Читать книгу: «Меняя реальность»

Глава 1 - Шестой

При срыве реальности ремни

пристёгивать бесполезно.

Автор - автор

Прогуливаясь между двумя точками – густо населённой вьюнами клумбой и дорожным знаком «стоп», Синица размышлял о том как ему следует поступить – встретить гостя вежливо, чтобы направить события по добродушному сценарию, либо же не церемониться и просто молча вдарить от всей души прямо во вражескую физиономию. Второй путь самый простой, но к доверию не склоняет, а Синице нужно было непосредственно доверие оппонента. Минус загнанной псами лисы на охоте в том, что ластиться она не станет, как ни старайся. Синица был загонщиком номер Шесть, и расположить к себе беглеца априори не мог. Какой дурак будучи в бегах внезапно проникается к своим врагам и слезливо изливает душу? Если хорошенько порыться в памяти – ни одного не найдёшь. По крайней мере познаний у Артёма Синицына на этом поприще не было. Но надежду терять – это не в его стиле. Надежду теряют только глупенькие слабаки, а он умный, да ещё и сильный в некотором смысле.

Вообще Артём проснулся недавно. Да и что вообще можно обозвать таким словом, если не банальное пробуждение ото сна со звоном будильника? На ум ничего более не придёт, а Артём вот взял и проснулся дважды подряд. Сначала, когда стрелки на часах к семи подползли и немелодичный зов потребовал восстать из сна, а затем и после, глядя на себя в грязненькое зеркало собственной ванной. Просто «проснулся». И никак иначе этот феномен не назвать. Внезапно Артёму вдруг стало понятно всё предельно и также предельно пофиг. И на работу идти – пофиг, и не идти тоже – пофиг. Пофиг всё вообще.

Нормальные люди зовут это «депрессией», но у Артёма её не было. Он как бы взглянул на весь мир и на себя в частности со стороны и увидел шкурным зрением, третьим глазом, если изволите, вообще всё. Крошечные игры людей в важных персонажей с красивыми званиями вроде «директор», «главный», «лучший» или ещё страшнее «кредит», «коммуналка», «ипотека». Всё это потускнело и выстроилось перед глазами в детскую песочницу, только масштабами побольше. И все эти важные люди вдруг обрели лопатки, ведёрки и начали с серьёзными лицами строить куличики, считать, оценивать рентабельность. Артём и себя увидел, стоящим босыми ногами в песке с красивым голубым совочком и красным ведёрком и отчётливо услышал как вместо привычных слов про дедлайны начальник требовал строить самые ровные и красивые куличики. Вот тебе игра, Артём Валерьевич, иди лепи куличики, чего стоишь.

Это точно не депрессия. И даже не кризис среднего возраста – красного кабриолета и орды любовниц не хотелось. Артём, как и каждый уважающий себя человек, прекрасно мог налегке выдать тысячу и одно «не хочу» и «не нравится», но вдруг осознал, что заменить эти слова нечем. Ни одного «хочу» за долгие годы труда в компании и проживания на отдельной собственной жилплощади, не накопилось. Даже душераздирающий роман с роскошной женщиной не хотелось. Со скромной и любящей тоже не хотелось. Потому что странно это – лепить куличики со сложными лицами, а потом идти из офиса в другую песочницу под названием «дом» и лепить куличики ещё и там.

Чего ему хотелось на самом деле, не понимал, но чувствовал, что оно где-то есть и куда-то зовёт пробудившееся нутро всеми своими могучими магнитными невидимыми силами.

Для Артёма всё было кончено именно в эту минуту. И оплакивала его душу только слезливая капелька запотевшего зеркала.

Артём капельку вытер. Ныть ему тоже не хотелось. Категорически.

«А чего тебе надобно, старче?» - Голос золотой рыбки зазвенел в ушах, словно кто-то включил мультфильм и тут же потух. Только эхо протяжно отдавалось в сознании ядовитым вопросом «чего».

Ну, Артём и задумался. Хорошо так задумался, на долгие месяцы, не делая никаких резких движений и не предпринимая патологически неверных решений. Просто решил плыть по течению, пока голова активно работает, выискивая из миллиона «хочу» те звенящие и особенные, от которых душа поёт. Душу он не слышал. Точнее не знал как она вообще поёт и что это выражение значит. Всё что у Артёма пело – это желудок перед обедом, но вряд ли его можно считать душой.

Но вот нашлось, накатило тихонечко рекламным плакатом метр на два на остановке, а внутри вдруг сжалось всё и больно кольнуло куда-то от ребра под глотку. И тут же стихло. Нет, это не инсульт.

Душа пела об отпуске. Вынуждала подслеповатый взгляд полусонного человека скользить по изображению океана, шелестела на уши ветром, подобно бегущей от волны гальке, копилась солью на подсохших губах. Душа скромно мурлыкала об океане и возможности наблюдать за затухающим солнцем. Просто хотя бы разок оказаться в глади воды, пока волна услужливо ластится к ногам. Доля секунды, а потом убегает. И гадаешь каждый раз вернётся ли к тебе или просто подразнит вдалеке, выманит подойти поближе и игриво окатит с ног до головы холодными пенными барашками.

Артём подумал что этого он и хочет – поиграть с волной в догонялки и испытать на себе все мирские ощущения: как мокрая рубашка к телу липнет, как песок забивается между пальцев, а потом оказывается везде – в носках, в кедах, даже в белье. Как туда попал – угадай.

Скромное крошечное желание длиной в пол минуты, но зато его, священное и непоколебимое Артёмовское желание.

И в подобном порыве жизни и души было столько, что впору захлебнуться. И какое-то интересное ощущение бытия. Словно сливаешься со всем миром, становишься мелкой капелькой, но в то же время обособленно зришь сквозь океан и видишь не глазами, а нутром, всё-всё-всё. Включая мелкий гравий на том берегу безгранично огромного океана и пролетающую в облаках чайку. И почему-то океан ощущается везде, даже в пригоршне дождевой воды. Как будто вся в мире вода – любая – это нечто единое с Артёмом и вообще со всем вокруг. И это ощущение затягивает глубоко, словно самая настоящая бездна. Обычно принято бояться бездны, но Артём отчётливо знал что в ней нет ничего зловещего и, скорее всего, непременно окажется его собственное отражение. Почему думалось именно так – обоснований не было, но думалось естественно, свободно, как само собой разумеющееся.

Так и начал собирать образы, с интересом рассматривать мир вокруг – от чего ещё больно кольнёт в грудине или заноет под ребром. Природа отвечала мгновенно, иногда какими-то странными путями: то обрывками чужих фраз, врезающимися в уши, то постоянно повторяющимися цифрами на часах, то внезапными исполнениями сиюминутных желаний. До странного дошло – клубники захочешь, так девочки из соседнего отдела непременно угостят. Даже в октябре.

Артём стал наблюдать за миром активнее, начал выстраивать теории, даже завёл себе тетрадь где скрупулёзно записывал что из задуманного сбылось само собой, а что вот хочется, но ни в какую. Связи не увидел, расстроился, но записывать продолжил. Тетрадь становилась всё толще, постепенно разрастаясь до целой книги и норовила раскинуться на второй том. Тёма не анализировал, не пытался вычленить какие-то смыслы, а писал всё что варилось в голове, после привыкая уже слышать иные интонации собственного сознания, о которых ранее не подозревал. Постепенно чужие навязчивые идеи и шаблоны в виде «нужно вот так, а не так как ты делаешь» померкли и растаяли. Важного становилось всё меньше и меньше, ценного – наоборот. Артём Валерьевич внезапным для себя образом научился смотреть не на поверхность, а в самую суть вещей и видеть не их характеристики и строение, а душу. Можно сказать – сакральный смысл. Видеть-то видел, а связать в какую-то простую логическую цепочку, коей можно было всё объяснить, не мог.

Вопросов становилось нет, не больше. Меньше. Постепенно их вообще задавать расхотелось, ибо ответы зачастую лишь забрасывали ворохом ненужных понятий и слов, сумбурных значений и уводили скорее в попытку понять значения этих самых значений. В общем, вопросы – это усложнения. А Артём был адептом простоты.

Вот есть, к примеру, небо, и какая разница почему оно голубое, если куда интереснее понять – как в него взлететь. А если не думать как, то почему нельзя просто взлететь и всё тут. Ответов, как и полагается, не было. Но Артём отметил про себя, что запретов тоже не было. Просто никто не летал и это было нормально. А Тёма за свою жизнь понял, что понятие нормы совершенно растяжимое и субъективное, а потому пришел к выводу что чтобы полететь, нужно просто жить среди людей для которых летать – нормально. Вот и весь ответ. Ведь если летать «нормально», то никто не скажет что это невозможно. Шмели же летают. А вроде не должны. И это вообще-то «нормально».

С понятием «нормы» у Артёма тоже было по-своему и настолько безгранично обширно, что он зачастую забывал удивляться тому, чему все вокруг спокойно искренне удивлялись. Если бы сейчас мимо него пролетела старушка с авоськами, пересекая траекторию «магазин – дом», он бы точно не удивился, а кивнул про себя «я же говорил». Шатать в разные стороны логику, нормы и запреты у Артёма было естественной привычкой от рождения и запретов он себе никогда не ставил, потому как не видел в этом смысл. И всегда твердил «если хочешь – просто сделай это». В ответ получал довольно много слов, которые, как всегда, были банальными отговорками, лишь бы свои собственные запреты защитить. И Тёма понял ещё одну простую вещь – людям очень нравится себе что-то запрещать. Настолько, что они запрещали себе всё что хотели бы иметь. До собственных нежных желаний людям дела не было, а мечтать они вообще никогда не пытались. Даже о какой-то сиюминутной глупости. Тут же отвечали «нет нельзя» и закидывали ворохом причин. Запретили себе и всё тут. А самым глупым, по мнению Артёма, был запрет на счастливую жизнь. Но, пожалуй, этот запрет боготворили окружающие сильнее всех, даже писали огромные оды со сложными сплетениями обстоятельств почему всё-таки «нельзя» и охотно делились с другими множествами выдуманных причин почему ещё можно сказать себе «нет». Единственное чего Артём так и не мог простить человечеству – это ещё большую страсть эти самые запреты обсасывать как вкуснейшую конфету и наигранно страдать. То что страдания были наигранными знали все, а когда их изобличали, впадали в ярость и тыкали пальцем в бесчувственного разрушителя запретов. Ведь им же нельзя! Как он смеет говорить своё глупое «так купи ты себе эту чертову дорогую клубнику, наешься вдоволь и больше не мучайся».

Стало интересно каково это – заигрывать с людьми. Что если дойти до неслыханного и самому начать говорить о своих потребностях вслух. И, о чудо, окружающие словно ждали этого, постепенно превращаясь в волшебных фей и джинов.

- Чего изволите, Артём Валерьевич?

Дошло до смешного и практически невероятного – скажет приятелю про какое-нибудь мероприятие, куда хочет попасть, как на тебе – и билеты и место ночлега, и всё что хочешь.

Артём начал побаиваться. Сомневаться в реальности происходящего, но душа-то пела уже во всю. Душу он уже слышал так отчётливо, что не сразу сообразил что это она. Просто знал, что внутри всё уже не болит, а словно поёт и ластится тёплой шерсткой о рёбра и лучится во всю какой-то непоколебимой вселенской любовью. И ведь хрен её заткнёшь.

А вокруг всё такое смешное, красочное и какое-то совсем нереальное. Вроде и лица у людей серьёзные и куличики все лепят также сосредоточенно, да и сам он процессу отдаётся с фантазией, с интересом, но как будто в затяжном нескончаемом сне.

И как проснуться не знает. И спит ли на самом деле – тоже. Ведь он уже дважды подряд проснулся.

И уже практически не разделяет где сны, а где пресловутая банальная реальность.

К доктору бы сходить стоило, просветить череп навылет и узнать что за гадость вызывает в нём такой яростный приступ счастья. Но Артём никуда не идёт, а зачем-то замедляется, замирает посреди городской суеты, наблюдая и зрением, и шкурой, и нутром.

Уголки губ сами вверх тянутся, выстраиваются в ироничную улыбку. Стоит глаза потереть, сфокусироваться на моменте и вроде как не спишь, вроде как адекватный. Тёма даже позлился на коллегу из вежливости, обсудил какой он гад целых три раза, но на четвертый интерес к сплетням потерял, как и к остальным «важным взрослым вещам». Не хотелось ему чтобы то мягкое и тёплое в грудине вдруг снова начало яростно скрести когтями о позвоночник и с оскалом на прохожих кидаться. Вот тогда и заметил, как некоторые добрые с виду личности, зачем-то вынашивают и распространяют некую тёмную субстанцию, которая словно сочится из их ртов ядом, проникает в чужие сердца и делает их тяжелыми и тусклыми. Сами по себе личности ничего такого не делают, даже испытывают дискомфорт и страдания, но так яростно, что рядом с ними непременно вспыхивает какой-нибудь защитник и идёт скандалить во имя справедливости. Удивительно, что проблемы случаются у защитника, а у ядовитых людей проблем не бывает никогда, только большие грустные глаза жертвы. Для любого вокруг они невинны, для Артёма же – полные зловещего яда твари, готовые во имя собственного страдания безжалостно изводить самых близких. «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе». Это знание помогло Артёму в важный момент притвориться дурачком и даже спасло от увольнения. Теперь Тёма за своим пушистым зверьком в груди тщательно следил и в обиду его никому не давал, даже если мир вокруг рушился. А рушился он регулярно с девяти до восемнадцати ноль-ноль. В восемнадцать ноль-ноль все дружно объявляли мир спасённым и уходили спасать другие миры, уже свои личные.

Впервые у Артёма наступил в жизни полный дзен и уверенное стопроцентное счастье.

И всё это в одном моменте.

Сколько времени с тех пор прошло – неизвестно. Впрочем, это и не важно. Само время словно остановилось, а вселенная расширилась настолько, что Тёма вдруг удивился её невероятной безмерности и проникся ощущением бесконечности от макушки до пят. Она безгранична. Вперёд и назад. И даже вправо и влево – безгранична.

Тёма ещё кое-что заметил, что не вписывалось в нормы реальности никаким образом. В частности слова, настроения и даже лица окружающих людей.

Случилось это так. Стоял себе, тупил в телефон у кофемашины в гордом одиночестве, ругался с козлом на том конце интернета, и вдруг внезапно для себя вместо обидного оскорбления проникся к засранцу и яростно написал «у нас здесь явно недопонимание, ты же на самом деле классный чел и для срача у нас повода нет». Пальцы сами по клавиатуре смартфона бегали, словно за Артёма кто-то другой это всё писал. А потом...

Ощущение было, словно неведомая сила схватила его за всё тело разом и потащила со сверхсветовой скоростью куда-то в сторону, да так быстро, что даже вдохнуть невмоготу. Обычно так задыхаются когда с высоты падают, но Артём стоял строго вертикально у кофемашины и никакой галактики не пересекал явно. Тащило его столь быстро, что антураж офиса замелькал смазанными пикселями, растёкся чернильными завитками в воде и ослепил белым шумом взгляд. Тёма даже пошатнулся, схватился за стол рефлекторно, чтобы уже тащить перестало, с трудом пересиливая грандиозный порыв ветра, отчаянно бьющий в лицо, но обнаружил что этот жест, требующий титанических физических усилий, предпринять запредельно легко. И не стоило так лупить о столешницу. Никуда он не летит, ничего не происходит. Кофе льётся себе с тихим рокотом здоровенной машины и всё вокруг на месте.

Мурашки пробежались по спине, высыпались по плечам и макушке, съежились и разгладились. Тёму бросило в жар, ошпарило кипятком чужого инопланетного воздуха в какой-то иной параллельной вселенной, с бежевыми оттенками всё того же до боли знакомого интерьера офисной трапезной, но какой-то... иной?

Всё здесь иное.

Но ничего и не изменилось.

