Читать книгу: «Пласт», страница 5

– Видно, – ответил Андрей, и его собственный голос прозвучал отрешенно, глухо, будто доносясь издалека. – Уголь. Мощный пласт. Но… данные какие-то нестабильные. Очень нестабильные.

– Может, аппарат барахлит? – предположил Володя, ткнув пальцем в сторону блока управления. – С дороги трясло, да и сырость тут знатная. Конденсат везде. Могло чего накоротшить.

– Возможно, – согласился Андрей, хотя внутренне уже сомневался. Прибор проходил жесточайшие испытания на вибростендах, был герметизирован, защищен от влаги по высшему классу. Инженер на заводе хвастался, что его можно утопить в болте на полчаса. – Но нужно сделать еще несколько замеров, сравнить. Может, это локальная аномалия.

Он изменил настройки, перевел «Грозу» в режим построения профиля – теперь прибор должен был не просто «смотреть» вниз, а сканировать полосу земли под линией движения. Теперь нужно было двигать антенный блок вдоль заранее намеченной линии, чтобы получить не просто «срез», а картину в плоскости, увидеть протяженность и структуру пласта. Он встал, размял затекшие ноги, взял треногу.

– Поможешь? Нужно пройти метров двадцать вот по этому штреку, – он кивнул в сторону самого широкого прохода, того, что, по словам Володи, вел к основному, заваленному стволу. – Буду вести непрерывную запись. Ты неси фонарь и смотри под ноги. И… придерживай кабель, чтоб не зацепился.

Володя взял мощную шахтерскую лампу-«летучую мышь» с широким лучом, и они двинулись в темноту, оставив в круглой камере дежурную лампу, как маяк для возвращения. Штрек был относительно высоким, позволяя идти, лишь слегка пригнув голову. Крепи здесь были уже не деревянные, а бетонные, но время, влага и горное давление сделали свое дело: стены покрылись толстыми, причудливыми наплывами солей, похожими на сталактиты и мозговые извилины. Кое-где зияли трещины, из которых сочилась темная, маслянистая влага, пахнущая серой и железом. Под ногами хлюпала жижа, перемешанная с угольной крошкой, глиной и какими-то органическими остатками. Воздух густел, становился вязким, запах сероводорода – тухлых яиц – становился ощутимее, щекотал горло.

Андрей двигался медленно, стараясь не трясти установку, его взгляд был прикован к экрану блока управления, который он нес в другой руке. На нем в реальном времени, строка за строкой, рисовалась картина подземного мира. Слои пород проходили ровными, почти параллельными линиями, иногда прерываясь сбросами или разломами. И снова, на той же глубине, возникала та самая пульсирующая полоса угольного пласта. Но теперь, в движении, аномалия проявилась еще отчетливее, многограннее. Пласт не был сплошным и однородным. В нем были «окна» – зоны, где сигнал почти пропадал, словно уголь там превращался в пустоту или в нечто, не отражающее волны. Другие участки, напротив, светились с утроенной, неистовой силой, зашкаливая. А в одном месте, примерно на середине пройденного пути, прибор зафиксировал нечто совершенно необычное: вертикальный «столб» повышенной проводимости, уходящий из тела пласта вниз, в более глубокие, нечитаемые слои. Этот столб тоже пульсировал, причем синхронно с основным массивом, как будто был его корнем, его связью с чем-то еще более глубоким и темным.

– Стоп, – скомандовал Андрей, остановившись. Его голос прозвучал хрипло. Он установил треногу, поставил антенну точно на место и запустил еще один, точечный, детальный замер. Цифры на экране прыгали, не желая фиксироваться. Средняя мощность пласта – сначала 15 метров. Через секунду алгоритм пересчитал – 8. Еще через мгновение, после применения другого фильтра – 22. Температура породы, которую «Гроза» измеряла попутно по косвенным данным (электропроводность сильно зависела от температуры), тоже вела себя неадекватно: показывала то стабильные +5°C, что было нормально для этой глубины, то резкий, немыслимый скачок до +12°, что в неподвижной, изолированной толще породы было почти невозможно без внешнего источника тепла.

