗАГАДОЧНЫЙ СЛУЧАЙ САМОВОЗГОРАНИЯ

– Все кончено, – простонал Том, когда мы наклонились, чтобы прочитать отчет. – И такая история!

Под датой предыдущего дня было сообщение из Саранака:

Льюис Лэнгли, хорошо известный как спортсмен и член клуба в Нью-Йорке, и старший сын покойного Льюиса Лэнгли, банкира, был обнаружен мертвым при самых загадочных обстоятельствах этим утром в лагере Притон, в двенадцати милях от этого города.

Смерть “Старого Крука” в “Мрачном доме” Диккенса или жертвы в одном из самых захватывающих рассказов Марриэта была не более ужасной, чем этот реальный факт. Это, без сомнения, случай самопроизвольного возгорания человека, о котором бесспорно говорится в медицинских и медико-правовых учебниках последних двух столетий. Ученые в этом городе, с которыми консультировались для записи, согласны с тем, что, хотя редкое самовозгорание человека является установленным фактом, все в этом любопытном случае свидетельствует о том, что к уже хорошо проверенному списку случаев, зарегистрированных в Америке и Европе, был добавлен еще один. Семья отказывается давать интервью, что, по-видимому, указывает на то, что слухи в медицинских кругах Саранака имеют под собой прочную фактическую основу.

Затем последовал обстоятельный рассказ о жизни Лэнгли и событиях, приведших к обнаружению тела, – довольно точный сам по себе, но очень красочный.

– Журналист, должно быть, хорошо использовал здесь свое время, – прокомментировал я, закончив читать депешу. – И – ну, они, должно быть, проделали тяжелую работу в Нью—Йорке, чтобы так полно раскрыть эту историю – видите, после отправки следует множество интервью, и вот короткая статья о самом самовозгорании.

Харрингтон и остальные члены семьи только что вошли.

– Что это мы слышим о том, что в “Рекорд” есть статья? – спросил Харрингтон. – Прочитайте это вслух, профессор, чтобы мы все могли это услышать.

– Спонтанное возгорание человека, или катаклизм эбриоса, – начал Крейг, – это одна из загадочных научных загадок человечества. Действительно, не может быть никаких сомнений в том, что люди каким-то странным и необъяснимым образом загорелись и были частично или почти полностью уничтожены. Некоторые приписывают это газам в организме, таким как карбюрированный водород. Однажды в парижском отеле "Дье" было замечено, что при вскрытии тела выделялся горючий газ, который горел голубоватым пламенем. Другие приписывали возгорание алкоголю. Один пьяница несколько лет назад в Бруклине и Нью-Йорке зарабатывал деньги, выдыхая воздух через проволочную сетку и зажигая ее. Какова бы ни была причина, в медицинской литературе зарегистрировано семьдесят шесть случаев катаклизма за двести лет.

Возгорание кажется внезапным и, по-видимому, ограничено полостями, животом, грудью и головой. Жертвы обычных пожаров лихорадочно мечутся туда-сюда, падают от истощения, их конечности обожжены, а вся одежда уничтожена. Но в катаклизме их поражают без предупреждения, конечности редко обгорают, и только одежда, соприкасающаяся с головой и грудью, сгорает. Остаток похож на дистилляцию животной ткани, серой и темной, с невыносимо зловонным запахом. Говорят, что они горят мерцающим приглушенным голубым пламенем, и вода, далекая от того, чтобы остановить горение, кажется, усиливает его. Джин особенно богат легковоспламеняющимися, эмпиревматическими маслами, как их называют, и в большинстве случаев зафиксировано, что катаклизм происходит среди любителей джина, пожилых и страдающих ожирением. В течение последних нескольких лет зафиксированы случаи, которые, по-видимому, без сомнения подтверждают катаклизм. В одном случае жар был настолько силен, что в кармане жертвы взорвался пистолет. В другом – муж жертвы задохнулся от дыма. Женщина весила при жизни сто восемьдесят фунтов, но пепел весил всего двенадцать фунтов: во всех этих случаях доказательство самовозгорания кажется убедительным.

Когда Крейг закончил читать, мы тупо, в ужасе посмотрели друг на друга. Это было слишком ужасно, чтобы осознать.

– Что вы об этом думаете, профессор, – наконец спросил Джеймс Лэнгли. – Я где-то читал о таких случаях, но подумать только, что это происходит на самом деле и с моим собственным братом. Вы действительно думаете, что Льюис мог встретить свою смерть таким ужасным образом?

Кеннеди ничего не ответил. Харрингтон, казалось, погрузился в раздумья. Дрожь пробежала по нам, когда мы подумали об этом. Но, как бы это ни было ужасно, было очевидно, что публикация этой истории в журнале облегчила чувства семейной группы в одном отношении – по крайней мере, это, казалось, давало объяснение. Было заметно, что подозрительный вид, с которым все смотрели друг на друга, значительно рассеялся.

Том ничего не сказал, пока остальные не удалились.

– Кеннеди, – взорвался он затем, – Ты веришь, что такое возгорание абсолютно спонтанно? Разве ты не думаешь, что для этого нужно что-то еще?

– Я бы предпочел пока не высказывать своего мнения, Том, – осторожно ответил Крейг. – Теперь, если ты сможешь ненадолго увести Харрингтона и доктора Патнэма из дома, как ты сделал со своим дядей и двоюродным братом сегодня утром, я, возможно, скоро смогу рассказать тебе кое-что об этом деле.

Кеннеди снова прокрался в другую спальню и вернулся в нашу комнату с охотничьей курткой. Как и в прошлый раз, он тщательно смыл ее марлей, смоченной в солевом растворе, и быстро вернул пальто, повторив процесс с пальто доктора Патнэма и, наконец, с пальто самого Тома. Наконец он повернулся спиной, пока я запечатывал стаканы, отмечал и записывал данные в свой блокнот.

Следующий день прошел в основном в подготовке к поездке в Нью-Йорк с телом Льюиса Лэнгли. Кеннеди был очень занят, как мне показалось, подготовкой к каким-то таинственным химическим экспериментам. Я обнаружил, что полностью занят тем, чтобы держать в страхе специальных корреспондентов со всей страны.

В тот вечер после ужина мы все сидели в открытом летнем домике над лодочным сараем. Пятна зеленой сосны горели и дымились на маленьких искусственных каменных островках у берега озера, освещая деревья со всех сторон красным светом. Том и его сестра сидели с Кеннеди и мной по одну сторону, в то время как на некотором расстоянии от нас Харрингтон был занят серьезным разговором с Изабель. Другие члены семьи были еще более удалены. Это показалось мне типичным для того, как распалась семейная группа.

– Мистер Кеннеди, – заметила Грейс задумчивым, низким тоном, – что вы думаете об этой статье в журнале?

– Без сомнения, очень умно, – ответил Крейг.

– Но вам не кажется странным это завещание?

– Тише, – прошептал Том, потому что Изабель и Харрингтон перестали разговаривать и, возможно, прислушивались.

Как раз в этот момент один из слуг принес телеграмму.

Том поспешно открыл ее и нетерпеливо прочитал сообщение в углу летнего домика, ближайшего к одному из светящихся пятен. Я инстинктивно почувствовал, что это от его адвоката. Он повернулся и поманил Кеннеди и меня.

– Что ты об этом думаешь? – хрипло прошептал он.

Мы наклонились и в мерцающем свете прочитали сообщение:

Нью-йоркские газеты полны историй о самовозгорании. Вчера в "Рекорд" была эксклюзивная статья, но сегодня во всех газетах статей еще больше. Это правда? Пожалуйста, немедленно пришлите дополнительную информацию. Также немедленные инструкции относительно потери завещания. Оно было извлечено из сейфа. Мог ли Льюис Лэнгли взять его сам? Если только новые факты в ближайшее время не укажут на потерю завещания или его отсутствие.

ДЭНИЕЛ КЛАРК

Том непонимающе посмотрел на Кеннеди, а затем на свою сестру, которая сидела в одиночестве. Я думал, что могу прочесть, что происходит у него в голове. При всех своих недостатках Льюис Лэнгли был хорошим приемным родителем для своих приемных детей. Но теперь все было кончено, если завещание было утрачено.

– Что я могу сделать?” – безнадежно спросил Том. – Мне нечего ему ответить.

– Но мне есть что, – спокойно ответил Кеннеди, намеренно складывая послание и возвращая его обратно. – Скажи им всем, чтобы они были в библиотеке через пятнадцать минут. Это сообщение немного торопит меня, но я готов. После этого у тебя будет что телеграфировать мистеру Кларку.

Затем он зашагал к дому, оставив нас собирать группу в полном замешательстве.

Четверть часа спустя мы все собрались в библиотеке, расположенной через холл от комнаты, в которой был найден Льюис Лэнгли. Как обычно, Кеннеди начал с того, что перескочил прямо к середине своей темы.

– В начале восемнадцатого века, – медленно начал он, – была найдена сгоревшая заживо женщина. Никаких улик не было, и ученые того времени предположили самовозгорание. Это объяснение было принято. Теория всегда заключалась в том, что процесс дыхания придает телу температуру, и казалось, что, предотвращая утечку этого тепла, можно поджечь тело.

Мы выжидающе наклонились вперед, в ужасе от мысли, что, возможно, в конце концов, “Рекорд” был прав.

– Теперь, – продолжил Кеннеди, изменив тон, – предположим, что мы попробуем провести небольшой эксперимент – тот, который был очень убедительно опробован бессмертным Либихом. Вот губка. Я собираюсь замочить ее в джине из этой бутылки, той самой, из которой пил мистер Лэнгли в ночь… э—э… трагедии.

Кеннеди взял пропитанную губку и положил ее в чугунную сковороду, принесенную с кухни. Затем он зажег ее. Голубоватое пламя взметнулось вверх, и в напряженной тишине мы смотрели, как губка горит, а пламя спускается все ниже и ниже, пока весь алкоголь не испарился. Затем он взял губку и пустил ее по кругу. Она была сухой, и сама губка не была опалена.

– Теперь мы знаем, – продолжал он, – что из-за природы горения человеческое тело не может подвергнуться самовозгоранию или возгоранию так, как считали научные эксперты прошлого века. Окутайте тело самым толстым из непроводников тепла, и что произойдет? Будет выделяться обильный пот, и прежде чем такое воспламенение могло бы произойти, вся влага тела должна была бы испариться. Поскольку семьдесят пять или более процентов тела состоит из воды, очевидно, что потребуется огромное количество тепла – влага является великой гарантией. Эксперимент, который я вам показал, можно было бы повторить с образцами человеческих органов, годами хранившихся в спирте в музеях. Они сгорели бы точно так же, как эта губка – сам образец почти не пострадал бы от горения спирта.

– Тогда, профессор Кеннеди, вы утверждаете, что мой брат не встретил свою смерть в результате такого несчастного случая, – спросил Джеймс Лэнгли.

– Именно так, сэр, – ответил Крейг. – Одним из наиболее важных аспектов исторической веры в это явление является его умелое использование для объяснения того, что в противном случае казалось бы убедительными косвенными доказательствами в случаях обвинений в убийстве.

– Тогда как вы объясните смерть мистера Лэнгли? – спросил Харрингтон. – В конце концов, моя теория об искре от сигары может оказаться верной.

– Я подойду к этому через минуту, – спокойно ответил Кеннеди. – Мое первое подозрение было вызвано тем, чего, похоже, не заметил даже доктор Патнэм. Череп мистера Лэнгли, обугленный и съеденный, как это было, казалось, имел следы насилия. Возможно, это было из-за перелома черепа, или это могло быть несчастным случаем с его останками, когда их выносили в приемную. И снова его язык, казалось, высунулся наружу. Это могло быть естественное удушье, а могло быть и от насильственного удушения. До сих пор у меня не было ничего, кроме догадок, над которыми нужно было работать. Но, осматривая гостиную, я обнаружил возле стола, на деревянном полу, пятно – всего одно маленькое круглое пятнышко. Теперь выводы из пятен, даже если мы знаем, что это кровь, должны быть сделаны очень осторожно. Я не знал, что это пятно крови, и поэтому сначала был очень осторожен. Однако давайте предположим, что это было пятно крови. Что это показывало? Это было просто маленькое правильное круглое пятно, довольно толстое. Капли крови, падающие всего на несколько дюймов, обычно образуют круглое пятно с гладкой границей. Тем не менее поверхность, на которую падает капля, является таким же фактором, как и высота, с которой она падает. Если поверхность шероховатая, граница может быть неровной. Но это была гладкая поверхность, а не впитывающая. Толщина засохшего пятна крови на непоглощающей поверхности тем меньше, чем больше высота, с которой оно упало. Теперь, если бы капля крови упала, скажем, с шести футов, с высоты мистера Лэнгли, пятно было бы тонким – можно было бы увидеть несколько вторичных брызг или, по крайней мере, неровный край вокруг пятна. Следовательно, если это и было пятно крови, то оно упало всего с одного или двух футов. Затем я убедился, что на нижней части тела не было никаких ран или синяков. Следы крови, оставленные при перетаскивании истекающего кровью тела, очень сильно отличаются от следов артериальной крови, которые остаются, когда у жертвы есть силы двигаться самостоятельно. Продолжая мои размышления, предположим, что это было пятно крови, на что оно указывало? Очевидно, что мистера Лэнгли кто-то ударил по голове тяжелым предметом, возможно, в другой части комнаты, что он задохнулся, а когда капли крови потекли из раны на голове, его потащили по полу в направлении камина…

– Но, профессор Кеннеди, – прервал его доктор Патнэм, – вы доказали, что пятно было пятном крови? Не могло ли это быть пятно краски или что-то в этом роде?

Кеннеди, очевидно, ждал именно такого вопроса.

– Обычно вода не влияет на краску, – ответил он. – Я обнаружил, что пятно можно смыть водой. Это еще не все. У меня есть анализ крови, который настолько чувствителен, что кровь египетской мумии, которой тысячи лет, будет реагировать на него. Он был обнаружен немецким ученым, доктором Уленхутом, и не далее как прошлой зимой был применен в Англии в связи с убийством Клэпхема. Подозреваемый в убийстве заявил, что пятна на его одежде были всего лишь брызгами краски, но анализ показал, что это были брызги крови. Уолтер, принеси клетку с кроликами.

Я открыл дверь и взял клетку у конюха, который принес ее из конюшни и стоял с ней в ожидании на некотором расстоянии.

– Этот тест очень прост, доктор Патнэм, – продолжил Крейг, когда я поставил клетку на стол, а Кеннеди развернул стерилизованные пробирки. – Кролику делают прививку человеческой кровью, и через некоторое время сыворотка, взятая у кролика, служит материалом для теста. Я введу эту иглу в одного из этих кроликов, которому была сделана такая прививка, и возьму немного сыворотки, которую я помещу в эту пробирку справа. Другой кролик не был привит. Я забираю немного его сыворотки и помещаю эту пробирку здесь слева – мы назовем ее нашей "контрольной пробиркой". Она проверит результаты наших тестов. Завернутые в эту бумагу, у меня есть соскобы пятна, которое я нашел на полу – всего несколько крупинок темного, высохшего порошка. Чтобы показать, насколько чувствителен тест, я возьму только один из самых маленьких из этих мельчайших соскобов. Я растворяю его в этой третьей пробирке с дистиллированной водой. Я даже разделю его пополам, а вторую половину положу в эту четвертую пробирку. Затем я добавляю немного сыворотки не привитого кролика к половине в этой пробирке. Вы наблюдаете, ничего не происходит. Я добавляю немного сыворотки привитого кролика к другой половине в этой другой пробирке. Обратите внимание, насколько чувствителен этот тест…

Кеннеди наклонился вперед, почти не обращая внимания на остальных в комнате, разговаривая как бы сам с собой. Мы тоже не сводили глаз с пробирок.

Когда он добавил сыворотку от привитого кролика, в до сих пор бесцветном, очень разбавленном растворе крови почти сразу образовалось мутное молочное кольцо.

– Это, – заключил Крейг, торжествующе подняв трубку, – убедительно доказывает, что маленькое круглое пятнышко на деревянном полу не было краской, в этом огромном мире не было ничего, кроме крови.

Никто в комнате не произнес ни слова, но я знал, что там должен был быть кто-то, кто много думал за прошедшие несколько минут.

– Найдя одно пятно крови, я начал искать другие, но смог найти только два или три следа там, где, казалось, были пятна. Дело в том, что пятна крови, по-видимому, были тщательно вытерты. Это несложный вопрос. Горячая вода и соль, или только горячая вода, или даже холодная вода, довольно быстро устранят свежие пятна крови – по крайней мере, по всем внешним признакам. Но ничто, кроме самой тщательной очистки, не может скрыть их от теста Уленхута, даже если они, по-видимому, уничтожены. Это снова случай леди Макбет, кричащей перед лицом современной науки: "Вон, вон, проклятое место". Я смог с достаточной определенностью примерно проследить путь пятен крови от камина до точки возле двери в гостиную. Но за дверью, в холле, ничего нет.

– И все же, – перебил Харрингтон, – вернемся к фактам по делу. Они полностью согласуются либо с моей теорией сигары, либо со статьей о самовозгорании. Как вы объясняете факты?

– Я полагаю, вы имеете в виду обугленную голову, обожженную шею, верхнюю часть грудной клетки, в то время как руки и ноги были нетронуты?

– Да, а затем тело было найдено посреди горючей мебели, к которой никто не прикасался. Мне кажется, что даже теория самовозгорания имеет значительную поддержку, несмотря на это очень интересное косвенное свидетельство о пятнах крови. По сравнению с моей собственной теорией, теория горения, кажется, наиболее соответствует фактам.

– Если вы проанализируете в уме все доказанные моменты, которые были обнаружены, а не добавленные моменты в истории статьи, я думаю, вы согласитесь со мной, что моя интерпретация более логична, чем самовозгорание, – рассуждал Крейг. – Выслушайте меня, и вы увидите, что факты больше согласуются с моим менее причудливым объяснением. Нет, кто-то ударил Льюиса Лэнгли либо в порыве страсти, либо хладнокровно, а затем, увидев, что он сделал, предпринял отчаянную попытку уничтожить доказательства насилия. Подумайте о моем следующем открытии.

Кеннеди поставил пять стаканов, которые я тщательно запечатал и подписал, на стол перед нами.

– Следующим шагом, – сказал он, – было выяснить, были ли на каких-либо предметах одежды в доме следы, которые можно было бы заподозрить в пятнах крови. И здесь я должен попросить прощения у всех присутствующих в комнате за вторжение в их личные шкафы. Но в данном случае это было абсолютно необходимо, и при таких обстоятельствах я никогда не позволял церемонии предстать перед правосудием.

– В этих пяти стаканах на столе у меня есть отмытые пятна от одежды, которую носили Том, мистер Джеймс Лэнгли-младший, Харрингтон Браун и доктор Патнэм. Я не собираюсь говорить вам, где чей стакан. На самом деле я просто отметил их, и я сам их не знаю. Но у мистера Джеймсона в кармане есть пометки с именами напротив на листке бумаги. Я просто собираюсь продолжить анализы, чтобы увидеть, были ли какие-либо пятна на куртках от крови.

В этот момент вмешался доктор Патнэм.

– Один вопрос, профессор Кеннеди. Сравнительно легко распознать пятно крови, но трудно, обычно невозможно, определить, является ли кровь кровью человека или животного. Я помню, что в тот день мы все были в охотничьих куртках, и так было весь день. Так вот, утром в конюшне была сделана операция одной из лошадей, и я помогал ветеринару из города. Возможно, у меня на пальто осталось одно-два пятна крови после той операции. Правильно ли я понимаю, что этот тест покажет это?

– Нет, – ответил Крейг, – этот тест этого не покажет. Другие тесты могли бы, но не этот. Но если бы пятно человеческой крови было меньше булавочной головки, это было бы видно – это было бы видно, если бы пятно содержало хотя бы одну двадцатитысячную грамма альбумина. Можно было получить кровь лошади, оленя, овцы, свиньи, собаки, но при проведении теста, жидкость, в которой они были разведены, оставалась бы прозрачной. Никакой белый осадок, как его называют, не образовался бы. Но пусть человеческая кровь, даже очень разбавленная, будет добавлена к сыворотке привитого кролика, и тест будет абсолютным.

Казалось, в комнате воцарилась мертвая тишина. Кеннеди медленно и неторопливо начал проверять содержимое стаканов. Бросив в каждый, когда он сломал печать, немного сыворотки кролика, он подождал мгновение, чтобы посмотреть, не произошло ли каких-либо изменений.

Это было захватывающе. Я думаю, что никто не смог бы пережить эти пятнадцать минут, не запечатлев их неизгладимо в своей памяти. Я помню, как думал, когда Кеннеди брал каждый стакан: “Что это будет, вина или невиновность, жизнь или смерть?” Возможно ли, чтобы жизнь человека висела на такой тонкой ниточке? Я знал, что Кеннеди был слишком точен и серьезен, чтобы обмануть нас. Это было не только возможно, это было на самом деле фактом.

Первый стакан не показал никакой реакции. Кто-то был оправдан.

Второй тоже был нейтральным – еще один человек в комнате был доказан невиновным.

Третий – без изменений. Наука выпустила третьего.

Четвертый…

Почти казалось, что пластинка в моем кармане сгорела – спонтанно – так сильно было мое чувство. Там, в стакане, был тот роковой, предательский белый осадок.

– Боже мой, это молочное кольцо! – прошептал Том мне на ухо.

Кеннеди поспешно бросил сыворотку в пятый стакан. Вода осталась такой же чистой, как кристалл.

Моя рука дрожала, когда она коснулась конверта, содержащего мою запись имен.

– Человек, который носил пальто с этим пятном крови на нем, – торжественно заявил Кеннеди, – был тем человеком, который ударил Льюиса Лэнгли, задушил его, а затем протащил его едва мертвое тело по полу и уничтожил следы насилия в пылающем камине. Джеймсон, чье имя написано напротив знака на этом стакане?

Я едва смог сорвать печать, чтобы взглянуть на бумагу в конверте. Наконец я развернул его, и мой взгляд упал на имя напротив рокового знака. Но во рту у меня пересохло, и язык отказывался двигаться. Это было слишком похоже на чтение смертного приговора. Положив палец на имя, я на мгновение запнулся.

Том наклонился через мое плечо и прочитал про себя.

– Ради всего святого, Джеймсон, – воскликнул он, – позволь дамам удалиться, прежде чем ты прочтешь имя.

– В этом нет необходимости, – сказал хриплый голос. – Мы поссорились из-за поместья. Моя доля заложена до предела, и Льюис отказался одолжить мне больше даже до тех пор, пока я не смогу счастливо выдать Изабель замуж. Харрингтон, мальчик мой, позаботься об Изабель, с состоянием или без состояния. Хорошо.

Кто-то схватил Джеймса Лэнгли за руку, когда он прижал автоматический револьвер к виску. Он пошатнулся, как пьяный, и с проклятием уронил пистолет на пол.

– Снова провал, – пробормотал он. – Забыл перевести предохранитель с "безопасности" на "огонь".

Как сумасшедший, он вырвался от нас, выскочил за дверь и бросился наверх.

– Я покажу тебе, как гореть! – яростно крикнул он в ответ.

Кеннеди бросился за ним, как молния.

– Завещание! – воскликнул он.

Мы буквально сорвали дверь с петель и ворвались в комнату Джеймса Лэнгли. Он нетерпеливо склонился над камином. Кеннеди с размаху прыгнул на него. Завещание осталось несгоревшим ровно настолько, чтобы его можно было принять к утверждению.

Атмосфера ужаса

– Есть что-то странное в этих авиакатастрофах в Белмор-парке, – размышлял Кеннеди однажды вечером, когда его взгляд упал на большой заголовок в последнем выпуске "Стар", который я привез с собой в город.

– Странное? – эхом отозвался я. – Прискорбно, ужасно, но вряд ли странно. Да ведь среди аэронавтов распространена поговорка, что если они будут продолжать в том же духе достаточно долго, то все они погибнут.

– Да, я знаю это, – ответил Кеннеди, – но, Уолтер, ты заметил, что все эти несчастные случаи произошли с новыми гироскопическими машинами Нортона?

– Ну и что из этого, – ответил я. – Разве не вполне возможно, что Нортон находится на неверном пути в применении гироскопа к самолету? Я не могу сказать, что много знаю о гироскопе, или о самолете, но из того, что я слышал от парней в офисе, мне кажется, что гироскоп – довольно хорошая вещь, чтобы держаться подальше от самолета, а не быть в нем.

– Почему? – вежливо спросил Кеннеди.

– Ну, мне кажется, исходя из того, что говорят эксперты, что все, что удерживает вашу машину в одном положении, – это как раз то, чего вы не хотите в самолете. Что их удивляет, говорят они, так это то, что эта штука, кажется, работает хорошо до определенного момента – что несчастные случаи не происходят раньше. Да ведь наш человек на авиационном поле говорит мне, что, когда этот бедняга Браун был убит, ему почти удалось полностью остановить свою машину в воздухе. Другими словами, он получил бы приз Брукса за совершенную неподвижность на одном месте. А потом Херрик, за день до этого, ехал со скоростью около семидесяти миль в час, когда потерял сознание. Они сказали, что это была сердечная недостаточность. Но сегодня вечером другой эксперт говорит в "Стар" – вот, я прочитаю это: "Настоящей причиной было отравление углекислым газом из-за давления на рот от быстрой езды по воздуху и, как следствие, невозможности удалить отравленный воздух, которым он дышал. Воздух, которым он дышал, практически состоит из углекислого газа. Когда человек быстро проходит через воздух, этот углекислый газ выталкивается обратно в легкие, и только немного может уйти из-за прилива давления воздуха в рот. Таким образом, он восстанавливается, и в результате происходит постепенное отравление углекислым газом, которое вызывает своего рода наркотический сон.

– Значит, в этом случае это был не гироскоп? – сказал Кеннеди с возрастающей интонацией.