Только козёл на том конце интернета внезапно ответил очень вежливо и сдержано. И даже хорошего дня пожелал, между прочим. Тёма выключил смартфон, спрятал его в задний карман джинсов и уперся уже обеими руками в столешницу. Постоял, пошатался с пятки на носок, выпрямился и слегка затравленно оглянулся. Вдруг из-за угла на него нападёт стайка санитаров со смирительной рубашкой. Артём решил, что сопротивляться будет. Непременно будет. Просто хотя бы ради того, чтобы всклокоченные напряжением внезапного путешествия через вселенную нервы выпрямить одним точным ударом в чью-то харю. В общем, виноватых не наблюдалось, а страх между тем по лопаткам бегал. Или не страх, ибо так определить своё состояние Артём не мог. Не подходил этот ярлык.

Температура воздуха здесь выше градусов на пять точно, воздух... как будто бы гуще от этой жары, но между тем и лёгкий невесомый. Иной какой-то, непривычный и вдыхается с какими-то сливочными нотками на языке. Тёма подумал что его знобит, но ощущение инородного климата не покидало. Точно также с севера прилетаешь на юг, берёшь свою ручную кладь и делаешь шаг из самолёта. Тут же власть салонного кондиционера прекращается и душный южный воздух обнимает тебя до капелек пота между лопаток и не покидает до самого отлёта на дождливую северную родину. Тёма ощущал воздух именно так и воспоминание о секундном путешествии через всю галактику ерошило ему загривок потусторонними ощущениями здорового ужаса.

Артём был на волоске от желания ворваться в кабинет и сообщить всем коллегам что его похоже клинануло какой-то нездоровой бациллой и срочно нужно проверить психическое здоровье и вестибулярный аппарат.

Кофе он взял, потому что пришел за ним и пока сознание металось от истерики к спокойствию, логично выполнил традиционный офисный ритуал и пошел к своему рабочему месту. Открыл дверь в кабинет и замер.

На него смотрели всё те же коллеги, абсолютно те же самые, что и были до гипер прыжка, но... другие. Вся эта их чуждость блистала на него светлыми добрыми взглядами, полными священной наивности и доброты, сияла мягкими искренними улыбками и чистыми открытыми жестами. Он узнавал коллег, но готов был поклясться что видел каждого из них впервые.

Теперь волосок истерики натянулся сильнее, а вместе с ним и дурацкая улыбка проявилась на лице абсолютно синхронная с окружающими.

Тёма чувствовал себя пришельцем и очень боялся что местные всё поймут и накинутся на него, раздирая на части несчастного путешественника в чужие миры.

Инопланетяне сияли каким-то непривычным светом. Они были какие-то особенно яркие, лица их лучились сочувствием и сопереживанием, но не к расстроенному Артёму, а вообще, друг к другу. Каждый стремился прислушаться к ближнему, подсказать, чем-то помочь. Все они словно представляли лучшие версии себя, в контраст тем, другим, раздраженным, от которых Синица упорхнул делать кофе, лишь бы сбежать. Коллеги мило беседовали в пол голоса, невинно шутили, говорили вежливо и учтиво. Даже особо буйный притих и голоса не подавал. Привычной ауры напряжения не существовало и дышалось на редкость свободно и легко. Эта всеобщая аура добра в желтовато-ванильной подсветке слишком яркого, по меркам Артёма, солнца, в ужас и вгоняла. Привычная реальность обычно щерилась острыми углами и колола то в левый, то в правый бок внезапными неожиданными пируэтами и тащила его как на американских горках то вверх, то вниз, а теперь текла неторопливо, мягко и бережно. А одна из коллег совершенно неожиданно угостила Артёма конфеткой без всякой на то причины и без просьбы срочно спасти от очередного конца света, чем вызвала устойчивый шок.

Вторая половина дня прошла напряженно и долго.

Чужая планета, а Тёма считал её именно такой, была намного ярче его родной. Краски здесь словно сочились из каждого предмета, а взгляд фокусировался легко и непринужденно. Беглый мучающий диалог в голове обрывался по желанию и не нужно было с ним бороться. Люди вокруг смотрели с теплотой и помогали во всём, даже если не просишь. Кто-то подманивал под козырёк рядом встать, потому что дождь пошел, кто-то последнюю булочку уступал, кто-то прощал безбилетный проезд, кто-то просто делился приятными рассуждениями о розовой клумбе и желал всего самого хорошего. Просто так. Без причины. Тёма тоже клумбой любовался и гадал откуда здесь розы, ведь раньше был голый зелёный газон с залысинами. Постепенно воспоминания и о газоне стиралось. Из памяти и даже из тетрадок. Только с бумаги с запозданием. Тёма листал свой импровизированный дневничок и удивлялся – как он мог смотреть на некоторые вещи, но не видеть их в упор. Даже целый парк с заботливо высаженными сакурами и ровно остриженным газоном пропустил. А ведь он у дома...

Тёма качался на стуле, смотрел в потолок и откровенно наслаждался этой новой доброй вселенной с её улыбающимися людьми, которые изо всех сил стремятся быть добрыми и помогать друг другу во всём. Почему раньше всего этого не было? И с родителями зачем-то ссорился... Странный какой-то этот Артём из прошлого. Совсем не похож...

Тёма резко выпрямился.

Сознание потянулось к неприятному воспоминанию о прошлом и почему-то ничего не нашло. Все кадры словно выбелились и частично заполнились новыми. Только будто бы недосмотренные сны – обрываются, путаются, лопаются мыльными пузырями, стоит приблизиться.

Хоть убей, а ни один диалог из прошлого до конца вспомнить не может. Любой день затянут кромешным туманом и облаками, и образы настолько размытые, словно кто-то закинул акварельки его жизни в воду и хорошенько потряс. Бумага впитала в себя всё, спутала и вылилась в космическую бесконечную пустоту с вкраплением мгновений-звёзд. Таких далёких, что ни одно не разобрать.

Артём нахмурился, потёр переносицу, но воспоминания так и не выстроились в ровный рядок.

Артёмова прошлого не существовало.

Априори.

Потому что Артёма в этой вселенной раньше и не было...

День сменялся другим, третьим, четвёртым, воспоминания деформировались. Тёма решил узнать что у других людей. Помнят всё. Даже с охотой пускаются в долгие рассказы с деталями и сочными красками. Только стоит их поймать на вранье о прошлых словах, как тушуются и говорят что этого не было и это он сейчас врёт.

Но Артём не врал. Он вообще никогда не врал и всегда говорил прямо и открыто, чем вызывал не такую уж и трепетную любовь к своей персоне. Только иначе он не умел, и не хотел утруждаться необходимостью запоминать каждую сказанную ложь или внешние очертания образа, что скорчишь однажды и прилежно выдерживаешь всю оставшуюся жизнь. У Синицы было одно лицо для всех, с легкой флегматической усталостью, но справедливое, честное и искреннее. И ведь другие тоже искренними добрыми глазами на него таращились и удивлялись тоже искренне. Откуда, дескать, ты такое вообще придумал. А «такое» было скрупулёзно записано в тетради, отмечено синими буквами чернил на полях истории и совершенно определённо «было».

Тёма верил в людей и не думал что такой мелкой ложью станет заниматься абсолютно каждый, поэтому винить окружающих в гнильце не спешил, да и не хотел видеть в людях только ужасное. «Это какой-то эгоцентричный прикол», - рассуждал он в своей голове, - «ибо я в точности убеждён что каждый хочет быть хорошим. Просто каждый. И у каждого мотивы кристально чисты. Нет необходимости во вранье. Просто нет». И в сознании вдруг выстроились все персонажи его мира в один ряд и каждый с тёплой улыбкой кивнул «да, мы хотим быть хорошими, правильно вы рассуждаете, Артём Валерьевич». Даже у злодеев мотивы чистые и светлые. Ошибка только в одном – заставлять окружающих думать, что твоё благо какое-то «всеобщее». Тотальная ошибка новичка, который решил изменить мир к лучшему. Тёма знал, что у каждого «лучшее» совершенно своё и особенное, такое что как ни старайся, не воссоздашь. И счастье у всех тоже разное. И только дураки думают что их счастье – это априори правильно. Потому что если счастьем Артёма Валерьевича Синицына накрыть мир, то как минимум каждый второй взвоет, а каждый третий сообщит что такой благой мир – абсолютнейший ад. До этой мысли легко догадаться, достаточно взять чужую жизнь, абсолютно любого человека, и хотя бы один единственный день прожить именно так как живёт он. С точностью до мельчайших событий сконцентрировать всё своё внимание на чужих ценностях, чужом «хочу» и чужом «важно» и тут же взвоешь. Да и пяти минут хватит. Кто же выдержит осознание того, что его любимые ценности превращаются в неважный мусор? Кто осмелится сказать что его любимый человек, прекраснейший из прекрасных, оказался занудным уродцем в чужих глазах. А какой виртуоз выдержит насильного запрета пиликать на любимейшей скрипке? А ведь это важно было для него, а не для того, другого, в чьей шкуре теперь фокус внимания должен сместиться на садоводство, например. Насилие чистой воды. Уничтожать свою личность и жить по приказу и требованиям других – вот он ад. А потому злодеи и герои с их идеальной картиной мира должны взяться за ручки и дружно ускакать в сторону заката, пока не скроются за горизонтом, и творить свои великие дела во благо всего человечества где-нибудь далеко-далеко, где никому не помешают.

Тёма улыбнулся.

А потом съежился на кровати, обнял подушку и уставился на открытку на стене. Перед взором предстала лазурная гладь воды, увенчанная мраморными гладкими стенами, окруженная на возвышенности сочными зелеными елками и соснами.

Пожалуй, такой рай некоторые тоже сочтут адом. А потому лучше мир не менять, оставить его таким какой есть – свободным, вольным, полным крошечных маленьких раев, совершенно не похожих друг на друга, от чего не менее красочных, чем зеленоватое мраморное озеро на открытке. И люди в этих маленьких чудесных мирах горят как крошечные звездочки на ночном небосклоне, сияют улыбками, зажигая в толпе новые звёзды-улыбки.

Пусть таких будет просто чуточку больше.

Это единственное, чего Тёме хотелось.

Больше ничего.

С этими мыслями Артём уснул и спал так сладко, как никогда в жизни. Снилась ему бирюзовая гладь воды, отражающая могучие громадные сосны, упирающиеся шпилями в тяжелый северный грозовой небосвод. Испещренная узорами мраморная гладь скал, сколотая рабочими столь искусно, что даже капля воды не может задержаться на поверхности и скатывается вниз. Пружинистое дуновение ветра под крыло, вздымающее крошечное тело вверх и такие же как он – чайки. И не было у него ничего, кроме мгновения и устойчивого порыва ветра под крыло. Только безграничная свобода и манящая даль неизведанного.

Будильник зазвенел ровно в семь, полностью разрушив романтические настроения грядущей ночи. Выдернул в реальность так стремительно, что раздразненное сладостным сном сознание ещё несколько минут сопротивлялось, стараясь сначала наощупь выключить будильник, а потом и вернуть насильно те самые ощущения, от которых мгновение назад жизнь казалась невероятно счастливой. Борьба была заведомо проиграна. Пришлось подняться в постели, потереть нежелающие видеть мир глаза и разлепить-таки веки. Давалось это Артёму с трудом, хоть и раздражения по поводу навязанного пробуждения не было. Просто хотелось ещё немного полетать – когда такая возможность подвернётся в следующий раз?

Глаза увидели одеяло и мгновенно ощущения сладостной теплоты пробрали до мурашек, и сделалось так отчаянно хорошо, что вставать расхотелось ещё сильнее. Теперь и чайки померкли в сравнении с теплотой уютного гнездышка перьевого одеяла и мягкой подушки, но вставать всё равно нужно было – об этом второй раз напомнил будильник.

Синица вытряхнул себя из постели, потянулся за штанами и завис на мгновение, соображая почему они лежат дальше и не там, где были оставлены. А может это он такой невнимательный стал и так затерялся в своих размышлениях, что и внимания не обратил куда бросил их. Надел, добрёл до ванной, чертыхнулся, снял и полез в душ. Так же сонно вытерся полотенцем, натянул всё те же штаны, нашарил в шкафу худи и протопал, покачиваясь, на кухню. Аромат кофе приятно щекотнул нос, раздразнил вкусовые рецепторы, а взгляд наконец-то соизволил сфокусироваться на белой ребристой чашке с лёгким дымком. Свежий. Горячий.

Тёма поспешил уместиться за стол, пододвинул к себе чашечку, облизнулся, но был обломан тяжелой рукой, опустившейся на запястье.

- Куда? Это я себе налил. – Мужской добродушный голос, разлился по комнате мягко, с бархатной теплотой, но такой уверенностью, что сопротивляться ему не хотелось. Глава семьи говорил, не иначе. – Вон на плите есть ещё, налей себе, если хочешь.

Над Артёмом нависал мужчина лет пятидесяти в голубой рубашке и тёмно-синем костюме. Улыбался он мягко, а в глазах таилось отеческое тепло. Вроде как и пожурил, но при этом сочился каким-то нежнейшим восторгом и радостью долгожданной встречи.

Тёма сразу понял – это его отец. Да только не его отец на самом деле. Этого мужчину он видел впервые в жизни. Противный холодок проскользнул по спине, рассыпался мурашками по лопаткам и вылился в нервную испарину. Довольно привычное ощущение в последнее время. Кухня тоже была не его. Всё было не его. Уже лет десять как Артём Валерьевич проживает на скромной жилплощади в тридцать шесть квадратов с крошечной кухней, где едва умещается два человека, не то чтобы стол. А эта кухня просторная, в ней при желании можно балы устраивать – даже паркет имеется и красивая хрустальная люстра прямо по центру высокого потолка.

Это не его дом. Этого человека он не знает, но вместе с тем признаёт нутром как родного отца, которого к тому же ещё и любит. И чувства эти бурлят одновременно настолько неистово, что Тёма как сидел молча, так и продолжил сидеть, разве что чашку отпустил.

Страшнее всего было выдать себя. Облажаться в какой-то мелочи, спровоцировать или вызвать подозрения. Тёма пожелал слиться со стеною, провалиться под землю или резко сорваться с места и бежать, бежать, бежать, пока наконец-то не проснётся. Потому что это явно сон во сне. Просто очень уж реалистичный. Детализированный, без гипертрофированных странностей, которыми выдаёт себя с головой любая грёза, а такой вот реальный. Даже мурашки по коже весьма правдоподобно бегут и пятка очень натурально чешется.

Тёма молчал, вросший в стул, а мужчина тем временем залпом влил в себя кофе, глянул на часы и спешно пробормотал:

- Ладно-ладно, всё вечером. Я рад тебя видеть, безмерно, Владик, но папе пора. – Незнакомый дяденька поправил воротничок выглаженной рубашки, бросил чашку в раковину и быстренько удалился.

Ощущения были, словно именно эта спешка не позволила старику разглядеть в том, кого он счёл Владиком, постороннего. Возможно, чем-то похожие черты лица позволили Артёму притвориться другим человеком и остаться инкогнито до самого конца действа. Слишком короткая встреча в которой не понадобилось ничего говорить. Идеально для шпиона.

Говорят, если посмотреть во сне на свои руки, то можно будет сном управлять. Синица посмотрел, внимательно изучил каждый палец, пробежался взглядом по торчащим косточкам и голубоватым переплетениям вен, едва просвечивающих сквозь кожу. Изучил, каждый изгиб, одновременно прислушиваясь к ощущениям естества. Естество молчало, успокоенное увиденным, а разум расхаживал по оглушающе пустой черепной коробке, сложив руки за спину и вариантов происходящего подкидывать не спешил. В его реальности всё было логично, но вместе с тем шло параллельно – одна жизнь и другая. И обе были зубодробительно настоящие.

Хороший сон. Качественный. Обманывает все рецепторы разом. Нужно будет его записать по утру.

Артём в своей адекватности никогда не сомневался, но в реальности в последнее время имел склонность искать некие несостыковки. Его уже таскало через галактику, потрошило разум внезапным приступом добра окружающего мира и подобный гипер реальный финт вполне логично вписывался в понятие нормы. Противоестественной, чуждой, непонятной, но всё же нормы. И от чего Артёму было страшно именно выдать себя, а не обнаружить вслух явное нарушение бытия, оставалось загадкой.

Он встал, выпрямился во весь рост и утонул в смятениях, как только попытался вернуться к привычному рутинному шаблону существования – пойти на работу в понедельник утром. Одна часть сознания подстегивала поторопиться, ибо каждая минута на счету, а другая говорила что это глупо – у него нет нужды появляться на рабочем месте так часто. Достаточно будет оговоренной в пятницу встречи. Какому из терзаний души отдаться, Тёма решительно не понимал.