– Что-то не так? – спросил Володя, светя фонарем ему под ноги, чтобы тот не оступился в невидимую яму. Его голос в узком, сыром штреке звучал приглушенно, обернутый со всех сторон тишиной, которая, казалось, впитывала звук, как губка.

– Помехи, – сквозь зубы процедил Андрей, больше убеждая самого себя, чем отвечая напарнику. – Сильные, сложные помехи. Возможно, от старых силовых кабелей, от металлических конструкций где-то рядом, от рельсов… Или… от воды. Высокоминерализованная вода – отличный проводник. Может создавать эффект экранирования, рассеивания, отражения…

Он лихорадочно вспоминал лекции по геофизике, раздел о помехах. Да, высокое содержание воды, солей, металлических включений – все это могло превратить четкую картину в кашу. Но чтобы так сильно, так… избирательно? Чтобы помеха была структурированной, пульсирующей, словно живой? Нет, это не было похоже на простую помеху. Это было похоже на то, что сам прибор сошел с ума или столкнулся с чем-то, для чего не был предназначен. Но этой мысли Андрей не позволил себе сформироваться. Он отогнал ее, как назойливую муху.

– Давай еще немного, – сказал он, снова взяв треногу. Голос его прозвучал тверже. Нужно было получить больше данных, больше точек. Потом, на поверхности, в тиши кабинета, за мощным процессором институтского компьютера, он все проанализирует, найдет закономерность, выделит полезный сигнал из этого шума. Он должен. Он не мог допустить провала.

Они прошли еще метров десять. Штрек начал заметно сужаться, потолок опустился, и теперь идти приходилось, согнувшись в три погибели. Крепи здесь были уже аварийными – кое-где торчали кривые деревянные балки, вдавленные в породу, кое-где зияли дыры, заваленные обломками. Впереди, в свете фонаря Володи, показалась груда крупных обломков бетона и породы – начало того самого завала, что перекрывал путь к основному стволу. Дальше идти было некуда. Андрей решил, что на этом стоит закончить профиль. Он сделал последний, контрольный замер, установив прибор буквально в полуметре от груды камней.

И в этот момент «Гроза-М» выдала нечто совершенно необъяснимое, то, что перечеркивало все его попытки рационализировать происходящее.

На экране, поверх уже привычной пульсирующей полосы угля, проступил другой сигнал. Слабый, прерывистый, мерцающий, но совершенно иной природы. Он не был похож на геологическую границу – резкую линию. Он напоминал… рябь на воде. Мелкую, частую рябь, наложенную на мощную волну. Эти колебания исходили, судя по всему, не из глубины, а как будто из самой среды вокруг них, из воздуха, из стен. И что самое странное – эти колебания имели явную, отчетливую периодичность. Не случайную, не хаотичную. Почти ритмичную. Словно огромное, невероятно медленное сердце билось где-то в толще породы, в самом массиве шахтного поля, и его удары, передаваемые через камень, отдавались слабыми, но четкими эхо в сверхчувствительной электронной начинке прибора. Ритм был сложным: три быстрых пульсации, длинная пауза, два медленных удара… И этот паттерн повторялся.

Андрей замер, уставившись на экран, не веря своим глазам. Это было невозможно. Такого не могло быть. Геологические структуры не пульсируют. Они статичны. Движение тектонических плит измеряется сантиметрами в год, а не ударами в минуту. Это должен был быть артефакт. Наводка от чего-то своего же: от нестабильного блока питания, от несбалансированной антенны, от наводок по кабелю. Он тряхнул прибор, потом блок управления. Сигнал не исчез, лишь слегка исказился, как будто его потревожили. Он выключил и снова включил прибор. При запуске, в первые секунды, когда шел опрос датчиков, ритмичная рябь отсутствовала. Но как только начиналось глубокое сканирование, она появлялась вновь, нарастая, как фоновая музыка.