– Нет, – неохотно признался я, – возможно, и нет.

Я понял, что был опрометчив, говоря так долго. Кеннеди только прощупывал меня, чтобы узнать, что об этом думают газеты. Его следующее замечание было характерным.

– Нортон попросил меня разобраться в этом деле, – тихо сказал он. – Если его изобретение потерпит неудачу, он погибший человек. Все его деньги вложены в это, он подает в суд на человека за нарушение его патента, и он несет ответственность за ущерб наследникам, согласно его соглашению с Брауном и Херриком. Я знаю Нортона. На самом деле, он разрабатывал свои идеи в университетской физической лаборатории. Я летал на его машине, и это самый замечательный биплан, который я когда-либо видел. Уолтер, я хочу, чтобы ты получил задание в Белмор-парк от "Стар" и отправился завтра со мной на авиационную встречу. Я проведу тебя по полю, вокруг машин – ты сможешь получить достаточно местного колорита, чтобы позже сделать дюжину специальных репортажей. Я могу добавить, что разработка летательного аппарата, способного оставаться неподвижным в воздухе, означает революцию, которая отправит все остальные машины на свалку. С военной точки зрения это единственное, что необходимо для того, чтобы самолет во всех отношениях превосходил дирижабль.

Запланированные соревнования начались только во второй половине дня, но мы с Кеннеди решили провести на них целый день, и рано утром следующего дня мы мчались в парк, где проходили полеты.

Мы нашли Чарльза Нортона, изобретателя, озабоченно работающего со своими механиками в большом временном сарае, который был предоставлен ему и был удостоен названия ангар.

– Я знал, что вы придете, профессор, – воскликнул он, выбегая нам навстречу.

– Конечно, – эхом отозвался Кеннеди. – Я слишком заинтересован в этом вашем изобретении, чтобы не помочь вам, Нортон. Вы знаете, что я всегда думал об этом – я часто говорил вам, что это самое важное достижение со времени первоначального открытия Райтов, что самолет может быть сбалансирован путем деформации плоскостей.

– Я как раз чиню свою третью машину, – сказал Нортон. – Если с ним что-нибудь случится, я потеряю приз, по крайней мере, в том, что касается этой встречи, потому что я не верю, что получу свою четвертую и новейшую модель от производителей вовремя. В любом случае, если бы я это сделал, я не смог бы заплатить за нее – я разорен, если не выиграю приз Брукса в двадцать пять тысяч долларов. И, кроме того, пара военных приедет, чтобы осмотреть мой самолет и доложить о нем Военному министерству. Я думаю, у меня были бы хорошие шансы продать его, если бы мои полеты были похожи на испытания, которые вы видели. Но, Кеннеди, – добавил он, и его лицо было осунувшимся и трагичным, – я бы бросил все это, если бы не знал, что я прав. Двое мужчин мертвы, подумайте об этом. Да ведь даже газеты начинают называть меня холодным, бессердечным, ученым чудаком, который продолжает в том же духе. Но я им покажу – сегодня днем я сам полечу. Я не боюсь идти туда, куда посылаю своих людей. Я скорее умру, чем признаю, что я побежден.

Было легко понять, почему Кеннеди был очарован человеком типа Нортона. Любой бы так поступил. Это не было безрассудством. Это была упорная решимость, вера в себя и в свою способность преодолеть все препятствия.

Мы медленно вошли в сарай, где двое мужчин работали над бипланом Нортона. Одним из мужчин был француз Жоретт, работавший с Фарманом, молчаливый, темнобровый, обветренный парень с какой-то угрюмой вежливостью. Другим мужчиной был американец, Рой Синклер, высокий, гибкий, жилистый парень с морщинистым лицом и широкими, но очень ловкими манерами, которые выдавали в нем прирожденного человека-птицу. Третий летчик Нортона, Хамфриз, которому в тот день не предстояло летать, к его большому облегчению, читал газету в задней части сарая.

Нас представили ему, и он показался мне очень общительным парнем, хотя и не склонным к разговорам.

– Мистер Нортон, – сказал он после вступления, – в этой газете довольно подробно рассказывается о вашем судебном запрете в отношении Деланна. Это кажется не очень дружелюбным, – добавил он, указывая на статью.

Нортон прочитал и нахмурился.

– Хм! Я еще покажу им, что мое применение гироскопа патентоспособно. Деланн заставит меня "вмешиваться" в патентное бюро, как это называют юристы, не так ли? Ну, я подал "предостережение" более полутора лет назад. Если я ошибаюсь, он ошибается, и все патенты на гироскопы ошибочны, и если я прав, клянусь Джорджем, я первый в этой области. Это так, не так ли? – он обратился к Кеннеди.

Кеннеди неопределенно пожал плечами, как будто никогда в жизни не слышал ни о патентном бюро, ни о гироскопе. Мужчины слушали, из верности или нет, я не мог сказать.

– Позвольте нам взглянуть на ваш автожир, я имею в виду аэроскоп – как бы вы его ни называли, – попросил Кеннеди.

Нортон понял намек.

– Теперь вы, газетчики, первые, кого я сюда впустил, – сказал он. – Могу ли я положиться на ваше честное слово не публиковать ни строчки после того, как вы все увидите?

Мы обещали.

По указанию Нортона механики выкатили самолет на поле перед сараем. Поблизости никого не было.

– Вот это гироскоп, – начал Нортон, указывая на предмет, заключенный в алюминиевую оболочку, которая весила, по общему мнению, около четырнадцати или пятнадцати фунтов. – Видите ли, гироскоп на самом деле представляет собой маховик, установленный на карданных подвесках, и может поворачиваться под любым углом, так что он может принимать любой угол в пространстве. Когда он находится в таком состоянии покоя, вы можете легко его повернуть. Но когда он вращается, он имеет тенденцию всегда оставаться в той плоскости, в которой он начал вращаться.

Я взялся за него, и он с готовностью повернулся в любом направлении. Я чувствовал внутри маленький тяжелый маховик.

– В этом алюминиевом корпусе довольно высокий вакуум, – продолжал Нортон. – Поэтому мало трения. Мощность для вращения маховика получается от этой маленькой динамо-машины, приводимой в действие газовым двигателем, который также вращает винты самолета.

– Но предположим, что двигатель остановится, как насчет гироскопа? – скептически спросил я.

– Он будет продолжать работать в течение нескольких минут. Вы знаете, монорельсовый вагон Бреннана встанет через некоторое время после отключения электричества. И я ношу с собой небольшую аккумуляторную батарею, которая тоже будет работать в течение некоторого времени. От всего этого мы защищены.

Жоретт завел двигатель, семицилиндровый, с цилиндрами, торчащими, как спицы колеса без обода. Пропеллеры вращались так быстро, что я не мог видеть лопасти – вращались с тем сильным, ровным, яростным гудением, которое можно услышать на большом расстоянии и которое так приятно слышать. Нортон протянул руку и прикрепил маленькую динамо-машину, одновременно установив гироскоп под нужным углом и запустив его.

– Это механический мозг моего нового летчика, – заметил он, любовно похлопывая по алюминиевому корпусу. – Вы можете заглянуть в это маленькое окошко в корпусе и увидеть, как внутри вращается маховик – десять тысяч оборотов в минуту. Нажмите на гироскоп, – крикнул он мне.

Когда я положил обе руки на футляр с явно хрупким маленьким инструментом, он добавил:

– Вы помните, как легко вы передвинули его всего минуту назад.

Я надавил изо всех сил. Затем я буквально оторвался от земли, и весь мой вес был на гироскопе. Этот жуткий маленький инструмент, казалось, возмущался – да, это подходящее слово, возмущался – моим прикосновением. В этом негодовании тоже было что-то почти человеческое. Далекий от того, чтобы поддаться мне, он на самом деле поднялся с той стороны, на которую я давил!

Мужчины, наблюдавшие за мной, рассмеялись, увидев озадаченное выражение моего лица.

Я убрал руки, и гироскоп неторопливо и небрежно вернулся в исходное положение.

– Это свойство, которое мы используем, применяется к рулю направления и элеронам – тем плоским плоскостям между большими основными плоскостями. Это обеспечивает автоматическую стабильность работы машины, – продолжил Нортон. – Я не собираюсь объяснять, как это делается. Именно в сочетании различных частей я открыл основной принцип, и я не собираюсь говорить об этом, пока дело не будет урегулировано судом. Но это есть, и суд это увидит, и я докажу, что Деланн – мошенник, мошенник, когда он говорит, что моя комбинация не патентоспособна и поэтому неосуществима. Правда в том, что его устройство в его нынешнем виде непрактично, и, кроме того, если он сделает так, то это нарушит мои права. Не хотели бы вы полететь со мной?

Я посмотрел на Кеннеди, и в моей голове промелькнуло видение обломков двух предыдущих аварий, как их запечатлел фотограф “Стар”. Но Кеннеди был слишком быстр для меня.

– Да, – ответил он. – Короткий полет. Никаких трюков.

Мы заняли свои места рядом с Нортоном, я, по крайней мере, с некоторым опасением. Машина мягко поднялась в воздух. Ощущение было восхитительным. Свежий утренний воздух обжигающе ударил мне в лицо. Внизу я мог видеть землю, проносящуюся мимо, как будто это был движущийся фильм. Сквозь непрерывный рев двигателя и пропеллера Нортон указал Кеннеди на автоматическую балансировку гироскопа, когда он сгибал элероны.

– Вы могли бы летать на этой машине вообще без гироскопа? – крикнул Кеннеди.

Шум стоял оглушительный, разговаривать было почти невозможно. Хотя он сидел бок о бок, ему пришлось дважды повторить Нортону свое замечание.

– Да, – отозвался Нортон.

Потянувшись назад, он указал, как отсоединить гироскоп и поставить на него что-то вроде тормоза, который почти мгновенно остановил его вращение.

– Это щекотливая работа – меняться в воздухе, – крикнул он. – Это можно сделать, но безопаснее приземлиться и сделать это.

Полет вскоре закончился, и мы стояли, любуясь машиной, пока Нортон рассказывал о компактности своей маленькой динамо-машины.

– Что вы сделали с обломками других машин? – наконец спросил Кеннеди.

– Они хранятся в сарае рядом с железнодорожной станцией. Это просто куча хлама, хотя есть некоторые детали, которые я могу использовать, поэтому я отправлю их обратно на завод.

– Могу я взглянуть на них?

– Конечно. Я дам вам ключ. Извините, я не могу пойти сам, но я хочу быть уверен, что все будет в порядке с моим полетом сегодня днем.

Это была долгая прогулка до сарая рядом со станцией, и вместе с нашим осмотром разбитых машин она заняла у нас остаток утра. Крейг осторожно перевернул обломки. Мне это казалось безнадежным занятием, но я полагал, что для него это просто представляло новые проблемы для его дедуктивного и научного ума.

– Эти гироскопы окончательно вышли из строя, – заметил он, взглянув на помятые и потрепанные алюминиевые корпуса. – Но, похоже, с ними все в порядке, кроме того, что естественно происходит в таких несчастных случаях.

Что касается меня, то я испытывал нечто вроде благоговения перед массой обломков, в которых погибли Браун и Херрик. Для меня это было нечто большее, чем спутанная масса проводов и осколков. В них погибли две человеческие жизни.

– Двигатели – это куча металлолома; посмотри, как изогнуты и скручены цилиндры, – с большим интересом заметил Кеннеди. – Бензобак цел, но вмятина не в форме. Никакого взрыва там не было. И посмотри на эту динамо-машину. Да ведь провода в ней на самом деле сплавлены вместе. Изоляция была полностью сожжена. Интересно, что могло быть причиной этого?

Кеннеди некоторое время продолжал задумчиво рассматривать спутанную массу, затем запер дверь, и мы направились обратно к большой трибуне на нашей стороне поля. Уже начала собираться толпа. Через поле мы могли видеть различные машины перед их ангарами, над которыми работали люди. Легкий летний ветерок доносил жужжание двигателей, как будто тысячи цикад вырвались на свободу, чтобы предсказать теплую погоду.

Две машины уже были в полете: маленькая желтая Мадемуазель, суетящаяся у самой земли, как испуганная курица, и Блерио, высоко над головой, совершающий медленные и грациозные повороты, как огромная птица.

Мы с Кеннеди остановились перед маленькой беспроводной телеграфной станцией корпуса связи перед большой трибуной и наблюдали, как оператор работает со своими приборами.

– Вот опять, – сердито пробормотал оператор.

– В чем дело? – спросил Кеннеди. – Любители мешают вам?

Мужчина кивнул в ответ, злобно качая головой с телефонной трубкой, похожей на курительную трубку. Он продолжал настраивать свой аппарат.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Да, этот парень глушил меня в течение последних двух выходных и выходных, каждый раз, когда я готовлюсь отправить или получить сообщение. Уильямс через минуту поднимется с машиной Райта, оснащенной беспроводным устройством, и этот парень не уйдет с дороги. Но, клянусь Юпитером, это его мощные импульсы. Слышишь этот треск? По моему опыту, мне никогда так не мешали. Прикоснись ножом к этой сетчатой двери.

Кеннеди так и сделал и вызвал большие искры с довольно сильным шоком.

– Вчера и позавчера было так плохо, что нам пришлось отказаться от попыток связаться с Уильямсом, – продолжил оператор. – Это было хуже, чем пытаться работать в грозу. Именно в это время у нас возникают проблемы, когда воздух перегружен электричеством, как сейчас.

– Это интересно, – заметил Кеннеди.

– Интересно? – вспыхнул оператор, сердито отмечая состояние в своем “журнале регистрации”.

– Может быть, так оно и есть, но я называю это чертовски подлым. Это почти то же самое, что пытаться работать на электростанции.

– В самом деле? – спросил Кеннеди. – Прошу прощения, я рассматривал это только с чисто научной точки зрения. Как вы думаете, кто это?

– Откуда мне знать? Наверное, какой-нибудь любитель. Ни один профессионал не стал бы так бодаться.

Кеннеди вырвал листок из своей записной книжки и написал короткое сообщение, которое отдал мальчику, чтобы тот передал Нортону.

“Отсоедините свой гироскоп и динамо-машину – гласила надпись. – Оставьте их в ангаре. Полетайте без них сегодня днем и посмотрите, что произойдет. Нет смысла пытаться получить приз сегодня. Кеннеди”.

Мы неторопливо вышли на открытую часть поля, за ограду и сбоку от трибун, и несколько мгновений наблюдали за летчиками. Трое уже были в воздухе, и я видел, как Нортон и его люди готовились.

Мальчик с посланием быстро шел через поле. Кеннеди нетерпеливо наблюдал за ним. Было слишком далеко, чтобы разглядеть, что именно они делали, но, Нортон, казалось, поднялся со своего места в самолете, когда мальчик пришел, и самолет отвезли обратно в сарай, и я понял, что он отсоединял гироскоп и собирался совершить полет без него, как просил Кеннеди.

Через несколько минут его снова выкатили.

Толпа, которая специально ждала встречи с Нортоном, зааплодировала.

– Пойдем, Уолтер, – воскликнул Кеннеди, – давай поднимемся на крышу трибуны, где нам будет лучше видно. Я вижу, там есть платформа и перила.

Его пропуск позволял ему идти куда угодно на поле, так что через несколько мгновений мы были на крыше.

Это была захватывающая точка обзора, и я был так глубоко поглощен наблюдением за толпой внизу, людьми-птицами в воздухе и машинами, ожидающими через поле, что я совершенно забыл заметить, что делал Кеннеди. Когда я это сделал, я увидел, что он намеренно повернулся спиной к авиационному полю и с тревогой оглядывал местность позади нас.

– Что ты ищешь? – спросил я. – Повернись. Я думаю, Нортон как раз собирается лететь.

– Тогда понаблюдай за ним, – ответил Крейг. – Скажи мне, когда он поднимется в воздух.

В этот момент самолет Нортона мягко поднялся с поля. Дикие аплодисменты раздались от людей под нами, по поводу героизма человека, который осмелился управлять этой новой и, по-видимому, обреченной машиной. За этим последовало затаенное, смертельное спокойствие, как будто после первого взрыва энтузиазма толпа внезапно осознала опасность бесстрашного летчика. Добавит ли Нортон треть к числу погибших на выступлении?

Внезапно Кеннеди дернул меня за руку.

– Уолтер, посмотри туда, через дорогу позади нас – на старый, потрепанный непогодой сарай. Я имею в виду тот, что рядом с тем желтым домом. Что ты видишь?

– Ничего, кроме того, что на вершине крыши есть столб, похожий на короткий обрубок небольшой беспроводной мачты. Я должен сказать, что с этим сараем связан мальчик, мальчик, который прочитал книгу о беспроводной связи для начинающих?

– Может быть, – сказал Кеннеди. – Но это все, что ты видишь? Посмотри в маленькое окошко на фронтоне, то, что с закрытыми ставнями.

Я внимательно посмотрел.

– Мне кажется, что я видел блеск чего-то яркого в верхней части ставня, Крейг, – рискнул я. – Искра или вспышка.

– Это должна быть яркая искра, потому что ярко светит солнце, – размышлял Крейг.

– О, может быть, это маленький мальчик с зеркалом. Я помню, как я обычно вставал за такое окно и светил стеклом в темную комнату моих соседей через улицу.

Я действительно сказал это наполовину в шутку, потому что не мог объяснить свет каким-либо другим способом, но я был удивлен, увидев, с какой готовностью Крейг принял это.

– Возможно, в каком-то смысле ты прав, – согласился он. – Я думаю, что это все-таки не искра. Да, это должно быть отражение солнца на куске стекла – углы как раз подходят для этого. Во всяком случае, это привлекло мое внимание. И все же я думаю, что за этим сараем стоит понаблюдать.

Каковы бы ни были его подозрения, Крейг оставил их при себе и спустился вниз. В то же время Нортон мягко опустился на землю перед своим ангаром, менее чем в десяти футах от того места, с которого он начал. Аплодисменты были оглушительными, когда машину снова благополучно вкатили в сарай.

Мы с Кеннеди протолкались сквозь толпу к радисту.

– Как она работает? – поинтересовался Крейг.

– Отвратительно, – угрюмо ответил радист. – Пять минут назад было хуже, чем когда-либо. Сейчас все намного лучше, почти снова нормально.

Как раз в этот момент мальчик-посыльный, который искал нас в толпе, протянул Кеннеди записку. Это были просто каракули Нортона:

“Кажется, все в порядке. Я собираюсь попробовать ее в следующий раз с гироскопом. НОРТОН”.

– Мальчик, – воскликнул Крейг, – у Нортона есть телефон?

– Нет, сэр, только в том ангаре в конце есть телефон.

– Тогда беги через это поле так быстро, как только сможешь, и скажи ему, если он дорожит своей жизнью, чтобы он этого не делал.

– Не делал что, сэр?

– Не стой там, юноша. Беги! Скажи ему, чтобы он не летал с этим гироскопом. Дам тебе пять монет, если ты доберешься туда до того, как он начнет.

Пока он говорил, самолет Нортона снова выкатили. Через минуту Нортон уже забрался на свое сиденье и проверял рычаги.

Успеет ли мальчик добраться до него вовремя? Он был на полпути через поле, размахивая руками как сумасшедший. Но, очевидно, Нортон и его люди были слишком поглощены своей машиной, чтобы обратить на это внимание.

– Боже мой! – воскликнул Крейг. – Он собирается попробовать это. Беги, мальчик, беги! – закричал он, хотя мальчик был уже далеко и не слышал.

На другом конце поля мы могли слышать быстрое отрывистое пыхтение двигателя. Медленно самолет Нортона, на этот раз действительно оснащенный гироскопом, поднялся с поля и сделал круг над нами. Крейг отчаянно замахал ему, чтобы он спустился, но, конечно, Нортон не мог видеть его в толпе. Что касается толпы, то они искоса посмотрели на Кеннеди, как будто он сошел с ума.

Я слышал, как радист проклинал то, как вел себя его приемник.

Все выше и выше Нортон поднимался по спирали, по той спирали, которая уже прославила его гироскоп.

Человек с мегафоном перед судейской трибуной глухим голосом объявил, что мистер Нортон уведомил, что он попытается получить приз Брукса за стационарное равновесие.

Кеннеди и я стояли безмолвные, беспомощные, потрясенные.

Самолет летел все медленнее и медленнее. Казалось, он парит точно так же, как большая механическая птица, которой он и был.

Кеннеди с тревогой наблюдал за судьями одним глазом, а Нортон – другим. Несколько человек в толпе больше не могли сдерживать аплодисменты. Я помню, что беспроводная связь позади нас трещала как сумасшедшая.

Внезапно по толпе пронесся стон. Что-то было не так с Нортоном. Его самолет снижался с ужасающей скоростью. Сможет ли он контролировать это? Я затаил дыхание и схватил Кеннеди за руку. Вниз, вниз спускался Нортон, отчаянно сражаясь, как мне показалось, изо всех сил, чтобы исказить плоскости, чтобы их поверхность могла поймать воздух и остановить его спуск.

– Он пытается отсоединить гироскоп, – хрипло прошептал Крейг.

Футбольный шлем, который был на Нортоне, оторвался и упал быстрее, чем самолет. Я закрыл глаза. Но следующее восклицание Кеннеди заставило меня быстро открыть их снова.

– В конце концов, он справился!

Каким-то образом Нортону удалось частично восстановить контроль над своей машиной, но она все еще снижалась с огромной скоростью к центру поля.

Раздался грохот, когда он ударился о землю в облаке пыли.

Одним прыжком Кеннеди перемахнул через забор и побежал к Нортону. Двое мужчин с судейской трибуны были впереди нас, но, кроме них, мы первыми добрались до него. Мужчины отчаянно рвали запутанный каркас, пытаясь оторвать его от Нортона, который лежал бледный и неподвижный, придавленный им. В конце концов, машина была не так уж сильно повреждена, но вместе мы могли снять ее с него целиком.

Из толпы выбежал врач и поспешно приложил ухо к груди Нортона. Никто не произнес ни слова, но мы все с тревогой вглядывались в лицо доктора.

– Просто шок, с ним все будет в порядке через минуту. Принесите воды, – сказал он.

Кеннеди потянул меня за руку.

– Посмотри на динамо-машину гироскопа, – прошептал он.

Я посмотрел. Как и два других, которые мы видели, он тоже был развалиной. Изоляция проводов была сожжена, провода были сплавлены вместе, а аккумуляторная батарея выглядела так, как будто она сгорела.

Легкое движение век, и Нортон, казалось, в какой-то степени пришел в себя. Он снова переживал века, прошедшие за секунды его ужасного падения.

– Неужели они никогда не остановятся? О, эти искры, эти искры! Я не могу его отключить. Искры, еще больше искр – неужели они никогда… – И он продолжал бессвязно болтать. Слушать его было страшно.

Но Кеннеди теперь был уверен, что Нортон в безопасности и в надежных руках, и поспешил обратно в направлении трибуны. Я последовал за ним. На этот день полеты закончились, и люди медленно выходили к железнодорожной станции, где ждали специальные поезда. Мы на мгновение остановились у беспроводной станции.

– Это правда, что Нортон выздоровеет? – спросил радист.

– Да. Он был только оглушен, слава Богу! Вы вели запись выходок вашего приемника с тех пор, как я видел вас в последний раз?

– Да, сэр. И я сделал копию для вас. Кстати, сейчас он работает нормально, когда я этого не хочу. Если бы Уильямс был сейчас только в воздухе, я бы показал вам хорошую демонстрацию общения с самолетом, – продолжил радист, собираясь уходить.

Кеннеди поблагодарил его за запись и аккуратно сложил ее. Присоединившись к толпе, мы протолкались к выходу, но вместо того, чтобы спуститься с ней на станцию, Кеннеди повернул к сараю и желтому дому.

Некоторое время мы небрежно ждали, но ничего не происходило. Наконец Кеннеди подошел к сараю. Дверь была закрыта и заперта на двойной висячий замок. Он постучал, но ответа не последовало.

Как раз в этот момент на крыльце желтого дома появился мужчина. Увидев нас, он поманил нас к себе. Когда мы подошли, он крикнул:

– Он ушел на весь день!

– У него есть адрес в городе – любое место, где я мог бы связаться с ним сегодня вечером? – спросил Крейг.

– Я не знаю. Он нанял у меня сарай на две недели и заплатил вперед. Он сказал мне, что если я захочу обратиться к нему, то лучше всего будет “Доктор К. Ламар, до востребования, Нью-Йорк”.

– Ах, тогда, я полагаю, мне лучше написать ему, – сказал Кеннеди, по-видимому, очень довольный, узнав это имя. – Я полагаю, он скоро заберет свой аппарат?

– Не могу сказать. Сай Смит, он работает в компании по производству электрического освещения в деревне, говорит, что доктор использовал мощный ток. Ему хорошо платят, хотя он ужасно молчалив. Полеты на сегодня закончены, не так ли? Этот парень сильно пострадал?

– Нет, завтра с ним все будет в порядке. Я думаю, он снова полетит. Машина в довольно хорошем состоянии. Он обязательно выиграет этот приз. До свидания.

Когда он уходил, я заметил:

– Откуда ты знаешь, что Нортон снова полетит?

– Я не знаю, – ответил Кеннеди, – но я думаю, что либо он, либо Хамфриз полетит. Я все равно хотел убедиться, что этот Ламар в это верит. Кстати, Уолтер, как ты думаешь, не мог бы ты взять здесь телефон и сообщить по телефону в "Стар", что Нортон не сильно пострадал и, вероятно, сможет вылететь завтра? Попытайтесь также связаться с Ассоциацией городских новостей, чтобы это было во всех газетах. Я не хочу рисковать службой до востребования, возможно, Ламар не будет заходить за почтой, но он наверняка прочитает газеты. Изложи это в форме интервью с Нортоном – я прослежу, чтобы все было в порядке и чтобы отказа не было. Нортон поддержит это, когда я расскажу ему о своем плане.