Взгляд уже блуждал по голым ступням, одиноко ютящимся на паркете, а потом перешел изучать интерьер своей-не-своей кухни. Просторное светлое помещение, словно выпиленное из огромного дуба целиком, с бесконечным количеством сучков-вензельков, завитушек, крошечных скульптур и вазочек, напоминало скорее захламленное беличье гнездо. Здоровенные вазы, укрытые здоровенными сборными букетами сушеных и искусственных цветов, выдавали возрастную женскую руку. В помещении властвовало барокко, ренессанс, прованс и модерн одновременно. Тёма не знал к какому виду классики отнести этот шедевр и начал фантазировать остальное убранство квартиры. Чужая память подсказывала что это ещё цветочки и дальше беличье гнездо превратится в сорочье. От тяжелой роскоши становилось неуютно. Помещение спасали только просторные окна, полные утреннего золотистого солнечного света. Более тусклого, чем в новой галактике добра, где теперь поселился Артём Валерьевич.

Ощущение свой-чужой становилось уже чем-то вроде игры. Артём с удивлением взирал на окружение, путешествуя от одной роскошной детали к другой, с трудом угадывая – это очередная удивительным образом пустующая ваза или тотем на удачу.

За кухней волна декоративного хаоса превратилась в цунами, полностью запутывая любого гостя. Настоящие двери, задекорированные под двери перегородки, рельефчики, ширмы, подвесные панели – всё это решительным образом ставило в тупик. Ни один вор, Артём готов был в этом поклясться, ни за что не догадается где спрятан сейф. Оставалось удивительным, как часом ранее ноги умудрились сами привести сонного человека через всю эту роскошь, так ни разу не споткнувшись. Синице понадобилось двадцать тяжелых минут, чтобы найти туалет. Ещё десять, обнаружить комнату, которую можно определить «своей».

Быть настолько богатым в перспективе дальнейшего бытия Артёму решительно не хотелось. Миллиарды накладывают тяжелую рюшечную тень на своих обладателей – эта истина прочно улеглась в голове. И пробежалась меж лопаток неприятным холодком уже в который раз.

- Владик! – Обитатели местного Лувра имели привычку подкрадываться внезапно и со спины. Наверное, так свои миллиарды и заработали – на сердечных приступах. На этот раз из интерьера выпорхнула женщина, как и ожидалось, вся в мелкую розочку и, конечно же, в рюшечку. И как будто этого было мало, женщина куталась в тоненький халатик с очень пушистым меховым воротником и рукавами. Артём признал в ней владелицу дома до того, как распознал свою «новую» маму. Женщина плыла к нему с распростертыми объятиями, усыпала лицо поцелуями, оставляя ярко-розовые следы помады на щеках и носу. Радость встречи бушевала в ней неистово, подобно урагану. Шокированный динамично развивающимся сновидением, Артём и не думал сопротивляться, отдаваясь материнской любви как тряпичная кукла. Между тем, Раиса Николаевна произвела тщательный осмотр чада, пощипала за бока, подергала за щечки и пришла к ужасающему выводу. – Э, как отощал! Но ничего! Ничего! Мы быстренько исправим этот скелетообразный торс, приведём тебя в подобающие формы. Это всё такие мелочи, Владик. Такие мелочи!

Раиса Николаевна порхала вокруг сына, то неистово прижимая к груди и охая, то принималась рыться в его гардеробе, сочетать несочетаемое, примерять к молчаливо слившемуся с обоями самозванцу и тут же хваталась за сердце. Владик решительно подрос и не влезал не во что. В суетливом мозгу растерянного Артёма подсказок не было. Прошлая настоящая жизнь засела в голове накрепко, вытесняя все туманные факты текущей, ненастоящей. Озарений решительно не было, но и молчать уже было невмоготу.

Кое-как выставив мать за дверь и пообещав через десять минут быть на кухне, Артём тут же ринулся к окну. Этажей под ним было целых шесть, а карнизы утыканы барельефами столь основательно, что сбежать по ним возможным не представлялось. Пришлось сдаться.

Артём открыл дверь и тут же наткнулся на щенячьи-заискивающий взгляд матери. Материнская любовь заполнила помещение до самого потолка. Плотно сжатые зубы не позволили выругаться.

- Хорошо что ты один, Владик. – Раиса Николаевна держала ладошку сына, поглаживала своей и с мягкой невинной улыбкой проворковала приговор. – Вечером к нам зайдёт Тамара Михайловна. Помнишь её? – Мама взяла сына под руку и потянула на кухню. – Знаешь, а ведь у нее дочь

Тёма остановился резко. Буквально врос в ламинат, побагровел лицом, став точной копией прикорнувшей под раскидистым пальмовым листом статуи какого-то задумчивого мужика.

- Я к вам ненадолго. – Вердикт был окончательным.

- Конечно. Как скажешь, дорогой. - Хищный взгляд тигрицы-матери обещал что сбежать выйдет только тогда, когда заготовленная программа из череды невест будет исполнена в обязательном порядке.

К обеду Артём взвыл и улыбался маменьке уже вымученной ноткой. Раиса Николаевна не отходила от чада ни на шаг, таскала его по комнатам, демонстрируя утонченную красоту убранства, любовно рассказывала про каждый лично высаженный фикус, а потом и вовсе достала фотоальбом, заманивая сыночку попить чаю. Кормила она его каждые полчаса, словно утёнка всем подряд, что только могла найти тут и там. То конфеткой, то котлеткой, то порывалась напечь блинов. Одно только радовало – никаких признаков посторонней личности материнское сердце не демонстрировало, а обмануть его просто невозможно. Матери буквально на уровне энергополя ощущают своих чад на огромных расстояниях. Раиса Николаевна признала в пришельце своего. Зато из фотоальбома Тёма узнал что закончил МГУ, что является неплохим специалистом фиг пойми какой области с красным дипломом и стоит у штурвала одного из дочерних отцовских предприятий. Делать ему решительно не нужно ничего, кроме редких появлений на рабочем месте чтобы подписать кипу бумаг. Остальное время можно тратить на саморазвитие. Настоящий Владик, например, коллекционировал открытки из разных стран и охотно мотался подолгу в командировки, тщательно прогревая косточки на лучших пляжах мира. Маменька то и дело сверкала где-то на фоне. Артём понял что Владик вырос просто отличнейшим примером полного отсутствия стремления к чему-либо. Просто сидит очередным фикусом в красивом горшочке, цветёт и пахнет под тщательным присмотром матери.

К такой жизни и надо стремиться, по идее. Но чувствовалось во Владиковой душе нечто тоскливое, такое же непонимающее бытие, как и в Артёмовской. Профили разные совершенно, общего – ничего, а взгляд на мир а-ля «а в чем смысл?» абсолютно идентичен. Владика было почему-то жаль. И по спине Артёма вновь пробежался холодок. Вот тебе две стороны монеты – одна окружена людьми и суетой, другая обособленная и как бы в стороне, но суть одна – болтаются они по жизни не пойми как оба.

А судя по натиску матери, стало предельно ясно почему они живут в разных городах. Иных развлечений, кроме как «женить Владика», у Раисы Николаевной не было.

После третьего завтрака наступил обед. В квартиру вплыл отец с портфельчиком, бормоча под нос «черти что», обнял жену и тут же навис над бифштексом. Внимание матери теперь металось от одного мужчины к другому. Она с мельчайшей детализацией расписала проведённое с Владиком время, посетовала на отсутствие подходящей по размеру одежды, получила от мужа кредитку и успокоилась. Обед прошел в относительной тишине.

Удивительным было то, как внезапно для себя и довольно быстро Артём проникся домашней атмосферой и полностью уверовал что он Владик. Уютное воркование за столом, бодрящие подмигивания отца, элегантные жесты матери, вынули из раздвоенной души ту самую, больше всего подходящую к атмосфере. Тёма даже разговорился, с удивлением обнаруживая в своем голосе незнакомые интонации и улавливая факты, которые он вроде как знал, а вроде не знал. Зачем-то интересовался людьми, которых никогда ранее не видел, но от чего-то переживал «как там у теть Маши её мигрень?» Единственное что никак не мог вспомнить – это имя отца. Оно таинственным образом проскальзывало как вода сквозь сито, совершенно не оседая в памяти. Даже приблизительной подсказки не было.

- Это потому, что я тоже не тот, о ком ты думаешь. – Сообщил «отец» как только Раиса Николаевна упорхнула переодеваться – Владику нужно было срочно прикупить одежды и только она знала какой и где. И, конечно, перекусить по дороге.

- Прости? – Тёма напрягся.

- Говорю, - мужчина неторопливо дожевал, вытер салфеткой рот, отхлебнул чай, намеренно выдерживая долгую паузу и накаляя интригу, и вполне себе буднично продолжил. – Я тоже, как и ты, не из этой параллели. Вообще почему именно этот дом – здесь уютно, всегда хорошо кормят. Ну и видел какой шик? А между прочим, ты даже и не понял поди, что не настоящий. М?

- Что вы имеете в виду? – Артём автоматически перешел на вежливые интонации, а прижившийся в разуме Владик недовольно отступил, вытесненный другим сознанием.

- То что Раиса Николаевна в данный момент, - мужчина постучал пальцем по столу. – Вот именно сейчас. Находится в психиатрическом отделении городской больницы. А разум её проживает в этих хоромах. Где всё так, как хочет именно она. Даже сын и муж имеются. – Мужчина наклонился к столу и тихо процедил. – Только вот, в отличие от тебя, я по течению не плыву, и управлять реальности собой не позволяю. Потому как сны и мечты у людей недолгие и застрять в них дело гиблое. Я понимаю, ты новенький, тебе всё это кажется веселым приключением. Но вот умереть в сознании малознакомой женщины, будучи уверенным что это всё взаправду – дело глупое. И бесповоротное. Проснуться в своей постели ты уже не сможешь. Как раз потому, что Раиса Николаевна и - дяденька помахал руками над столом. – И её волшебное гостеприимство, планомерно и бесповоротно вылепляют из тебя очередной сюжет сновидения по имени «Владик». И уверяю тебя, отличить сон от реальности невозможно. Ты просто растворяешься в нём и всё.

Тёма молчал. Хмурился и молчал. Отрезвляющий кипяточек неприятно и привычно журчал вдоль позвоночника, а тело покрывалось испариной.

- Но не переживай. Я такой же был. Неопытный, полный впечатлений. Умел удивляться.

Внезапно в комнату впорхнула «матушка», поправляя кружевную шляпку на голове. Мужчина добродушно улыбнулся ей, приветливо помахал и сказал что отпустит Владика немедленно, как только закончит небольшой разговор. Стоит обсудить планы на вечер. Выразительный взгляд и поднятые брови в сторону Раисы Николаевны произвели настоящий фурор. Она заговорщицки подмигнула мужу упорхнула менять наряд в очередной раз. Так и обнаружилось третье хобби Раисы Николаевной.

- В общем. – Мужчина сложил руки на столе, внимательно оглядел Артёма, поцокал языком и продолжил. – Задерживаться здесь я тебе не рекомендую.

Артём поерзал на стуле. Атмосфера из прянично-добродушной превращалась в хищную. Цветы меркли, обретая тяжелые глубокие тени, а рельефчики интерьера буквально на глазах начали таять и меняться в еще более ажурные, расцветая деревянными аккуратно вырезанными розочками и хитросплетениями лиан.

- Решила приукрасить. Жди невесту, чо. – Дяденька развел руками и захихикал. Тёма онемел. – Выходить умеешь или это у тебя впервые?

- Выходить куда? – Тёма встал, выпрямился во весь рост и уже сам угрожающе навис над незнакомцем в деловом костюме. Ему было не до смеха. Только что половина интерьера переплавилась в совершенно иной орнамент, потолки вытянулись, и даже люстра изменила форму на еще более хрустальную, огромную и праздничную. – Я вообще не понимаю, о чем идёт речь. Это всё

- Да. Это сон. – Дяденька тоже встал, сунул руки в карман и уставился на Тёму непроницаемо-флегматичным лицом. – Только не твой – в этом и проблема.

- Чей же?

- Я ж сказал. Раисы Николаевной. Прекрасный сон, я считаю. Абсолютно позитивный, добрый и любящий. Полный надежд, мечт и света. И вон, сколько простора. Она и двор выдумала. Очень хорошо, скажу я тебе. Поселила там соловья. Соседей только нет. Вообще никого нет в её мире, кроме её самой, ну и нас

Дяденька перекатился с пятки на носок, поднял руку, не давая нетерпеливой женщине снова появится на пороге кухни. Замок сам по себе заклинил, а дверная ручка отказалась поворачиваться.

- И нам уже пора как тебя? Хотя, всё равно не имеет значения. – Дяденька протянул пятерню Артёму, добродушно улыбнулся и представился. – Одиннадцатый. Просто Одиннадцатый. В данный момент Виктор Сергеевич Иванов. Муж Ивановой Раисы Николаевной, владелец какой-то крупной компании, название которой мы никогда не узнаем, потому что Раиса Николаевна в бизнесе не разбирается. А чуть позже – Михаил Ефремович, обычный сантехник.

Тёма протянул руку, но Одиннадцатый отстранился на шаг.

- Ты сначала подумай о том, кто ты такой. Представь себя. Свою жизнь, детали какие-то. Всё, что было до этого. – Дяденька помолчал. – Представил?

Тёма кивнул. Суета выбивала его из колеи, а блуждающий ветерок от метаморфоз гипер реального сна, выводила из себя. Раздражение бегало по мышцам, суетилось мурашками тут и там, выло щетинистой уличной псиной и не давало сосредоточиться ни на чём. Пришлось сделать неимоверное усилие, чтобы просто проговорить мысленно «я – Артём Валерьевич Синицын, обычный парень из Петербурга, который живёт у себя дома и ходит на работу, как и все обычные люди». Перед глазами вспыхнула квартирка, дом, привычные дороги направления прогулок, вспышки развлечений и с друзьями и унылые кадры офисных будней.

- Ну так как тебя зовут, путешественник? – Одиннадцатый вновь протянул руку. Тёма помялся, взялся за чужую ладонь и уверенно сказал:

- Артём Синицын.

Одиннадцатый заулыбался по-отечески тепло, уверенно сжал Тёмину ладонь и тут же они оба исчезли из кухни, оказавшись посреди оживленного Невского проспекта. Просто бац! И вот тебе вечерние пейзажи городской суеты, поток стремящихся в метро и из метро людей, старинные чугунные фонари, залитые желтой подсветкой фундаменты, гудёж многочисленных двигателей машин, музыка, льющаяся из ближайшего ресторана. Всё это оглушающим звоном врезалось в Артёмов мозг, словно кто-то сунул в ухо дрель и принялся ей неистово взбивать в кашицу и без того хлипкую тростинку осознанности и понимания бытия.

Тёму стошнило. Под фуканье и презрительные взгляды красавиц, под ворчание суровых теток и ржач стайки подростков. Одиннадцатый скромно хлопал страдальца по спине и причитал «ничего, бывает», как натуральный отец, впервые заставший абсолютно пьяного сына. Вроде как и не здорово, но и отвращения, раздражения и презрения со стороны Одиннадцатого не было.

Он вообще не источал никаких негативных флюидов и стойчески ощущался всеми фибрами души именно как отец. Типичный отец абсолютно любого человека из толпы. И к толпе относился также – отечески. Никому не корчил недовольных рож, стыда по поводу происходящего тоже не испытывал, а с подростками даже немного похихикал над Тёмой, но исключительно добродушно, без подколок и взглядов вроде «я тебе еще это припомню, новичок».

Одиннадцатый от макушки до пят был хорошим человеком. Абсолютно, тотально и бесповоротно. Даже голуби, пролетая мимо, чувствовали Одиннадцатого как своего собственного отца и с интересом поглядывали с карнизов и проводов.

- Вы же мне объясните что здесь происходит? – Тёма размазывал слюни по подбородку, с неким удивлением отмечая факт что все три завтрака у Раисы Николаевны и последующий за ними обед в желудке отсутствовали.