– Что там? – Володя наклонился ближе, пытаясь разглядеть в мерцающих линиях хоть что-то понятное. Его дыхание было слышно рядом.

– Ничего. Наводки. Глюк, – резко, почти зло сказал Андрей и нажал кнопку выключения. Зеленый свет экрана погас, оставив их в освещенном фонарем узком круге света среди абсолютной, плотной, живой темноты. Тишина, до этого заглушаемая жужжанием прибора и писками, обрушилась на них, густая, тяжелая, как войлок. И в этой внезапной, оглушительной тишине они оба услышали это.

Тихий, едва уловимый, но абсолютно отчетливый скрип. Не резкий скрежет металла, не сухой треск камня. Дерева. Старого, набухшего от вековой влаги дерева, которое медленно, с усилием гнется под тяжестью. Скрип доносился откуда-то сбоку, из темноты за пределами луча фонаря, из одного из бесчисленных боковых ответвлений, черные пасти которых зияли по пути. Скрип, потом пауза. Через несколько секунд – еще один скрип, уже чуть ближе, как будто шаг. Тяжелый, неторопливый шаг.

Володя медленно, очень медленно, чтобы не создать шума, поднял фонарь и направил узкий, яркий луч в ту сторону, откуда доносился звук. Свет, словно белый меч, разрезал темноту, скользнул по мокрой, потрескавшейся, покрытой солевыми натеками бетонной стене, выхватил из небытия груду прогнивших, почерневших шпал, сваленных в углу штрека, как дрова. Ничего не двигалось. Никакой фигуры. Но скрип повторился. Теперь уже прямо за этой грудой шпал, будто что-то большое переместилось вплотную к ней, с другой стороны.

– Пора валить, – тихо, но очень четко, без тени паники, сказал Володя. В его голосе не было страха, была холодная, профессиональная констатация факта, как при обнаружении стремительно ползущей вверх стрелки метанометра. – Собирай свою штуку. Медленно. Спокойно. Не делай резких движений. И не смотри туда. Просто делай свое дело.

Андрей, с сердцем, колотившимся где-то в горле и отдававшимся глухими ударами в висках, кивнул. Его пальцы, внезапно ставшие ватными и непослушными, начали расстегивать крепления, отсоединять кабели, складывать треногу. Все действия, отточенные до автоматизма, теперь давались с трудом. Он украдкой, краем глаза, бросил взгляд в ту сторону, откуда доносился скрип. В глубине, за грудой шпал, в свете фонаря Володи, он разглядел узкий, низкий, почти круглый лаз, уходящий куда-то вбок, в полную тьму. Лаз был явно искусственным, вероятно, старая откаточная выработка или аварийный ход. Из того лаза, казалось, тянуло особым холодком – не просто сыростью, а леденящим, могильным холодом, и запах оттуда шел другой: прелый, густой, с примесью чего-то звериного, мускусного.

– Я сказал, не смотри, – шикнул Володя, не оборачиваясь, но, видимо, почувствовав движение его глаз. – Собирайся.

Скрипы прекратились. Но ощущение присутствия не исчезло, а, наоборот, усилилось. Оно нависло в сыром воздухе, стало плотным, осязаемым, внимательным. Будто кто-то невидимый, огромный, встал в двух шагах от них, в самой темноте, и наблюдал за их суетой, оценивая, изучая. Андрей поймал себя на животном, первобытном страхе – ему не хотелось поворачиваться к тому месту спиной. Каждая клетка тела кричала, что опасность – там, в черном отверстии лаза, и что стоит отвести взгляд, как из этой тьмы что-то стремительно ринется на них.