Я позвонил в “Стар” как раз вовремя для последнего выпуска, и в некоторые другие газеты. Конечно, эта история была во всех утренних газетах.

Нортон провел ночь в больнице Минеолы. На самом деле ему не нужно было оставаться, но доктор сказал, что так будет лучше всего на случай, если какая-то внутренняя травма была упущена из виду. Тем временем Кеннеди взял на себя ответственность за ангар, где находилась поврежденная машина. Люди были в какой-то панике; Хамфри не могли найти, и я думаю, что единственная причина, по которой два механика остались, заключалась в том, что им что-то причиталось по их зарплате.

Кеннеди выписал им личные чеки на соответствующие суммы, но датировал их двумя днями вперед, чтобы застраховать их пребывание. Теперь он сбросил всю маскировку и с полномочиями Нортона руководил ремонтом машины. К счастью, самолет был в довольно хорошем состоянии. Сломанной частью были полозья, а не основные части машины. Что касается гироскопа, то их было много и была еще одна динамо-машина, и заменить старую, которая была разрушена, было очень просто.

Синклер работал с усердием, далеко за пределами своих обычных часов. Жоретт тоже работал, хотя вряд ли можно было сказать, что с желанием. На самом деле, большая часть работы была проделана Синклером и Кеннеди, а Жоретт угрюмо ворчал, в основном по-французски, себе под нос. Мне не нравился этот парень, и я относился к нему с подозрением. Мне показалось, я заметил, что Кеннеди тоже не позволял ему выполнять большую часть работы, хотя, возможно, это было по той причине, что Кеннеди никогда не просил помощи у тех, кто не высказывал желания.

– Вот так, – воскликнул Крейг около десяти часов. – Если мы хотим вернуться в город сегодня вечером, нам лучше уйти. Синклер, я думаю, ты сможешь закончить ремонт этих полозьев утром.

Мы заперли ангар и поспешили на станцию. Было уже поздно, когда мы прибыли в Нью-Йорк, но Кеннеди настоял на том, чтобы отправиться в свою лабораторию, отправив меня в офис “Стар”, чтобы убедиться, что наша история будет в утренних газетах.

Я не видел его до утра, когда подъехал большой туристический автомобиль. Кеннеди вытащил меня из постели. В багажнике машины лежал огромный, тщательно завернутый пакет.

– Кое-что, над чем я работал пару часов прошлой ночью, – объяснил Крейг, похлопывая по нему. – Если это не решит проблему, тогда я откажусь от идеи.

Я сгорал от любопытства, но каким-то образом, по извращенной ассоциации идей, я просто упрекнул Кеннеди в том, что он недостаточно отдыхал.

– О, – улыбнулся он. – Если бы я не работал прошлой ночью, Уолтер, я бы вообще не смог отдохнуть, думая об этом.

Когда мы прибыли на поле, Нортон уже был там с забинтованной головой. Мне показалось, что он немного бледноват, но в остальном все было в порядке. Джоретт дулся, но Синклер закончил ремонт и был занят осмотром каждого болта и провода. Хамфрис прислал сообщение, что у него есть другое предложение, и он не появился.

– Мы должны найти его, – воскликнул Кеннеди. – Я хочу, чтобы он вылетел сегодня. Этого требует его контракт.

– Я могу это сделать, Кеннеди, – заявил Нортон. – Видите, со мной все в порядке.

Он взял два куска проволоки и держал их на расстоянии вытянутой руки, соединяя их вместе, кончик к кончику, перед собой, просто чтобы показать нам, как он может контролировать свои нервы.

– И к полудню мне будет еще лучше, – добавил он. – Тогда я смогу проделать этот трюк с остриями булавок.

Кеннеди серьезно покачал головой, но Нортон настаивал, и в конце концов Кеннеди согласился прекратить тратить время на поиски Хамфриса. После этого они с Нортоном долго совещались шепотом, в ходе которого Кеннеди, казалось, разрабатывал план.

– Я понимаю, – наконец сказал Нортон, – вы хотите, чтобы я накрыл этой свинцовой крышкой динамо-машину и батарею. Затем вы хотите, чтобы я снял крышку, а также отсоединил гироскоп и полетел, не используя его. Это все?

– Да, – согласился Крейг. – Я буду на крыше главной трибуны. Сигнал будет повторяться тремя взмахами моей шляпы, пока я не увижу, что вы его получили.

После быстрого завтрака мы поднялись на наш наблюдательный пункт. По дороге Кеннеди поговорил с главой Пинкертонов, нанятых руководством для встречи, а также зашел к радисту, чтобы попросить его прислать посыльного, если он заметит те же явления, которые наблюдал накануне.

На крыше Кеннеди достал из кармана маленький прибор с иглой, которая дрожала взад и вперед по циферблату. Приближалось время начала дневных полетов, и самолеты были готовы. Кеннеди спокойно покусывал сигару, время от времени поглядывая на колеблющуюся стрелку. Внезапно, когда Уильямс поднялся в машине Райта, стрелка быстро качнулась и указала прямо на авиационное поле, вибрируя на небольшом участке, взад и вперед.

– Радист готовит свой аппарат к отправке сигнала Уильямсу, – заметил Крейг. – Это устройство называется ондометром. Он сообщает направление и что-то о величине волн Герца, используемых в беспроводной связи.

Прошло пять или десять минут. Нортон готовился к полету. Я видел в свой полевой бинокль, что он что-то накладывал на свой гироскоп и на динамо-машину, но не мог разглядеть, что это было. Его машина, казалось, подпрыгнула в воздух, словно желая искупить свою вину. Нортон с его белой повязкой на голове был героем часа. Не успел его самолет подняться над уровнем деревьев, как я услышал быстрое восклицание Крейга.

– Посмотри на иглу, Уолтер! – воскликнул он. – Как только Нортон поднялся в воздух, она развернулась прямо напротив беспроводной станции, и теперь она указывает…

Мы подняли глаза в указанном ей направлении. Оно было точно в соответствии с обветшалым сараем.

Я ахнул. Что это значило? Означало ли это каким-то образом еще один несчастный случай с Нортоном – возможно, на этот раз со смертельным исходом? Почему Кеннеди позволил ему попробовать это сегодня, когда было даже подозрение, что в воздухе витает какой-то безымянный ужас? Я быстро обернулся, чтобы посмотреть, все ли в порядке с Нортоном. Да, он был там, кружил над нами серией широких спиралей, поднимаясь все выше и выше. Теперь он, казалось, почти остановился, завис неподвижно. Он был неподвижен. Его двигатель был выключен, и я видел, что его пропеллер остановился. Он скользил, как корабль скользит по океану.

Мальчик взбежал по лестнице на крышу. Кеннеди развернул записку и сунул ее мне в руки. Она была от радиста.

– Беспроводная связь снова вышла из стоя. Будь проклят тот парень, который вмешивается. Я веду учет, – вот и все, что там было сказано.

Я бросил вопросительный взгляд на Кеннеди, но теперь он не обращал внимания ни на что, кроме Нортона. Он держал в руке часы.

– Уолтер, – воскликнул он, захлопывая их, – прошло уже семь с половиной минут с тех пор, как он остановил свой пропеллер. Приз Брукса требует зависания всего на пять минут. Нортон превысил условие на пятьдесят процентов. Вот так.

Держа шляпу в руке, он трижды махнул рукой и остановился. Затем он повторил процесс.

В третий раз самолет, казалось, вздрогнул. Пропеллер начал вращаться, Нортон успешно запустил его на снижение. Он медленно спустился вниз. Ближе к концу спуска он заглушил двигатель и плавно приземлился на землю, мягко приземлившись перед своим ангаром.

Дикий крик поднялся в воздух из толпы под нами. Все взгляды были прикованы к деятельности вокруг биплана Нортона. Они что-то с ним делали. Что бы это ни было, все было закончено через минуту, и люди снова стояли на почтительном расстоянии от пропеллеров. Нортон снова был в воздухе. Когда он поднялся над полем, Кеннеди бросил последний взгляд на свой ондометр и спрыгнул с лестницы. Я внимательно следил за ним. Позади толпы он поспешил по дорожке ко входу рядом с железнодорожным вокзалом. Человек, отвечающий за Пинкертонов, стоял у ворот с двумя другими мужчинами, очевидно, ожидая.

– Давай! – крикнул Крейг.

Мы вчетвером последовали за ним так быстро, как только могли. Он свернул в переулок, ведущий к желтому дому, чтобы незаметно подойти к сараю сзади.

– Теперь тихо, – предупредил он.

Мы были у двери сарая. Раздался странный потрескивающий, щелкающий звук. Крейг осторожно подергал дверь. Она была заперта изнутри на засов. Столько из нас, сколько могли, бросились на нее, как человеческая катапульта. Она поддалась.

Внутри я увидел полосу пламени длиной пятнадцать или двадцать футов – это была настоящая искусственная молния. Человек с подзорной трубой выглядывал из окна, но теперь удивленно смотрел на нас.

– Ламар, – крикнул Кеннеди, вытаскивая пистолет, – одно движение твоей руки, и ты покойник. Стой спокойно, где стоишь. Ты пойман с поличным.

Остальные из нас отпрянули в мгновенном страхе перед гигантскими силами природы, которые, казалось, высвободились в комнате. Мысль, по крайней мере, в моей голове, была такой: предположим, что этот архидемон обратит свою смертоносную силу на нас?

Кеннеди заметил нас краем глаза.

– Не бойся, – сказал он, слегка скривив губы. – Я видел все это раньше. Это не причинит тебе вреда. Это ток высокой частоты. Этот человек просто присвоил изобретение мистера Николы Теслы. Схватите его. Он не будет сопротивляться. Я его придержу.

Два дюжих Пинкертона осторожно прыгнули вперед, в самую середину электрического аппарата, и за меньшее время, чем требуется, чтобы написать это, Ламара вытолкнули в дверной проем, обе руки были связаны сзади.

Пока мы стояли, наполовину ошеломленные внезапностью поворота событий, Кеннеди поспешно объяснил:

– Теория Теслы заключается в том, что при определенных условиях атмосфера, которая обычно является высоким изолятором, приобретает проводящие свойства и, таким образом, становится способной передавать любое количество электрической энергии. Я сам видел электрические колебания, подобные этим, в этой комнате такой интенсивности, что, хотя они могли бы безнаказанно циркулировать по рукам и груди, они расплавили бы провода дальше по цепи. И все же человек, через которого проходит такой ток, не испытывает никаких неудобств. Я видел петлю из тяжелой медной проволоки, подпитываемую такими колебаниями, и массу металла внутри петли, нагретую до температуры плавления, и все же в пространство, в котором происходила эта разрушительная воздушная суматоха, я неоднократно засовывал руку и даже голову, ничего не чувствуя и не испытывая никаких вредных последствий. В этой форме вся энергия всех динамо-машин Ниагары могла проходить через чье-либо тело и при этом не причинять вреда. Но, дьявольски направленная, эта огромная энергия была использована этим человеком, чтобы расплавить провода в маленькой динамо-машине, которая управляет гироскопом Нортона. Вот и все. Теперь перейдем к области авиации. У меня есть еще кое-что, чтобы показать вам.

Мы поспешили так быстро, как только могли, вверх по улице и прямо на поле, через дорогу к ангару Нортона, толпа изумленно таращилась. Кеннеди отчаянно замахал Нортону, чтобы тот спустился, и Нортон, который был всего в нескольких сотнях футов в воздухе, казалось, увидел и понял.

Пока мы стояли в ожидании перед ангаром, Кеннеди больше не мог сдерживать свое нетерпение.

– Я заподозрил какой-то трюк с беспроводным питанием, когда обнаружил, что полевой беспроводной телеграф не работал каждый раз, когда самолет Нортона был в воздухе, – сказал он, приближаясь к Ламару. – Я просто случайно заметил твою необычную беспроводную мачту. Небольшая вспышка света впервые привлекла мое внимание к ней. Я думал, что это была электрическая искра, но ты слишком умен для этого, Ламар. Тем не менее, ты забыл гораздо более простую вещь. Это был отблеск солнца на линзе твоего телескопа, когда ты наблюдал за Нортоном, который выдал тебя.

Ламар ничего не сказал.

– Я рад сообщить, что здесь, в ангаре, у тебя не было сообщника, – продолжил Крейг. – Сначала я подозревал это. Как бы то ни было, ты довольно хорошо преуспел в одиночку, две жизни погибли и две машины потерпели крушение. Нортон вчера летал нормально, когда оставил свой гироскоп и динамо—машину, но когда он взял их с собой, ты смог сплавить провода в динамо-машине – тебе почти удалось добавить его имя к имени Брауна и Херрика.

Жужжание машины Нортона подсказало нам, что он приближается. Мы рассредоточились, чтобы дать ему достаточно места, чтобы выбрать место, где он должен был приземлиться. Когда мужчины подхватили его машину, чтобы выровнять ее, он легко спрыгнул на землю.

– Где Кеннеди? – спросил он, а затем, не дожидаясь ответа, воскликнул, – самое странное, что я когда-либо видел там, наверху, когда динамо-машина не была защищена свинцовым экраном в полете, как в первый раз сегодня. Не успел я подняться и на сотню футов, как услышал ужаснейшее шипение в динамо-машине. Смотрите, мальчики, изоляция полностью сгорела на проводах, и провода почти все срослись вместе.

– Так было и в двух других разбитых машинах, – добавил Кеннеди, хладнокровно выступая вперед. – Если бы у вас не было все защищенного теми щитами, которые я дал вам сегодня в вашем первом полете, вы бы просто повторили свое вчерашнее падение – возможно, фатально. Этот парень все время направлял всю мощь своего беспроводного электричества высокого напряжения прямо на вас.

– Какой парень? – спросил Нортон.

Двое Пинкертонов подтолкнули Ламара вперед. Нортон бросил на него презрительный взгляд.

– Деланн, – сказал он, – я знал, что ты мошенник, когда ты попытался оспорить мой патент, но я не думал, что ты настолько труслив, чтобы прибегнуть к… к убийству.

Ламар, или, скорее, Деланн, отпрянул, как будто даже защита его похитителей была безопасностью по сравнению с угрожающим приближением Нортона к нему.

– Пуфф! – воскликнул Нортон, внезапно поворачиваясь на каблуках. – Какой же я дурак! Закон позаботится о таких негодяях, как ты. За что сейчас болеет трибуна? – спросил он, оглядывая поле в попытке восстановить самообладание.

Мальчик из одного из ангаров в конце очереди заговорил из задних рядов толпы пронзительным, писклявым голосом.

– Вы были награждены премией Брукса, сэр, – сказал он.

Черная рука

Однажды вечером мы с Кеннеди довольно поздно ужинали в "Луиджи", маленьком итальянском ресторанчике в нижнем Вест-Сайде. Мы хорошо знали это место в студенческие годы и с тех пор взяли за правило посещать его раз в месяц, чтобы попрактиковаться в тонком искусстве изящного обращения с длинными трубочками спагетти. Поэтому нам не показалось странным, когда сам хозяин на мгновение остановился у нашего столика, чтобы поприветствовать нас. Украдкой оглядев других посетителей, в основном итальянцев, он внезапно наклонился и прошептал Кеннеди:

– Я слышал о вашей замечательной детективной работе, профессор. Не могли бы вы дать небольшой совет в случае с моим другом?

– Конечно, Луиджи. В чем дело? – спросил Крейг, откидываясь на спинку стула.

Луиджи снова с опаской огляделся и понизил голос.

– Не так громко, сэр. Когда вы оплатите свой чек, выйдите, прогуляйтесь по Вашингтон-сквер и зайдите через отдельный вход. Я буду ждать в холле. Мой друг обедает в уединении наверху.

Мы немного задержались за нашим кьянти, затем спокойно оплатили счет и ушли.

Верный своему слову, Луиджи ждал нас в темном холле. Жестом, означавшим молчание, он повел нас вверх по лестнице на второй этаж и быстро открыл дверь в помещение, похожее на просторную частную столовую. Мужчина нервно расхаживал по комнате. На столе лежала нетронутая еда. Когда дверь открылась, мне показалось, что он вздрогнул, словно от страха, и я уверен, что его смуглое лицо побледнело, хотя бы на мгновение. Представьте себе наше удивление, когда мы увидели Дженнаро, великого тенора, с которым просто иметь знакомство означало быть известным.

– О, это ты, Луиджи, – воскликнул он на прекрасном английском, богатом и мягком. – И кто эти джентльмены?

Луиджи просто ответил:

– Друзья, – тоже по-английски, а затем пустился в пространные, негромкие объяснения по-итальянски.

Пока мы ждали, я видел, что в голове Кеннеди промелькнула та же мысль, что и в моей собственной. Прошло уже три или четыре дня с тех пор, как газеты сообщили о странном похищении пятилетней дочери Дженнаро – Аделины, его единственного ребенка, и о требовании выкупа в десять тысяч долларов, подписанного, как обычно, мистической Черной Рукой – именем, которое можно использовать в шантаже и вымогательстве.

Когда синьор Дженнаро подошел к нам после короткого разговора с Луиджи, почти до того, как представление закончилось, Кеннеди предвосхитил его, сказав:

– Я понимаю, синьор, прежде чем вы спросите меня. Я все читал об этом в газетах. Вы хотите, чтобы кто-то помог вам поймать преступников, которые удерживают вашу маленькую девочку.

– Нет, нет! – взволнованно воскликнул Дженнаро. – Не это. Я хочу сначала забрать свою дочь. После этого поймайте их, если сможете – да, я хотел бы, чтобы кто-нибудь это сделал. Но сначала прочтите это и скажите мне, что вы об этом думаете. Как мне поступить, чтобы вернуть мою маленькую Аделину, не повредив ни волоска на ее голове?

Знаменитый певец достал из объемистого бумажника грязное, скомканное письмо, нацарапанное на дешевой бумаге.

Кеннеди быстро перевел его. Там было написано:

Достопочтенный сэр, Ваша дочь в надежных руках. Но, клянусь святыми, если вы передадите это письмо в полицию, как вы сделали с другим, пострадает не только она, но и ваша семья, кто-то из ваших близких. Мы не потерпим неудачу, как в среду. Если вы хотите вернуть свою дочь, идите сами, один и никому не говоря, к Энрико Альбано в субботу вечером в двенадцатом часу. Вы должны обеспечить себя купюрами на 10 000 долларов, спрятанными в Progresso Italiano. В задней комнате вы увидите мужчину, сидящего в одиночестве за столом. У него будет красный цветок на пальто. Вы должны сказать: “Прекрасная опера – это "Паяцы". Если он ответит: “Не без Дженнаро”, – положите газету на стол. Он заберет ее, оставив свою собственную, Боллетино. На третьей странице вы найдете написанное место, где ваша дочь осталась ждать вас. Немедленно идите и приведите ее. Но, клянусь Богом, если будет хоть тень полиции рядом с Энрико, ваша дочь будет отправлена вам в коробке той же ночью. Не бойтесь приходить. Мы даем слово вести себя честно, если вы ведете себя честно. Это последнее предупреждение. Чтобы вы не забыли, завтра мы покажем еще один знак нашей силы. Ла МАНО НЕРА.

Конец этого зловещего письма был ужасно украшен черепом и скрещенными костями, грубым рисунком кинжала, вонзенного в кровоточащее сердце, гробом и, под всем этим, огромной черной рукой. Не было никаких сомнений в том, что это было за письмо. Это было то, что в последние годы все чаще встречается во всех наших крупных городах, ставя в тупик лучших детективов.

– Я полагаю, вы не показывали это полиции? – спросил Кеннеди.

– Естественно, нет.

– Вы пойдете в субботу вечером?

– Я боюсь идти и боюсь оставаться в стороне, – был ответ, и голос тенора за пятьдесят тысяч долларов в сезон был таким же человечным, как у отца за пять долларов в неделю, потому что в глубине души все люди, высокородные или простые – одинаковы.

– Мы не потерпим неудачу, как в среду, – перечитал Крейг. – Что это значит?

Дженнаро снова порылся в своей записной книжке и, наконец, вытащил отпечатанное на машинке письмо с подписью главы корпорации "Лаборатории Лесли".

– После того, как я получил первую угрозу, – объяснил Дженнаро, – мы с женой отправились из наших апартаментов в отеле к ее отцу, банкиру Чезаре, вы знаете, который живет на Пятой авеню. Я передал письмо итальянскому отделению полиции. На следующее утро дворецкий моего тестя заметил в молоке нечто странное. Он едва прикоснулся к этому языком, и с тех пор ему было очень плохо. Я сразу же отправил молоко в лабораторию моего друга доктора Лесли, чтобы его проанализировали. Это письмо показывает, чего избежали домочадцы.

– Мой дорогой Дженнаро, – прочел Кеннеди. – Молоко поступило к нам на экспертизу 10-го числа. Было тщательно проанализировано, и я прошу настоящим передать вам результат:

Удельный вес 1,036 при 15 градусах по Цельсию.

Вода............................... 84.60 в процентах

Казеин.............................. 3.49

Альбумин............................. .56

Глобулин............................ .32

Лактоза............................. 5.08

Жир................................. .72

Плотность................................. 3.42

Рицин............................... 1.19

Рицин – это новый и малоизвестный яд, полученный из скорлупы касторовых бобов. Профессор Эрлих утверждает, что один грамм чистого яда убьет 1 500 000 морских свинок. Рицин был недавно выделен профессором Робертом из Ростока, но редко встречается, кроме как в нечистом состоянии, хотя все еще очень смертоносен. Он превосходит стрихнин, синильную кислоту и другие широко известные препараты. Я поздравляю вас и ваших близких с удачным спасением и, конечно же, буду полностью уважать ваши пожелания относительно сохранения в тайне этого покушения на вашу жизнь. Поверьте мне,

Искренне ваш, К.У. ЛЕСЛИ.

Возвращая письмо, Кеннеди многозначительно заметил:

– Я очень хорошо понимаю, почему вы не хотите, чтобы в вашем деле фигурировала полиция. Это вышло далеко за рамки обычных полицейских методов.

– И завтра тоже они собираются показать еще один знак своей силы, – простонал Дженнаро, опускаясь в кресло перед своей нетронутой едой.

– Вы говорите, что покинули свой отель? – спросил Кеннеди.

– Да. Моя жена настояла на том, чтобы нас более надежно охраняли в резиденции ее отца, банкира. Но мы боимся даже там после попытки отравления. Поэтому я тайно пришел сюда к Луиджи, моему старому другу Луиджи, который готовит для нас еду, и через несколько минут здесь будет одна из машин Чезаре, и я доставлю ей еду – не жалея ни денег, ни хлопот. У нее разбито сердце. Это убьет ее, профессор Кеннеди, если что-нибудь случится с нашей маленькой Аделиной. Ах, сэр, я и сам не беден. Месячная зарплата в оперном театре – вот что они от меня требуют. Я бы с радостью отдал их, десять тысяч долларов – все, если бы они попросили, из моего контракта с герром Шлеппенкуром, директором. Но полиция – ба! Они все за то, чтобы ловить злодеев. Что мне будет хорошего, если они поймают их, и моя маленькая Аделина вернется ко мне мертвой? Англосаксу очень хорошо говорить о справедливости и законе, но я – как вы это называете? Эмоциональный латиноамериканец. Я хочу вернуть свою маленькую дочь – и любой ценой. Поймать злодеев потом – да. Тогда я заплачу вдвое больше, чтобы поймать их, чтобы они больше не могли шантажировать меня. Только сначала я хочу вернуть свою дочь.

– А ваш тесть?

– Мой тесть, он был среди вас достаточно долго, чтобы стать одним из вас. Он сражался с ними. Он повесил табличку в своем банковском доме: "Деньги не выплачиваются за угрозы". Но я говорю, что это глупо. Я не знаю Америку так хорошо, как он, но я знаю следующее: полиция никогда не добивается успеха – выкуп выплачивается без их ведома, и они очень часто берут кредит. Я говорю: сначала заплати, а потом я поклянусь в праведной вендетте, я отдам этих собак в руки правосудия, пока на них еще есть деньги. Только покажите мне их, покажите мне.

– Прежде всего, – ответил Кеннеди, – я хочу, чтобы вы ответили на один вопрос, правдиво, без оговорок, как другу. Я ваш друг, поверьте мне. Есть ли какой-либо человек, родственник или знакомый у вас, у вашей жены или у вашего тестя, которого вы даже имеете основания подозревать в том, что он способен вымогать у вас деньги таким образом? Мне нет нужды говорить, что таков опыт окружной прокуратуры в подавляющем большинстве случаев, связанных с этой так называемой Черной Рукой.

– Нет, – без колебаний ответил тенор, – я знаю это, и я думал об этом. Нет, я ни о ком не могу думать. Я знаю, что вы, американцы, часто говорите о Черной Руке как о мифе, первоначально придуманном газетным писателем. Возможно, у него нет никакой организации. Но, профессор Кеннеди, для меня это не миф. Что, если настоящая Черная Рука – это любая банда преступников, которые предпочитают использовать это удобное имя для вымогательства денег? Разве это менее реально? Моя дочь пропала!

– Точно, – согласился Кеннеди. – Это не теория противостоит вам. Это суровый, холодный факт. Я это прекрасно понимаю. Какой адрес у этого Альбано?

Луиджи назвал номер дома на Малберри-стрит, и Кеннеди записал его.

– Это игорный салон, – объяснил Луиджи. – Альбано – неаполитанец, каморриста, один из моих соотечественников, за которых мне очень стыдно, профессор Кеннеди.

– Вы думаете, этот Альбано имеет какое-то отношение к письму?

Луиджи пожал плечами.

Как раз в этот момент снаружи послышался шум большого лимузина. Луиджи взял огромную корзину, стоявшую в углу комнаты, и, сопровождаемый синьором Дженнаро, поспешил к ней. Когда тенор уходил, он взял наши руки в свои.