- Да я и сам, честно говоря, не особо понимаю. – Новоиспеченный Михаил Ефремович, под номером одиннадцать протянул Артёму платок, немного подождал, отказался принимать его обратно и традиционно по-отечески улыбнулся. – Я вообще мимо проходил, а смотрю ты там сидишь. Удивился ещё что не признал. Вообще ты неправильно путешествуешь. Нельзя вот так с головой погружаться в события. Нельзя им позволять себя затягивать. Ты же вольный человек, можешь делать что хочешь, так зачем плясать под дудочку, которую тебе диктуют обстоятельства? Это зачастую опасно.

- Я не понимаю. – Тёма сдался. Обреченно вытянулся, потер шею, разглядывая окружение. Обычный город, реальный асфальт, точная копия настоящего Невского. В десяти метрах Площадь Восстания, даже стела памятника городу герою присутствует. – Мы сейчас где?

- На Восстания. У метро. – Пожал плечами Одиннадцатый.

Тёма едва не выл. В его голове всё ещё бушевала дрель. Владика кто-то безжалостно выдернул, практически полностью удалил из сознания, оставив лишь легкий шлейф воспоминаний. Словно это было десятки лет назад и с каждой секундой это время увеличивается ещё на десяток. Меньше чем за минуту Владика уже совсем не осталось, а Раиса Николаевна ощущалась уже как совсем посторонняя женщина, которую довелось наблюдать со стороны. Лёгкая диковатость и смятение души о том, что некогда Артём считал её своей матерью, присутствовала, но таяла также быстро, как до этого проникала в душу. Сумбур превратил Синицу в молчаливый столб, готовящийся ещё раз вывернуть изнанку на тротуар.

- Или ты - Одиннадцатый нашарил в кармане сигареты, неспешно закурил. Тёма уже понял, что накидывать интригу и выжидать мучительную паузу было для собеседника чем-то вроде вида спорта. Таким же единственным развлечением, как для Раисы Николаевны женить Владика. – В общем, это уже твоя параллель. Здесь, кстати, столовая дальше неплохая. Можем там посидеть, почирикать. Я не против.

Тёма смотрел на Одиннадцатого с тоской и разочарованием.

- Ещё лавочка во дворе ладно, пойдём на лавочку.

И Одиннадцатый пошел. Уверенной походкой прямо в стену, в которую флегматично и буднично просочился прямо на глазах у прохожих, которые почему-то отказались верить собственному зрению и продолжили идти куда шли. Никто не ойкнул, не удивился, не тыкал пальцами и вообще не пытался подать виду что только что произошло нечто грандиозное. Привыкший к таявшим интерьерам и реалистичным снам Артём тупо уставился в желтоватую стену и шумно выдохнул. Почему-то показалось что это вполне себе нормально. Может в этом, очередном сновидении, все ходят сквозь стены, от того равнодушны к подобным финтам. А двери делают чисто из эстетической любви к интерьерам. Тёма уверенно направился в стену, следом за Одиннадцатым и... на удивление легко прошел. Оказался в просторном помещении ресторана, разделенный ровно пополам столиком, призраком проплыл к другой стене, уверенно следуя намеченному курсу.

Вторая стена поддалась также неосязаемо, словно проходишь через фантомное облачко, даже всполохов и свечений не было. Тёма словно пересекал пустоту, шагая сквозь кирпичную толщу, не чувствуя ровным счетом ничего. Даже холодка. Дальше оказалась кухня, где два коптящих съедобное месиво повара увлеченно обсуждали степень прожарки риса и овощей. Артём прошел мимо них незамеченный и исчез за очередной стеной. Здесь уже обычный дворик-колодце ютился черным отблеском сумеречного неба, стены зданий возвышались в целых пять этажей, надежно укрывая спрятанную от посторонних глаз лавочку, окруженную фонарными столбами, источающими желтоватый свет. На этой самой лавочке Одиннадцатый сидел, любуясь едва различимыми интерьерами из чужих окон.

- Вот всегда интересно было в окна заглядывать. Сколько себя помню. Вроде и нафиг тебе это не надо, а всё равно. Чужая жизнь. Вообще другая. Всё такое разное Вроде пара метров влево, а вот уже инженер живёт. А вон там пустуют хоромы. А вон семья с двумя или тремя детьми. У них всегда такая детская захламленность. Всё в наклейках, на подоконниках игрушки.

Артём пробежался взглядам по окнам, тяжело грохнулся на лавочку рядом и буквально растёкся по ней, сжав свою бедную голову руками.

Мысли его плясали сразу во все стороны, не могли уцепиться ни за что, даже за сам факт существования. Он не понимал почему этот сон такой долгий и почему уже вторая смена антуража столь детализирована и правдива, что бьёт по ноздрям типичной для узких дворов затхлой сыростью и нависает густым ароматом жареной курицы из приоткрытого окна. Почему он чувствует усталость так явно, что готов уже просто задремать на этой самой лавочке, лишь бы поскорее проснуться у себя в постели. Но адреналин происходящего разгоняет организм до суетливого непоседливого состояния и желания куда-то бежать. Плевать куда, главное подальше от этого мельтешения и непонятной суеты. У Артёма много вопросов, но задавать их решительно не хочется, потому что голова вот-вот взорвётся и лишняя информация в ней отказывается приживаться. Он физически чувствует отрицание через скрученные судорогой раздражения руки и ноющие от напряжения плечи. Тёма хочет выть, смеяться и плакать.

- Так вы расскажете? – Лениво пробормотал Синица.

- Так о чём? – Одиннадцатый ответил ему в цвет. – Я ж не против. Ты спроси сначала.

- Кто была эта женщина, почему я был Владом и почему сейчас мы прошли сквозь стену? – Артём обессиленно мычал, не особо надеясь на внятный ответ и не особо желая его услышать.

- Ну это ты сам должен знать. – Одиннадцатый не разочаровал. – Ты как туда попал вообще?

- Да просто лёг спать как всегда.

- О чём думал?

- Да ни о чём.

- Точнее.

- О том что жизнь прекрасна. – Тёма бубнил устало, без эмоций.

- Тут-то тебя Раиса и подхватила. – Засмеялся Одиннадцатый. – Она хорошая женщина. Любит хорошее настроение, праздник

- В смысле подхватила?

- Ну ты блуждал - Одиннадцатый сложил руки домиком. – Блуждал по реальностям, как все мы делаем во сне. Неуправляемо только. И Раиса тебя пригласила в гости. Ну ты и пошел Всё просто.

- Я почти поверил что являюсь другим человеком.

- Это тоже нормально. Влез в чужой образ – соответствуй. Поддался течению чужой реальности – стал частью её. Вообще я сразу тревожные звоночки увидел. Ещё немного бы и всё, прощайте навсегда товарищ.

- Почему я вообще там оказался?

- Вот и мне интересно. – Одиннадцатый вдруг задрал рукав Артёмовской футболки и деловито промычал. – Значит, ты Шестой.

Тёма тоже уставился на своё плечо. Теперь там красовалась ярко-красная татуировка в виде двух цифр «Ноль» и «Шесть». Одиннадцатый задрал рукав своей футболки. Там красовались две красные единицы. Только сейчас Тёма понял что одежда на них обоих изменилась. Оба сидели в черных джинсах, в черных футболках и кедах. Одиннадцатый словно копировал Артёма во внешнем облике. Только лицо его оставалось точно таким же, каким было в гостях у Раисы Николаевной, разве что обрело щетину, в остальном – чем-то сильно похоже на Артёмовское.

- То-то сквозь стены так бодро ходишь. – Одиннадцатый деловито сощурился, одобрительно покивал.

- Скорее бы будильник прозвенел. – Тут же Синицыно желание сбылось, только вот будильник звенел из ближайшего окна. Мелодично тренькал во всю свою будильничную сущность по гулкому двору, словно старался угодить изо всех сил. Тренькал под поднятые брови Одиннадцатого и кивки в такт, мол да-да, всё правильно, так и должно быть.

Сумбурная болтовня мало знакомого человека уже порядком выводила из себя. Тёма не злился, но всем естеством уже начал отрицать существование компаньона, желая поскорее пробудиться у себя в комнате. Желание это заполняло от макушки до пят, было таким явным и отчётливым, но сбываться не торопилось. Тёма устал. Устал так сильно, что вдаваться в сложнейшие и странные объяснения с неизвестным мужчиной не хотелось вообще никак. Ему было практически плевать на всё что творится вокруг. Взгляд метался по собственным ладоням, обессиленно мазал по экстерьеру двора-колодца, спешно миновал странного Одиннадцатого как неприятное препятствие и снова слепо скользил по желтоватому фундаменту. Совершенно обычный двор, совершенно обычная лавочка и вполне себе зябкий вечер. Тёма больше не задавал вопросов, не интересовался и не шарахался от внезапно появившейся на плече татуировки, не пытался громко выяснять «что за херня здесь происходит», а лишь тихо устало кивнул. На всё сразу кивнул и спрятал лицо в ладони, выжидая когда уже наступит конец этого бесконечно долгого и невыносимо подробного сна. Антураж был настолько пронзительно реальный, что вся прожитая до этого жизнь казалась непростительно долгим беспробудным сновидением. Артём, словно новорожденный, впервые в жизни смотрел на мир. И мир, словно пресловутая бездна, смотрел на Артёма в ответ.

- А ты представь себя в постели. – Пожал плечами Одиннадцатый, услужливо подкидывая идею. Тёма представил. Вообразил себя валяющимся под пуховым одеялом, на подушке, блаженно спящим и наигранно улыбнулся собеседнику.

- Ну, увидимся. – Одиннадцатый докурил сигарету, затушил об асфальт бычок и бросил его в урну. Тёма зачем-то проследил за этим действом, моргнул и растворился в черноте небытия. Больше он ничего не видел и не слышал, ничего не ощущал и не был нигде. Приключение вымотало каждую клеточку героя и выжало нервы так основательно, что сознание на этот раз не проецировало ничего. Блаженная пустота спасительной волной окутала Артёма. И это была самая лучшая часть сна. По его мнению, конечно же.

Глава 2 - Одиннадцатый

Он пел и строка его текла

печально, как черная река. Звеня,

рассыпались зеркала на лица и

блики. И время качало головой,

летая задумчивой совой над тем,

кто нашел какой-то свой путь в

мудрые книги.

Сплин, «Жертва талого льда»

Станислав Михайлович поправил воротничок рубашки, поцеловал жену и вышел из дома. Летний денёк весело чирикал птичками, приятно холодил свежим ветерком, пригревал манящим солнышком. Вот-вот припоздавшее июньское лето войдёт в своё положенное жаркое русло, но пока этого не произошло, пиджак можно не снимать. Станиславу нравилось выглядеть подобающим образом, облачаться в костюм, галстук и дорогие туфли. «Имею полный вид», утверждал он и делал грациозный жест рукой, изображая этот самый вид. Станислав Михайлович являлся воодушевлённым представителем общественности, которая дарит окружающим светлые улыбки, желает хорошего дня и непременно избегает неприятности. Любая попытка втянуть подобного гражданина в конфликт проваливалась за непроницаемой стеной добродушия и мягкого растягивания укоряющего «ну чегоооо ты, нуууу» и всем становилось стыдно. Станислава невозможно было застать врасплох, невозможно было сбить с толку и запутать витиеватым красноречием. На любые угрозы он отвечал своим обаянием и отеческим всепонимающим и всепрощающим взглядом. Его любили все – коллеги, дети, жена и внуки. В нём не чаяли души соседи, то и дело выискивая повод зайти посудачить. Мужики во дворе признавали в Станиславе эксперта и всё время стремились о чём-то посоветоваться. Станислав был некой звездой в тёмном царстве и всегда умудрялся найти нужные слова, подобрать ключик к кому угодно. Дети любили его безоговорочно, причём как свои, так и чужие. У Станислава всегда имелась конфета в кармане, лейкопластырь на разбитую коленку и платок на случай внезапных слёз. Ему доверяли и в него верили, никогда не сомневались и надеялись, и Станислав честно оправдывал надежды каждого. Подобные сияющие солнышки создают неповторимый уют и являются опорой и столпом всего человечества. Станислав оправдывал и эту надежду. Ирина Владимировна, жена Станислава Михайловича, так и говорила – «ты – свет не только моих очей» и гордо задирала носик, упорно считая себя счастливой максимальным образом. Всё текло и двигалось в жизни этого человека размеренно и спокойно, подобно перетекающему от рассвета к закату солнцу, до тех самых пор, пока однажды услужливый мужчина не наткнулся на странную персону.

Персона стояла в тусклом свете фонаря у подъезда, а за ней, на удивление, царила полная тьма. Станислав Михайлович подумал что следует сообщить в коммунальные службы об аварии, так как далее по улице следовал дом и имел обыкновение в это время светиться довольно ярко всеми своими окнами. В этот день света во дворах не было, кроме узкой тропинки, да едва тлеющим огоньком у нужной парадной. Станислав Михайлович темноты не боялся, посторонних людей тоже, а потому шел уверенно и спокойно и уже собирался поздороваться с неизвестным гражданином, считая того вышедшим на улицу соседом, ожидающим кому бы пожаловаться на царствующую во дворе тьму. Станислав помахал рукой, улыбнулся и поспешил навстречу, ожидая удивительную историю об отключении света.

Фигура не шелохнулась. Да и вид имела, если честно, мрачный. Огромная широкополая шляпа прятала лицо, высокий воротник прятал шею, а черный широкий плащ, свисающий бесформенной накидкой, полностью скрывал тело. Фигура скорее напоминала черного призрака, коим пугают детей, и казалась совершенно неуместной. Во дворах скромных пятиэтажек подобных личностей никогда не водилось. Было в ней нечто киношное или даже нереально-мультяшное. Цвет одежды был настолько черным, что казалось поглощал весь окружающий свет. Каких-либо складок или даже пуговиц различить было невозможно. Даже понять какого пола этот человек было нереально.

Станислав приближался, озадаченно поглядывая на черноту, имеющую отдалённое напоминание человека в чёрном. Ведь на самом деле такого просто не может быть. Скорее всего это игра теней, причудливо сложившиеся ветки деревьев, какие-то тряпки и бог весть что. Может кто-то решил пошутить и оставил в кустах карнавальный костюм или ростовую фигуру. Станислав приближался и в душе его с каждым шагом селилось неизведанное ранее чувство – настоящий животный ужас. Ранее подобных ощущений не наблюдалось, а потому с непривычки, Станислав Михайлович продолжил свой путь к родному подъезду, чтобы поскорее оказаться в спасительных стенах просторной светлой квартиры. Поравнявшись с чернотой, оглядел её ещё разок. Та стояла совсем рядом, по другую сторону тротуара и необъяснимым образом не реагировала ни на поднявшийся ветерок, ни на приблизившегося к ней человека. Ничего не происходило, а между тем ноги несли своего владельца домой с усиленной спешкой. Что это, Станислав не знал, а потому привычном образом решил игнорировать происходящее.

Тревожное звяканье ключей и нервный смешок не помогали прийти в себя, даже наоборот, вгоняли в некий парадокс осознания что творится нечто неладное. Станислав оглянулся, вперился затравленным от собственных фантазий взглядом в черноту и зачем-то рявкнул «выдумали, понимаешь». Определять это человеком решительно не хотелось. Холодные мурашки наперегонки разбежались от загривка до самых пальчиков ног, делая тело ватным и непослушным. На третий раз домофон сработал, затрещал под радостное ликование «ага» и дверь открылась. Вырвавшийся желтый луч подъездного света должен был помочь различить причину ужаса, но не тут-то было. Клочок светового пятна канул в пустоту. Тьма не пропускала ничего и даже не шелохнулась.

Станислав Михайлович молча прошмыгнул по лестнице вверх под оглушающее сердцебиение, судорожно вслушиваясь в тишину. Звуков не было. Причём, даже собственных шагов слышно не было. Ничего, казалось наступает на пятки, подгоняет бежать вверх, не даёт замереть даже на секунду. Пролёт за пролётом, минуя собственный этаж, самый невозмутимый в мире человек боролся с первым в своей жизни приступом паники. Он нёсся неведомо сколько, пока вдруг странная мысль «а не пробежал ли я мимо», не заставила остановиться.

«Действительно. Какой это этаж? Куда, собственно, я бегу?»