Наконец, он упаковал последний блок в алюминиевый кейс, щелкнул замки. Звук был оглушительно громким в тишине. Володя, не дожидаясь, уже двинулся обратно по штреку, освещая путь, но теперь он держал фонарь не только перед собой, но и немного сзади, как бы прикрывая их тыл. Андрей пошел за ним, волоча кейс (оказавшийся неимоверно тяжелым) и чувствуя, как между лопаток горит незримый, тяжелый взгляд. Они шли быстро, почти бежали вприсядку, спотыкаясь о неровности пола, о забытые инструменты, но не оборачиваясь. Только когда они выскочили в круглую, освещенную дежурной лампой камеру у «дудки», Андрей позволил себе перевести дух. Его легкие горели, в ушах звенело.

Володя сразу же, машинально, схватил газоанализатор, сделал контрольный замер у выхода из штрека. Все показатели были в норме. Он посмотрел на Андрея, и в его глазах, обычно таких живых и открытых, читалась глубокая усталость и тот самый немой вопрос: «Ну что? Убедился? Достаточно?»

Андрей молча кивнул, опускаясь на табурет. Он был потрясен, но не столько скрипами и страхом (хотя и они давили), сколько данными «Грозы». Эти ритмичные, структурированные низкочастотные колебания… Это не вписывалось ни в какие рамки известной ему науки. Это был не просто сбой. Это был вызов. Вызов всему, во что он верил. Но принять этот вызов значило сойти с твердой почвы фактов в зыбкое болто суеверий и мифов. Он не мог этого допустить. Не сейчас. Не после всего пути, что он проделал.

– Здесь что-то сильно мешает работе прибора, – сказал он вслух, голос его звучал хрипло, но он пытался вложить в него уверенность. – Мощные, комплексные помехи. Металл, вода, возможно, какие-то остаточные магнитные поля от старого оборудования… Нужно будет составить детальную карту этих помех, чтобы потом программно вычесть их из полезного сигнала. Иначе мы никогда не получим четкую картину.

Володя лишь пожал плечами, как бы говоря: «Ну, раз ты так говоришь…». Но в его взгляде читалось понимание, что Андрей пытается убедить в первую очередь самого себя. Он начал готовить снаряжение к подъему, проверяя веревки, карабины.

– Ладно, на сегодня хватит. Два часа как раз вышли. Поднимаемся. Завтра, может, в другой штрек заглянем. В вентиляционную галерею, которую я вчера упоминал. Там посуше, воздух лучше гуляет. Может, твоей железяке там будет спокойнее работать. А сегодня… сегодня просто не наш день.

Подъем на поверхность по мокрой, скользкой веревке показался Андрею не просто физическим усилием, а настоящим освобождением, возвращением из ада в чистилище. Когда он, наконец, вылез из черной, зияющей пасти «дудки» и вдохнул полной, разрывающей легкие грудью холодный, пропитанный запахом осеннего дождя, прелой листвы и далекого дыма воздух, он почувствовал, как с плеч спадает невидимая, давящая тяжесть. Солнца не было, небо было затянуто сплошной, низкой серой пеленой, моросил мелкий, холодный дождь. Но после подземного, вечного мрака даже этот унылый, серый свет казался ослепительным, благословенным. Он стоял, опираясь на колени, и тяжело дышал, позволяя каплям дождя стекать по лицу, смывая липкую угольную пыль и пот.

Они молча, не глядя друг на друга, погрузили снаряжение и кейс в уазик и поехали в контору. Володя был сосредоточен на дороге, объезжая глубокие лужи и колеи, его лицо было серьезным, замкнутым. Андрей смотрел в запотевшее боковое стекло, но не видел мелькающих зарослей и покосившихся заборов. Внутри него бушевала буря. Два потока информации, два мира сталкивались в его сознании с силой тектонических плит.

Первый поток – научный, аналитический, строгий. Нестабильный сигнал, артефакты, вероятные источники помех: техногенные (кабели, рельсы, оборудование), гидрогеологические (подвижные грунтовые воды, высокоминерализованные растворы), физические (магнитные аномалии, возможно, залежи магнитного железняка). Методика их устранения: повторные замеры в контрольных точках, составление карты помех, применение более сложных алгоритмов обработки, вплоть до спектрального анализа и когерентного накопления сигнала. Перспективный угольный пласт – факт. Его нужно «очистить» от шума. Задача сложная, но решаемая. Он – ученый. Он должен решить ее.