– У меня есть идея, – просто сказал Крейг. – Я постараюсь обдумать это в деталях сегодня вечером. Где я могу найти вас завтра?

– Приходите ко мне в оперный театр во второй половине дня, или, если хотите, я приеду пораньше в резиденцию мистера Чезаре. Спокойной ночи и тысяча благодарностей вам, профессор Кеннеди, а также вам, мистер Джеймсон. Я вам абсолютно доверяю, потому что Луиджи вам доверяет.

Мы сидели в маленькой столовой, пока не услышали, как хлопнула дверца лимузина и машина с грохотом тронулась с места.

– Еще один вопрос, Луиджи, – сказал Крейг, когда дверь снова открылась. – Я никогда не был в том квартале на Малберри-стрит, где находится этот Альбано. Вы случайно не знаете кого-нибудь из владельцев магазинов на этой улице или поблизости?

– У меня есть двоюродный брат, у которого аптека на углу рядом с Альбано, на той же стороне улицы.

– Хорошо! Как вы думаете, он позволил бы мне воспользоваться его магазином на несколько минут в субботу вечером – конечно, без какого-либо риска для него!

– Я думаю, что мог бы это устроить.

– Очень хорошо. Тогда завтра, скажем, в девять утра, я приду сюда, и мы все пойдем к нему. Спокойной ночи, Луиджи, и спасибо, что подумали обо мне в связи с этим делом. Я достаточно часто наслаждался пением синьора Дженнаро в опере, чтобы захотеть оказать ему эту услугу, и я только рад, что могу быть полезен всем честным итальянцам; то есть, если мне удастся осуществить план, который я имею в виду.

На следующий день, незадолго до девяти, мы с Кеннеди снова заглянули к Луиджи. Кеннеди нес чемодан, который он перенес из своей лаборатории в наши комнаты накануне вечером. Луиджи ждал нас, и, не теряя ни минуты, мы отправились в путь.

По извилистым улочкам старого Гринвич-виллиджа мы наконец вышли на Бликер-стрит и двинулись на восток среди суматохи скачек нижнего Нью-Йорка. Мы еще не дошли до Малберри-стрит, когда наше внимание привлекла большая толпа на одном из оживленных углов, сдерживаемая кордоном полиции, которая пыталась заставить людей двигаться с тем добродушием, которое шестифутовый ирландский полицейский демонстрирует по отношению к пятифутовым носильщикам южной и Восточной Европы, которые толпятся в Нью-Йорке.

Мы увидели, когда протиснулись в переднюю часть толпы, что здесь было здание, весь фасад которого был буквально оторван и разрушен. Толстое зеркальное стекло окон было разбито до массы зеленоватых осколков на тротуаре, в то время как окна верхних этажей и в нескольких домах по соседству на обеих улицах были также разбиты. Несколько толстых железных прутьев, которые раньше защищали окна, теперь были согнуты и скручены. В полу за дверью зияла огромная дыра, и, заглянув внутрь, мы увидели, что столы и стулья превратились в кучу щепок.

– В чем дело? – спросил я у офицера, стоявшего рядом со мной, демонстрируя свой репортерский значок на линии огня, больше из-за его морального эффекта, чем в надежде получить какую-либо реальную информацию в эти дни вынужденного молчания по отношению к прессе.

– Черная ручная бомба, – последовал лаконичный ответ.

– Ух ты! – Я присвистнул. – Кто-нибудь пострадал?

– Обычно они никого не убивают, не так ли? – спросил офицер вместо ответа, чтобы проверить мое знакомство с такими вещами.

– Нет, – признался я. – Они уничтожают больше имущества, чем жизней. Но поймали ли они кого-нибудь на этот раз? Это, должно быть, была полностью перегруженная бомба, я должен судить по внешнему виду вещей.

– Почти угадал. Банк еще только открылся, когда – бац! Пришел этот бандит с динамитом. Толпа собралась еще до того, как дым окончательно рассеялся. Человек, которому принадлежит банк, пострадал, но не сильно. А теперь давай, отправляйся в штаб квартиру, если хочешь узнать еще что-нибудь. К этому времени ты найдешь это напечатанным на розовых листках – "книге визга". Соблюдайте правила, чтобы я мог говорить, – добавил он с добродушной усмешкой, а затем обратился к толпе: "Г'ван, сейчас. Ты блокируешь движение. Продолжай двигаться.

Я повернулся к Крейгу и Луиджи. Их глаза были прикованы к большой позолоченной вывеске, наполовину сломанной и перекошенной над головой. На ней было написано:

ЧИРО ДИ ЧЕЗАРЕ И Ко. БАНКИРЫ

НЬЮ-ЙОРК, ГЕНУЯ, НЕАПОЛЬ, РИМ, ПАЛЕРМО

– Это напоминание, чтобы Дженнаро и его тесть не забыли, – выдохнул я.

– Да, – добавил Крейг, оттаскивая нас, – и сам Чезаре тоже ранен. Возможно, это было за то, что он повесил уведомление об отказе платить. Возможно, и нет. Это странный случай. Они обычно взрывают бомбы ночью, когда никого нет рядом. За этим должно быть что-то большее, чем просто желание напугать Дженнаро. Мне кажется, что они тоже охотились за Чезаре, сначала с помощью яда, а затем с помощью динамита.

Мы протиснулись сквозь толпу и пошли дальше, пока не вышли на Малберри-стрит, пульсирующую жизнью. Вниз мы шли мимо маленьких магазинчиков, уворачиваясь от детей и уступая дорогу женщинам с огромными свертками потогонной одежды, аккуратно уравновешенными на головах или спрятанными под просторными накидками. Здесь была всего лишь одна маленькая колония из сотен тысяч итальянцев – население больше, чем итальянское население Рима, – о жизни которых остальной Нью-Йорк ничего не знал и не заботился.

Наконец мы добрались до маленького винного магазинчика Альбано, темного, злого, зловонного места на первом этаже многоквартирного дома. Без колебаний Кеннеди вошел, и мы последовали за ним, разыгрывая роль трущобной вечеринки. В этот ранний час там было несколько посетителей, безработные мужчины и безобидная компания, хотя, конечно, они пристально смотрели на нас. Сам Альбано оказался жирным, низколобым парнем с каким-то хитрым взглядом. Я вполне мог представить себе такого парня, сеющего ужас в сердцах простых людей, просто надавливая большими пальцами на оба виска и проводя длинным костлявым указательным пальцем под горлом – так называемый знак Черной Руки, который заставил многих свидетелей замолчать посреди своих показаний даже в открытом суде.

Мы протиснулись в заднюю комнату с низким потолком, которая была пуста, и сели за стол. За бутылкой знаменитых калифорнийских “красных чернил” Альбано мы сидели молча. Кеннеди мысленно отмечал это место. В середине потолка была единственная газовая горелка с большим отражателем над ней. В задней стене комнаты было горизонтальное продолговатое окно с решеткой и створкой, которая открывалась, как фрамуга. Столы были грязными, а стулья шаткими. Стены были голыми и незаконченными, с балками, лишенными украшений. В целом это было самое непривлекательное место, какое я когда-либо видел.

Очевидно, удовлетворенный своим внимательным изучением, Кеннеди встал, чтобы уйти, похвалив хозяина за его вино. Я видел, что Кеннеди принял решение относительно своего плана действий.

– Как отвратительно преступление на самом деле, – заметил он, когда мы шли по улице. – Посмотри на это заведение Альбано. Я бросаю вызов даже полицейскому репортеру “Стар”, чтобы найти в этом какое-либо очарование.

Наша следующая остановка была на углу у маленького магазинчика, который держал двоюродный брат Луиджи, который провел нас за перегородку, где составлялись рецепты, и нашел нам стулья.

Поспешное объяснение Луиджи вызвало облачко на открытом лице аптекаря, как будто он не решался открыть шантажистам себя и свое маленькое состояние. Кеннеди увидел это и прервал его.

– Все, что я хочу сделать, – сказал он, – это поставить здесь маленький инструмент и использовать его сегодня вечером в течение нескольких минут. Действительно, для тебя не будет никакого риска, Винченцо. Секретность – вот чего я хочу, и никто никогда об этом не узнает.

Винченцо наконец поверил, и Крейг открыл свой чемодан. В нем почти ничего не было, кроме нескольких мотков изолированного провода, кое-каких инструментов, пары завернутых пакетов и пары комбинезонов. Через мгновение Кеннеди уже надел комбинезон и размазывал грязь и жир по лицу и рукам. Под его руководством я сделал то же самое.

Взяв сумку с инструментами, проволоку и один из небольших пакетов, мы вышли на улицу, а затем прошли через темный и плохо проветриваемый холл многоквартирного дома. На полпути нас подозрительно остановила женщина.

– Телефонная компания, – коротко ответил Крейг. – Вот разрешение от владельца дома натянуть провода через крышу.

Он вытащил из кармана старое письмо, но так как было слишком темно, чтобы прочесть его, даже если бы женщина захотела, мы поднялись наверх, как он и ожидал, без помех. Наконец мы добрались до крыши, где в паре домов от нас играли дети.

Кеннеди начал с того, что бросил две нити проволоки на землю на заднем дворе за магазином Винченцо. Затем он продолжил прокладывать два провода вдоль края крыши.

Мы проработали совсем немного, когда начали собираться дети. Однако Кеннеди продолжал идти вперед, пока мы не добрались до многоквартирного дома рядом с тем, в котором находился магазин Альбано.

– Уолтер, – прошептал он, – просто уведи детей на минутку.

– Послушайте, дети, – крикнул я, – некоторые из вас упадут, если вы подойдете так близко к краю крыши. Держитесь подальше.

Это не возымело никакого эффекта. По-видимому, они ничуть не испугались головокружительной массы бельевых веревок под нами.

– Скажите, в этом квартале есть кондитерская? – спросила я в отчаянии.

– Да, сэр, – раздался хор голосов.

– Кто спустится и принесет мне бутылку имбирного эля? – спросил я.

Ответом был хор голосов и сверкающие глаза. Они все. Я достал из кармана полдоллара и отдал его старшему.

– Хорошо, а теперь поторопись и раздели сдачу.

С топотом множества ног они исчезли, и мы остались одни. Кеннеди уже добрался до Альбано, и как только последняя голова исчезла под люком крыши, он бросил две длинные проволки вниз на задний двор, как он сделал у Винченцо.

Я начал возвращаться, но он остановил меня.

– О, так не пойдет, – сказал он. – Дети увидят, что провода заканчиваются здесь. Я должен пронести их на несколько домов дальше, как слепой, и положиться на удачу, что они не увидят провода, ведущие вниз.

Мы были в нескольких домах от места, все еще устанавливая провода, когда прибежала толпа, липкая от дешевых конфет, изготовленных на доверии, и черная от шоколада Ист-Сайда. Мы открыли имбирный эль и заставили себя выпить его, чтобы не возбудить никаких подозрений, затем через несколько минут спустились по лестнице многоквартирного дома, выйдя прямо над Альбано.

Мне было интересно, как Кеннеди собирался снова попасть в "Альбано", не вызвав подозрений. Он аккуратно решил эту проблему.

– А теперь, Уолтер, как ты думаешь, сможешь ли ты выдержать еще одно погружение в эти красные чернила Альбано?

Я сказал, что могу это сделать в интересах науки и справедливости – не иначе.

– Ну, твое лицо достаточно грязное, – прокомментировал он, – так что в комбинезоне ты выглядишь не так, как в первый раз, когда вошел. Я не думаю, что они узнают тебя. Я хорошо выгляжу?

– Ты выглядишь как безработный угольщик, – сказал я. – Я едва могу сдержать свое восхищение.

– Хорошо. Тогда возьми эту маленькую стеклянную бутылочку. Иди в заднюю комнату и закажи что-нибудь дешевое, в соответствии с твоей внешностью. Затем, когда ты останешься совсем один – разбей бутылку. В ней полно газовых капель. Твой нос будет диктовать, что делать дальше. Просто скажи владельцу, что видел фургон газовой компании в соседнем квартале, и подойди сюда и скажи мне.

Я вошел. За столом сидел человек зловещего вида, с каким-то бессовестным умом, и что-то писал. Пока он писал и попыхивал сигарой, я заметил шрам на его лице, глубокую борозду, идущую от мочки уха ко рту. Я знал, что это было клеймо, наложенное на него Каморрой. Я сидел, курил и медленно потягивал пойло в течение нескольких минут, проклиная его про себя больше за его присутствие, чем за его очевидный вид “мала вита”. Наконец он вышел, чтобы попросить у бармена марку.

Я быстро на цыпочках прошел в другой угол комнаты и раздавил маленькую бутылочку каблуком. Затем я вернулся на свое место. Запах, наполнявший комнату, был тошнотворным.

Зловещего вида мужчина со шрамом снова вошел и принюхался. Я принюхался. Потом вошел хозяин и принюхался.

– Слушай, – сказал я самым жестким голосом, на который только был способен, – у тебя утечка. Подожди. Я видел фургон газовой компании в соседнем квартале, когда вошел. Я позову этого человека.

Я выскочил и поспешил вверх по улице к тому месту, где нетерпеливо ждал Кеннеди. Гремя своими инструментами, он последовал за мной с явной неохотой.

Войдя в винный магазин, он фыркнул на манер заправщиков:

– Где утечка?

– Ты ищи… утечку, – проворчал Альбано. – За это… ты получаешь… за это тебе платят? Ты хочешь, чтобы я делал твою работу?

– Ну, полдюжины вас, макаронников, убирайтесь отсюда, вот и все. Неужели вы все хотите, чтобы вас разнесло на куски вместе с трубками и сигаретами? Убирайтесь, – прорычал Кеннеди.

Они поспешно отступили, и Крейг поспешно открыл свою сумку с инструментами.

– Быстро, Уолтер, закрой дверь и придержи ее, – воскликнул Крейг, работая быстро. Он развернул маленький сверток и достал круглую плоскую дискообразную штуковину из черной вулканизированной резины. Вскочив на стол, он прикрепил ее к верхней части отражателя над газовой струей.

– Ты можешь видеть это с пола, Уолтер? – спросил он вполголоса.

– Нет, – ответил я, – даже когда я знаю, что это там.

Затем он прикрепил к ней пару проводов и провел их по потолку к окну, тщательно скрыв их, засунув в тень балки. Подойдя к окну, он быстро подсоединил провода к двум, свисавшим с крыши, и убрал их с глаз долой.

– Мы должны быть уверены, что их никто не увидит, – сказал он. – Это лучшее, что я могу сделать за такой короткий срок. Во всяком случае, я никогда не видел такой пустой комнаты, как эта. Нет другого места, куда я мог бы положить эту штуку так, чтобы ее никто не увидел.

Мы собрали разбитое стекло бутылки с газом, и я открыл дверь.

– Теперь все в порядке, – сказал Крейг, прогуливаясь перед баром. – Только в следующий раз, когда у тебя будет что-нибудь важное, позвони в компанию. Я не должен выполнять эту работу, понимаешь?

Мгновение спустя я последовал за ним, радуясь возможности вырваться из гнетущей атмосферы, и присоединился к нему в задней части аптеки Винченцо, где он снова был занят работой. Поскольку там не было заднего окна, было довольно сложно провести провода снаружи с заднего двора и через боковое окно. Однако в конце концов это было сделано, не вызвав подозрений, и Кеннеди прикрепил их к продолговатому ящику из выветренного дуба и паре специально сконструированных сухих батарей.

– Теперь, – сказал Крейг, когда мы смыли пятна от работы и убрали комбинезон обратно в чемодан, – это сделано к моему удовлетворению. Я могу сказать Дженнаро, чтобы он спокойно шел вперед и встретился с Черноруками.

От Винченцо мы пошли в сторону Сентер-стрит, где Кеннеди и я оставили Луиджи, чтобы вернуться в его ресторан, с инструкциями быть у Винченцо в половине двенадцатого того же вечера.

Мы свернули в новое полицейское управление и пошли по длинному коридору к Итальянскому бюро. Кеннеди отправил свою карточку ответственному лейтенанту Джузеппе, и нас быстро впустили. Лейтенант был невысоким, полнолицым, мясистым итальянцем, со светлыми волосами и глазами, которые казались тусклыми, пока вы внезапно не обнаруживали, что это всего лишь прикрытие их действительно беспокойной манеры воспринимать все и фиксировать впечатления в своем сознании, как на чувствительной пластинке.

– Я хочу поговорить о деле Дженнаро, – начал Крейг. – Я могу добавить, что я был довольно тесно связан с инспектором О'Коннором из Центрального офиса по ряду дел, так что я думаю, что мы можем доверять друг другу. Не могли бы вы рассказать мне, что вы знаете об этом, если я пообещаю вам, что мне тоже есть что рассказать?

Лейтенант откинулся назад и пристально посмотрел на Кеннеди, но, казалось, не сделал этого.

– Когда я был в Италии в прошлом году, – ответил он наконец, – я проделал большую работу по розыску некоторых подозреваемых в Каморре. У меня была подсказка о некоторых из них, чтобы посмотреть их записи – мне не нужно говорить, откуда она взялась, но она была хорошей. Большая часть улик против некоторых из тех парней, которых судят в Витербо, была собрана карабинерами в результате намеков, которые я смог им дать, – подсказок, которые были предоставлены мне здесь, в Америке, из источника, о котором я говорю. Хотя я полагаю, что на самом деле нет никакой необходимости скрывать это. Первоначальный совет пришел от одного банкира здесь, в Нью-Йорке.

– Я могу догадаться, кто это был, – кивнул Крейг.

– Тогда, как вы знаете, этот банкир – боец. Он – человек, организовавший "Белую руку" – организацию, которая пытается избавить итальянское население от "Черной руки". У его общества было много доказательств в отношении бывших членов как Каморры в Неаполе, так и мафии на Сицилии, а также банд "Черной руки" в Нью-Йорке, Чикаго и других городах. Ну, Чезаре, как вы знаете, тесть Дженнаро. Когда я был в Неаполе, просматривая досье на одного преступника, я услышал о странном убийстве, совершенном несколько лет назад. Жил-был честный старый мастер музыки, который, по-видимому, вел самую тихую и безобидную жизнь. Но стало известно, что его поддерживал Чезаре и он получал от него щедрые денежные подарки. Старик был, как вы, наверное, догадались, первым учителем музыки Дженнаро, человеком, который открыл его. Можно было бы недоумевать, как у него мог быть враг, но был один, кто жаждал его небольшого состояния. Однажды его зарезали и ограбили. Его убийца выбежал на улицу, крича, что бедняга убит. Естественно, в одно мгновение собралась толпа, потому что это было в середине дня. Прежде чем раненый успел понять, кто его ударил, убийца был уже на улице и заблудился в лабиринте старого Неаполя, где он хорошо знал дома своих друзей, которые могли бы его спрятать. Человек, который, как известно, совершил это преступление, – Франческо Паоли – сбежал в Нью-Йорк. Мы ищем его сегодня. Он умный человек, намного выше среднего – сын врача в городке в нескольких милях от Неаполя, учился в университете, был исключен за какую-то безумную выходку – короче говоря, он был паршивой овцой в семье. Конечно, здесь он слишком высокороден, чтобы работать руками на железной дороге или в траншее, и недостаточно образован, чтобы заниматься чем-то другим. Таким образом, он охотился на своих более трудолюбивых соотечественников – типичный случай человека, живущего своим умом без видимых средств к существованию. Теперь я не возражаю сказать вам строго конфиденциально, – продолжил лейтенант, – что, по моей теории, старый Чезаре видел здесь Паоли, знал, что его разыскивают за убийство старого учителя музыки, и дал мне совет посмотреть его досье. Во всяком случае, Паоли исчез сразу после моего возвращения из Италии, и с тех пор мы не можем его найти. Должно быть, он каким-то образом узнал, что подсказка, чтобы найти его, была дана Белой Рукой. Он был каморристом в Италии, и у него было много способов получить информацию здесь, в Америке.

Он сделал паузу и взвесил в руке кусок картона.

– По моей теории в этом деле, если бы мы смогли найти этого Паоли, мы могли бы очень быстро раскрыть похищение маленькой Аделины Дженнаро. Это его фотография.

Мы с Кеннеди наклонились, чтобы посмотреть на него, и я вздрогнул от неожиданности. Это был мой зловещий друг со шрамом на щеке.

– Что ж, – сказал Крейг, спокойно возвращая карточку, – независимо от того, тот это человек или нет, я знаю, где мы можем поймать похитителей сегодня вечером, лейтенант.

Теперь настала очередь Джузеппе удивляться.

– С вашей помощью я поймаю этого человека и всю банду сегодня вечером, – объяснил Крейг, быстро набрасывая свой план и скрывая ровно столько, чтобы убедиться, что, как бы ни стремился лейтенант узнать все вперед, он не мог бы испортить дело преждевременным вмешательством.

Заключительная договоренность заключалась в том, что четверо лучших бойцов отряда должны были спрятаться в пустующем магазине напротив Винченцо рано вечером, задолго до того, как кто-нибудь заметит. Сигналом к их появлению должно было послужить гашение света за цветными бутылочками в витрине аптеки. Такси должно было ждать в штаб-квартире одновременно с тремя другими хорошими людьми, готовыми отправиться по указанному адресу в тот момент, когда по телефону будет подана тревога.

Дженнаро с величайшим беспокойством ожидал нас в оперном театре. Бомба у Чезаре стала последней каплей. Дженнаро уже вытащил из своего банка десять хрустящих тысячедолларовых купюр, и у него уже был экземпляр Il Progresso, в котором он спрятал деньги между листами.

– Мистер Кеннеди, – сказал он, – я собираюсь встретиться с ними сегодня вечером. Они могут убить меня. Видите, я запасся пистолетом – я тоже буду драться, если понадобится, за мою маленькую Аделину. Но если им нужны только деньги, они их получат.

– Я хочу сказать одно, – начал Кеннеди.

– Нет, нет, нет! – закричал тенор. – Я пойду, вы не остановите меня.

– Я не хочу вас останавливать, – заверил его Крейг. – Но одно – делайте в точности так, как я вам говорю, и я клянусь, что ни один волос на голове ребенка не пострадает, и мы тоже поймаем шантажистов.

– Как? – нетерпеливо спросил Дженнаро. – Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Все, что я хочу, чтобы вы сделали это, чтобы вы пришли к Альбано в назначенное время. Сели в задней комнате. Вступили с ними в разговор, и, прежде всего, синьор, как только вы получите экземпляр "Боллетино", переверните на третью страницу, сделайте вид, что не можете прочитать адрес. Попросите этого человека прочитать его. Затем повторите это за ним. Притворись, что вне себя от радости. Предложите купить вино для всей толпы. Всего несколько минут, это все, о чем я прошу, и я гарантирую, что завтра вы будете самым счастливым человеком в Нью-Йорке.

Глаза Дженнаро наполнились слезами, когда он схватил Кеннеди за руку.

– Это лучше, чем иметь за спиной всю полицию, – сказал он. – Я никогда не забуду, никогда не забуду.

Когда мы выходили, Кеннеди заметил:

– Ты не можешь винить их за то, что они держат свои проблемы при себе. Здесь мы посылаем офицера полиции в Италию, чтобы просмотреть записи некоторых из худших подозреваемых. Он теряет свою жизнь. Его место занимает другой. Затем, после того как он вернется, он приступит к простой канцелярской рутине их перевода. Один из его помощников понижен в звании. И к чему же это приводит? Сотни записей стали бесполезными, потому что три года, в течение которых преступники могли быть депортированы, прошли без каких-либо действий. Разумно, не так ли? Я полагаю, что было установлено, что все, кроме примерно пятидесяти из семисот известных итальянских подозреваемых, все еще находятся на свободе, в основном в этом городе. А остальное население Италии охраняется от них отрядом полиции численностью едва ли в одну тридцатую от числа известных преступников. Нет, это наша вина, если Черная Рука процветает.

Мы стояли на углу Бродвея, ожидая машину.

– Теперь, Уолтер, не забывай. Встретимся на станции метро "Бликер-стрит" в одиннадцать тридцать. Я уезжаю в университет. У меня есть несколько очень важных экспериментов с фосфоресцирующими солями, которые я хочу закончить сегодня.

– Какое это имеет отношение к делу? – спросил я, озадаченный.

– Никакого, – ответил Крейг. – Я этого и не говорил. В одиннадцать тридцать, не забудь. Хотя, клянусь Джорджем, этот Паоли, должно быть, умный человек – подумай о том, что он знает о рицине. Я сам только недавно услышал об этом. Ну, вот и моя машина. До свидания.

Крейг вскочил в машину на Амстердам-авеню, оставив меня убивать восемь нервных часов моего еженедельного дня отдыха от “Стар”.

Наконец они прошли, и точно в назначенное время мы с Кеннеди встретились. С подавляемым волнением, по крайней мере с моей стороны, мы подошли к Винченцо. Ночью эта часть города действительно была черной загадкой. Огни в магазинах, где продавалось оливковое масло, фрукты и другие товары, гасли один за другим; тут и там из винных лавок доносились звуки музыки, и маленькие группы задерживались на углах, оживленно переговариваясь. Мы миновали "Альбано" на другой стороне улицы, стараясь не смотреть на него слишком пристально, потому что несколько человек праздно слонялись вокруг – пикеты, по-видимому, с каким-то секретным кодом, который мгновенно распространил бы повсюду весть о любом тревожном действии.

На углу мы пересекли улицу и на мгновение заглянули в окно Винченцо, бросив украдкой взгляд через улицу на темный пустой магазин, где, должно быть, пряталась полиция. Затем мы вошли и небрежно отошли за перегородку. Луиджи уже был там. Однако в магазине все еще оставалось несколько покупателей, и поэтому нам пришлось сидеть в тишине, пока Винченцо быстро заканчивал выписывать рецепт и ждал последнего.

Наконец двери были заперты, и свет был приглушен, весь, кроме того, что был в окнах, которые должны были служить сигналами.