Станислав остановился. Хлопка подъездной двери не было, шагов не было, ничего, кроме бесчисленных, улетающих вверх в низ лестничных пролётов не было. Главное, что и паники не было. Её сменило удивление и какой-то крохотный молоточек в голове, подсказывающий что происходящее вокруг – неправда.

Он свесился через перила, попытался разглядеть сквозь тусклый свет что там внизу. Буквально после десятого поворота лестницы, всё съедала непроглядная тьма, из которой, похоже, состояло всё вокруг. Сверху – таже картина.

Станислав Михайлович обернулся, внимательно и невозмутимо изучил двери на пролёте, пытаясь найти собственною, но пришел к выводу что следует сделать ещё один подъём и двинулся наверх. На следующем этаже картина повторилась, разве что двери были иные и нумерация странная. Вот тебе шестая, вот двенадцатая, вот восьмая. А идёшь выше – там семнадцатая, тридцать первая и третья. Спускаться он не решился. Поднимаясь, поднимаясь, и снова поднимаясь, Станислав надеялся встретить номер тридцать пять, отчаянно притворяясь что всё вокруг сугубо логично, правдиво и наверняка имеет какое-то объяснение. Шел он долго, беззвучно, но упорно не сдавался. После двадцать второй номера начали повторяться. Станислав решил, что если даже номер не совпадёт, то стоит найти нужную дверь по цвету и пошел дальше. В конце концов должна быть крыша, последний пролёт, а за ним можно и спуститься. Можно считать это событие внезапной разминкой, успокоительной прогулкой, а по утру записаться к окулисту и невропатологу. Вот жена удивится, услышав этот рассказ. А может и не стоит её удивлять. Конечно, не стоит, зачем ещё и её заставлять нервничать.

Он остановился перед большой черной дверью с медной круглой ручкой и одним скрытым замком. Совершенно обычная дверь, такая же, как и у многих людей в мире, можно сказать даже обезличенная настолько, что узнать её среди множества подобных, тяжело. Станислав решил выкрасить её в зелёный цвет, чтобы больше не блуждать по этажам в случае панической атаки, скептически посмотрел на номер одиннадцать и приставил ключ к замочной скважине. Если он ошибся, то ничего не произойдёт.

Замок послушно звякнул, ключ повернулся и дверь поддалась.

Естественно, его встретила тьма, но уже иная, приятная. В этой тьме различались предметы интерьера, прихожая, зеркало. Различалась до режущего контрастного спокойствия родная квартира. Ирина Владимировна, жена Станислава Михайловича, должно быть уже спала, ибо вернулся он грандиозно поздно, да ещё попал в передрягу, отнявшую неизвестно сколько времени.

- Вот же зараза. – Усмешка вспыхнула и нервозным тиком улеглась на губах, морщинки сложились в уголках глаз. Всё в порядке, он дома. Можно смело зайти, сбросить пиджак, скинуть обувь и сделать себе крепкого чаю. С ромашкой. Со зверобоем. Со всем, что только найдёт, вплоть до валерьянки, а затем прокрасться к кровати и немедленно уснуть, ни в коем случае не принимая душ. А вдруг взбодрится не дай бог, придётся пол ночи мусолить в голове неприятную жвачку параноидального страха. – Ира, ты спишь?

Звук собственного голоса, отражающегося приятным эхом бытия от стен, успокаивал, но будить жену не хотелось. Она непременно накинется с расспросами и Станислав Михайлович на голубом глазу выскажет всё, вплоть до трагических мелочей в виде той непонятной субстанции у подъезда. Надо бы непременно по утру рассмотреть получше пугающее место и убедить себя в том, что галлюцинация лишь плод усталого воображения и какой-то особенной игры света. Но это завтра, когда солнце победит на планете всю возможную черноту.

Станислав обулся в тапочки, мышкой проскочил на кухню и щелкнул чайник. Тихонько выудил любимую кружку с надписью «лучший в мире дедушка» и зашуршал пакетиком чая. Он старался не думать вообще, нарочно отнекивался и сопротивлялся любому желанию понять что произошло до тех пор пока не закипел чайник. Отставшие мелкие мурашки разбежались, а беглый взгляд за окно не узрел ничего необычного – даже дома напротив сияли тусклыми редкими лампами – всё было спокойно. Собственно и нарушать этот покой было также страшно, как блуждать в бесконечном лабиринте лестниц. Хотя, если подумать…

Нет нет нет!

За спиной послышались шорохи, Станислав Михайлович обернулся со стыдливым вздохом, готовя уже оправдание позднему возвращению…

Как это случилось он не понял. Что случилось – тоже. Просто чья-то непроницаемая физиономия полная тьмы и отчаянной жажды, вперилась в его лоб своим. На физиономии имелись глаза – два раскосых провала, излучающих голубоватый свет, в них и уперся взором Станислав. Фигура давила, словно жаждала протиснуть свою голову в плотный череп мужчины, просочится каждой клеточкой своего бытия в его родное тело. Станислав не видел, да и не понимал ничего, кроме необъяснимо откуда взявшегося чужого безголосого шепота, словно мысль напрямую без интонаций, ноток и оттенков внедрялась прямо в мозг – «я – это ты, а ты – это я» и ничего более.

Они боролись беззвучно. На каждое «я – это ты» упорный Станислав мысленно орал «нет», но стиснутые от давления зубы не давали проронить ни звука. Борьба шла отчаянно, приходилось прикладывать все усилия, какие только были в теле, но темное существо не уступало, пропорционально сильно вдавливая лучшего в мире дедушку в… себя?

«Ну же» - транслировало существо, - «я – это ты» и на черной физиономии появился осклабившийся в плотоядной улыбке рот.

Станислав вцепился в неизвестного руками и те утонули в вязи чужих пальцев, ладони уперлись в чужие ладони также крепко и неистово, как боролся он сам. Тот ужас, что недавно загнал Станислава в подъезд, заиграл новыми сочными красками, безжалостно растекаясь по всему телу.

«Он силён», - думал Станислав и существо отвечало взаимностью – становясь сильнее, вынуждая прогибаться. «Он не сдаётся», - и существо боролось с большим рвением, медленно и мучительно передавливая лбом чужой лоб. «Он побеждает», - и пришелец действительно побеждал, делая упорный уверенный шаг вперёд. Единственное, чего не было – это скользкой мысли о смерти. Почему-то страшно было именно отступить, а не пасть. Но вот, мгновение за мгновением и странная борьба закончилась совершенно невообразимым способом – Станислав Михайлович с размаху шлепнулся лбом в собственный затылок. Просто раз! И Всё.

Я – это ты, а ты – это я.

Всякое давление прекратилось, тело сделалось невесомым, сопротивление и существо исчезли мгновенно. Перед Станиславом Михайловичем вплотную спиной стоял неизвестный мужчина. Так близко, что даже неприлично. Сбитый с толку, он шарахнулся в сторону, как раз, когда мужчина внезапно обернулся и осклабился до щемящей боли знакомой физиономией. Его собственной физиономией.

Перед Станиславом Михайловичем стоял он сам. Голубоватое свечение знакомых провалов черной твари постепенно затухало и становилось обычными человеческими глазами. Их последний всплеск мазнул по затравленному побеждённому настоящему Станиславу и последняя вкрадчивая чужая бесцветная мысль слащаво подтвердила «теперь я – это ты, а ты – Одиннадцатый».

На удивление было предельно понятно что только что произошло нечто грандиозное и немыслимое. Станислав знал нутром, совершенно уверенно понимал что у него украли тело, а вместе с тем и целую жизнь. Существо, некогда бывшее без формы и пола, обрело неистовое желание завладеть чужой оболочкой, чужим жизненным сценарием, и сделало это совершенно уверенно и безнаказанно. Оно просто возжелало и заполучило. И теперь, настоящий Станислав, безумно таращился на своё тело, блуждающее по кухне как по своей собственной, но лишенной его настоящей души.

- Мерзавец! – Он бросился на обидчика, но лишь бесполезно прокатился по полу, не в силах даже за что-нибудь ухватиться. Просочился сквозь кружку, сквозь столешницу, пробежался мимо холодильника, насквозь миновал стену, ворвался обратно на кухню, снова пролетел тело насквозь в порыве неистового буйства и скандалил до тех пор, пока окончательно не убедился – все попытки совершенно бесполезны. Более того, проклятия, коими обильно осыпал Станислав Михайлович своего похитителя, тоже не имели вес, словно попусту не были услышаны.

Между тем, похититель улыбался, вертел в руках кружку с ромашковым чаем, чинно пил и посматривал вдаль темнеющего за окном горизонта. Закончив трапезничать, хихикнул, слепо осмотрел помещение, ничего не обнаружил и горделиво выпятил грудь.

- Я – это ты. – Голосом самого Станислава проговорил похититель. – А ты – Одиннадцатый. А теперь прощай.

Около пяти дней несчастный призрачный, наречённый Одиннадцатым, Станислав Михайлович метался по своему дому. Он взывал к жене, требовал внимания у кота, ходил сквозь стены к соседям, но ни до кого не мог докричаться. Он буйствовал, но предметы, кои хотелось зашвырнуть в себя-не-настоящего не поддавались. Они либо пружинили, отталкивая всякую попытку взаимодействия, либо просто пропускали сквозь себя. Даже локон волос у ушка любимой Ирочки отказывался повиноваться, сколь сильно на него не дул Станислав и как отчаянно не взывал не целовать перед уходом на работу самозванца. Ирина Владимировна исправно целовала мужа в обе щеки, говорила как сильно ей повезло и собирала пришельцу в дорогу обед. Более того, подавала по утрам кофе, доливая сливочек ровно на два пальца, как любил её настоящий муж. Сам же Лже-Станислав очень быстро приноровился к новому телу и владел им на таком уровне, словно жил ворованную жизнь от самого рождения сам. Он шел на работу, садился в машину с благоговением и любовался собой в отражении витрин. На удивление, выдавал стройные речи, грамотно консультируя всех и каждого. Он был настолько Станиславом Михайловичем, насколько мог быть настоящий Станислав Михайлович. Отличить подделку от оригинала было невозможно. Вообще.

На шестой день призрак под странным прозвищем Одиннадцать сидел на полу посреди гостиной и смотрел на собственные чернеющие руки, уже не понимая была ли та жизнь, что так несправедливо отняли, настоящей. Что вообще теперь можно считать настоящим. Ведь вот он, Станислав, ходит по помещению с видом владельца ситуации, перебирает контакты в телефоне, даже обсуждает с Ирочкой сериал, так буднично, словно всегда этим занимался. Но это не он.

Несуразица момента не улетучивается, а постепенно набирает обороты.

«Ладно», - подумал Станислав, - «это всё рано или поздно должно закончиться. Не бывает так, чтобы люди вне себя самого жили. Пусть и длительная, но всё-таки галлюцинация, должна рано или поздно прерваться. Может на это уйдут месяцы, годы, но я вернусь, наконец-то открою глаза рано утром и окажусь самим собой. Мне определённо покажется что прошел целый век, а Ира скажет что это кошмар, что мне приснилось бег весть что, запретит читать на ночь, запретит телевизор. Но всё-таки это будет мой запрет».

Одиннадцатый покосился на собственное тело, на прильнувшую к плечу самозванца жену, на хозяйскую пятерню на её плече, но тут же решительно отвернулся. Не хочется даже на долю секунды признавать что он что-то потерял. Что уж говорить о случившемся… казусе.

По мнению Станислава так быть не могло. Никаких «потусторонних дел», «шаманских историй» и «привидений» не существовало. Была только суровая действительность и кратковременный бред от высокой температуры. На этом серия чудес решительно заканчивалась. Как назвать нынешнюю форму своего существования, он не знал. Не догадывался какими фразами можно описать свою призрачность, какие философские эпитеты применить, чтобы от них оттолкнуться в осознании самого себя вне тела, не подозревал чем вообще в подобном состоянии можно заниматься. Даже знания фольклора применить не мог. Ну что даёт история Колобка? Ироничный смешок – не более. А леший с кикиморой чем помогут? Это всё было решительно «не то». Однако и живым притворяться не получалось. Потребность в еде пропала, душ принять было невозможно, даже сделать успокаивающий чай не представлялось возможностью. Станислав пробовал витать физиономией над чашкой кофе, дабы впитать капельки бодрости своим духом, но и это не помогло – запахов он не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал, если отбросить суету и оставить определение себя как «себя».

Вот сидел сейчас на полу, пялился на чернеющие от кончиков пальцев руки, на такие же чернеющие ноги, и не понимал.

А кто я, собственно?

Если тот, кого Станислав мог назвать собой, с филигранной точностью проживал жизнь именно так, как прожил бы её он сам. Если все регалии, звания и черты характера безжалостно отобрали и пользуются ими в своё удовольствие, не вызывая никаких мало-мальских сомнений.

Кто же я такой?

Этот вопрос в голове изгнанного из своей жизни Одиннадцатого появился впервые и был настолько философским, что загнал несчастного в тупик.

За ним последовал и следующий вопрос – где я? А потом ещё один – а что я, собственно, теперь могу? И самый обидный – почему это всё со мной происходит?

Станислав не знал. Не знал не только как ответить, но и как начать обдумывать каждый из них, ибо на все вопросы обычно отвечали толстые умные книжки, аккуратными рядочками выставленные в библиотеке. Если на любую ситуацию обычно находилась народная мудрость или какая-нибудь идеальная система. Если в череде выстроенной до мельчайших минуток жизни, приключилось нечто из ряда вон выходящее. Желания понять ситуацию было море, но методами Одиннадцатый был строго ограничен. Он вспомнил техники решения сложных задач, что запомнил на офисном тренинге и вообразил себе разбитый на две части тетрадный лист. В одной стороне минусы ситуации, в другой плюсы. Значит, в столбик плюс стоит внести преимущества… Станислав нахмурился, скукожился изо всех сил и наконец-то заорал:

- Да какие тут, блять, плюсы вообще?!

Ни одна из старательно заученных систем справиться с ситуацией не помогала. Наоборот даже, выбешивала еще сильнее, доказывая свою несостоятельность. Вообще все знания, заботливо упорядоченные в сознании, оказались фатально бесполезными и раздражающе неверными. Даже чертовы законы гравитации и физики ломались с такой легкостью, что хотелось орать и крушить всё вокруг. Благо он не мог. Или жаль. Тут тоже было не понятно, ибо держать себя в руках становилось всё сложнее и сложнее.

Одиннадцатый встал, сунул руки в карманы брюк, собрал всё мужество что осталось в его скромном теле и с нескрываемым раздражением в голосе выдал:

- Я ухожу. – Он сделал шаг к выходу. Обернулся, вглядываясь в непроницаемые лица себя и Ирочки, помялся немного и добавил громче. – Я ухожу, слышите? Ухожу неизвестно куда. Один. В ночь. – Словно на зло, в окно пробился солнечный луч. – Ладно, в день. Но ухожу! Раз этот дом больше не мой, раз вам всем абсолютно всё равно в какое положение я попал… Выхода нет.

Станислав мялся ещё минут пять, медленно отползая к входной двери, несколько раз возвращался, дабы поймать персонажей своего прошлого существования на хихиканье или какой-то ужимке, выдающей нарочное игнорирование, но не находил подтверждений и снова шел к выходу. Уйти было невозможно сложно, от того, что Станислава никто не держал. Никто не причал что это шутка, не заламывал руки, не просил прощения. Всем было абсолютно фиолетово на человека, в котором ранее весь мир не чаял души, и которому улыбались даже птицы в небе. Сегодня Станислава игнорировало всё сущее разом. Даже световой поток, бьющий сквозь кухонное окно до стены коридора, просвечивал его насквозь. Всем было плевать есть ли на свете некий призрачный человек или не было его никогда.

Когда Одиннадцатый сделал шаг наружу, прямо сквозь дверь, не почувствовав сопротивления, внутри вдруг что-то вспыхнуло, звякнуло и жестоко потянуло на самое дно. Станислав спешно расстегнул рубашку, обнажив грудь и увидел в районе солнечного сплетения непроницаемо-черное пятно. Оно медленно расползалось по кругу, причиняя что-то вроде невыносимой душевной боли. Именно душевной, так как привычной физической не ощущалось. Пятно кололо, разрасталось и тянуло во все стороны, будто вот-вот что-то неведомое вот-вот вырвется наружу. Одиннадцатый охнул, сполз на пол, обхватил голову руками и истошно завыл.