Второй поток – иррациональный, чувственный, темный. Скрипы в абсолютной темноте, которые слышали двое. Давящая, «неживая» тишина, обрывающаяся в самый неподходящий момент. Ощущение не просто присутствия, а пристального, оценивающего наблюдения. Рассказы Володи, история Ивана Семеновича, зловещий, безжизненный террикон «единицы»… И где-то на стыке этих потоков, как мост между мирами, маячили те самые ритмичные, низкочастотные колебания на экране «Грозы». Они не укладывались ни в одну научную категорию, но и просто отмахнуться от них, как от галлюцинаций, уже не получалось. Прибор зафиксировал их. Прибор, в работоспособности которого он не сомневался.

В кабинете Виктора Павловича он отчитался скупо, по-деловому, выжав из себя всю свою волю, чтобы голос не дрожал.

– Первичное обследование штрека к основному стволу проведено. Прибор работает в штатном режиме, но в условиях старых выработок наблюдаются сильные, комплексные помехи, вероятно, электромагнитной природы и связанные с высокой влажностью и минерализацией вод. Тем не менее, предварительно зафиксирован признак мощного угольного пласта на глубине около восемнадцати метров. Требуется дополнительная, более тщательная и детальная съемка для уточнения контуров, мощности и условий залегания.

Виктор Павлович, просматривая распечатанные на скрипучем матричном принтере графики (бледные, с полосами, но все же различимые), хмурился все сильнее. Он водил пальцем по кривым, сверялся с легендой, качал головой.

– Помехи… «Плывущий» сигнал… «Признаки»… – он откинулся на спинку кресла, снял очки и протер переносицу. – Все это очень, очень расплывчато, молодой человек. Мне, тресту, министерству нужны не расплывчатые признаки, а четкие координаты, цифры, подсчет запасов. Вы же не духовидец и не гадалка, а инженер-геофизик. Ваша задача – разобраться с этими помехами. Найти их физический источник. Измерить. Охарактеризовать. Или же доказать, что это не помехи, а реальные, пусть и сложные, геологические неоднородности. Но для этого нужны факты. А у вас пока одни вопросы.

– Я понимаю, – сказал Андрей, чувствуя, как под тяжелым, недоверчивым взглядом начальника его уверенность, и без того шаткая, тает, как весенний снег. – Я планирую серию контрольных замеров. В разных точках. С разными настройками. Нужно набрать статистику.

– Стараниями сыт не будешь, Гордеев. Нужен результат. Конкретный. На вас, на этот дорогущий прибор, здесь большие надежды. Бюджет партии не резиновый. Не подведите. – Виктор Павлович положил очки на стол и посмотрел на него прямо. – Завтра продолжайте работу. Но я дам вам не только Володю. С вами пойдет наш электрик, Сергей Петрович. Старый волк, знает местные сети, даже старые. Пусть пройдется с детектором, проверит, нет ли поблизости заброшенных кабелей под каким-нибудь остаточным напряжением, или трансформаторных будок, или чего еще. Может, от них все ваши «пульсации» и «ритмы». Разберетесь на месте.

Андрей кивнул. Электрик. Логично. Рациональное объяснение. Оно было таким удобным, таким желанным. Старый кабель, на котором из-за влаги возникла паразитная индуктивность, наводящая помехи на чувствительную аппаратуру. Да. Это должно было быть так.

Вечером, в своей комнате, где пахло пылью, старыми книгами и табаком Володи (тот уже отбыл «к ребятам»), Андрей снова уставился в экран портативного компьютера «Электроника МС-1502» – редчайшей по тем временам вещи, выданной ему под расписку как особо ценное оборудование. Он перенес в него данные с «Грозы» через специальный интерфейсный кабель. На монохромном, зеленоватом экране он строил графики, применял различные цифровые фильтры, пытался математически выделить полезный сигнал, подавить шум. Угольный пласт проступал снова и снова, упрямо, но его «дыхание», эти пульсации, никуда не девались. Они были вшиты в сам сигнал, как барабанная дробь в мелодию.