– Без десяти двенадцать, – сказал Кеннеди, ставя продолговатую коробку на стол. – Дженнаро скоро войдет. Давайте попробуем эту машину сейчас и посмотрим, работает ли она. Если провода были перерезаны с тех пор, как мы установили их сегодня утром, Дженнаро придется рисковать в одиночку.

Кеннеди протянул руку и легким движением указательного пальца коснулся выключателя.

Мгновенно вавилон голосов заполнил магазин, все говорили одновременно, быстро и громко. То тут, то там мы могли различить обрывок разговора, слово, фразу, иногда даже целое предложение над остальными. Послышался звон бокалов. Я слышал стук игральных костей по голому столу и ругань. Хлопнула пробка. Кто-то чиркнул спичкой.

Мы сидели в замешательстве, глядя на Кеннеди в ожидании объяснений.

– Представьте, что вы сидите за столом в задней комнате Альбано, – вот и все, что он сказал. – Это то, что вы могли бы услышать. Это мое "электрическое ухо" – другими словами, диктофон, используемый, как мне сказали, Секретной службой Соединенных Штатов. Подождите, через минуту вы услышите, как войдет Дженнаро. Луиджи и Винченцо, переведите то, что вы слышите. Мои познания в итальянском довольно скудны.

– Они могут нас слышать? – прошептал Луиджи благоговейным шепотом.

Крейг рассмеялся.

– Нет, еще нет. Но мне нужно только коснуться этого другого переключателя, и я мог бы произвести в той комнате эффект, который мог бы соперничать со знаменитой надписью на стене Валтасара – только это был бы голос со стены, а не письмо.

– Похоже, они кого-то ждут, – сказал Винченцо. – Я слышал, как кто-то сказал: "Он будет здесь через несколько минут. А теперь убирайся”.

Гул голосов, казалось, утих, когда мужчины вышли из комнаты. Осталось только один или два.

– Один из них говорит, что с ребенком все в порядке. Ее оставили на заднем дворе, – перевел Луиджи.

– Какой двор? Он сказал? – спросил Кеннеди.

– Нет, они просто говорят об этом как о "дворе", – ответил Луиджи.

– Джеймсон, выйди из магазина в телефонную будку и позвони в штаб-квартиру. Спроси их, готова ли машина с людьми.

Я позвонил, и через мгновение дежурный полицейский ответил, что все в порядке.

– Тогда скажи центральному, чтобы держал линию свободной – мы не должны терять ни минуты. Джеймсон, ты останешься в кабинке. Винченцо, ты притворяешься, что работаешь у своего окна, но не так, чтобы привлекать внимание, потому что у них есть люди, которые очень внимательно наблюдают за улицей. В чем дело, Луиджи?

– Дженнаро идет. Я только что слышал, как один из них сказал: "Вот он идет".

Даже из будки я слышал, как диктофон повторял разговор в темной маленькой задней комнате Альбано, вниз по улице.

– Он заказывает бутылку красного вина, – пробормотал Луиджи, приплясывая от возбуждения.

Винченцо так нервничал, что уронил бутылку в окно, и я думаю, что мое сердцебиение было почти слышно по телефону, который я держал в руке, потому что полицейский оператор перезвонил мне, потому что я так много раз спрашивал, все ли готово.

– Вот он – сигнал, – воскликнул Крейг. “Прекрасная опера – “Я паяц”. Теперь слушай ответ.

Прошло мгновение, затем: “Не без Дженнаро” раздался грубый голос по-итальянски из диктофона.

Последовало молчание. Все было напряжено.

– Подождите, подождите, – сказал голос, в котором я сразу узнал Дженнаро. – Я не могу это прочесть. Что это такое, Принс-стрит, 23?

– № 33. Ее оставили на заднем дворе, – ответил голос.

– Джеймсон, – позвал Крейг, – скажи им, чтобы они ехали прямо на Принс-стрит, 33. Они найдут девочку на заднем дворе – быстро, прежде чем у Черноруких появится шанс отказаться от своего слова.

Я честно прокричал свои приказы в полицейское управление.

– Машина выехала, – последовал ответ, и я повесил трубку.

– Что это было? – Крейг спрашивал Луиджи. – Я ничего не расслышал. Что они сказали?

– Тот другой голос сказал Дженнаро: "Сядь, пока я буду считать это".

– Ш! Он снова говорит. “Если здесь будет на пенни меньше десяти тысяч или я найду отметку на банкнотах, я позвоню Энрико, и ваша дочь снова будет похищена”, – перевел Луиджи.

– Теперь Дженнаро говорит, – сказал Крейг. – Хорошо – он выигрывает время. Он – козырь. Я это хорошо вижу. Он спрашивает парня с грубым голосом, не хочет ли он еще бутылку вина. Он говорит, что хочет. Хорошо. Сейчас они должны быть на Принс-стрит, мы дадим им еще несколько минут, не слишком много, потому что весть вернется в Альбано, как лесной пожар, и они все-таки поймают Дженнаро. Ах, они снова пьют. Что это было, Луиджи? С деньгами все в порядке, говорит он? А теперь, Винченцо, выключи свет!

На другой стороне улицы с грохотом распахнулась дверь, и четыре огромные темные фигуры выскочили в направлении "Альбано".

Пальцем Кеннеди нажал на другой переключатель и крикнул:

– Дженнаро, это Кеннеди! На улицу! Полиция! Полиция!

Последовала потасовка и крик удивления. Второй голос, по-видимому, из бара, крикнул:

– Выключите свет, выключите свет!

Бах! Выстрел пистолета, потом еще один.

Диктофон, который еще мгновение назад был полностью звуковым, стал немым, как коробка из-под сигар.

– В чем дело? – спросил я Кеннеди, когда он пронесся мимо меня.

– Они вырубили свет. Мой приемный прибор уничтожен. Давай, Джеймсон; Винченцо, держись подальше, если не хочешь засветиться в этом.

Невысокая фигура промчалась мимо меня, даже быстрее, чем я мог идти. Это был верный, Луиджи.

Перед Альбано шел захватывающий бой. В темноте раздавались дикие выстрелы, и со всех сторон из окон многоквартирных домов высовывались головы. Когда мы с Кеннеди бросились в толпу, мы мельком увидели Дженнаро, с кровью, струящейся из пореза на плече, борющегося с полицейским, в то время как Луиджи тщетно пытался встать между ними. Мужчина, которого держал другой полицейский, подгонял первого офицера.

– Это тот самый человек, – плакал он. – Это похититель. Я поймал его.

Через мгновение Кеннеди оказался у него за спиной.

– Паоли, ты лжешь. Ты похититель. Схватите его – у него при себе деньги. Этот другой – сам Дженнаро.

Полицейский отпустил тенора, и они оба схватили Паоли. Остальные колотили в дверь, которую отчаянно забаррикадировали изнутри.

Как раз в этот момент по улице проехало такси. Трое мужчин выскочили и добавили своих сил тем, кто ломал баррикаду Альбано.

Дженнаро с криком запрыгнул в такси. Через его плечо я увидел спутанную массу темно-каштановых кудрей, и детский голос прошептал:

– Почему ты не пришел за мной, папа? Плохой человек сказал мне, что если я подожду во дворе, ты придешь за мной. Но если я заплачу, он сказал, что застрелит меня. И я ждала, и ждала…

– Ну, ну, Уна, папа отвезет тебя прямо домой к маме.

Последовал грохот, когда дверь поддалась, и знаменитая банда Паоли оказалась в руках закона.

Искусственный рай

Помнится, именно в тот период последних неприятностей в маленькой центральноамериканской республике Веспуччи, когда дела для американских инвесторов выглядели наиболее мрачно, я однажды вечером поспешил домой к Кеннеди, переполненный новостями.

В качестве объяснения я могу добавить, что во время каучукового бума Кеннеди вложил деньги в акции каучуковой компании в Веспуччи, и что их стоимость в течение некоторого времени уменьшалась с той эластичностью, которую демонстрирует резиновая лента, когда одна сторона внезапно отпускает свой конец. Кеннеди был в опасности, что его довольно сильно ударит отдача, и я знал, что он отдал распоряжение своему брокеру продать акции и покрыть свои убытки, когда будет достигнута определенная цифра. Моя новость была первым лучом света в другой мрачной ситуации, и я хотел посоветовать ему отменить ордер на продажу и ждать повышения.

Соответственно, я бесцеремонно поспешил в нашу квартиру со словами на устах, прежде чем я достаточно закрыл дверь.

– Что ты думаешь, Крейг, – крикнул я. – Ходят слухи, что революционеры захватили у правительства полмиллиона долларов и отправляют их…

Я резко остановился. Я понятия не имел, что у Кеннеди был клиент, да еще и девушка.

Поспешно пробормотав извинения, я взял себя в руки и попятился в свою комнату. Однако я могу также признаться, что отступил не очень быстро. Клиентка Кеннеди была не только девушкой, но и очень хорошенькой, как я обнаружил, так как она быстро повернула голову при моем внезапном появлении и проявила живой интерес при упоминании революции. Она была латиноамериканкой, а латиноамериканский тип женской красоты завораживал, по крайней мере, меня. Я отступал не очень быстро.

Как я и надеялся, Кеннеди оказался на высоте положения.

– Мисс Герреро, – сказал он, – позвольте мне представить мистера Джеймсона, который очень помог мне в решении некоторых из моих самых сложных дел. Отец мисс Герреро, Уолтер, является владельцем плантации, которая продает свою продукцию компании, в которой я заинтересован.

Она грациозно поклонилась, но на мгновение смутилась, пока Кеннеди не пришел на помощь.

– Мне понадобится мистер Джеймсон для ведения вашего дела, мисс Герреро, – объяснил он. – Не будет ли дерзостью попросить вас вкратце повторить ему то, что вы уже рассказали мне о таинственном исчезновении вашего отца? Возможно, вам придут в голову некоторые дополнительные детали, вещи, которые вы можете счесть тривиальными, но которые, уверяю вас, могут иметь первостепенное значение.

Она согласилась и тихим, дрожащим, мелодичным голосом храбро рассказала свою историю.

– Мы приехали, – начала она, – мой отец и я, потому что моя мать умерла, когда я была маленькой девочкой, мы приехали из северной части Веспуччи, где иностранные капиталисты очень заинтересованы во внедрении нового каучукового завода. Я единственный ребенок в семье и была постоянным спутником моего отца в течение многих лет, с тех пор как я научилась кататься на пони, путешествуя с ним по нашей гасиенде и в деловых поездках в Европу и Штаты. Я также могу сразу сказать, мистер Джеймсон, что, хотя мой отец является крупным землевладельцем, у него очень либеральные политические взгляды и он глубоко сочувствует революции, которая сейчас происходит в Веспуччи. На самом деле, мы были вынуждены бежать очень рано от этой беды, и поскольку здесь, в Нью-Йорке, казалось, больше нуждались в его услугах, чем в любой из соседних стран, мы приехали сюда. Итак, вы видите, что если революция не увенчается успехом, его имущество, вероятно, будет конфисковано, и мы останемся без гроша. Он агент – глава хунты, я полагаю, вы бы назвали это так здесь, в Нью-Йорке.

– Занимается закупкой оружия и боеприпасов, – вставила Кеннеди, когда она сделала паузу, – и следит за тем, чтобы они были благополучно отправлены в Новый Орлеан в качестве сельскохозяйственной техники, где другой агент получает их и следит за их безопасным транзитом через залив.

Она кивнула и через мгновение продолжила:

– Здесь, в Нью-Йорке, есть довольно небольшая колония веспуччианцев, как революционеров, так и сторонников правительства. Я полагаю, что ни один из вас не имеет ни малейшего представления об интригах, которые происходят под мирной поверхностью прямо здесь, в вашем собственном городе. Но есть многое из этого, больше, чем даже я знаю или могу вам сказать. Ну, мой отец в последнее время ведет себя очень странно. Есть группа, которая часто встречается в доме сеньоры Мендес – группа повстанцев, конечно. Я не хожу, потому что все они намного старше меня. Я хорошо знаю сеньору, но предпочитаю людей другого типа. Мои друзья моложе и, возможно, более радикальны, более серьезно относятся к будущему Веспуччи. В течение нескольких недель мне казалось, что эта сеньора Мендес имела слишком большое влияние на моего отца. Он уже не похож на того человека, каким был раньше. Действительно, некоторые из членов хунты, которые не часто посещают дом сеньоры, заметили это. Он кажется угрюмым, работает поначалу, а затем полностью пренебрегает своей работой. Часто я вижу его с закрытыми глазами, на вид спокойно сидящим, не обращающим внимания на ход дела – единственного дела, которое сейчас может вернуть нам наше имущество. На днях мы потеряли целую партию оружия – Секретная служба захватила его по дороге со склада на Саут-стрит на пароходе, который должен был доставить его в Новый Орлеан. Только один раз до этого это случилось, когда мой отец не понимал всего, что нужно скрывать. Потом он неделю был в бешенстве. Но на этот раз ему, похоже, все равно. Ах, сеньоры, – сказала она, понизив голос, – я боюсь, что там было какое-то предательство.

– Предательство? – спросил я. – А у вас есть какие-нибудь подозрения, кто мог сыграть роль осведомителя?

Она колебалась.

– Я могу также сказать вам, что я подозреваю. Я боюсь, что власть сеньоры Мендес так или иначе связана со всем этим. Я даже подозревала, что каким-то образом она может работать на жалованье правительства, что она вампир, живущий секретами группы, которая ей так доверяет. Я подозреваю все, что угодно, всех. Что она отравляет его разум, возможно, даже шепчет ему на ухо какое-нибудь сиреневое предложение об амнистии и возвращении его имуществе, если он только сделает то, что она просит. Мой бедный отец. Я должна спасти его от самого себя, если это необходимо. Уговоры на него не действуют. Он просто отвечает, что сеньора – талантливая и образованная женщина, и смеется пустым смехом, когда я намекаю ему, чтобы он остерегался. Я ненавижу ее.

Я чувствовал, что пылающая враждебность в ее темных глазах не предвещала ничего хорошего для сеньоры. Но у меня мелькнула мысль, что, возможно, в конце концов, сеньора не была предательницей, а просто замышляла завоевать сердце и, следовательно, гасиенду великого землевладельца, когда он вступит во владение своим поместьем, если революция окажется успешной.

– И наконец, – заключила она, героическим усилием сдерживая слезы, – прошлой ночью он покинул нашу квартиру, пообещав вернуться рано вечером. Прошло уже двадцать четыре часа, а я не слышал от него ни слова. Это первый раз в моей жизни, когда мы разлучились на такой срок.

– И вы понятия не имеете, куда он мог пойти? – спросил Крейг.

– Только то, что я узнала от сеньора Торреона, еще одного члена хунты. Сеньор Торреон сказал сегодня утром, что он покинул дом сеньоры Мендес вчера вечером около десяти часов в компании моего отца. Он говорит, что они расстались у метро, так как жили на разных ветках. Профессор Кеннеди, – добавила она, вскакивая и крепко сжимая руки в неотразимой мольбе, – вы знаете, какие шаги предпринять, чтобы найти его. Я доверяю вам все – даже вызов полиции, хотя я думаю, что было бы лучше, если бы мы могли обойтись без них. Найдите моего отца, сеньоры, и когда мы снова станем самими собой, вы не пожалеете, что подружились с одинокой девушкой в незнакомом городе, окруженном интригами и опасностями.

В ее глазах стояли слезы, когда она, покачиваясь, стояла перед нами.

Напряженность призыва была нарушена резким телефонным звонком. Кеннеди быстро снял трубку.

– Ваша горничная хочет с вами поговорить, – сказал он, передавая ей телефон.

Ее лицо озарилось той нервной надеждой, которая зарождается в человеческой груди даже в самые мрачные моменты.

– Я сказала ей, что если для меня придет какое-нибудь сообщение, она может найти меня здесь, – объяснила мисс Герреро. – Да, Хуанита, что, сообщение для меня?

Мой испанский был недостаточно хорош, чтобы уловить больше, чем несколько слов в негромком разговоре, но по изможденному выражению, которое появилось на ее нежном лице, я мог догадаться, что новости не были обнадеживающими.

– О! – воскликнула она, – это ужасно, ужасно! Что мне делать? Зачем я пришла сюда? Я в это не верю. Я в это не верю.

– Не верю чему, мисс Герреро? – успокаивающе спросил Кеннеди. – Поверь мне.

– Что он украл деньги. О, что я говорю? Вы не должны искать его. Вы должны забыть, что я была здесь. Нет, я в это не верю.

– Какие деньги? – спросил Кеннеди, игнорируя ее призыв прекратить дело. – Помните, возможно, будет лучше, если мы узнаем об этом сейчас, чем полиция позже. Мы будем уважать ваше доверие.

– Говорят, несколько дней назад хунту уведомили о том, что крупная сумма – пятьсот тысяч серебряных долларов – была захвачена у правительства и направлялась в Нью-Йорк, чтобы быть переплавленной в слитки в казначействе, – ответила она, повторяя то, что слышала по телефону, как во сне. – Мистер Джеймсон упомянул об этом слухе, когда вошел. Мне было интересно, потому что я не знала, что публика уже слышала об этом. Хунта только что объявила, что деньги пропали. Как только сегодня утром корабль пришвартовался в Бруклине, появился агент с соответствующими документами от моего отца и охранника, и они забрали деньги. С тех пор об этом ничего не было слышно – и у них нет никаких вестей от моего отца.

Ее лицо побледнело, когда она поняла, в чем дело. Вот она здесь, натравливает людей на своего собственного отца, если верить подозрениям других членов хунты.

– Вы… вы не думаете, что мой отец… украл деньги? – она жалобно запнулась. – Скажите, что вы так не думаете.

– Я пока ничего не думаю, – ровным голосом ответил Кеннеди. – Первое, что нужно сделать, это найти его до того, как это сделают детективы хунты.

Я почувствовал укол, должен признаться в этом, ревности, когда Кеннеди стоял рядом с ней, сжимая ее руку обеими руками и пристально вглядываясь в густой румянец, который теперь разлился по ее оливковым щекам.

– Мисс Герреро, – сказал он, – вы можете полностью доверять мне. Если ваш отец жив, я сделаю все, что может сделать человек, чтобы найти его. Позвольте мне действовать, к лучшему. И, – добавил он, быстро поворачиваясь ко мне, – я знаю, что мистер Джеймсон поступит так же.

Меня потянуло сразу в две стороны. Я верил в мисс Герреро, и все же бегство ее отца и похищение слитков поглотило его, так сказать, мгновенно, без малейшего следа в Нью-Йорке. Все выглядело для него очень мрачно. И все же, когда она дрожащей рукой вложила свою маленькую ручку в мою, чтобы попрощаться, она выиграла еще одного рыцаря, чтобы выйти и сразиться за нее, и я не думаю, что я более чем обычно восприимчив.

Когда она ушла, я безнадежно посмотрел на Кеннеди. Как мы могли найти пропавшего человека в городе с населением в четыре миллиона человек, найти его без помощи полиции. Возможно, до того, как полиция сама сможет его найти?

Кеннеди, казалось, оценил мое замешательство, как будто прочитал мои мысли.

– Первое, что нужно сделать, это найти этого сеньора Торреона, от которого поступила первая информация, – заметил он, когда мы вышли из квартиры. – Мисс Герреро сказала мне, что его, возможно, можно найти в малоизвестном пансионе в Бронксе, где живут несколько членов хунты. В любом случае, давай попробуем.

Удача улыбнулась нам в той мере, в какой мы нашли Торреона по указанному адресу. Он не делал никаких попыток ускользнуть от нас, хотя я заметил, что он был непривлекательно выглядящим мужчиной – низкорослым и немного полноватым, с глазами, которые никогда не встречались с вашими, когда вы разговаривали с ним. То ли он что-то скрывал, то ли просто боялся, что мы все-таки можем оказаться сотрудниками секретной службы Соединенных Штатов, то ли просто не владел английским языком, но поначалу он был необычайно неразговорчив. Он угрюмо повторил подробности исчезновения Герреро, как мы их уже слышали.

– И вы просто попрощались с ним, когда садились в поезд метро, и это был последний раз, когда вы его видели? – повторил Кеннеди.

– Да, – ответил он.

– Не показалось ли вам, что он чем-то обеспокоен, что у него что-то на уме, что он как-то странно себя ведет? – остро спросил Кеннеди.

– Нет, – последовал односложный ответ, и в нем был именно тот оттенок нерешительности, который заставил меня пожалеть, что у нас нет аппарата, который мы использовали в случае с Облигациями для регистрации времени ассоциации. Кеннеди заметил это и намеренно прекратил расследование, чтобы не возбуждать подозрений Торреона.

– Я так понимаю, что сегодня от него в штаб-квартире на Саут-стрит не было получено ни слова.

– Ни одного, – резко ответил Торреон.

– И вы понятия не имеете, куда он мог пойти после того, как вы оставили его прошлой ночью?

– Нет, сеньор, накакого.

Этот ответ был дан, как мне показалось, с подозрительной быстротой.

– Значит, вы не думаете, что сеньора Мендес могла его спрятать? – тихо спросил Кеннеди.

Маленький человечек прыгнул вперед, сверкая глазами.

– Нет, – прошипел он, сдерживая это проявление чувств так быстро, как только смог.

– Что ж, тогда, – заметил Кеннеди, медленно поднимаясь, – я не вижу ничего другого, как сообщить в полицию и объявить общую тревогу.

Огонь погас в глазах Торреона.

– Не делайте этого, сеньор, – воскликнул он. – Подождите, по крайней мере, еще один день. Возможно, он появится. Возможно, он поехал в Бриджпорт только за оружием и патронами, кто может сказать? Нет, сэр, не звоните в полицию, умоляю вас, пока нет. Я сам буду его искать. Может быть, я смогу получить какое-то слово, какую-то подсказку. Если я смогу, я немедленно сообщу мисс Герреро.

Кеннеди внезапно обернулся.

– Торреон, – быстро выпалил он, – что вы думаете об этой партии в полмиллиона серебряных долларов? Куда он направился после того, как покинул причал?

Торреон превосходно сохранял самообладание. Загадочная улыбка промелькнула на его подвижном лице, когда он пожал плечами.

– Ах, – просто сказал он, – значит, вы слышали, что деньги пропали? Возможно, Герреро все-таки не поехал в Бриджпорт!

– При условии, что я пока не сообщу в полицию, не отведете ли вы нас навестить сеньору Мендес и не позволите ли нам узнать от нее, что ей известно об этом странном случае?

Торреон был явно загнан в угол. С минуту он сидел, нервно покусывая ногти и ерзая на стуле.

– Все будет так, как вы хотите, – наконец согласился он.

– Мы должны пойти, – продолжал Кеннеди, – просто как ваши друзья, вы понимаете? Я хочу задавать вопросы по-своему, и вы не должны…

– Да, да, – согласился он. – Подождите. Я скажу ей, что мы приедем, – и он потянулся к телефону.

– Нет, – перебил Кеннеди. – Я предпочитаю прийти с вами неожиданно. Положите трубку. В противном случае, я могу также уведомить моего друга инспектора О'Коннора из Центрального офиса и приехать с ним.

Торреон позволил трубке упасть обратно в гнездо, и я мельком увидел выражение ненависти и подозрения, которое промелькнуло на его лице, когда он повернулся к Кеннеди. Когда он заговорил, это было так учтиво, как будто он сам спланировал эту маленькую экскурсию.

– Все будет так, как вы хотите, – сказал он, направляясь к наземному транспорту, курсирующему по городу.

Сеньора Мендес вежливо встретила нас, и нас провели в большую музыкальную комнату в ее квартире. Там уже было несколько человек. Они сидели в мягких креслах по всей комнате.

Когда мы вошли, одна из дам играла на пианино. Это была любопытная композиция – очень ритмичная, со своеобразной нитью монотонной мелодии, проходящей через нее.

Игра прекратилась, и все взгляды были устремлены на нас. Кеннеди держался очень близко к Торреону, очевидно, с целью сорвать любую попытку поговорить шепотом с сеньорой.

Гости встали и с изысканной вежливостью поклонились, когда сеньора Мендес представила двух друзей сеньора Торреона, сеньора Кеннеди и сеньора Джеймсона. Нас по очереди представили сеньору и сеньоре Альвардо, сеньору Гонсалесу, сеньорите Рейес и игроку, сеньоре Барриос.

Это была странная ситуация, и за неимением лучшего я прокомментировал любопытный характер музыки, которую мы подслушали, когда вошли.

Сеньора улыбнулась и уже собиралась заговорить, когда вошел слуга, неся поднос, полный маленьких чашечек с дымящейся жидкостью, а на серебряном блюде лежали какие-то странные круглые коричневые дискообразные пуговицы диаметром около дюйма и толщиной около четверти дюйма. Торреон отчаянно замахал слуге, чтобы тот удалился, но Кеннеди был слишком быстр для него. Встав между Торреоном и слугой, он пропустил его вперед.

– Вы говорили о музыке, – ответила мне сеньора Мендес глубоким, полным тоном. – Да, это очень любопытно. Это песня индейцев кайова из Нью-Мексико, которую сеньора Барриос попыталась переложить на музыку, чтобы ее можно было воспроизвести на пианино. Сеньора Барриос и я бежали из Веспуччи в Мексику в начале нашей революции, и когда мексиканское правительство приказало нам уехать из-за нашей политической деятельности, мы просто пересекли границу в Соединенные Штаты, в Нью-Мексико. Именно там мы наткнулись на это очень любопытное открытие. Монотонный ритм этой мелодии, которую вы слышали, должен изображать удары тамтамов индейцев во время их ритуалов с мескалем. Мы проводим здесь вечер мескаля, коротая часы изгнания из нашей родной Веспуччи.

– Мескаль? – Сначала я тупо повторил, затем, почувствовав толчок Кеннеди, поспешно добавил, – О, да, конечно. Мне кажется, я слышал об этом. Это мексиканский напиток, не так ли? Я никогда не имел удовольствия попробовать его или попробовать тот другой напиток, пульке—пулкей – я правильно произнес?