Одиннадцатый бродил по городу без какой-либо цели. Часами стоял на набережной, провожая взглядом солнце, практически физически ощущая его движение. Солнце представлялось холодным белым диском, озаренным желтоватой подсветкой и ничего особенного не источало. Оно виделось тусклой лампой, ибо кожа более не могла ловить тепло, а физическое зрение отсутствовало и не мешало наблюдать идеально ровную окружность. Солнце казалось чем-то фатально-жестоким, ибо кто угодно, но оно – одинаковое для всех – не могло так жестоко предать. У солнца не было причин мстить Станиславу, не было поводов для зависти или конкуренции. Солнце должно было отделять день от ночи, равнодушно одинаково греть всех и каждого, отмечая редких любимчиков веснушками. Солнце должно просто светить, потому что это огромный гелиевый гигант, наконец-то протон на ткани вселенной, не имеющий предпочтений, мнения и чувств. И почему, оно, Солнце, так жестоко обходится с одним единственным человеком?

Одиннадцатый сокрушался, бесчисленное количество времени пялясь на солнечный диск. Затем пошел сокрушаться к пруду, где познакомился с женой. Потом к роддому, где тридцать один год назад появился их сын – Владик. Затем в ресторан, где Ирочка поведала о будущем рождении Марины. Станислав бродил по городу, уже прикидывая сколько времени займёт поход в Новосибирск, к сыну, если выйти вот прямо сейчас, и не будет ли этот сомнительный жест бесполезным. Впрочем, времени у него как будто было предостаточно, чтобы успеть обогнуть земной шар, так как торопиться уже не к кому. На этом месте Одиннадцатый снова схватился за грудь, чувствуя сквозь ткань рубашки как чернота ползёт уже куда-то в район шеи. На руки смотреть было страшно – они уже по локти погрязли в непроницаемой тьме.

После каждого приступа драмы черная масса поглощала всё больше и больше. Помимо жизни, у Станислава отнимали и образ, его отличительный уникальный внешний вид, как будто кто-то аккуратно замазывал пустотой несуществования самого нелюбимого и скучного персонажа. Эта мысль крошечным молоточком билась где-то у виска. Одиннадцатый становился незначительным, неважным, необязательным к существованию. Он тонул пустоте, в ворохе снующих дикими птицами мыслей, в гнусной тревожной тоске всеми забытого и одинокого существа, не имеющего право даже на собственную тень. Он исчезал, но вместе с тем оставался где-то там, посторонним, абсолютно чужим даже для себя самого.

И сойти с ума не мог, на удивление оставаясь кристально трезвым.

Одиннадцатый куда-то брёл, едва переставляя не чувствующие усталости ноги, тащил своё теряющее цвет облик тело, до тех пор, пока не начало темнеть. Только вот темнело не вокруг, а чисто в периферии зрения Одиннадцатого. Он вертел головой, тщетно всматриваясь в окружение, но так и не понял что нагоняло темноту.

Стало страшно. Также страшно, как ранее на лестничной клетке, практически столь же неотвратимо отчаянно, только на этот раз прибавилась пустота. Из всех ощущений, что когда-либо испытывал Станислав Михайлович, в памяти ничего не находилось, но нутро безошибочно определяло «ничего» как некую субстанцию, имеющую все оттенки мира и вместе с тем ни одного конкретного образа, чтобы можно было его как-то вычленить и назвать. Одиннадцатый тонул в темноте, слепо метался неизвестно где, ибо ноги асфальта давно уже не ощущали, как и легкого дуновения ветерка, какого-либо слабого движения мускулов, чего-то, что можно было назвать «собой». Одиннадцатый исчезал, в панике вытаращив глаза в стремительно сужающуюся точку света, не в силах даже крикнуть. Растворялся в киселе мироздания, одновременно с тем начиная чувствовать… всё. На удивление, это можно было описать именно так. Он ощущал как тело распадается на миллионы и миллионы атомов, как они взрываются над поверхностью земли и внедряются в каждый существующий элемент – дорожные знаки, людей, собак, кошек, птиц, дорожные знаки, чашечки на столиках в кафе, значки на рюкзаках, солнечные блики на зеркальных поверхностях… во всё живое и неживое одновременно. Одиннадцатый ощущал себя как огромный надутый шарик, что увеличивается и увеличивается, пропорционально взрыву, и вот уже становится больше планеты, впитывается в космическое пространство, всё меньше и меньше осознавая себя как нечто отдельное. Станислав Михайлович становился звенящей пустотой, вплетённой в расстояние между атомами и космические просторы, заполнял собой солнечную систему… до тех пор, пока не ощутил прохладную ладонь у себя на лбу.

- Ну право, зачем так сразу? – Тихий спокойный голос выудил мечущееся по многоликим ощущениям сознание, позволил ему сфокусироваться и Одиннадцатый снова смог отделить своё «я» от космоса. Потянулся за прохладой ладони и счастливый, будто заново родился, открыл глаза. Они были. И это было потрясающей новостью. Вместе с глазами были и уши, жадно выуживающие конкретные звуки рычащих машин и чужих голосов, а с ними и руки появились, накрывшие собой спасительную ладонь. Одиннадцатый прижимал её к своему лбу так крепко, что ощущал чужие кости. Он чувствовал, касался другого человека, а вместе с тем и ощущал себя.

- Что это? – Голос дрожал, сокрушался, надрывно ломался на каждом слоге. – Что происходит, скажите?

- Ничего страшного. – Таинственный голос смеялся. – Но необязательно ощущать себя столь незначительным существом. Не нужно желать исчезнуть. Ваши мысли материальны, вы же знаете?

- Не знаю. – Одиннадцатый не врал, он не понимал ровным счетом ничего. Не мог даже сформулировать происходящее в какую-то историю. – Вы знаете, что со мной приключилось?

Чужую руку, хоть и нехотя, пришлось отпустить. Зрение фокусировалось, но так плохо, словно Станислав Михайлович только что проснулся посреди темнейшей ночи и сражался с бьющим в глаза фонарём. Перед ним стоял мужчина в строгом черном костюме, отдающим стариной, аккуратно стриженной бородкой и скромным украшением на шее в виде четырёхлистного клевера. Мужчина всем своим видом выражал сочувствие и понимание, взгляд его был уставшим, но спокойным и добрым, словно у отца, слушающего невероятные истории собственного ребёнка.

- Что же? – Интерес был подлинный, и Станислав Михайлович воодушевленно затараторил.

- Я не понимаю. Просто тень. О, там была тень! Она вытолкнула меня, выдавила из жизни! Я сражался! Бился как лев! – Станислав Михайлович махал руками, то взрываясь криками, то переходя на заговорщицкий шепот. – А потом она стала мной. Просто вдруг я – это больше не я. И… он что-то говорил. Этот призрак. Он сказал и… и потом… потом… Никто не может отличить того человека от меня. Никто не видит, что мы совершенно не похожи. Он же просто фальшивка! Просто какой-то… Ирочка не знает что рядом с ней подмена. Она не знает! Понимаете? Нужно что-то сделать, нужно всё исправить. – А потом он замолчал. Просто уставился в эти всё понимающие и прощающие глаза и осознал насколько глупо сейчас звучит.

- И ничего не глупо. – Поправил его мужчина.

- А вы, собственно, кто? – Станислав сделал шаг назад, в его голосе зазвучали властные враждебные нотки.

- Я… да просто я. – Мужчина был непреклонно добрым и источал еще больше сопереживания и понимания.

- Но кто вы такой?

- Да никто.

В воздухе повисла пауза. Первым решил взять под контроль ситуацию Одиннадцатый. Его учили что тот, кто задаёт вопросы управляет, а тот, кто на них отвечает, становится ведомым. Одиннадцатый выпятил грудь, задрал повыше нос, чтобы привычно доминировать и управлять положением. Незнакомец по-прежнему участливо пялился, но как держал руки по швам, так и не шелохнулся.

- Минуту назад я думал, что схожу с ума. – Развёл руками Одиннадцатый, довольный что его статус подтвердился. Осталось только дать указания и его спасут. – Возможно так и есть, поэтому мне очень нужна ваша помощь. Мне нужно… В общем, здесь деликатное дело…

- Вас никто не видит? – Незнакомец притворно удивился и в уголках его глаз появились смешинки. – Не переживайте, меня тоже.

Станислав Михайлович нахмурился, сначала отбежал от незнакомца на несколько шагов, считая что тот явно издевается, а затем набросился, неистово вцепился в лацканы пиджака и заорал так, как не орал никогда ранее:

- Я ВАС ВИЖУ! Я ВСЕХ ВИЖУ! ВООБЩЕ ВСЕХ! А МЕНЯ? МЕНЯ ВИДНО? МЕНЯ ХОРОШО ВИДНО?

Он орал долго, орал одно и тоже, выплёскивая с тяжелым медвежьим рёвом всё негодование от творящейся кругом несуразицы. Станислав верещал, шипел, плевался, тряс несчастного за грудки и таращился как бешеный бык. Со стороны казалось, что он вот-вот начнёт убивать своего флегматичного слушателя, а тот стоически терпел и излучал пресловутую поддержку. Одиннадцатому она казалась издёвкой, но страх потерять единственного, кто наконец-то проявляет хоть какой-то скудный интерес к беде, перевешивал.

- Можете называть меня Первым. – Вставил слово незнакомец, пока Станислав Михайлович устроил себе короткую передышку между оглушающих обвинений.

- Первым?!

- Первым, кого вы встретили после смерти.

- Но я жив!

- А как докажете?

Это было последней каплей и Станислав-таки набросился на обидчика. Точнее на единственного, кому можно отмстить за все доставленные неудобства сразу. Однако, повалить Первого на землю не получалось, он каким-то чудесным образом умудрялся выворачиваться и оказываться где-то сбоку, или сзади, в общем вне досягаемости агрессора. Однако убегать не торопился, давая Одиннадцатому вволю выплеснуть свой гнев. В какой-то момент нападение полностью утратило причинно-следственную связь и пришлось сдаться, перестать метаться волчком, опустить руки и отчаянно завыть. И даже эта суета не заставила господина Первого хоть как-то перемениться в лице. Он по-прежнему излучал искренний неподдельный интерес, идеальное спокойствие и всё то же надоедливое сопереживание.

- Но если я умер. – Одиннадцатый поправил смятую рубашку, с удовольствием отмечая, что имеет прежние формы и пресловутая тьма на коже отсутствует. – То как объяснить то, что я всё ещё там? Всё ещё с женой, хожу там. Ем суп.

- Ну, это не вы. – Первый пожал плечами. – Вы же здесь.

- А кто там? – Станислав надавил голосом на слово «кто».

- Тот кто украл ваше тело, очевидно. Кто-то, кто захотел отнять вашу жизнь и с легкостью провернул это. – Первый задумчиво почесал бороду. – Обычно такие ненасытны. Сначала наслаждаются возможностью жить, затем адреналин от новизны спадает, довольно быстро, надо признать, и они начинают искать его из вне. Начинают раздражать окружающих, ссориться с соседями, провоцировать коллег… А потом и вовсе опускаются до убийства. – Говорил это всё Первый равнодушно, словно рассказывал о погоде, которая вот-вот переменится и история потеряет смысл. – Может быть становятся серийными убийцами, если повезёт. Но это редко. Самые безобидные просто до конца своих дней пьют чужую кровь. Вашу замену ожидает примерно такой путь. Развод с женой, ссора с детьми, гнетущая аура ненависти ко всему живому и распад. Через гнев, право, ничего путного не построить. Разрушить – можно. Построить – нет. Но вам-то какая теперь разница? При желании, можете уйти в другую параллель и жить там свою жизнь дальше. Только придётся избавиться от той версии себя. Так будет надёжнее.

Первый смерил взглядом Одиннадцатого и со вздохом добавил:

- Я бы вот убил вас и дело с концом. От мстителей нужно заранее избавляться – так надёжнее.

А потом улыбнулся. Всё так же, не теряя ноток сочувствия, внимания, сопереживания и прочей доброты, сильно контрастирующей с сумасшествием ситуации и вышесказанным.

- Убил? – Одиннадцатый цокнул языком, вытаращился на Первого и снова заорал. – Я не брошу жену и детей!

- Так взрослые люди. Разберутся. – Первый махнул рукой. – Вы о себе думайте. У них своя жизнь – у вас своя.

- Вы адекватный вообще?! – Одиннадцатый снова рванулся схватить Первого за грудки.

- Но таковы правила. Влиять можно только на собственную жизнь. На чужую не получится.

Диалог пах сюрреализмом и внушал не меньший ужас, чем положение невидимого калеки, заблудившегося в странном сновидении. Одиннадцатый метался в пространстве метр на метр, не решаясь ни уйти от Первого, ни остаться рядом. Ему хотелось сформулировать вопросы вполне себе здравого толка и получить на них осмысленные логичные ответы, но уж никак не бросаться странными фразами. А выходило именно так. От Первого, казалось, еще можно добиться ясности, следует только подобрать подход. Одиннадцатый впервые за все время соизволил взглянуть на кого-то, кроме себя. Его вектор внимания сместился с чуткого наблюдения за собственной персоной, на собеседника. Все его естество уперлость взглядом и вниманием в ботинки первого, поднялось по стрелкам брюк через ремень и рубашку к воротнику, изучая внимательно каждую складку одежды, сфокусировалось на застегнутой под горлом последней пуговице, которую обычно упускают, споткнулось о щетину, миновало прорезь рта, легкую горбинку переносицы и растворилось в чужом взгляде. Глаза Первого оказались теплыми, но не выражающими ничего. Сопереживание и забота, транслируемые от фигуры, сейчас ощущались как некая оболочка, внутри которой сидит абсолютно равнодушное существо. Первый был явно уникальным персонажем, особенным, интересным, но Одиннадцатый не мог отметить ни одной черты, которую можно было бы привязать к привычному шаблону описания внешности. Заурядный. Обычный. Никакой. Первый был как будто бы абстрактным собирательным образом фразы среднестатистический мужчина средних лет. При необходимости описать полицейскому особые приметы, Одиннадцатый ответил бы их нет и это примечательно.

Первый флегматично смотрел на собеседника, даже не пытаясь возмущаться недавнему нападению. Ему было все равно.

- О чем мы с вами, собственно, говорим? - Одиннадцатый растерялся. Ему было не по себе и очень хотелось обрести хоть какую-то точку опоры. Начать отсчитывать норму хоть от какого-то показателя. И если себя самого нельзя считать таковой, то пусть точкой будет хотя бы понимание происходящего.

- О том, что ваше тело похитили. - Вежливо ответил первый.

- А кто похитил?

- Заплутавший дух. Можете считать его призраком или какой-нибудь иной формой паразита, блуждающего между жизнью и смертью. Разницы нет.

- А зачем похитил?

- Потому что очень хотел жить. Я бы предположил, что он очень хотел стать кем-то. Это послужило мотивом. Хотя, нет, в мотив я бы записал банальный страх и неосведомленность о том, что тело - это еще не я.

- А что будет со мной?

- Да что угодно. - Первый наконец-то улыбнулся. - Я рад что вы наконец-то устремили свой взор в будущее. Не нужно думать о том, что произошло, лучше думайте о том, что будет дальше.

- И как это исправить? - Нашелся Одиннадцатый.

- Нет. Исправить ничего нельзя. Это заблуждение. Прошедшее уже прошло, оно нам не интересно. А вот будущее еще не случилось. Его можно изменить как вздумается прямо сейчас.

- А прошлое изменить нельзя?

- Можно. - Пожал плечами Первый и вызвал у Одиннадцатого ступор.

- В смысле можно?! Поэтому вы такой беспечный?

Первый еще раз пожал плечами и спросил:

- А что менять-то будем?

Одиннадцатый онемел. Его передавило желание наброситься на Первого. Тот явно издевается, явно хочет свести с ума страдающего человека. Наверное, следует немедленно кинуться прочь и искать спасение в ком-то другом. Все о чем они здесь говорят напрочь лишено смысла и отдает нездоровой дозой иронии судьбы.

- Поменяй меня и того гада местами обратно! - Нашипел на Первого Одиннадцатый.