И тогда он запустил программу спектрального анализа. Компьютер несколько минут напряженно жужжал, обрабатывая массив чисел, и, наконец, вывел на экран спектрограмму – график распределения энергии сигнала по частотам. Картина, которую он увидел, заставила его кровь похолодеть в жилах.

Помимо ожидаемых пиков на низких и средних частотах, связанных с отражением от геологических границ, в спектре явно, как черная горная гряда, высилась низкочастотная составляющая. Очень низкая. Глухая, мощная, фундаментальная волна, лежащая на грани слышимости для прибора, почти инфразвуковая. Она не была постоянной, ровной линией. Она модулировалась, меняла амплитуду сложным образом. И когда Андрей увеличил масштаб, рассмотрел эту модуляцию подробнее, его охватил леденящий ужас. Изменения амплитуды… они не были случайными. Они образовывали последовательность. Медленную, растянутую, но… повторяющуюся. Как будто он записал не хаотичный шум породы, а… чей-то голос. Голос, говорящий на неизвестном, чудовищно медленном, растянутом во времени языке, где один «слог» длился минуты. Он не мог разобрать слов, не мог даже понять, была ли это речь в человеческом понимании. Но паттерн был. Осмысленный. Намеренный.

Андрей откинулся на стуле, закрыл глаза и с силой потер виски. У него начинала раскалываться голова от умственного напряжения и от этой неразрешимой, пугающей загадки. Он сидел на острие. С одной стороны – жесткий, требовательный, прагматичный мир Виктора Павловича и всей официальной науки, мир, который требовал четких цифр, контуров пласта, экономической эффективности. Мир, в котором не было места «голосам из-под земли». С другой стороны – этот непонятный, пугающий, живой мир подземелья «Глубокой-2», который наотрез отказывался раскрываться перед его сверхчувствительным прибором, словно дразня его, показывая то богатство, то фантомы, то свои странные, низкочастотные «шепоты», то пугая скрипами из темноты. И он, Андрей Гордеев, оказался мостом между этими мирами. И мост этот трещал по швам.

Он взглянул на фотографию деда, приколотую к стене над столом. Петр Гордеев смотрел на него с той же суровой простотой, но теперь в его глазах Андрею читалась не просто усталость, а глубокая, беспросветная, тысячелетняя скорбь. Скорбь человека, видевшего нечто, что сломало его, о чем нельзя рассказать, что нельзя забыть. «Что это было, дед? – мысленно, отчаянно спросил он. – Что ты видел там, в этой шахте? Ты знал это… это присутствие? Чувствовал эти ритмы? Это ли свело тебя в могилу?»

Фотография молчала, как и всегда. Но теперь ее молчание было красноречивее любых слов. Оно было таким же тяжелым и давящим, как тишина в штреке перед скрипом. Оно подтверждало самое страшное: он не выдумывал. Он столкнулся с чем-то реальным. С чем-то, что было здесь давно. Возможно, еще до шахты. Возможно, всегда.

Завтра снова вниз. С электриком Сергеем Петровичем. Будет искать источник «помех». Может, правда, найдут старый, оборванный кабель, трансформаторную будку, залитую водой, от которой идет наводка. И тогда все встанет на свои места. Рациональное, простое, ясное объяснение победит. Он сможет вздохнуть с облегчением, продолжить работу, выдать результат, прославиться, забыть этот бред про духов и голоса.

Но в глубине души, там, где уже поселился и пустил корни холодный, липкий ужас от скрипов в темноте и от вида пульсирующей, «разговаривающей» спектрограммы на экране, он сомневался. Сомневался сильно. И боялся. Боялся не столько за свою физическую безопасность, сколько за свой рассудок, за свою картину мира, которая давала ему опору с детства. Она трещала, и сквозь трещины проглядывало нечто древнее, темное и бесконечно чужое.