Я почувствовал еще один, более резкий толчок со стороны Кеннеди и понял, что я только усугубил ситуацию.

– Мистер Джеймсон, – поспешил заметить он, – путает этот мескаль индейцев с напитком с тем же названием, который распространен в Мексике.

– О, – засмеялась она, к моему великому облегчению, – но этот мескаль – нечто совсем другое. Мексиканский напиток мескаль сделан из растения магуи и представляет собой ужасною вещь, которая выводит раба из себя и делает его жестоким. Мескаль, как я понимаю, это маленький кустик, бог, культ, религия.

– Да, – согласился Кеннеди, – его обнаружили те же самые индейцы кайова, не так ли?

– Возможно, – признала она, поднимая свои красивые плечи в вежливом осуждении. – Мы обнаружили, что религия мескаля очень широко распространилась среди индейцев в Нью-Мексико и Аризоне, и с переселением кайова в индейскую резервацию она была принята другими племенами даже, как я слышал, на севере до канадской границы.

– Это так? – спросил Кеннеди. – Я понял, что правительство Соединенных Штатов запретило ввоз растения мескаль и его продажу индейцам под строгим наказанием.

– Да, сэр, – вмешался Альвардо, присоединившийся к нам, – но культ мескаля все еще существует тайно. Со своей стороны, я думаю, что вашим властям было бы разумнее обратить внимание на виски и пиво, которые продают недобросовестные люди. Сеньор Джеймсон, – добавил он, поворачиваясь ко мне, – не присоединитесь ли вы к нам в маленькой чашечке этого искусственного рая, как правильно назвал его один из ваших английских писателей – Хэвелок Эллис, я думаю?

Я с сомнением взглянула на Кеннеди, когда сеньора Мендес взяла одну из маленьких пуговиц с серебряного подноса. Осторожно срезав пушистый пучок волос с его верхушки – мне он показался очень похожим на кончик кактуса, которым, действительно, и был, – она скатала его в маленький шарик и положила в рот, медленно пережевывая, как кусочек чикле.

– Наблюдай за мной; делай так же, как я, – прошептал мне Кеннеди в тот момент, когда никто не смотрел.

Слуга подошел к нам с подносом.

– Растение мескаль, – объяснил Альвардо, указывая на маленькие диски, – растет точно так же, как эти маленькие пуговицы, которые вы видите здесь. Это разновидность кактуса, который возвышается всего на полдюйма или около того от земли. Стебель окружен пучком тупых листьев, которые придают ему форму пуговицы, а на вершине вы все еще увидите пучок нитей, как у кактуса. Он растет на каменистой почве во многих местах штата Халиско, хотя только недавно он стал известен науке. Индейцы, когда они выходят, чтобы собрать его, просто отрезают эти маленькие кончики, когда они выглядывают из-под земли, сушат их, оставляют то, что они хотят, для собственного использования, а остальное продают за баснословную для них сумму. Некоторые люди жуют пуговицы, в то время как некоторые в последнее время пытались приготовить из них настой или чай. Возможно, новичку мне лучше порекомендовать этот настой.

Едва я проглотил горький, почти тошнотворный отвар, как почувствовал, что сердцебиение замедляется, а пульс бьется все чаще и сильнее. Зрачки моих глаз расширились, как от дозы белладонны; по крайней мере, я мог видеть, что зрачки Кеннеди расширились, и поэтому мои, должно быть, сделали то же самое.

Казалось, я испытывал приподнятое чувство превосходства – на самом деле я почти начал чувствовать, что именно я, а не Кеннеди, был самым важным в этом расследовании. С тех пор я узнал, что это обычное переживание потребителей мескаля, это чувство восторга; но ощущение физической энергии и интеллектуальной мощи вскоре прошло, и я обнаружил, что рад откинуться в своем удобном кресле, как и все остальные, в молчаливой праздности.

Тем не менее, зрелище, которое последовало в течение зачарованного часа или около того, было таким, что я нахожу безнадежным описать языком, который передаст другим красоту и великолепие того, что я увидел.

Я взял книгу, лежащую передо мной на столе. Бледная сине-фиолетовая тень проплыла передо мной по странице, оставляя после себя изображение чистого цвета, которое было неописуемо. Я отложил книгу и закрыл глаза. Беспорядочное буйство образов и красок, как в калейдоскопе, столпилось передо мной, сначала неясное, но, по мере того как я смотрел с закрытым "да", все более и более определенное. Золотые, красные и зеленые драгоценности, казалось, буйствовали передо мной. Я купал свои руки в немыслимом богатстве красоты, какого никогда не создавал ни один мастер по стеклу. Весь дискомфорт прекратился. У меня не было желания спать – на самом деле, я был сверхчувствителен. Но требовалось усилие, чтобы открыть глаза, оторваться от завораживающих видений форм и цветов.

Наконец я открыл глаза и посмотрела на мерцающие газовые рожки люстры. Они, казалось, посылали волны, расширяющиеся и сжимающиеся, волны цвета. Тени в комнате были ярко окрашены и постоянно менялись по мере изменения освещения.

Сеньора Барриос начала легонько наигрывать на пианино переложенную песню Кайова, подчеркивая ноты, которые представляли барабанные удары. Как ни странно, музыка воплотилась в чистый цвет – и ритмичное биение времени, казалось, помогало этому процессу. Я подумал о необразованных индейцах, когда они сидели группами вокруг мерцающего лагерного костра, в то время как другие били в тамтамы и напевали странную мелодию. Каковы были видения красного человека, задавался я вопросом, когда он жевал свою пуговицу мескаля, а знахарь молился Хикори, богу кактусов, даровать “прекрасное опьянение”?

Под газовыми лампами люстры висела гроздь электрических лампочек, которые добавляли к потоку золотого сияния, заливавшего комнату и все в ней. Затем я пристально посмотрел на электрические лампы. Они стали самим солнцем в своей неподвижности, пока мне не пришлось отвернуть голову и закрыть глаза. Даже тогда образ сохранялся – я видел золотые пески Ньюпорта, только они сияли великолепием, как будто были настоящей алмазной пылью: я видел волны несравненной синевы, накатывающие на берег. В воздухе витал слабый аромат духов. Я был в оргии видений. И все же не было никакой стадии сентиментальных эмоций. Это, по крайней мере, поднимало настроение.

Переживания Кеннеди, о которых он рассказал мне впоследствии, были похожи, хотя и достаточно разнообразны, чтобы быть интересными. Его видения принимали форму животных – чеширского кота, как в “Алисе в стране чудес”, с простой ухмылкой, которая исчезла, превратившись в рысь, которая, в свою очередь, исчезла, за ней последовало неизвестное существо с коротким носом и заостренными ушами, затем черепахи и морские свинки, совершенно не связанные друг с другом звери. Когда игра началась, перед ним развернулась прекрасная панорама – регулярные ноты в музыке, усиливающие красоту, и изменения в сценах, которые он описал как самое замечательное кинетоскопическое отображение.

На самом деле, только Де Квинси, или Байярд Тейлор, или По могли бы отдать должное захватывающим эффектам препарата, и даже они, если бы рядом с ними не сидел помощник, чтобы записать то, что они продиктовали, ибо я бросаю вызов любому, кто помнит что-либо, кроме доли быстрого хода изменений под его влиянием. Действительно, наблюдая за его действием, я на время почти забыл о цели нашего визита, настолько я был очарован. Музыка прекратилась, но видения остались.

Сеньора Мендес направилась к нам. Блестки на ее сетчатом платье, казалось, придавали ей сказочный вид; казалось, она плывет по ковру, как светящееся, пушистое белое облако по радужному небу.

Кеннеди, однако, ни на мгновение не забыл, для чего мы здесь, и его внимание привлекло мое. Я был удивлен, увидев, что, приложив усилие, я мог говорить и мыслить так же рационально, как и всегда, хотя в моем сознании и видении происходили самые дикие шалости. Кеннеди не колебался, задавая свой вопрос, очевидно, рассчитывая на неожиданность, чтобы узнать правду.

– Во сколько сеньор Герреро ушел вчера вечером?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что у нее не было времени придумать ответ, который скрыл бы все, что она в противном случае хотела бы скрыть.

– Около десяти часов, – ответила она и тут же насторожилась, потому что Торреон поймал ее взгляд.

– И вы понятия не имеете, куда он пошел? – спросил Кеннеди.

– Нет, если только он не пошел домой, – осторожно ответила она.

В то время я не заметил значения ее быстрой реакции на предупреждение Торреона. Я не заметил, как и Кеннеди, улыбки, появившейся на лице Торреона. Музыка заиграла снова, и я не замечал ничего, кроме буйства красок.

Вошла служанка. Она казалась одетой в ореол света и цвета, каждая складка ее платья излучала самые нежные тона. И все же в этом не было ничего сладострастного или чувственного. Я был возвышен над земными вещами. Мужчины и женщины больше не были мужчинами и женщинами – они были блестящими созданиями, одним из которых был я. Это было возвышенно, но не чувственно. Я посмотрел на свою собственную одежду. Мой повседневный костюм был идеализирован. Мои руки были окружены сиянием красного огня, которое заставило меня почувствовать, что это, должно быть, руки божества. Я заметил их, когда потянулся к подносу с маленькими чашечками.

В поле моего зрения появилась еще одна такая рука. Она лег мне на руку. Чей-то голос тихо пропел мне в ухо:

– Нет, Уолтер, с нас хватит. Пойдем. Это не похоже ни на один другой известный наркотик – даже на знаменитую индику каннабиса, гашиш. Давай уйдем, когда сможем. Я узнал то, что хотел узнать. Герреро здесь нет.

Мы быстро встали, извинились и с общими сожалениями, к которым присоединились все, кроме Торреона, были отпущены с той же учтивой вежливостью, с которой нас приняли.

Когда мы вышли из дома, возвращение в мир было быстрым. Это было все равно что выйти с дневного спектакля и увидеть толпу на улице. Они, а не дневной спектакль, были нереальны на данный момент. Но, как ни странно, я обнаружил, что никто не чувствовал депрессии в результате опьянения мескалем.

– Что такого есть в мескале, что дает такие результаты? – спросил я.

– Алкалоиды, – ответил Кеннеди, когда мы медленно шли вперед. – Мескаль впервые был обнаружен учеными-исследователями, нанятыми нашим бюро этнологии. Доктор Вейр Митчелл, доктор Харви Уайли и несколько немецких ученых исследовали его с тех пор. Хорошо известно, что он содержит полдюжины алкалоидов и смол любопытной и малоизученной природы. Я не могу вспомнить даже их названия навскидку, но они есть у меня в лаборатории.

Когда действие мескаля начало ослабевать на свежем воздухе, я оказался в странном вопрошающем состоянии. Что мы получили от нашего визита? Спокойно глядя на это, я не мог не спросить себя, почему и Торреон, и сеньора Мендес вели себя так, словно скрывали что-то о местонахождении Герреро. Была ли она шпионкой? Знала ли она что-нибудь о потере полумиллиона долларов?

В одном я был уверен. Торреон был горячим поклонником прекрасной сеньоры, столь же пылким, как и Герреро. Был ли он просто ревнивым поклонником, сердитым на своего соперника, а теперь он был рад, что его убрали с дороги? Куда делся Герреро, Вопрос все еще оставался без ответа.

Погруженный в эти размышления, я не особенно замечал, куда меня торопил Кеннеди. На самом деле, не найдя правдоподобного ответа на мои предположения и зная, что бесполезно расспрашивать Кеннеди на данном этапе его расследования, я в тот момент не заботился о том, куда мы пойдем, но позволил ему взять инициативу в свои руки.

Мы вошли в одну из прекрасных квартир на подъездной дорожке и поднялись на лифте. Открылась дверь, и, вздрогнув, я снова оказался в присутствии мисс Герреро. Вопросительный взгляд на ее лице напомнил нам об объекте наших поисков и о том, что до сих пор они не увенчались успехом. Почему Кеннеди вернулся с таким небольшим сообщением?

– Вы что-нибудь узнали? – нетерпеливо спросила она.

– Не точно, – ответил Кеннеди. – Но, по крайней мере, у меня есть ключ к разгадке. Я верю, что Торреон знает, где находится ваш отец, и даст вам знать в любой момент. В его интересах оправдаться до того, как этот скандал с деньгами станет общеизвестным. Вы позволите мне порыться в столе вашего отца?

Несколько мгновений Кеннеди молча рылся в ящиках и ячейках.

– Где хунта хранит свое оружие, не в месте ли встречи на Саут-стрит, не так ли? – наконец спросил Кеннеди.

– Не совсем; это было бы слишком рискованно, – ответила она. – Я полагаю, что у них есть мансарда над офисом, нанятая на чужое имя и вообще не связанная с местом внизу. Ключи есть только у моего отца и сеньора Торреона. Почему вы спрашиваете?

– Я спрашиваю, – ответил Крейг, – потому что мне было интересно, не найдется ли чего-нибудь, что могло бы привести его прошлой ночью на Саут-стрит. Это единственное место, куда, как мне кажется, он мог пойти в такой поздний час, если только он не уехал из города. Если мы в ближайшее время не получим известий от Торреона, я думаю, что попробую сделать все сам. Я могу поискать там, внизу. Ах, что это такое?

Кеннеди достал маленькую серебряную коробочку и открыл ее. Внутри лежала дюжина пуговиц мескаля.

Мы оба быстро взглянули на мисс Герреро, но было совершенно очевидно, что она с ним не знакома.

Она уже собиралась спросить, что нашел Кеннеди, когда зазвонил телефон, и горничная объявила, что мисс Герреро разыскивает сеньор Торреон.

Довольная улыбка промелькнула на лице Кеннеди, когда он наклонился ко мне и прошептал:

– Очевидно, что Торреон стремится оправдаться. Держу пари, он немного поторопился с тех пор, как мы его оставили.

– Возможно, это наконец-то что-то о моем отце, – пробормотала мисс Герреро, нервно поспешив к телефону, и ответила:

– Да, это сеньорита Герреро, сеньор Торреон. Вы находитесь в офисе хунты? Да, да, у вас есть известия от моего отца, вы отправились туда сегодня вечером, ожидая, что вам доставят оружие? И вы нашли его там, наверху, на чердаке – больным, вы сказали? Без сознания?

В одно мгновение ее лицо осунулось и побледнело, и трубка с грохотом упала на твердый деревянный пол из ее онемевших пальцев.

– Он мертв! – выдохнула она, покачиваясь назад, и я поймал ее. С помощью Кеннеди я перенес ее, обмякшую и потерявшую сознание, через комнату и усадил в глубокое кресло. Я стоял рядом с ней, но в тот момент мог только беспомощно, безучастно смотреть на теперь уже каменную красоту ее лица.

– Немного воды, Хуанита, быстро! – закричал я как только оправился от шока. – У вас есть нюхательная соль или что-нибудь в этом роде? Возможно, вы сможете найти немного бренди. Поторопитесь.

Пока мы устраивали ее поудобнее, телефон продолжал звонить.

– Это Кеннеди, – услышал я, когда Хуанита поспешила с водой, нюхательной солью и бренди.

– Ты дурак. Она упала в обморок. Почему ты не мог сказать ей об этом мягко? Какой это адрес на Саут-стрит? Вы нашли его на чердаке над местом встречи хунты? Да, я понимаю. Что вы там делали? Вы спустились, ожидая партию оружия, и увидели свет над головой, как я вижу, – и, заподозрив что-то, вошли с полицейским. Вы слышали, как он прошел этажом выше и тяжело упал? Все в порядке. Кто-нибудь сейчас спустится. Хирург скорой помощи перепробовал все, вы говорите? Ни сердцебиения, ни дыхания? Конечно. Очень хорошо. Пусть тело останется там, где оно есть, пока я не приду. О, подождите. Как давно это произошло? Пятнадцать минут? Все в порядке. До свидания.

Те восстановительные средства, которые мы нашли, мы применяли добросовестно. Наконец мы были вознаграждены первым трепетом век. Затем мисс Герреро дико огляделась по сторонам.

– Он мертв, – простонала она. – Они убили его. Я знаю это. Мой отец мертв. Снова и снова она повторяла: “Он мертв. Я никогда больше его не увижу”.

Тщетно я пытался успокоить ее. Что тут можно было сказать? В этом не могло быть никаких сомнений. Торреон, должно быть, спустился вниз сразу после того, как мы покинули сеньору Мендес. Он увидел свет на чердаке, вошел с полицейским – как свидетель, он сказал Крейгу по телефону, – услышал, как Герреро упал, и послал за скорой помощью. Как долго Герреро пробыл там, он не знал, потому что, хотя члены хунты весь день приходили и уходили, никто не поднимался на запертый чердак.

Кеннеди с редким мастерством успокоил истерику мисс Герреро с сухими глазами, превратив ее в нежный дождь слез, который облегчил ее переполненные чувства. Мы молча удалились, оставив двух плачущих женщин, хозяйку и служанку.

– Крейг, – спросил я, когда мы вышли на улицу, – что ты об этом думаешь? Мы не должны терять времени. Арестуй эту женщину Мендес, прежде чем у нее появится шанс сбежать.

– Не так быстро, Уолтер, – предупредил он, когда мы ехали в такси. – Наше дело еще не совсем закончено.

– Но для Герреро это выглядит плохо, – признался я. – Мертвецы не рассказывают сказок даже для того, чтобы оправдаться.

– Теперь все зависит от скорости, – лаконично ответил он.

Мы добрались до университета, который находился всего в нескольких кварталах, и Крейг бросился в свою лабораторию, пока я разбирался с водителем. Он появился почти мгновенно с каким-то громоздким аппаратом под мышкой, и мы более чем бегом бросились от здания к ближайшей станции метро. К счастью, как раз подъезжал экспресс, когда мы скатились по ступенькам.

Для того, кто знает Саут-стрит просто как улицу на берегу реки, чья слава прежних дней давно исчезла, где устаревшая конная повозка теперь медленно движется вверх по улице, а грузовики и повозки весь день находятся в вечной пробке, она особенно неинтересна днем и особенно пустынна и порочна ночью. Но в Саут-стрит есть еще одно очарование. Возможно, в Латинской Америке никогда не было революции, которая так или иначе не была бы связана с этой улицей, откуда начались сотни флибустьерских экспедиций. Всякий раз, когда диктатор должен был быть свергнут или полдюжины генералов с шоколадной кожей на Карибах были недовольны своими порциями золотых кружев, торговцы оружием и боеприпасами с Южной улицы могли, если хотели, предоставить предварительный сценарий всей трагедии или комической оперы, в зависимости от обстоятельств. Настоящая война или опера-буфф, все это – зерно для мельниц этих замкнутых личностей.

Наши поиски привели нас к ветхому зданию, напоминающему о тех днях, когда улица щетинилась бушпритами кораблей со всего мира, в эпоху, когда американское торговое судно развевало наш флаг на самом дальнем из семи морей. На первом этаже находился, по-видимому, невинный магазин старьевщика, на самом деле место встречи хунты. По наружной лестнице можно было подняться на верхние этажи, скрывая свои секреты за окнами, непрозрачными от многолетней пыли.

У дверей нас встретили Торреон и полицейский. Оба, казалось, были потрясены сверх всякой меры. Торреон был щедр на объяснения, которые ничего не объясняли. Однако из запутанной массы словоблудия мне удалось извлечь впечатление, что, что бы ни случилось с другими членами хунты, Торреон был полон решимости очистить свое имя любой ценой. Они с полицейским обнаружили сеньора Герреро совсем недавно, наверху. Насколько он знал, Герреро пробыл там некоторое время, возможно, весь день, пока остальные встречались внизу. Если бы не свет, он мог бы быть там до сих пор неоткрытым. Торреон поклялся, что слышал, как Герреро упал; полицейский не был так уверен.

Кеннеди нетерпеливо выслушал, затем взбежал по лестнице, только чтобы крикнуть полицейскому:

– Иди, вызови мне такси на пароме, электрическое такси. Имей в виду, только не бензиновую машину – электрическую.

Мы нашли жертву лежащей на чем-то вроде кровати из парусины на чердаке, очевидно, предназначенном для мирных целей торговли старьем, но на самом деле там был идеальный арсенал. Чердак был пыльным и затянутым паутиной, забитым стендами с оружием, палатками, униформой в тюках, батареями пулеметов "Максим" и горных орудий и всеми принадлежностями для проведения настоящей революции двадцатого века.

Молодой хирург скорой помощи все еще был там, так быстро мы смогли добраться до центра города. У него был свой желудочный насос, шприц для подкожных инъекций, рвотные средства и различные трубки, разложенные на куске полотна на упаковочном ящике. Кеннеди сразу же поинтересовался, что именно он сделал.

– Сначала я подумал, что это всего лишь тяжелый случай обморока, – ответил он, – но я думаю, что он был мертв за несколько минут до того, как я пришел сюда. Пробовал ритмичное вытяжение языка, искусственное дыхание, стимуляторы, массаж груди и сердца – все, но это было бесполезно.

– У вас есть какие-нибудь идеи о том, что стало причиной его смерти? – спросил Крейг, поспешно подключая свой аппарат к электрической розетке – реостат, индукционную катушку необычной формы и “прерыватель”.

– Какой-то яд – алкалоид. Они говорят, что слышали, как он упал, когда поднимались по лестнице, и когда они добрались до него, он был синим. Его лицо было таким же синим, как и сейчас, когда я приехал. Асфиксия, отказ сердца и легких – вот что вызвало действие алкалоида.

Снаружи прозвучал гонг электрического такси. Услышав это, Крейг бросился с двумя проводами к окну, выбросил их и поспешил вниз, подсоединив их к батареям кабины.

В одно мгновение он снова вернулся.

– Теперь, доктор, – сказал он, – я собираюсь провести очень деликатный тест на этом человеке. Здесь у меня переменный городской ток, а здесь постоянный ток от аккумуляторных батарей кабины внизу. Доктор, держите его рот открытым… Итак… у вас есть пара щипцов под рукой? Хорошо. Можете ли вы поймать кончик его языка? Так. Делайте так, как я вам говорю. Я прикладываю этот катод к его коже в области спины; под задней частью шеи и этот анод в поясничной области у основания позвоночника – просто кусочки ваты, пропитанные солевым раствором и покрывающие металлические электроды, чтобы обеспечить мне хороший контакт с телом.

Я был очарован. Это было ужасно, и все же я не мог отвести от него глаз. Торреон стоял безучастно, как в тумане. Крейг был так спокоен, как будто его каждодневная работа заключалась в экспериментах на трупах.

Он подал ток, медленно перемещая анод и катод. Я часто видел эксперименты на нервах только что убитой лягушки, как электрический ток заставляет мышцы подергиваться, как это давно обнаружил Гальвани. Но я не был готов увидеть это на человеке. Торреон что-то пробормотал и перекрестился.

Руки, казалось, наполовину поднялись, а затем внезапно упали, снова обмякнув. Раздалось легкое шипение, похожее на вдох и выдох воздуха, ужасный звук.

– Легкие реагируют, – пробормотал Кеннеди, – но сердце – нет. Я должен увеличить напряжение.

Он снова приложил электроды.

Мне показалось, что лицо приобрело другой оттенок синего.

– Боже милостивый, Кеннеди, – воскликнул я, – неужели ты думаешь, что действие этого мескаля на меня еще не прошло? Голубое, голубое, все голубое разыгрывается у меня на глазах. Скажи мне, синева этого лица – его лица – меняется? Ты это видишь, или мне это кажется?

– Застоялая кровь, – последовал бессвязный ответ. – Кислород очищает его.

– Но, Кеннеди, – настаивал я, – минуту назад его лицо было темно-синим, черным. Произошла самая удивительная перемена. Теперь его цвет почти естественный. Мне это кажется или это реально?

Кеннеди был так поглощен своей работой, что вообще ничего не ответил. Он ничего не слышал, ничего, кроме медленного, принудительного вдоха и выдоха воздуха, когда он ловко и быстро манипулировал электродами.

– Доктор, – воскликнул он, наконец, – скажите мне, что происходит с этим сердцем.

Молодой хирург наклонил голову и приложил ухо к холодной груди. Когда он поднял глаза, и они случайно остановились на руках Кеннеди, держащих электроды, лениво болтающиеся в воздухе, я думаю, что никогда не видел большего выражения удивления на человеческом лице.

– Это – почти— естественно, – выдохнул он.

– Бережное обращение и молочная диета в течение нескольких дней. Герреро будет жить, – тихо сказал Кеннеди. – Это естественно.

– Боже мой, но он был мертв! – воскликнул хирург. – Я знаю это. Его сердце остановилось, а легкие сдавило.

– Во всех смыслах он был мертв, мертв, как и любой другой человек, – ответил Крейг, – и был бы мертв сейчас, если бы я случайно не вспомнил об этой специальной индукционной катушке, одолженной мне врачом, который глубоко изучил процесс электрической реанимации, разработанный профессором Ледуком из Медицинской школы Нанта. Мне известен только один случай, который можно сравнить с этим, – случай с девушкой, реанимированной в Париже. Девушка была хронической наркоманкой, употреблявшей морфий, и была “мертва” сорок минут.

Я стоял как вкопанный, это было так непостижимо после многих сюрпризов предшествовавшего вечера. Торреон, по сути, в тот момент ничего не понял.

Когда мы с Кеннеди наклонились, глаза Герреро открылись, но он, по-видимому, ничего не видел. Его рука слегка шевельнулась, и губы приоткрылись. Кеннеди быстро полез в карманы задыхающегося мужчины, один за другим. Из кармана жилета он вытащил маленький серебряный футляр, идентичный тому, что он нашел в столе в его доме. Он открыл его, и одна пуговица мескаля выкатилась ему на ладонь. Кеннеди задумчиво посмотрел на него.