Первый почесал подбородок, видимо прикидывая есть ли у него достаточно свободного времени для подобных экспериментов и снова кивнул.

- Вам это не понравится.

Вскоре они были у нужного дома. На улице вечерело, фонари по одному зажигались, перенимая работу солнечных лучей. Один за другим вспыхивали окна домов и затихшие дворики утонули в суете, быстро сменившейся пустотой позднего вечера. Все жители района собрались в свои домики за плотными шторами и ужинали.

Одиннадцатый метался по двору, но завидев вдалеке приближающуюся машину нового Станислава Михайловича, буквально прирос к асфальту. Стоял он как исполин, вытянувшись, наполняясь неистовой злобой по мере приближения украденного у себя тела. Хотелось вцепиться во врага, заорать чтобы вернул все что украл, но Одиннадцатый проделывал это кучу раз и каждый раз призраком просачивался сквозь обидчика. Между тем, новый Станислав Михайлович внезапно уставился на Одиннадцатого, взъерошился и резко побежал к подъездной двери. Это послужило рычажком, вздернувшим натянутые пружиной нервы и толкнуло настоящего владельца тела в бой.

- Стой, сука! - Одиннадцатый несся за врагом, с легкостью просочившись сквозь закрытую подъездную дверь. - Не уйдешь, гад! - Он наступал, буквально следовал за своим похитителем шаг в шаг, наполняясь злобой с каждой секундой все больше и больше. Ненастоящий Станислав, наконец-то учуявший что за ним пришли, кинулся по ступенькам вверх. Они летели сквозь черную пелену злобы и ужаса бесчисленное количество времени, до тех пор, пока разъяренного Одиннадцатого не настиг Первый. Схваченный за рукав рубашки, Одиннадцатый рвался в бой, но первый ему не давал сделать и шагу. Тем временем лживый Станислав Михайлович наконец-то нашел свою дверь и торопливо зазвенел ключами.

- Вы не должны этого делать. - Первый кряхтел, явно вкладывая в попытку удержать своего подопечного всю силу, но Одиннадцатый его не слушал. Вся эта чепуха ему порядком надоела. Очень хотелось наконец-то вернуть себя, вернуть свою жизнь, любимую жену, детей, работу, пресловутую чашку ромашкового чая на ночь. Вернуть все, чего его несправедливо лишили.

- Я тебе дам! - Одиннадцатый изловчился и хорошенько двинул Первого в челюсть. На этот раз удар пришелся точно в цель, да так хорошо, что Первый влетел в стену и просочился сквозь нее в соседскую квартиру. Освободившийся Одиннадцатый понесся в свои хоромы, влетел в дверь, метнулся на кухню и наконец-то схватил врага за руки.

Они уперлись лбом в лоб.

- Я - это ты, а ты - это я! - Без остановки орал Одиннадцатый. Ярость оглушала его, билась диким пульсом в висках, грохотала эхом в крошечной кухоньке, ударяясь о стены вполне себе осязаемым шевелением. Лживый Станислав Михайлович кряхтел и не сдавался. Борьба шла яростно, никто не хотел уступать, до тех пор пока наконец-то настоящий Станислав, окрещенный Одиннадцатым, внезапно не ощутил кожей спертый летний воздух. Летняя духота ударила в легкие, испарина выступила на лбу. Одиннадцатый побеждал, наконец-то возвращая свое тело после долгих мучений.

Наконец-то реванш!

Теперь черное существо беспомощно верещало и металось по комнате, все менее и менее отчетливо различаемое в гулкой тишине ночной кухоньки. Настоящий Станислав Михайлович ликовал, улыбался, глядя как жалкое существо медленно тает в пространстве, не в силах более ему навредить.

- Я - это ты, а ты теперь - Одиннадцатый. - На прощание выдавил настоящий Станислав. - А теперь прощай!

Непроницаемое черное существо все еще пыталось нагнать обидчика, снова отобрать украденное тело, шипело, рычало и угрожало, до тех пор пока на его плечо не опустилась рука Первого:

- Я же говорил что вам это не понравится.

Чернота ощетинилась, всклокоталась, завыла, а потом растаяла, приобретая человеческую форму.

- И что, - спросила она. - Так теперь и будет по кругу? Я в него, а он в меня? - Одиннадцатый съежился, весь сжался комком.

- Ну почему же. - Первый снова засиял своей равнодушной участливой заботой, свойственной только ему. - Просто отпустите прошлое, дайте себе передохнуть и пойдемте вместе строить будущее. Вам сейчас необходимо осознать кем вы являетесь на самом деле. Все-таки жизнь - это просто опыт, не более. Вы свой уже получили. Как и хотели - полное счастье. Такое, каким оно виделось вам. А теперь подумайте, чего вам еще хочется и идите дальше.

Одиннадцатый тяжело вздохнул, потер шею, покачался с пятки на носок и устало бросил «пойдемте».

Глава 3 - Магия мысли

Непобедимость заключена в себе

самом, возможность победы

заключена в противнике.

Сунь-цзы

- И ты будешь меня учить тому, что узнал сам? – Артём взирал на некоего мужчину, отдали похожего на Одиннадцатого, с которым имел четь знаться несколько дней назад. Сейчас выглядел старый знакомец совсем иначе. Наверное, неподготовленное сознание выдало бы что взирает на абсолютного незнакомца ни капли не похожего на Одиннадцатого, но Тёма почему-то был уверен – это он. И даже смешные пышные усики, такие приметные, крайне индивидуальные и особенные, не могли сбить со следа. Однако, надо отдать должное, мимикрировал Одиннадцатый крайне элегантно и детализировано, так что каждый новый облик совсем не был похож на предыдущий. Но вот проклятая уверенность что перед Артёмом именно Одиннадцатый никогда не покидала. Словно на каком-то ином уровне они обменивались информацией, совсем не обязательном для прямого физического контакта. Тёма просто знал, а Одиннадцатый просто позволял ему знать. И всё тут. – Мне вот больше интересно кто такой Первый.

Одиннадцатый запустил пышные усы в стакан с пивом, деловито помолчал, размазывая по нёбу приятную горечь и наконец-то выдал:

- Да понятия не имею.

- Как это? Он же твой учитель всё-таки.

- Я, знаешь, как-то занят был. – В голосе Одиннадцатого сквозили нотки досады. – Всё-таки не каждый день становишься бесплотным духом, да ещё таким… Чёрным.

- Это гнев? – Догадался Артём.

- Он самый. – Одиннадцатый снова прильнул к стакану и на этот раз надолго. Очень уж нравилось ему взаимодействовать с окружающей средой. Причем, не сонной, фантазийной картиной выдуманных миров, а с самой настоящей реальностью. Томящее нетерпение детской радости бытия скрыть ему не удавалось. Артём наблюдал за происходящим с некой ноткой восхищения, мол какой святой человек, умеет радоваться мелочам.

- Но ты же неизвестно сколько времени провел рядом с Первым и буквально каждому слову внимал. Разве тебе не любопытно кто он такой? – Тёма не унимался, разглядывая маленькие радости Одиннадцатого, но к своему стакану так и не притронулся. – Хотя бы настоящее имя. Или… где он работает?

- Это всё не имеет значения. – Одиннадцатый хмыкнул. – Я за эту неделю кем только не был, какую только роль не брал, а толку? Ты тоже понятия не имеешь кто я такой.

Усатый дядечка на секунду замер, торопливо встал из-за стола, натянул серенькую кепку на голову и спешно удалился в сторону выхода. Синица было порвался следом, но тот жестом приказал оставаться на месте и покинул кафешку. Куда он так внезапно поспешил оставалось загадкой. Сидели они у окна, так что Артём прекрасно видел, как Одиннадцатый, оказавшись на улице, случайно толкнул плечом проходящую мимо девушку и рассеянно заозирался. На его лице отчетливо проступило удивление, дядечка даже принялся хлопать себя по карманам в поисках телефона, вынул его, следом бумажник, обрадовался своим находкам и продолжил перебирать свои ценности. Пока Тёма следил как Одиннадцатый в приступе легкой амнезии мечется на небольшом пяточке пространства, рядом раздался незнакомый голос:

- Вот и ответь на вопрос, кто же перед тобой?

Тёма обернулся. Та самая девушку, которую Одиннадцатый толкнул локтем сидела напротив, на том же месте что до этого занимал усатый дядечка и также проникновенно и размеренно отхлебывала пиво из того же самого стакана.

- Должность, положение в обществе, род деятельности, да даже твоё имя и пол значения не имеют. – Только огонек теплой отеческой заботы оставался на месте. Остальное всё в Одиннадцатом изменилось радикально.

Артём понял что и о Одиннадцатом узнать больше будет просто невозможно. А точнее, узнавать-то и нечего.

Это было странно.

До сих пор, Одиннадцатый словно щадил Тёму, всё время появляясь пред ним в образе мужчины в районе пятидесяти лет, и воспринимался какой-то абстрактной, но всё же личностью с определенными условностями, которые можно было назвать «Одиннадцатый». А теперь… Теперь этому дядечке дольше двадцати пяти не дашь, и дядечкой не назовёшь и вообще неловко как-то стало, словно младшая сестра отчитывает взрослого дяденьку.

- Так ты всё-таки… - Синица закусил губу, судорожно подбирая определения. Отдалившийся от мирской суеты разум, вечно блуждающий где-то в закоулках собственных мыслей, сфокусировался на базовом чуде, игнорируя все прочие чудеса, которые они вершили во сне. Одно дело когда случается команда «уснуть», там вот и сквозь стены ходить можно и интерьеры менять радикальным образом, а в реальности, там где вокруг тебя обыденная бытовая жизнь ходит, просто взять и украсть чье-то тело… И ведь страшно что фантазия и желание попробовать что-то большее занесут так далеко, что вернуться к базовым настройкам командой «проснуться» уже не получится.

Одиннадцатый словно мысли прочел – заулыбался так широко и радостно, что вот-вот на всю кафешку ржать начнет. Женское обличие добавило ему некой эмоциональности – это в сознании Артема тоже отметилось как явный факт.

- Ну неееет. – Замахала руками девушка. – Тут ты замахнулся. Даже боги не могут изменить то, что уже свершилось. Мы с тобой, Артём, просто наблюдатели свершившегося бытия – не более. Ты когда-нибудь задумывался о том, насколько на самом деле мир большой? - Собеседница меланхолично вздохнула и прильнула к изрядно опустевшей кружке. – Насколько он на самом деле велик? Сколько всего таится в нём? Когда-нибудь осознавал, насколько он на самом деле огромен?

- Ну… - Тёма представил себе планету. Крошечный голубой шарик объятиях усыпанного звездами космоса. Не такой уж и большой, на самом деле. Одинокий серо-голубенький пестрый шарик в космосе.

- Нееет. – Одиннадцатый, а точнее Одиннадцатая, пиво допила, но хмеля не было ни в одном глазу. Очевидно, потому что половину выпил усатый мужчина. Девушка не растерялась, подозвала официанта и заказала ещё. На этот раз в планах было добиться опьянения. – На самом деле, Артём, ты не сможешь это вообразить. По крайней мере так просто. Я вот и понятия не имела, насколько крошечным оказался мой мир. В нем было всего десять улиц, шестьдесят домов, пятьсот человек и две тысячи единиц живности. В моем мире, Артём, отсутствовали леопарды, носороги и остальной миллиард населения, о котором так много говорят. В нём не было даже дальних городов и других стран, что уж говорить о бескрайнем космосе? А существовал он ровно одну неделю. Весь мой мир, Артём, существовал ровно неделю и был наполнен сугубо моим величием и моими переживаниями. Но, самое забавное то, что и проблем, о которых я так переживал, никогда не существовало.

Одиннадцатая замолчала, ссутулившись и обмякнув. Вид приняла меланхоличный, задумчивый и отстраненный. Всё ее естество улетучилось куда-то далеко-далеко, туда, где на просторах вечности существовал отрезок длинною в неделю.

- И мне даже не жаль что он оказался такой маленький и незначительный. Жаль было терять себя. Понимать, что я – это не тот самый приличный джентльмен в хорошем костюме, что у меня ничего, собственно, и нет. И именно отпускать это состояние меня и учил Первый. Поэтому знакомиться было некогда. Но вот, расскажи мне, насколько большой мир у тебя, Артём? Что в нём есть? Какие люди с тобой заговаривают, сколько их в штуках, о чем они с тобой говорят, к чему тебя подводят? А кто из них взаимодействует с тобой максимально близко? Ближе, чем банальное «здравствуйте». В сколько улиц длинной твоя обыденность, какие вещи в ней присутствуют? Вспомни это. Каждую деталь. Людей, транспорт, карандаши и ручки, пролетающих над головой птиц, мелких мошек… Подумай о них. Это и есть твой мир. Такой вот… допустим, шарик. Это мир физический. В нём есть всё, что можно потрогать.

А теперь добавь к нему ещё один шарик, слоем выше, попросторнее – это мир снов. Мир твоей фантазии, твоего взаимодействия мыслью с чужой мыслью. Это всё ещё твой мир, но обратная его сторона. Получается, как шарик внутри шарика. И мы всё ещё говорим о бытие. Твое крошечное бытие. Это твой мир, а не то, что ты почерпнул из средств информации. Все что ты не видишь – лишь фантазия. Оно живет во втором шарике, как гипотетическая возможность. Ей можно даже придать форму… допустим, собаки. Ты будешь знать что где-то в мире есть собака, но никогда в жизни не встретишь ее. Потому что собака гипотетическая. А вот та, что бежит мимо тебя на поводке – она настоящая. И она уже – часть твоего мира, Артём.

И у этой собаки точно такой же мир. С таким же шариком внутри шарика. И у всех остальных собак, кошек, мышей… Вокруг нас сейчас, наверное около сотни животных и у каждого свой отдельный мир. И у собачки, что пробежала, есть ещё и блохи… и у них тоже есть мир. Отдельный, крошечный, но наполненный невероятным объемом событий. Надеждой, риском, свершениями. И длится их мир дольше моего. Представляешь, Артём. У блохи на собачке жизнь длиннее и насыщеннее моей.

И даже у дождевого червя в клумбе огромный необъятный мир. У каждой пролетающей мухи. В данном клочке пространства десять на десять метров, не считая нас двоих, довольно насыщенно кипит жизнь. Здесь и люди, и животные и насекомые. И у каждого из них есть огромный потрясающий мир. Такой, что при желании ты не в силах представить. Ну подумай. Вот они рождаются все одновременно в одно мгновение и начинают двигаться… попробуй уследи за всеми. Да ещё и сроки жизни разные. Нужно всё успеть. Научиться ходить, питаться, добывать пищу, размножаться. Ой, уже кто-то умер. А остальным еще нужно освоить команды, научиться приносить палочку, ловить на лету мошек. И снова кто-то умер, но погоди, они и потомство оставить успели. Помножь всех на два. Те первые все еще развиваются и строят планы, а тебе нужно задуматься о рождении и первых шагах вторых… И это мы еще от физиологии насекомых не успели отойти, а уже голова не вмещает столько событий. А что если они начнут выстраивать между собой отношения чуть сложнее, чем съел – не съел? Еще больше в уме держать нужно… а недомолвки, мечты, желания… Умножай, Артём, всегда на два. Каждую секунду. И не забудь о миллиарде населения и больших миллиардах бактерий здесь, в этом помещении десять на десять.

Мир огромен, Артём. Он по-настоящему огромен. И имеет фрактальную форму. Это вот истина, о которой ученые почему-то не говорят. Возьми нас с тобой, загляни внутрь и окажется мы полны клеток, у которых тоже свои планы. Им нужно питаться полезными веществами и быть здоровыми. Точно также, как и нам. А взгляни на всё с масштабов планеты… как всё бурлит… суетится… Артём, я вот, честно, даже пытаться представить это всё не могу. И ведь мы говорим всего лишь о той части, которую именуют бытиём… даже не касаясь той части, в которой существует мой однонедельный мирок. А там ещё больше… Там всего так много, Тёма… И ты думаешь что осознавая всё это я нашел бы время разузнать о Первом?

Да я… если бы время существовало, я бы сказал, что потратил добрую сотню лет чтобы понять хотя бы какие-то простые истины, не говоря уже о том чтобы в них разобраться… Да это и не важно. Потом становится понятным что вопросы «зачем» и «почему» не дают понимание, а уводят от истины.