Перед сном, при свете настольной лампы с зеленым абажуром, он открыл свой походный блокнот в твердой черной обложке и, стараясь писать четко, чтобы потом не стыдно было читать, вывел:

«День 2. Детальное обследование штрека к основному стволу шахты «Глубокая-2».

Результаты:

Прибором «Гроза-М» зафиксирован мощный сигнал, интерпретируемый как угольный пласт на глубине ~18 м. Предварительная оценка мощности – от 8 до 22 м (сигнал нестабилен).

Сигнал пласта аномален: наблюдается нестабильность, «пульсация» интенсивности, размытость границ, эффект «смещения». Не характерно для статичных геологических тел.

При детальном анализе записанных данных выявлены низкочастотные колебания (близкие к инфразвуковому диапазону), модулированные сложным, повторяющимся паттерном. Природа колебаний неясна. Они не соответствуют известным геофизическим источникам (тектоническая активность, микросейсмы, техногенные шумы).

Во время работы в штреке на отметке ~30 м от базовой камеры зафиксированы субъективные акустические аномалии: серия скрипов, аналогичных звукам шагов по старому дереву. Источник не визуализирован. Напарник (Володя) подтверждает.

Субъективное ощущение присутствия, наблюдения. Сильное, продолжительное. Также подтверждено напарником.

Возможные объяснения аномалий:

Техногенные помехи: старые кабельные линии, оборудование под остаточным напряжением (завтра – проверка с электриком).

Гидрогеологические факторы: движение высокоминерализованных грунтовых вод, создающее переменные электромагнитные поля.

Психологический фактор: воздействие замкнутого пространства, недостатка кислорода, повышенного CO2, стресса. Требует контроля.

???.

Выводы:

Условия для геофизических работ крайне сложные. Высокий уровень природного и, возможно, техногенного шума.

Необходим строгий, методичный подход: сеть контрольных замеров, составление карты помех, спектральный анализ в каждой точке.

Требуется повышенная осторожность и внимание к технике безопасности, включая контроль психофизиологического состояния.

Вопрос: Являются ли зафиксированные низкочастотные паттерны и субъективные ощущения частью одного комплекса явлений? Если да, то какова их природа?»

Он поставил многоточие и ниже нарисовал большой знак вопроса, обведя его несколько раз жирной, нажимной линией. Потом, уже почти машинально, на полях набросал схематичный рисунок: круг (камера), линия (штрек), и в конце штрека, у груды шпал, фигурку с вопросительным знаком. И от этой фигурки расходящиеся волны.

Этот вопрос, тяжелый и неразрешимый, висел в спертом воздухе комнаты, смешиваясь с запахами старого дерева, пыли и его собственного страха. Вопрос, на который у всей современной ему науки, кажется, не было не только ответа, но и правильных слов, чтобы его задать. Он лег спать с ощущением, что стоит на краю пропасти. И завтра ему предстоит сделать шаг. Либо он найдет кабель и облегченно выдохнет. Либо… либо пропасть посмотрит на него в ответ.

Глава 6. Архив

Здание поселкового Совета и одновременно конторы шахтоуправления представляло собой длинный, низкий барак из силикатного кирпича, некогда побеленного, а теперь покрытого серой слоистой коркой угольной пыли и высевов. Оно стояло в стороне от главной, пыльной улицы, упираясь торцом в откос террикона, который нависал над плоской крышей, словно коричнево-черная пирамида Хеопса для нищих, готовящаяся медленно, по сантиметру в столетие, поглотить это свидетельство бумажной бюрократии. Узкие, словно бойницы, окна были мутными, заляпанными изнутри и снаружи непроглядной грязью, сквозь которую едва пробивался тусклый свет. Дождь когда-то нарисовал на стенах причудливые темные подтеки, похожие на карту неведомых рек. Андрей толкнул тяжелую деревянную дверь, обитую рваным, потрескавшимся дерматином цвета запекшейся крови, и вошел внутрь, из яркого, пахнущего гарью и полынью мира – в полумрак, пахнущий временем.