– Я подозреваю, что есть по крайней мере один приверженец препарата, вызывающего видения, который в результате этого больше не будет культивировать его употребление, – добавил он, многозначительно глядя на человека перед нами.

– Герреро, – крикнул Кеннеди, приблизив рот к уху мужчины, но приглушив его голос так, чтобы только я мог разобрать, что он сказал, – Герреро, где деньги?

Его губы снова задрожали, но я не мог разобрать, что он сказал.

Кеннеди встал и тихо подошел, чтобы отсоединить свой аппарат от электрической розетки позади Торреона.

– Кар-рамба! – я услышал это, когда внезапно обернулся.

Крейг крепко держал Торреона сзади за обе руки. Полицейский быстро вмешался.

– Все в порядке, офицер, – воскликнул Крейг. – Уолтер, залезь к нему во внутренний карман.

Я вытащил пачку бумаг и перевернул их.

– Что это? – спросил Кеннеди, когда я подошел к чему-то аккуратно вложенному в конверт.

Я открыл его. Это была доверенность от Герреро Торреону.

– Возможно, не является преступлением давать мужчине мескаль, если он этого хочет, я сомневаюсь, что это предусмотрено уголовным кодексом, – воскликнул Кеннеди. – Но это заговор, чтобы отдать его ему и получить доверенность, с помощью которой вы можете получить контроль над доверительными фондами, переданными Герреро. Мануэль Торреон, игра окончена. Вы и сеньора Мендес хорошо сыграли свои роли. Но вы проиграли. Вы подождали, пока не подумали, что Герреро мертв, а затем взяли с собой полицейского в качестве свидетеля, чтобы оправдаться. Но, в конце концов, тайна не умерла. В этих бумагах больше ничего нет, Уолтер? Да? Ах, накладная, датированная сегодняшним днем? Десять ящиков "железного лома" из Нью-Йорка в Бостон – большой шанс для такого ценного "лома", сеньор, но я полагаю, что вы должны были вывезти деньги из Нью-Йорка, на всякий случай.

– А сеньора Мендес? – спросил я, когда мои мысли невольно вернулись к ярко освещенной комнате на окраине города. – Какую роль она играла в заговоре против Герреро?

Торреон угрюмо молчал. Кеннеди залез в другой карман Торреона и вытащил третью маленькую серебряную коробочку с пуговицами мескаля. Держа перед нами все три одинаковые коробки, он заметил:

– Очевидно, Торреон был не прочь, чтобы его жертва как можно больше находилась под воздействием мескаля. Он, должно быть, навязал ему это – все справедливо в любви и революции, я полагаю. Я полагаю, что он привез его сюда прошлой ночью под воздействием мескаля, получил доверенность и оставил его здесь умирать от опьянения мескалем. Это был просто случай слишком сильного увлечения мескалем – искусственный рай был слишком заманчив для Герреро, и Торреон знал это и пытался извлечь из этого выгоду в размере полумиллиона долларов.

Это было больше, чем я мог понять в тот момент. Случилось невозможное. Я видел мертвых – в буквальном смысле – возвращенных к жизни, и тайну, которую преступник считал похороненной, вырвали из могилы.

Кеннеди, должно быть, заметил озадаченное выражение моего лица.

– Уолтер, – сказал он небрежно, заворачивая свои инструменты, – не стой там, разинув рот, как Билликин. Наша роль в этом деле закончена, по крайней мере, моя. Но я подозреваю, судя по некоторым взглядам, которые я видел, как ты украдкой бросал в разное время, что… ну, возможно, тебе хотелось бы провести несколько мгновений в настоящем раю. Я видел телефон внизу, на лестнице. Иди позвони мисс Герреро и скажи ей, что ее отец жив и невиновен.

Стальная дверь

Это было то, что в колледже мы называли “хорошей футбольной погодой” – свежий осенний день, от которого кровь приливала к мозгу и мышцам. Мы с Кеннеди наслаждались прогулкой по дороге, разделяя наше внимание между пылающим красным закатом над Гудзоном и вереницей возвращающихся домой автомобилей на широкой парковой дороге. Внезапно мимо пронесся огромный черный туристический автомобиль с надписью большими буквами “P.D.N.Y.”.

– Снова веселая поездка на одной из городских машин, – заметил я. – Я думал, что последняя перестановка в полицейском управлении положила этому конец.

– Возможно, так оно и есть, – ответил Кеннеди. – Ты видел, кто был в машине?

– Нет, но я вижу, что он развернулся и возвращается.

– Там был инспектор… Я имею в виду, первый заместитель О'Коннора. Мне показалось, что он узнал нас, когда пронесся мимо. Ах, поздравляю, О'Коннор! У меня не было возможности сказать тебе раньше, как я был рад узнать, что тебя назначили первым заместителем. Хотя должны были назначить комиссаром, – добавил Кеннеди.

– Не с чем поздравлять, – ответил О'Коннор. – Просто приближаются очередные выборы, мэр должен показать, что проводит какие-то реформы, и все такое прочее. Итак, он начал с Полицейского управления, и вот я здесь, первый заместитель. Но, послушай, Кеннеди, – добавил он, понизив голос, – у меня на уме небольшая работенка, которую я хотел бы выполнить примерно так же эффектно, как я… как ты знаешь. Я хочу сделать хорошо, заметно хорошо, с самого начала, понимаешь? Может быть, меня за это "разжалуют" и отправят колотить по тротуарам города, но мне все равно, я рискну. На уровне, Кеннеди, это большое дело, и оно должно быть сделано. Ты поможешь мне?

– В чем дело? – спросил Кеннеди с огоньком в глазах, когда О'Коннор оценил безопасность своего пребывания на этом посту.

О'Коннор отвел нас от автомобиля к каменному парапету с видом на железную дорогу и реку далеко внизу, вне пределов слышимости шофера департамента.

– Я хочу провести успешный налет на клуб “Веспер”, – серьезно прошептал он, изучая наши лица.

– Боже мой, – воскликнул я, – разве ты не знаешь, что сенатор Дэнфилд заинтересован в…

– Джеймсон, – укоризненно перебил О'Коннор.

– Я сказал "на уровне" несколько минут назад, и я это имел в виду. Сенатор Дэнфилд он… ну, в любом случае, если я этого не сделаю, это сделает окружной прокурор с помощью закона Доулинга, и я собираюсь опередить его, вот и все. В любом случае, в клубе "Веспер" теряется слишком много денег. Дэнфилду не повредит, если его проучат не вести такую фальшивую игру. Возможно, мне и самому хотелось бы время от времени делать тихие ставки на пони – не скажу, что я этого не делаю, но эта история с Дэнфилдом вышла за рамки всех разумных доводов. Это самое мошенническое игорное заведение в городе, по крайней мере, судя по историям, которые там рассказывают о проигрышах. И к тому же такое отвратительно аристократичное. Прочти это.

О'Коннор сунул в руку Кеннеди письмо, изящное надушенное маленькое послание с монограммой, написанное женским почерком. Это было такое письмо, какое тысячами приходит в полицию в течение года, хотя редко от дам из высшего общества.

“Уважаемый сэр, сегодня утром я заметила в газетах, что вы только что были назначены первым заместителем комиссара полиции и что вам было приказано пресекать азартные игры в Нью-Йорке. Ради любви, которую вы все еще должны питать к своей собственной матери, послушайте историю матери, измученной тревогой за своего единственного сына, и, если в этом великом городе есть хоть какая-то справедливость или праведность, закройте игорный ад, который разоряет десятки наших лучших молодых людей. Без сомнения, вы знаете или слышали о моей семье – Делонги известны в Нью-Йорке. Возможно, вы также слышали о потерях моего сына Персиваля в клубе "Веспер". Они быстро становятся общим разговором в нашем кругу. Я не богата, господин комиссар, несмотря на наше социальное положение, но я человек, такой же человек, как мать в любом положении жизни, и, о, если есть какой-нибудь способ, закройте этот позолоченный курорт общества, который растрачивает наше небольшое состояние, разоряет единственного сына и медленно сводит в могилу седовласую вдову, столь же достойную защиты, как любая мать бедных, чья просьба закрыла маленький бильярдный зал или магазин с подлой политикой.

Искренне ваша,

(миссис) Джулия М. Делонг.

P.S. – Пожалуйста, сохраняйте это в тайне – по крайней мере, от моего сына Персиваля”.

– Что ж, – сказал Кеннеди, возвращая письмо, – О'Коннор, если ты это сделаешь, я возьму назад все жесткие слова, которые я когда-либо говорил о полицейской системе. Молодой Делонг был на одном из моих занятий в университете, пока его не исключили за его последнюю безумную выходку. В этом мальчике есть нечто большее, чем думает большинство людей, но он самый дикий отпрыск богатства, с которым я когда-либо сталкивался. Как вы собираетесь осуществить свой набег – спуститься через люк в крыше или подняться из подвала?

– Кеннеди, – ответил О'Коннор тем же укоризненным тоном, с которым он обратился ко мне, – говори разумно. Я говорю серьезно. Ты знаешь, что клуб “Веспер” закрыт и забаррикадирован, как Национальный городской банк. Это не одно из тех распространенных игорных заведений, защита которых зависит от того, что мы называем "дверями ледника". Это защита от всех старых методов. Топоры и кувалды не произвели бы там никакого впечатления.

– Я полагаю, что твой предшественник имел некоторый успех в открытии дверей с помощью гидравлического домкрата в некоторых очень сложных рейдах, – вставил Кеннеди.

– Боюсь, гидравлический домкрат не подошел бы для клуба "Веспер", – устало заметил О'Коннор. – Ну, сэр, это место оказалось защищенным от бомб. Ты помнишь недавнюю так называемую "войну игроков", в ходе которой некоторые соперники взорвали бомбу на ступеньках? Это нанесло больший ущерб соседнему дому, чем клубу. Тем не менее, я думаю, что смогу пройти через внешнюю дверь, даже если она прочная. Но внутри. Ты, должно быть, слышал об этом, находится знаменитая стальная дверь толщиной в три дюйма, сделанная из бронированной пластины. Нет смысла пробовать вообще, если мы не сможем пройти через эту дверь с разумной быстротой. Все доказательства, которые мы получим, будут касаться невинной клубной комнаты внизу. Все азартные игры находятся на втором этаже, за этой дверью, в комнате без окна. Наверняка ты слышал об этом знаменитом игорном зале с его совершенной системой искусственной вентиляции и электрическим освещением, которая соперничает с полуднем в полночь. И не говори мне, что я тоже должен попасть по другую сторону двери с помощью стратегии. Это доказательство стратегии. Система смотровых площадок идеальна. Нет, сила необходима, но она не должна быть разрушительной для жизни или имущества – иначе, клянусь небом, я бы поехал туда и изрешетил это место четырнадцатидюймовым орудием, – воскликнул О'Коннор.

– Хм! – задумчиво произнес Кеннеди, стряхивая пепел с сигары и задумчиво наблюдая за проходящим товарным поездом по железной дороге под нами.

– Там едет машина, груженная тоннами и тоннами металлолома. Ты хочешь, чтобы я сломал эту трехдюймовую стальную дверь, не так ли?

– Кеннеди, я куплю у тебя этот конкретный металлолом почти на вес золота. Дело в том, что в моем распоряжении есть секретный фонд, о котором напрасно просили бывшие комиссары. Я могу позволить себе хорошо заплатить тебе, как и любому частному клиенту, и я слышал, что в последнее время у вас были неплохие гонорары. Только доставь товар.

– Нет, – ответил Кеннеди, несколько уязвленный, – мне нужны не деньги. Я просто хотел убедиться, что ты говоришь серьезно. Я могу провести тебя через эту дверь, как если бы она была сделана из зеленого сукна.

Настала очередь О'Коннора выглядеть недоверчивым, но поскольку Кеннеди, по-видимому, имел в виду именно то, что он сказал, он просто спросил:

– А ты пойдешь?

– Я сделаю это сегодня вечером, если ты скажешь, – спокойно ответил Кеннеди. – Ты готов?

Вместо ответа О'Коннор просто схватил Крейга за руку, как бы скрепляя договор.

– Хорошо. Тогда, – продолжил Кеннеди, – пришли мебельный фургон, один из тех закрытых фургонов, которые используются на складах, в мою лабораторию в любое время до семи часов. Сколько людей тебе понадобится в рейде? Двенадцать? Сможет ли фургон вместить так много людей с комфортом? Я хотел бы поместить в него кое-какой аппарат, но он не займет много места.

– Думаю да, – ответил О'Коннор. – Я достану фургон с хорошей обивкой, чтобы их не сильно трясло во время поездки по городу. Клянусь Богом! Кеннеди, я вижу, ты знаешь об этой стороне полицейской стратегии больше, чем я предполагал.

– Тогда пусть люди зайдут в мою лабораторию поодиночке примерно в одно и то же время. Ты можешь устроить так, чтобы это не выглядело подозрительно, так далеко от центра города. Все равно будет темно. Возможно, О'Коннор, ты сам сможешь выдать себя за водителя – во всяком случае, найди того, кому ты можешь полностью доверять. Затем поставь фургон на углу Бродвея под клубом, медленно проезжая примерно в то время, когда театральная публика выходит. Остальное предоставь мне. Я отдам тебе или водителю приказы, когда придет время.

Когда О'Коннор поблагодарил Крейга, он заметил без тени неискренности:

– Кеннеди, ты должен быть комиссаром.

– Подожди, пока я не доставлю товар, – просто ответил Крейг. – Я могу провалиться и не достать тебе ничего, кроме иска о возмещении ущерба за незаконный въезд или несправедливое преследование, или как там это называется.

– Я рискну, – крикнул О'Коннор, запрыгивая в свою машину и указывая, – штаб-квартира, быстро.

Когда машина исчезла, Кеннеди набрал в легкие воздуха, словно не хотел покидать дорогу. – Наша прогулка, – заметил он, – внезапно подошла к концу, Уолтер.

Затем он рассмеялся, оглядываясь по сторонам.

– Подготовка налета на клуб “Веспер” Данфилда! Да ведь няньки едва покормили детей и уложили всех спать. Это неуместно. Что ж, я должен пойти в лабораторию и подготовить кое-какие вещи, чтобы положить их в фургон вместе с мужчинами. Встретимся около половины восьмого, Уолтер, наверху, в комнате, во всем наряде. Сегодня вечером мы с шиком поужинаем в кафе "Ривьера". И, кстати, ты настоящий мужчина в городе – ты должен знать кого-то, кто может ввести нас в клуб.

– Но, Крейг, – возразил я, – если в результате возникнет какая-нибудь грубая работа, это может поставить меня в неловкое положение. Они могут возразить против того, чтобы их использовали…

– О, все будет в порядке. Я просто хочу осмотреть это место и потерять несколько фишек ради благого дела. Нет, это не повредит ни одной из твоих связей в “Стар”. Мы будем снаружи, когда придет время, чтобы что-нибудь случилось. На самом деле я бы не удивился, если бы твоя история прибавила бы тебе еще больше веса. Я беру на себя всю ответственность; ты можешь получить славу. Ты знаешь, что они любят слушать внутренние сплетни о таких вещах после события. Попробуй. Помни, в семь тридцать. Мы немного опоздаем на ужин, но ничего, для клуба будет достаточно рано.

Предоставленный самому себе, я решил самостоятельно провести небольшую детективную работу, и мне не только удалось найти знакомого, который согласился провести нас в клуб "Веспер" в тот вечер около девяти часов, но я также узнал, что Персиваль Делонг наверняка будет там. Я поневоле смутно представлял Кеннеди, опасаясь, что мой друг мог слышать о некоторых его подвигах, но, к счастью, он не проявил любопытства.

Я поспешил обратно в нашу квартиру и был в процессе превращения в полноценного бульварщика, когда Кеннеди прибыл в чрезвычайно веселом расположении духа. До сих пор его подготовка продвигалась очень благоприятно, как я предполагал, и я был очень рад, когда он похвалил меня за то, что я сделал за это время.

– Довольно тяжело для парней, которые обречены ездить в этом фургоне в течение четырех смертных часов, – сказал он, торопливо надевая вечерний костюм, – но они не будут ездить все время. Водитель будет часто останавливаться.

Я был так занят, что почти не обращал на него внимания, пока он почти не закончил свой туалет. Я ахнул.

– Что ты делаешь? – воскликнула я, заглянув в его комнату.

Там стоял Кеннеди, облаченный во все великолепие заостренных усов и козлиной бородки. Он надел вечерний костюм явно парижского покроя, одежду, которую он использовал за границей и привез с собой, но которую я никогда не видел на нем с тех пор, как он вернулся. На стуле покоилась шляпа-дымоход, которая была бы признана безупречной в “Континонге”, но была неизвестна, кроме как среди импресарио, на Бродвее.

Кеннеди пожал плечами – у него даже получилось пожать плечами.

– Подумайте сами, месье, – сказал он. – великий Кеннеди, детектив по-американски – выражаясь кратко на нашем родном языке, не было бы глупо с моей стороны появиться в клубе "Веспер", где меня наверняка кто-нибудь узнал бы, если бы я пришел в своей обычной одежде и с обычным лицом? Неосторожность, с самого начала? Джамэ!

Ничего не оставалось, кроме как согласиться, и я был рад, что благоразумно умолчал о своем спутнике в разговоре с другом, который должен был открыть нам вход в запретный мир за стальной дверью.

Мы встретились с моим другом в “Ривьере” и роскошно поужинали. К счастью, мой друг месье Кей, похоже, произвел на него сильное впечатление – в тот момент я не мог придумать ничего лучшего, чем взять инициал Кеннеди, который, казалось, сослужил свою службу. Мы дружелюбно перешли от устриц и супа к кофе, сигарам и ликерам, и мне удалось проглотить рассказы Кеннеди о Монте-Карло, Остенде и Аскоте даже без улыбки. Должно быть, он где-то их слышал и берег как раз для такого случая, но он рассказал их в манере, которая сама по себе была правдоподобна, используя идеальный английский с легким акцентом в нужных местах.

Наконец пришло время прогуляться по клубу “Веспер”, не приходя при этом слишком неприлично рано. Театры еще не открылись, но мой друг сказал, что в клубе только начинается спектакль и скоро он будет в самом разгаре.

У меня было острое ощущение зла, когда мы поднимались по ступенькам в желтом свете горящей дуговой лампы на углу Бродвея недалеко от нас. Тяжелая решетчатая дверь распахнулась по привычному сигналу моего друга, и подобострастный слуга-негр стоял, кланяясь и произнося его имя, у мрачного портала из красного дерева, с его зелеными мраморными колоннами и красивыми украшениями. Последовали короткие переговоры, после которых мы вошли, мой друг, по-видимому, убедил кого-то, что с нами все в порядке.

Мы не остановились, чтобы осмотреть первый этаж, который, несомненно, был достаточно невинным, но быстро поднялись по лестнице. У подножия широкой лестницы Кеннеди остановился, чтобы рассмотреть какую-то богатую резьбу, и я почувствовала, как он подтолкнул меня локтем. Я обернулся. Это была закрытая лестница со стенами, которые, казалось, были из восстановленного бетона. Знаменитая стальная дверь была откинута на петлях, скрытых, как у современного сейфа, защищенного от взлома.

Мы не хотели показаться слишком заинтересованными, но все же некоторая доля любопытства была вполне уместна.

Мой друг остановился на ступеньках, повернулся и вернулся.

– Вы в полной безопасности, – улыбнулся он, постучав в дверь тростью с каким-то ласковым уважением. – Полиции потребовалась бы целая вечность, чтобы преодолеть этот барьер, который был бы закрыт и заперт в тот момент, когда дозорный подал бы сигнал тревоги. Но никогда не было никаких проблем. Полиция знает до сюда, но не дальше. Кроме того, – добавил он, подмигнув мне, – ты знаешь, сенатору Дэнфилду не понравилось бы, если бы эту милую маленькую дверь даже поцарапали. Поднимайся, мне кажется, я слышу голос Делонга наверху. Вы слышали о нем, месье? Говорят, что его удача изменилась, и мне не терпится это выяснить.

Он быстро поднялся по красивой лестнице и вошел в большую, высокую, богато обставленную комнату. Повсюду на полу лежали толстые, тяжелые ковры, в которые ваши ноги погружались с ощущением удовлетворяющей роскоши.

Комната, в которую мы вошли, действительно была абсолютно без окон. Это была комната, построенная в первоначальной комнате старого дома. Таким образом, окна, выходящие на улицу со второго этажа, на самом деле не имели к ней никакого отношения. Что касается света, то он зависел от полного овала светильников над головой, расположенных так, чтобы они сами были невидимы, но светили сквозь богато окрашенное стекло и создавали иллюзию слегка затуманенного полудня. Отсутствие окон компенсировалось, как я узнал позже, вентиляционным устройством, настолько совершенным, что, хотя все курили, самый привередливый человек едва ли мог быть оскорблен запахом табака.

Конечно, сначала я всего этого не заметил. Однако то, что я заметил, было раскладкой фаро и доской для игры в азартные игры, но так как никто не играл ни в то, ни в другое, мой взгляд быстро переместился на стол с рулеткой, который тянулся вдоль середины комнаты. Около десяти или дюжины мужчин в вечерних костюмах собрались, с напряженными лицами наблюдая за вращающимся колесом. На столе не было денег, ничего, кроме груды фишек разного достоинства. Еще одна вещь, которая удивила меня, когда я посмотрел, заключалась в том, что напряженное выражение на лицах игроков было чем угодно, только не лихорадочным, изможденным взглядом, которого я ожидал. На самом деле, они были холеными, упитанными, типичными преуспевающими жителями Нью-Йорка, довольно склонными к авантюрам, как будто жизнь была для них легкой игрой. Большинство из них, очевидно, принадлежали к финансовым и общественным классам. Трагедий не было; трагедии происходили в других местах – в их офисах, домах, в судах, где угодно, но не здесь, в клубе. Здесь все было жизнью, светом и смехом.

Для тех, кто не знаком с колесом рулетки – и я могу также признаться, что большая часть моих собственных знаний была получена в тот один многолюдный вечер – я могу сказать, что оно состоит, вкратце, из деревянного диска, очень хорошо сбалансированного и вращающегося в центре полости, установленной в стол, похожий на круглый умывальник, с внешним ободом, слегка повернутым внутрь. “Крупье” вращает колесо вправо. Быстрым движением среднего пальца он щелкает мраморным шариком, обычно из слоновой кости, влево. В клубе "Веспер", всегда современном, мяч был из платины, а не из слоновой кости. Диск с наклонными сторонами снабжен рядом латунных стержней, некоторые из которых перпендикулярны, некоторые горизонтальны. Когда мяч и колесо теряют инерцию, мяч ударяется о стержни и, наконец, отклоняется в один из множества маленьких карманов или стойл, обращенных к ободу колеса.

Таких карманов тридцать восемь; два помечены “0” и “00”, остальные пронумерованы от одного до тридцати шести в неправильном и запутанном порядке и окрашены попеременно в красный и черный цвета. На каждом конце стола расположены тридцать шесть больших квадратов, соответственно пронумерованных и окрашенных. “0” и “00” имеют нейтральный цвет. Всякий раз, когда мяч попадает в “0” или “00”, банк берет ставки или убирает доску. Колесо Монте-Карло имеет только один “0”, в то время как у типичного американца их два, а у китайца – четыре.

Для такого, как я, кто читал о континентальных игорных домах со звоном золотых монет на столе и крупье с его деревянными граблями, шумно загребающими выигрыши банка, сравнительная тишина американской игры стала неожиданностью.

Продвигаясь вперед, мы слышали только стук мяча, щелканье фишек и монотонный звук счетчика: “Двадцать три, черный. Восемь, красный. Семнадцать, черный”. Это было почти так же, как мальчики в брокерской конторе, отменяющие котировки тикера и отмечающие их на доске.

Наклонившись вперед, почти не обращая внимания на остальных, стоял Персиваль Делонг, высокий, гибкий, красивый молодой человек, чье мальчишеское лицо плохо сочеталось со следами распутства, четко очерченными на нем. Такому мальчику, мелькнуло у меня в голове, следовало бы изучать возможные игры в футбол вечером в манеже после ужина за тренировочным столом, а не возможные вращения маленького платинового шарика на колесе.

– Будь проклята удача! – воскликнул он, когда снова появилось “17”.

Еврейский банкир поставил кучу фишек на “17”, чтобы число выпало в третий раз. Ропот аплодисментов от его нервозности пробежал по кругу. Делонг заколебался, как человек, который подумал: “Семнадцать выпало дважды – шансы на то, что число выпадет снова, слишком велики, хотя выигрыш был бы баснословным для хорошей ставки”. Он сделал свою следующую ставку на другой номер.

– Сегодня вечером он играет по системе лорда Росслина, – прошептал мой друг.

Колесо завертелось, шарик покатился, и крупье снова крикнул: “Семнадцать, черный". Дрожь возбуждения пробежала по толпе. Это было почти беспрецедентно.

Делонг, сдавленно выругавшись, откинулся назад и оглядел лица сидящих за столом.

– И “17” имеет точно такой же шанс появиться в следующем вращении, как если бы у него уже не было трех пробежек, – сказал голос у моего локтя.

Это был Кеннеди.

– Стол с рулеткой не нуждается в представлении, когда происходят любопытные события. Все они друзья.

– Такова теория сэра Хайрама Максима, – прокомментировал мой друг, неохотно извинившись и отправившись на другую встречу. – Но ни один настоящий игрок не поверит в это, месье, или, по крайней мере, не будет действовать в соответствии с этим.

Все взгляды были обращены на Кеннеди, который сделал жест вежливого осуждения, как будто замечание моего друга было правдой, но он небрежно поставил свои фишки на “17”.