Это не жизнь после смерти.

Это сама вечность, Артём.

И её невозможно объять.

Одиннадцатая вздохнула снова, только уже умиротворяюще и спокойно. Теплота наполнила её тело, закружила уютом и благоговением, накрыло тяжестью легкого хмеля. Она смотрела в окно, на торопящихся куда-то людей, как будто действительно пыталась рассчитать вечность, но та бурлила жизнью и спешно передвигала фигурки по своим делам, не желая останавливаться. Возможно, если бы все живое замерло в одно мгновение, Одиннадцатой удалось бы объять разумом хотя бы этот клочок земли, но вселенная не желала поддаваться, подкидывая всё новых и новых персонажей.

- А если добавить ещё бескрайний космос… - Она цокнула по стакану ногтем и пузырьки газа поднялись к белой пенной шапке. – То возникает вопрос. А существует ли он на самом деле? Кто-нибудь его касался? Кто-нибудь был там? Я вот – нет. И ты не был.

- Подожди. – Тёма сдался. Водрузил на стол локти, спрятал лицо в ладони и хорошенько зажмурился. Слишком много мыслей, слишком сложные они и скомканы словно лист бумаги. Никакой логике не поддаются и сталкиваются противоречиями там и тут.

- А чего ждать, Тёма? – Одиннадцатая рассмеялась. – Ты погоди. Я же еще не сказала, что фэнтезийные миры тоже существуют. Как тебе мир с графом Дракулой? А ожившими мертвецами? А где мультяшные звери умеют говорить? Хочешь, сгоняем туда? И ведь там тоже есть существа, Артём… и у них тоже есть свои миры. Просто они не соприкасаются с твоим… Но это же не значит, что собаки, чьи фото ты видел в интернете, и которых не можешь потрогать, не существуют? Просто твой ореол обитания довольно скуден…

- Куда же скуден, я весь город вдоль и поперек обошел и никаких Дракул не видел. – Синица вскинул руки, замахал ими отрицательно, мол хорош уже грузить.

- Ну так у тебя и атрибутики вампирской нет в окружении. Ты же помнишь правила – надо кол осиновый, томный взгляд и длинный плащ. – Она засмеялась, а Артёму сделалось неуютно. – Ты мимо них ходишь, Артём, но ничего не замечаешь, потому что не хочешь замечать. А я могу научить. Научить видеть. А Первый может научить и перемещаться между мирами. Точно также как я сейчас нахожусь здесь, в твоём мире.

В воздухе повисла тишина.

Тонкая ниточка понимания начала брыкаться.

- Зачем тебе меня учить? – Тёма смотрел на скучающую над полным стаканом пива девушку, отмечая, что чем больше вопросов он задаёт, тем меньше понимает. И перво-наперво не понимает зачем Одиннадцатый за ним увязался.

- Ты будешь мне должен. - Безапелляционно заявил Одиннадцатый. - Чувство долга занимает второе место после любви, а, порой, и первое. - Взгляд у девушки был по-отечески добрый, участливый, но совершенно бесстрастный. Эти две грани так хорошо уживались, одновременно располагая к себе и отталкивая, что действовали магнетически. Артем доверял ей, хотя видел впервые. Доверял безоговорочно и чисто, не подвергая сомнениям слова того, о ком вообще ничего не знает. Даже банального имени. Не мог сказать какого пола перед ним существо и что это вообще такое. И только сейчас эта странность всплыла на поверхность.

- Что я буду тебе должен?

Одиннадцатый улыбнулся, помахал ладошкой, мол не стоит так серьезно воспринимать эти слова. Все-таки они ничего особенного не значат. Подумаешь, долг. Все долги так или иначе выплачиваются, так что можно расслабиться.

- Я хочу чтобы ты сделал мой мир чуточку побольше. Продлил его. Неделя - это несерьезно. Вот... например, семдесят лет. - Брови Одиннадцатого поползли вверх, мол ну сравни, разница весьма ощутима. - За такой срок можно прожить вполне приличную жизнь. Даже внуков повидаю. Обязательно. Я тебе расскажу что сделать, какой сценарий составить, ты его создашь и все.

- Ты хочешь, чтобы я создал мир? - Потерянный Артем усмехнулся, откинулся на спинку стула и уставился на собеседника невидящим взглядом.

Может пора очнуться?

- Я научу тебя. Это не сложно. Пара приемчиков и готово. Все максимально просто. - Одиннадцатый отодвинул стакан и принялся чертить пальцем по узорам деревянного стоилка. - Вот ты быстренько овладеешь азами, раскачаешься, потренеруешься творить день, неделю, месяц... а там просто вообразишь семьдесят лет и дело с концом. Десять улиц, шестьдесят домов, пятьсот человек... Ну, мне бы, конечно, хотелось что побольше. Но Москву не надо. Хватит какого-нибудь Новосибирска. Пригород еще... я люблю за грибами походить, например. Друзей парочку... Такие мелочи в масштабах вселенной, Артем. По сравнению с умением творить миры - это капля в море.

- Я же не Господь Бог. - Теме было сложно. Он напрягся от обилия сложной информации, от того что он не по нимает что происходит, но вместе с тем и ощутил нечто новое. Какой-то дьявольский подъем и некое чувство превосходства. Это надо же. Кто еще может похвастаться тем, что его просили сотворить целый мир? Синицу вот попросили. Буднично, просто, за стаканом пива. Артем ощутил азарт, ощутил как в нем закипает интерес, как шарнирчики в голове начинают двигаться, стряхивать вековую пыль, скрежетать и гонять целый ворох мыслей.

Творить миры.

Целые миры.

Может это будут банальные миры во сне, такие что по пробуждении все равно придется идти в офис и заботиться о текущей реальности, но внутри, в голове, стоит закрыть глаза, они станут самыми настоящими. А может быть они будут настоящие. Одиннадцатый вот с легкостью способен украсть тело у человека, причем неизвестно на какой срок, да так, что тот и не замечает.

Раньше Артем думал что Одиннадцатый проявляется из какого-то параллельного мира в наш, реальный, маскируется под обычного человека с каким-то своим пониманием обычного, от чего выглядит порой нелепо, а теперь пришел к выводу что тот просто вселяется в ближайшего подходящего человека. Стало интересно, вселялся ли он в Артема и как часто это происходило. И как вообще понять что твое тело в данный момент кто-то украл? Ощущает ли сейчас девушка какой-то дискомфорт, что происходит с ее душой? Может она просто засыпает на время? Если вспомнить усатого мужичка, то тот просто не мог понять где находится и почему здесь оказался. По крайней мере выглядел именно так. Никакой паники он не поднимал, не кричал что демон вселился в его тело, не делал ничего необычного. Дезориентация. Не более. Как будто задумался и ушел куда-то и сам не можешь понять как здесь оказался.

Артему стало жалко девушку. Захотелось ее защитить. Но предложить какого-то другого в качестве тела для непонятного существа... нормально ли это?

- Все мы Бог, Артем. - Девушка улыбалась, глаза ее горели нетерпением, а пальчики барабанили по столу. - Все мы вносим свое в общий мир, творим его, совершенно не задумываясь об этом. Ты не торопись. Я все объясню. Обязательно.

- Ты не мог бы... - В этот момент Артема больше волновало нечто иное. - Отпустить эту девушку?

Одиннадцатый недоуменно похлопал глазками, мол я тебе тут о великом, а ты мне о бренном, покряхтел и принялся озираться.

- Нет, никого здесь трогать не нужно. - Синица его опередил.

Одиннадцатый уставился в окно.

- Тоже не стоит.

- Может собачку? - Девушка задумчиво поцокала языком.

- Собачку тоже жалко.

- Кошечку?

- И кошечку жалко.

- Мышку?

- И мышку.

- Тараканчика?

- И тараканчика...

- Ты совсем осотанел?! - Вспыхнул Одиннадцатый, потянулся через весь стол, вцепился в артемовские шмотки и принялся трясти изо всех хру пких сил. Глаза его сверкали яростными огоньками, а в голосе дрожала обида - Тараканчика для друга зажал? Люди начали озираться, хихикать, а пиво из стаканчика расплескалось. - Я тебе тут душу раскрываю, восприятие о мире переворачиваю, а ты мне тараканчика зажал? ГДЕ ТВОЯ ОСОЗНАННОСТЬ?

Почему-то ярость милой девочки воспринималась совсем не яростно, даже наоборот как-то мило и Тема рассеянно улыбнулся, не понимая вырываться ему или нет. Он вообще в последнее время много чего не понимал, но смирился и решил что это тоже весело - не понимать что будет дальше. В принципе, это куда интереснее, чем обыденно влачиться то в офис, то в коморку, то разгуливать тут и там по городским мероприятиям. Даже само положение того, что пред Артемом в образе красивой дамы восседал шестидесятилетний дядечка в некой необъяснимой субстанции и очень сильномечтал вернуться к жене и детям. Что с ними стало Одиннадцатый не говорил, да и вообще обтекал эту тему всячески, словно очень не хотел возвращаться мыслями в то самое прошлое, о котором грезил. Протеворечивая персона, надо признать.

Но что значит загадочное сделай мой мир чуточку побольше? Как это вообще возможно? Если учесть что Синица далеко не всемогущий человек со сверхспособностями, а обычный рядовой скучный гражданин. Ничего в его биографии необычного нет. Разве что собеседник. Вот он точно сама загадка.

- Ладно-ладно, хорошо. - Тема поднял руки. Заламывать ни в чем неповинную девушку он не собирался. - Просто не похищай девушек и все. Это как-то... не по-мужски что ли.

- Ты... вообще понимаешь о чем я тебе толкую? - Одиннадцатый насупился, сложил руки на гру ди и принялся дуться. Больше демонстративно, чем по-настоящему. - О том что нужно мир создать. А тебя такие мелочи волнуют...

- Но мне правда хочется быть уверенным в том, что ниодна дама больше от твоих рук не пострадает.

Одиннадцатый резко встал, обдал собеседника ледяным взглядом и вышел из кафешки. Вернулся быстро, но уже в виде паренька примерно того же возраста что и Артем. Эмоциональности в нем замет но поубивалось.

- Отныне жертвами Одиннадцатого будут только мужики. - Произнес владелец нового тела. Артем рассеянно улыбнулся. - И не бойся, никто из низ даже не замечает что что-то произошло. Сознание у людей такое. Если происходит что-то, по их меркам необычное, они предпочитают это не замечать или оправдывают какой-нибудь научной фигней. Если подходящей фигни нет - придумывают сложное объяснение чтобы необычное стало научной фигней. Не более. Я сам таким был. Да и до сих пор не все понимаю.

- Например, что?

- Например, как с таким обычным человеком, как я, могла произойти такая необычная история. Жил себе спокойно, никого не трогал.

- Ты сейчас кучу народа перетрогал. - Парировал Артем.

На этот раз уничтожающий взгляд Одиннадцатого был лишен милоты. Артем даже немного пожалел, ведь мог еще немного времени провести в компании симпотичной девушки.

Обучение само по себе имело множество методов. Одиннадцатый перебирал один за другим, бесконечно гоняя Артема по лабиринтам собственных ощущений. Говорил, выдохни и представь что за твоей спиной распахиваются крылья, и Синице нужно было ловить это фантомное состояние ощущениями. Но, судя по всему, видел он куда больше Артема, ибо переодически цокал языком и требовал повторить от и до. Иногда заходил в офис в образе коллеги, звал в курилку и требовал ловить состояние отрешенности там. В любое время в любой момент нужно уметь, - строго декларировал и исчезал.

Тема изучал премудрости Одиннадцатого вместе с ним самим, прежде всего выяснив что тот каждый раз пропадал ровно на неделю, а потом неделю навязывал свои и мудрости. И так циклично неделю за неделей. Видимо, возвращался прожить свою недолгую жизнь и снова спешил к ученику.

- Слова имеют силу, Артем. - Говорил Одиннадцатый. - Например, ты сказал какой я неудачник и тем самым призвал неудачи следовать за собой. Сказал какой я дурак и велел своему разуму отупеть. Любое злое слово к себе, любая ругань себя, тут же сбывается. Это не скромность, не наивность, не смущение, а самое настоящее программирование своей жизни. То, что ты говоришь, все чего хочешь, сбывается. Мы - боги, Артем. Мы создаем свое завтра сегодня. Мы говорим все плохо и так и будет. Поэтому с этой секунды тебе запрещено говорить и думать что-либо негативное. И тебе сказачно повезло. Если окружающие просто изредко вспоминают это правило, то я не дам его тебе забыть.

В ту же ночь, когда уставший Синица наконец-то заснул, они оба оказались на лодке. Одиннадцатый налегал на весла, а Тема сидел на носу и разглядывал пейзаж. Впрочем, много времени это не заняло - их всюду окружала вода и ничего, кроме бескрайнего океана. Даже солнца. Вокруг было темно, сыро и хлюпала вода.

- Что ты видишь? - Спросил Одиннадцатый.

- Ничего. - Резонно ответил Артем.

- Ну ты пожелай увидеть.

Артем пожелал и увидел. Но увидел не глазами, они все еще не замечали ничего, кроме непроглядной тьмы, а чем-то иным. Увидел мягкие переливы волн, увидел как весла погружаются в воду, как капли срываются с них и снова падают в океан. Артему захотелось увидеть берег и произошло что-то необычное. Внезапно, словно по мановени ю волшебной палочки, берез сам притянулся с горизонта к лодочке. Даже нет. Взгляд Артема устремился от лодочки к берегу. Глаза словно вытянулись и полетели сами по себе к скалистому обрыву, пробежались по деревьям, даже сфокусировались на ветках и листьях, заметили ползущего по коре дерева кузнечика, в то время, как тело оставалось по-прежнему в лодке. Синица удивился, решил что так не бывает и снова отдалился, потеряв возможность так далеко смотреть.

- Я видел берег. Недолго.

- Если запретишь разуму контролировать свое зрение, допустишь что в этом мире возможно все, то тв ои же собственные запреты рухнут.

- Что это значит?

- Что ты сам себе запрещаешь видеть так далеко, как душа пожелает. Тебя здесь никто не ограничивает, балда, это сон. Смотри хоть через всю планету себе за спину.

Тема смутился, серьезно глянул на Одиннадцатого.

- Без солнечного света, например, видешь потому что решил что это возможно.

Тема глянул на небо. Действительно, солнце отсутствовало, а значит окружающим предметам нечего было отражать и видимыми они быть не должны, технически, но Тема их видел, потому что не понимал как это - не видеть вообще.

- Ладно, что будет дальше? - Одиннадцатый перестал грести, от пустил весла и сложил руки на груди.

- Они же утонут... - Тема ахнул, потянулся за ускользающими веслами, но те послушно утонули. Причем тонули долго, до тех пор пока Артем хотел с ними сражаться и окончательно не решил что все кончено. Тогда-то весла и потонули окончательно. Врочем, этот момент для Синицы остался без внимания.

- А дальше что будет? - Одиннадцатый не унимался.

- Не знаю... - Тема не понимал что от него хотят. Нахмурился, сосредоточился, заострил все внимание на ситуации, отпустил ситуацию, снова напрягся и расслабился и внезапно даже для себя самого произнес. - Цунами?

После слова само по себе представилось как огромная волна вздымается над берегом. Артем никогда не видел чунами собственными глазами, а потому представлял масштабно и красочно. Вот они, в крошечной лодочке оказываются на самом гребне сто метровой волны. Огромная, вертикальная волна, стоит себе, не шелохнувшись. А под ней, ста метрами вниз, раскинулся огромный город. С маленькими... нет-нет-нет. С большими домами. С небоскребами и парковками, с огромными развязками дорог и автокадов. С множеством людей, гуляющих в парке, спешащих на работу и домой. И вот эти люди замерли в шоке, наблюдая как гигантская волна поднимается все выше и выше. Люди молча смотрят на стихию, а стихия раскидывается все шире и шире. Вскоре становится ясно - никто не сможет избежать столкновения с огромной волной. Мир замер в ожидании, не шелохнувшись. Даже птицы замерли и жучки.

- Ничего себе, конечно. - Вдруг пробубнил Одиннадцатый и все как по щелчку пальца ожило и загрохотало.

Волна начала падать.