Воздух здесь был иным, законсервированным: не свежий, с примесью гари и степного ветра, а спертый, густой, пропитанный сложным букетом запахов. Пачка старых газет, дешевый табак «Прима», пыль, въевшаяся в дерево полок за полвека, пахнущий железом и гнильцой клей для обоев, которыми когда-то в попытке облагородить заклеили стены в узком, как шахтный штрек, коридоре. Где-то далеко, за множеством закрытых дверей с потрескавшимися табличками «Бухгалтерия», «Отдел кадров», «Партком», стучала пишущая машинка «Ундервуд» – отрывисто, нервно, с металлическим лязгом каретки в конце строки, словно огромный, одичавший кузнечик-переросток отбивал морзянку. Андрей снял кепку, отряхнул с плеч невидимую, но ощутимую пыль, смешанную с мелкой угольной крошкой, и заглянул в первую же открытую дверь. За столом, буквально заваленным папками, стопками бланков и журналов, сидела немолодая женщина в коричневом потертом кардигане поверх синей блузки и в очках в тяжелой роговой оправе на тонкой серебряной цепочке. Она с невероятной, почти хирургической точностью что-то выписывала в огромную, в толстом переплете книгу, похожую на инвентарную опись музейных ценностей. Перо ее скрипело по плотной бумаге.

– Извините, – начал Андрей, слегка кашлянув, чтобы прочистить горло от уличной пыли. – Подскажите, пожалуйста. Мне нужно найти архивные планы горных выработок. По шахте «Глубокая-2». И, если возможно, соседней, «Глубокой-1».

Женщина подняла на него усталые, выцветшие от постоянного чтения глаза, не прерывая письма. Ее движения были автоматическими, отработанными до мелочей.

– Архив? – переспросила она глуховатым голосом. – Это к Марии Николаевне. В конец коридора, последняя дверь слева. Только она, наверное, уже ушла. Обедает. Она у нас по часам, как швейцарские.

Андрей поблагодарил кивком и пошел по коридору, поскрипывая неровными, прогибающимися половицами, крашенными когда-то коричневой краской. Из-за дверей доносились обрывки разговоров, сдержанное бормотание, звонки телефонов с дисковым номеронабирателем – характерное, цикличное урчание. Воздух становился все тяжелее, гуще. Он дошел до конца, до двери без таблички, лишь с выщербленным, пожелтевшим кусочком картона, вставленным в жестяной держатель. На картоне когда-то было выведено черными, теперь выцветшими до ржаво-коричневого чернилами: «Архив. Ответств. М.Н. Кравченко». Он постучал костяшками пальцев, звук получился глухой, вязкий, будто дверь вела не в комнату, а в насыпной погреб.

Сначала – тишина. Абсолютная, звенящая. Потом – едва различимый шорох, похожий на шелест перелистываемых страниц. Мягкие, шаркающие шаги. Тихий, но отчетливый щелчок шпингалета, который, видимо, запирал дверь изнутри. Дверь отворилась нешироко, ровно настолько, чтобы в проеме могла возникнуть фигура, но не настолько, чтобы впустить свет из коридора. И она возникла.

Это была очень пожилая женщина, маленькая, сгорбленная, словно под невидимой, но неподъемной тяжестью бесчисленных протоколов и отчетов. Лицо – морщинистое, бледное, почти восковое, с тонкими, поджатыми губами. Но глаза… глаза были не по годам живыми, яркими, темно-карими, как два кусочка полированного янтаря, в которых застыл какой-то внутренний, негнущийся свет. Они сразу, с первого взгляда, не просто увидели Андрея, а изучающе, почти физически ощупали его, задержались на лице, на глазах, на неуверенной позе. На ней было темное, в мелкий выцветший цветочек, платье, а на тонких плечах, несмотря на духоту в помещении, лежал пуховый платок серого цвета. Казалось, холод, исходивший от старых бумаг, въелся в нее насквозь.