– Вероятность того, что “17” появится четыре раза подряд, составляет несколько миллионов, – продолжал он, – и все же, появившись три раза, оно с такой же вероятностью появится снова, как и раньше. Это обычная практика – избегать числа, которое было запущено, исходя из теории, что какое-то другое число с большей вероятностью появится, чем оно есть. Это было бы так, если бы он доставал шары из мешка, полного красных и черных шаров – чем больше красных шаров вытянуто, тем меньше вероятность вытянуть еще один красный. Но если шары кладут обратно в мешок после розыгрыша, шансы вытянуть красный после того, как три были вытянуты, точно такие же, как и всегда. Если мы бросим цент, и орел выпадет двенадцать раз, это не окажет ни малейшего влияния на тринадцатый бросок – все еще есть равный шанс, что это тоже будет орел. Таким образом, если бы “17” выпало сегодня пять раз, то с такой же вероятностью наступило бы шестое число, как если бы предыдущих пяти не было, и это несмотря на то, что до этого оно появлялось, все шансы против пробега одного и того же числа шесть раз подряд составляют около двух миллиардов четыреста девяносто шесть миллионов и несколько тысяч. Большинство систем основаны на старом устойчивом убеждении, что на случайные события каким-то образом влияют события, непосредственно предшествующие, но физически не связанные. Если у нас двадцать раз выпадало черное, система говорит, что двадцать первый раз играй красным. Но блэк с такой же вероятностью откроет двадцать первый, как если бы это была первая игра из всех. Путаница возникает из-за того, что серия из двадцати на черном должна происходить один раз на миллион сорок восемь тысяч пятьсот семьдесят шесть переворотов. Потребовалось бы десять лет, чтобы совершить столько переворотов, и за это время двадцать переворотов могли произойти один или любое количество раз. Только когда имеешь дело с бесконечно большим числом переворотов, можно рассчитывать на бесконечно малые отклонения в математических результатах. Эта игра не длится бесконечно – поэтому может случиться все, что угодно. Системы основаны на бесконечном; мы играем в конечном.

– Вы говорите, как профессор, который у меня был в университете, – презрительно воскликнул Делонг, когда Крейг закончил свое рассуждение о практической ошибочности теоретически непогрешимых систем. И снова Делонг тщательно избегал “17”, а также черного.

Колесо снова завертелось, шарик покатился. Группа зрителей вокруг стола наблюдала за происходящим, затаив дыхание.

– Семнадцать, победа!

Когда Кеннеди высокомерно собрал свой выигрыш, даже без видимости триумфа, человек позади меня прошептал:

– Иностранный дворянин с системой – следите за ним.

– Нет, месье, – быстро сказал Кеннеди, услышав замечание, – никакой системы, сэр. Есть только одна система, о которой я знаю.

– Какая? – нетерпеливо спросил Делонг.

Кеннеди поставил большую сумму на красное, чтобы выиграть. Выпал черный, и он проиграл. Он удвоил ставку, сыграл снова и снова проиграл. С удивительным спокойствием Крейг продолжал удвоение.

– Мартингейл, – услышал я шепот мужчины позади меня. – Другими словами, удваивай или уходи.

Кеннеди теперь получил несколько сотен, сумма, которая была для него достаточно большой, но он снова удвоил, все еще весело играя на красном, и красный выиграл. Собирая свои фишки, он встал.

– Это единственная система, – просто сказал он.

– Но продолжайте, продолжайте, – раздался хор из-за стола.

– Нет, – тихо сказал Кеннеди, – это тоже часть системы – уйти, когда вы отыграли свои ставки и немного больше.

– Ха! – с отвращением воскликнул Делонг. – Предположим, вы получили бы несколько тысяч – вы бы не ушли. Если бы у вас была настоящая азартная кровь, вы бы все равно не бросили!

Кеннеди спокойно пропустил мимо ушей открытое оскорбление, давая понять, что он проигнорировал этого безбородого юношу.

– В долгосрочной перспективе вы не сможете победить в игре, если будете продолжать в том же духе, – просто ответил он. – Это математически невозможно. Считать. Мы Крезы – мы нанимаем игроков, чтобы они ставили для нас деньги на каждое возможное число при каждом перевороте. Как мы выйдем? Если нет "0" или "00", мы выходим после каждого переворота именно с того места, с которого начали – мы платим свои собственные деньги взад и вперед между собой; у нас ни больше, ни меньше. Но с "0" и "00" банк время от времени подметает доску. Это только вопрос времени, когда после того, как мы выплатим наши деньги взад и вперед между собой, все это просочится через "0" и "00" обратно в банк. Это не азартная игра для банка – ах, это точно, математически – c'est une вопрос арифметики, seulement, nest-ce pas, господа?

– Возможно, – признал Делонг, – но это не объясняет, почему я проигрываю сегодня вечером, в то время как все остальные выигрывают.

– Мы не побеждаем, – настаивал Крейг. – После того, как я перекушу, я продемонстрирую, как проигрывать, продолжая играть. Он повел меня в кафе.

Делонг был слишком поглощен игрой, чтобы уйти, даже чтобы перекусить. Время от времени я видел, как он подзывал слугу, который приносил ему крепкий глоток виски. На мгновение его игра казалась немного лучше, а затем он снова погружался в свое безнадежное поражение. По той или иной причине его “система” потерпела полный крах.

– Видишь ли, он безнадежен, – размышлял Кеннеди над нашей легкой трапезой. – И все же из всех азартных игр рулетка предлагает игроку лучшие шансы, гораздо лучшие, чем, например, скачки. Наш метод обычно состоял в том, чтобы запретить рулетку и разрешить скачки; другими словами, подавлять более благоприятные и разрешать менее благоприятные. Однако сейчас у нас дела идут лучше; мы подавляем и то, и другое. Конечно, то, что я говорю, относится только к рулетке, когда в нее играют честно – боюсь, Делонг все равно проиграет.

Я вздрогнул от тона Кеннеди и поспешно прошептал:

– Что ты имеешь в виду? Ты думаешь, колесо кривое?

– Я в этом не сомневаюсь, – ответил он вполголоса. – Этот пробег "17" может произойти – да. Но это маловероятно. Они позволили мне выиграть, потому что я был новичком – новые игроки всегда выигрывают сначала. Это вошло в поговорку, но человек, который ведет эту игру, сделал ее похожей на банальность. Чтобы убедиться в этом, я буду играть снова – до тех пор, пока не проиграю свой выигрыш и не буду просто доволен игрой. Когда я дойду до того, что буду убежден, что происходит какая-то нечестная работа, я попробую провести небольшой эксперимент, Уолтер. Я хочу, чтобы ты встал рядом со мной, чтобы никто не мог видеть, что я делаю. Делай так, как я тебе укажу.

Игорный зал теперь быстро заполнялся первой театральной толпой. Стол Делонга был центром притяжения благодаря высокой игре. Группа молодых людей его круга сочувствовала ему в его удаче и обсуждала это с законченным видом мужчин вдвое старше их. Он упорно следовал своей системе.

Мы с Кеннеди подошли.

– А, вот и снова этот философствующий незнакомец, – воскликнул Делонг, заметив Кеннеди. – Возможно, он сможет просветить нас о том, как выиграть в рулетку, играя по своей собственной системе.

– Напротив, месье, позвольте мне продемонстрировать, как проигрывать, – ответил Крейг с улыбкой, показавшей ряд безупречных зубов под его черными усами, явно иностранными.

Кеннеди играл и проигрывал, и снова проигрывал; потом он выиграл, но в основном проиграл. После одной особенно большой потери я почувствовал его руку на своей, притягивающую меня ближе к нему. Делонг испытывал какое-то мрачное удовольствие от того факта, что Кеннеди тоже проигрывал. Я обнаружил, что Крейг сделал паузу в своей игре в тот момент, когда Делонг поставил большую сумму на то, что выпадет число меньше “18” – для пяти игр числа были между “18” и “36”. Любопытствуя посмотреть, что делает Крейг, я осторожно посмотрел вниз между нами. Все взгляды были прикованы к колесу. Кеннеди держал в согнутой ладони обычный компас. Стрелка указывала на меня, так как я случайно оказался к северу от нее.

Колесо завертелось. Внезапно стрелка повернулась к точке между северным и южным полюсами, на мгновение дрогнула и остановилась в этом положении. Затем она повернула обратно на север.

Прошло несколько секунд, прежде чем я осознал значение этого. Она указала на стол – и Делонг снова проиграл. Там была какая-то электрическая насадка.

Мы с Кеннеди переглянулись, и он быстро сунул компас мне в руку.

– Ты смотри, Уолтер, пока я играю, – прошептал он.

Тщательно скрывая компас, как это делал он, но все же держа его так близко к столу, как только осмеливался, я пытался следить за двумя вещами одновременно, не выдавая себя. Насколько я мог понять, что-то происходило при каждой раскрутке. Я бы не стал заходить так далеко, чтобы утверждать, что всякий раз, когда большие ставки делались на определенное число, стрелка указывала на противоположную сторону колеса, поскольку было невозможно быть абсолютно точным в этом. Однажды я заметил, что игла вообще не двигалась, и он выиграл. Но в следующей игре он поставил то, что, как я знал, должно было быть остатком его выигрыша, на то, что казалось очень хорошим шансом. Еще до того, как колесо повернулось и шарик покатился, стрелка повернулась, и когда платиновый шарик остановился, Кеннеди встал из-за стола, проигравший.

– Хотя, клянусь Богом, – воскликнул Делонг, хватая его за руку. – Я беру все свои слова обратно. Вы хороший неудачник, сэр. Я хотел бы принять все так же хорошо, как вы. Но я слишком глубоко увяз. Слишком много "проигрышей", когда дом против меня.

Сенатор Дэнфилд только что вошел, чтобы посмотреть, как идут дела. Он был холеным, толстым мужчиной, и было удивительно видеть, с каким почтением относились к нему его жертвы. Он сделал вид, что не слышал, что сказал Делонг, но я мог представить, о чем он думал, потому что я слышал, что у него было мало сочувствия к кому—либо после того, как он “разорился” – еще одно свидетельство товарищества и доброжелательности, которые окружали игру.

Следующее замечание Кеннеди удивило меня.

– О, твоя удача изменится, Д.Л., – все называли его “Д.Л.”, поскольку игорные дома питают отвращение к настоящим именам и предпочитают инициалы, – твоя удача скоро изменится. Продолжайте работать со своей системой. Это лучшее, что ты можешь сделать сегодня вечером, если не считать ухода.

– Я никогда не уйду, – ответил молодой человек себе под нос.

Тем временем мы с Кеннеди остановились на выходе, чтобы сравнить данные. Мой отчет о поведении компаса только подтвердил его мнение.

Когда мы повернули к лестнице, нам открылся полный вид на комнату. Схема фаро заключалась в том, чтобы каждый час покупать сенатору Дэнфилду новый туристический автомобиль за счет игроков. Еще одна группа собралась у доски опасности, испытывая явное волнение, хотя я уверен, что никто не смог бы разумно оценить те шансы, на которые они шли. Два стола с рулеткой теперь работали на полную мощность, большая толпа все еще была у Делонга. Время от времени до нас доносились обрывки разговоров, и я уловил одну фразу:

– Де Лонг сейчас получает более ста тысяч за игру на этой неделе, я понимаю; бедный мальчик – это почти очищает его.

– В этом вся трагедия, Крейг, – прошептала я, но он не услышал.

Со шляпой, сдвинутой набекрень, и оперным пальто, перекинутым через руку, он неторопливо подошел, чтобы взглянуть в последний раз.

– Уже есть успехи? – небрежно спросил он.

– Дьявол… Нет, – ответил мальчик.

– Знаете, что я вам посоветую, совет человека, который видел высокую игру повсюду от Монте-Карло до Шанхая?

– Что?

– Играйте, пока вам не улыбнется удача, даже если это займет времени до завтра.

Надменная улыбка появилась на толстом лице сенатора Дэнфилда.

– Я намерен, – и изможденное молодое лицо снова повернулось к столу и забыло о нас.

– Ради всего святого, Кеннеди, – выдохнул я, когда мы спускались по лестнице, – что ты имеешь в виду, давая ему такой совет – ты?

– Не так громко, Уолтер. Я полагаю, он сделал бы это в любом случае, но я хочу, чтобы он продолжал в том же духе. Эта ночь означает жизнь или смерть для Персиваля Делонга и его матери тоже. Давай, давай выбираться отсюда.

Мы миновали внушительную стальную дверь и вышли на улицу, толкаемые опоздавшими посетителями, которые вышли из ресторанов после театра, чтобы несколько минут поиграть в знаменитом клубе, который так долго бросал вызов полиции.

Почти весело Кеннеди свернул в сторону Бродвея. На углу он заколебался, огляделся по сторонам и заметил мебельный фургон в середине следующего квартала. Кучер дергал упряжь лошадей, очевидно, чинил ее. Мы прошли мимо и остановились рядом с ним.

– Медленно езжайте перед клубом Веспер, – сказал Кеннеди, когда водитель наконец поднял глаза.

Фургон неуклюже двинулся вперед, и мы небрежно последовали за ним. Он свернул за угол. Мы тоже свернули. Мое сердце билось как кувалда, когда приближался критический момент. У меня закружилась голова. Что бы подумала эта веселая толпа за затемненными окнами дальше по улице, если бы они знали, что для них готовится?

Фургон грохотал, как троянский конь. Мужчина зашел в клуб "Веспер", и я увидел, как негр у двери подозрительно посмотрел на приближающийся фургон. Дверь с грохотом захлопнулась.

Следующее, что я помню, Кеннеди сорвал с себя маскировку, бросился на фургон и распахнул двери. Дюжина мужчин в возрасте и с кувалдами выбежали и поднялись по ступенькам клуба.

– Вызови резервистов, О'Коннор, – крикнул Кеннеди. – Следи за крышей и задним двором.

Водитель фургона поспешил послать вызов.

Резкие удары молотков и топоров быстро раздавались по толстому дубу наружной двери, окованному медью. Внутри послышался топот ног, и мы услышали скрежет, ужасный скрежет, когда закрылась внутренняя стальная дверь.

– Налет! Налет на клуб "Веспер"! – крикнул запоздалый прохожий. Толпа хлынула с Бродвея, как будто был полдень, а не полночь.

От ударов наружная дверь медленно поддавалась. Когда она поддалась, прозвучали быстрые гонги нескольких полицейских патрулей. Резервы были вызваны в нужный момент, слишком поздно, чтобы они могли “предупредить” клуб о готовящемся налете, как это часто бывает.

Не обращая внимания на рукопашную схватку позади меня, я прыгнул через обломки вместе с другими рейдерами. Стальная дверь преграждала всякое дальнейшее продвижение своей холодной синей бесстрастностью. Как нам было преодолеть этот последний и самый грозный барьер?

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Кеннеди и О'Коннора, спешащих вверх по ступенькам с огромным баком, утыканным болтами, как котел, в то время как двое других мужчин несли второй бак.

– Там, – приказал Крейг, – установите кислород там, когда он поставил свой собственный баллон на противоположной стороне.

Из резервуаров вели толстые трубы с запорными кранами и датчиками наверху. Из футляра под мышкой Кеннеди извлек любопытное приспособление, похожее на огромный крюк, с изогнутой шеей и острым клювом. На самом деле он состоял из двух металлических трубок, которые проходили в своего рода цилиндр или смесительную камеру над соплом, в то время как параллельно им проходила третья отдельная трубка со вторым собственным соплом. Он быстро соединил концы трубок от резервуаров с металлическим крюком, кислородный баллон был соединен с двумя трубками крюка, а второй баллон был соединен с другим. Чиркнув спичкой, он осторожно прикоснулся к соплу. Мгновенно последовал шипящий, плюющийся звук и интенсивная ослепляющая игла пламени.

– Теперь перейдем к кислородно-ацетиленовой паяльной трубке, – крикнул Кеннеди, направляясь к стальной двери. – Мы быстро разберемся с этим.

Едва он это произнес, как сталь под паяльной трубкой раскалилась добела.

Просто чтобы проверить, он отрезал головку стальной заклепки толщиной три четверти дюйма – на это ушло около четверти минуты. Однако было очевидно, что это не ослабит дверь заметно, даже если все заклепки будут пробиты насквозь. Тем не менее, они дали отправную точку для пламени ацетиленовой горелки высокого давления.

Это было великолепное зрелище. Потрясающий жар от первого сопла заставил металл светиться под горелкой, как в мартеновской печи. Из второго сопла выходила струя кислорода, под которой полностью таял горячий металл двери. Сила взрыва при выбросе сжатого кислорода и ацетилена привела к тому, что перед ним были видны мелкие брызги распавшегося металла. И все же это была небольшая дыра – едва ли в восьмую часть дюйма шириной, но четкая и острая, как будто циркулярная пила прогрызала себе путь через трехдюймовую доску из белой сосны.

Напряженными мышцами Кеннеди держал эту потрясающую машину разрушения и двигал ее так легко, как будто это был всего лишь луч света. Он был самым спокойным из нас всех, когда мы столпились вокруг него на почтительном расстоянии.

– Ацетилен, как вы, возможно, знаете, – поспешно объяснил он, ни на секунду не отрываясь от своей работы, – состоит из углерода и водорода. Когда он горит на конце сопла, он распадается на углерод и водород – углерод дает высокую температуру, а водород образует конус, который защищает конец паяльной трубки от самовозгорания.

– Но разве это не опасно? – спросила я, пораженная мастерством, с которым он обращался с паяльной трубкой.

– Не особенно, когда ты знаешь, как это сделать. В этом резервуаре находится пористая асбестовая набивка, пропитанная ацетоном под давлением. Таким образом, я могу безопасно перевозить ацетилен, так как он растворен, и вероятность взрыва сведена к минимуму. Эта смесительная камера, в которой я держу горелку, где смешиваются кислород и ацетилен, также спроектирована таким образом, чтобы предотвратить обратную вспышку. Самое лучшее в этом стиле духовой трубки – это легкость, с которой ее можно транспортировать, и любопытные применения, где она может быть использована.

Он остановился на мгновение, чтобы проверить дверь. На другой стороне царила тишина. Сама дверь была такой же прочной, как и всегда.

– Ха! – воскликнул один из детективов позади меня, – эти новомодные штуки – не все, чем они кажутся. Теперь, если бы я руководил этим шоу, я бы взорвал эту дверь в царствие небесное.

– Разрушить дом и убить несколько человек, – ответил я, горячо возмущенный критикой Кеннеди. Кеннеди сделал вид, что не слышит.

– Когда я отключил кислород в этой второй струе, – продолжил он, как будто ничего не было сказано, – вы видите, что горелка стала просто нагревать сталь. Я могу нагреть примерно до шестидесяти трехсот градусов по Фаренгейту, и пламя будет оказывать давление в пятьдесят фунтов на квадратный дюйм.

– Замечательно! – воскликнул О'Коннор, который не слышал замечания своего подчиненного и наблюдал за происходящим с нескрываемым восхищением. – Кеннеди, как тебе вообще пришло в голову такое?

– Ну, ты знаешь, аппарат используется для сварки, – ответил Крейг, продолжая спокойно работать в нарастающем волнении. – Я впервые увидел его в действии при починке треснувшего цилиндра в автомобиле. Цилиндр был отремонтирован, его даже не вынимали. Я видел, как мастер приваривает новые зубья и наращивает старые изношенные зубья на зубчатой передаче, как новые.

Он сделал паузу, чтобы мы могли увидеть ужасно нагретый металл под пламенем.

– Ты помнишь, О'Коннор, когда мы говорили по дороге о налете? По железной дороге под нами проехал вагон с железным ломом. Они часто используют эту духовую трубку, чтобы разрезать его. Вот что навело меня на эту мысль. Видишь. Теперь я включаю кислород во втором сопле. Паяльная трубка больше не является инструментом для соединения металлов вместе, а для их разрезания на части. Сталь горит так же, как вы, возможно, видели, как горит часовая пружина в банке с кислородом. Сталь, твердая или мягкая, закаленная, отожженная, хромированная или закаленная, все это горит так же быстро и так же легко. И это также дешево. Этот рейд может стоить пару долларов, что касается паяльной трубки – большая разница по сравнению с потерей тысяч долларов, которая последовала бы за попыткой взорвать дверь.

Последнее замечание было спокойно адресовано сомневающемуся детективу. Ему нечего было сказать. Мы стояли в благоговейном изумлении, когда факел медленно, неумолимо прочертил тонкую линию вдоль края двери.

Минута за минутой проносились мимо, пока линия, прожженная паяльной трубкой, ползла прямо сверху донизу. Мне показалось, что прошли часы. Неужели Кеннеди собирался прорезать всю дверь и позволить ей с грохотом упасть внутрь?

Нет, я видел, что даже при беглом осмотре двери он довольно хорошо знал расположение засовов, вделанных в сталь. Один за другим он прорезал их насквозь и разрезал, словно сверхчеловеческим ножом.

Мне было интересно, что происходит по ту сторону двери. Я с трудом мог представить себе ужас игроков, попавших в собственную ловушку.

Быстрым движением Кеннеди выключил ацетилен и кислород. Последний болт был срезан. Легкий толчок руки, и он распахнул некогда неприступную дверь на изящно закрепленных петлях так легко, как будто просто сказал: “Сезам, откройся”. Перед нами зияла пещера разбойников.

Мы бросились вверх по лестнице. Кеннеди был первым, О'Коннор следующим, и я едва ли на шаг позади, а остальные люди О'Коннора следовали за нами по пятам.

Я думаю, что мы все были готовы к какой-то игре с оружием, потому что мошенники были отчаянными персонажами, и я сам был удивлен, не столкнувшись ни с чем, кроме физической силы, которая была быстро преодолена.

В теперь уже беспорядочном богатстве комнат, размахивая ордерами на арест в одной руке и пистолетом в другой, О'Коннор крикнул:

– Вы все арестованы, джентльмены. Если вы будете сопротивляться и дальше, вам придется несладко.

В одном конце комнаты в безмолвном изумлении толпилась поздняя веселая компания игроков, включая самого сенатора Данфилда. Они рассчитывали на что угодно, кроме этого. Бледное белое лицо Делонга среди них было похоже на призрак, когда он стоял, тупо глядя по сторонам и все еще безумно крутя перед собой колесо рулетки.

Кеннеди подошел к столу с буквой "а" с ломом, который он отобрал у одного из наших людей. Хорошо направленный удар разрушил механизм хрупкого колеса.

– Делонг, – сказал он, – я не собираюсь разговаривать с тобой, как твой старый профессор в университете, или как твой недавний друг, француз с системой. Вот с чем ты столкнулся, мой мальчик. Смотри.

Его указательный палец указал на хитроумную, но теперь запутанную и скрученную серию крошечных проводов и электромагнитов в сломанном колесе перед нами. Тонкие щетки направляли ток в колесо. Еще одним ударом лома Крейг показал провода, идущие через ножку стола на пол и под ковер к кнопкам, управляемым человеком, который управлял игрой.

– Ч—что это значит? – тупо спросил Делонг.

– Это означает, что у вас было достаточно мало шансов выиграть в честную игру в рулетку. Но колесо очень редко бывает прямым, даже при всех шансах в пользу банка, как они есть. Эта игра управлялась электричеством. Другие механически управляются тем, что иногда называют "ухом мула", и другими устройствами. Ты не можешь победить. Эти провода и магниты могут быть сделаны так, чтобы притягивать маленький шарик в любой карман, который пожелает оператор. В каждом из этих карманов есть маленький электромагнит. Один набор магнитов в красных карманах соединен с одной кнопкой под ковром и батареей. Другой набор в черных карманах соединен с другой кнопкой и батареей. Этот шар на самом деле не из платины. Платина немагнитна. Это просто полый шар из мягкого железа, покрытый платиной. Какой бы набор электромагнитов ни был под напряжением, он притягивает мяч, и с помощью этого простого метода оператор может позволить мячу выпасть на красное или черное, как он пожелает. Другие подобные устройства управляют нечетными или четными и другими комбинациями с других кнопок. Специальное соглашение позаботилось об этом числе "17". Во всем этом месте нет ни одного честного игрового автомата – я бы даже сказал, во всем городе. Все это криво от начала до конца – люди, машины…

– Эту машину можно заставить победить меня, включив пробег “17” любое количество раз, или красный, или черный, или нечетный, или четный, больше “18” или меньше “18”, или что-нибудь еще?

– Все, что угодно, Делонг.

– И у меня никогда не было шанса, – повторил он, задумчиво перебирая провода. – Они разорили меня сегодня ночью. Дэнфилд, – Делонг повернулся, ошеломленно оглядываясь в толпе в поисках своего бывшего друга, затем его рука метнулась в карман, и оттуда сверкнул маленький пистолет с рукояткой из слоновой кости, – Дэнфилд, ты сам виноват. Ты погубил меня.

Кеннеди, должно быть, ожидал чего-то в этом роде, потому что он схватил руку молодого человека, ослабленную беспутством, и повернул пистолет вверх, как будто он был в руках простого ребенка.

В самом дальнем углу комнаты последовала ослепительная вспышка и огромное облако дыма. Прежде чем я успел собраться с мыслями, в противоположном углу появился еще один. Комната была заполнена густым дымом.

Двое мужчин возились у моих ног. Одним из них был Кеннеди. Когда я быстро спустился, чтобы помочь ему, я увидел, что другим был Дэнфилд, его лицо побагровело от ярости борьбы.

– Не волнуйтесь, джентльмены, – услышал я крик О'Коннора, – взрывы были всего лишь вспышками официальных полицейских фотографов. Теперь у нас есть все доказательства. Джентльмены, теперь вы тихо спуститесь к патрульным фургонам внизу, по двое. Если вам есть что сказать, скажите это судье ночного суда.

– Держи его за руки, Уолтер, – пропыхтел Кеннеди.

Я так и сделал. С ловкостью, которая сделала бы честь карманнику, Кеннеди залез в карман Дэнфилда и вытащил какие-то бумаги.

Прежде чем дым рассеялся и порядок был восстановлен, Крейг воскликнул:

– Отпусти его, Уолтер. Вот, Делонг, вот расписки против тебя. Разорви их – это даже не долг чести.