Читать книгу: «Запретное Солнце»

* * *

Из протокола заседания Мировой Антивоенной Коалиции от 05.04.2067.

«В связи с реальной угрозой начала повторной, более разрушительной войны, ставящей под угрозу существование всего человечества, Мировая Антивоенная Коалиция (далее – МАК) в составе всех председательствующих стран постановила:

1. Начать создание подземных резерваций со всеми необходимыми для жизни условиями. Проектировка, строительство и обеспечение работы резерваций на данный момент являются приоритетной задачей МАК.

2. Начать подготовку населения Хейкии к полному переселению в подземные резервации МАК.

3. Разместить на территории Хейкии на постоянной основе корпус миротворческих сил МАК в составе пяти миллионов человек.

4. Обеспечить передачу научных и технологических разработок Хейкии в совместное пользование стран – членов МАК.

5. Ввести запрет на любые научные исследования на территории Хейкии.

Приложение n.1:

Краткий список общепринятых сокращений:

ПУХ – Подземное Убежище Хейкии (равносильно «ПУ»)

ЦУ – Центр Управления убежищем (равносильно «Центр»)

ЦГХ – Центральный Госпиталь Хейкии

ПКПИ – Препарат Комплексной Поддержки Иммунитета

»

Запись эфира телеканала МАК-1 от 01.01.2070:

«Сегодня, в первый день нового десятилетия, благодаря объединенным усилиям мировой общественности и помощи стран – участников МАК народ Хейкии наконец-то сможет вздохнуть полной грудью. Ужасная война, разразившаяся девять лет назад, унесла десятки миллионов жизней и оставила неизгладимые шрамы не только на наших душах, но и на поверхности нашей планеты. Самым зараженным регионом стала Хейкия – место, где люди не могли находиться без химической защиты на улице, в домах, в квартирах. Народ Хейкии не несет ответственности за ошибки их правительства, а потому долгом всего мира стало спасение вымирающего населения Хейкии. Единственным возможным вариантом было полное переселение граждан Хейкии в специализированные убежища, где люди смогут снять костюмы химзащиты и насладиться такой, казалось бы, простой вещью, как свежий, чистый и безопасный воздух. В этот знаменательный день происходит торжественное открытие Первого подземного убежища Хейкии! В ближайшее время все население Хейкии будет переведено в подземные убежища подобного типа. Народ Хейкии, мы с вами! Вы будете спасены!»

ПУХ-1

Наше поколение было первым, родившимся в убежище. Родители рассказывали нам сказки о жизни на поверхности, о море и горах, но самой нашей любимой сказкой была сказка о Солнце. Возможно, мы были первыми людьми на Земле, которые слышали о Солнце только из сказок, рассказов и книг, но такова жизнь. Я родился в Подземном Убежище Хейкии номер 1, я в нем живу, это мой единственный дом. И как бы я ни хотел собственными глазами увидеть сказочную Страну восходящего солнца, для меня сказка всегда будет оставаться лишь сказкой. Особенно сейчас.

Я оканчиваю старшую школу. Меня ждут экзамены, поступление в Хейкийский Национальный Институт, блестящая карьера в области энергетики. Стабильная, престижная и одна из немногих доступных в нашем подземном убежище работа. Помимо подготовки к поступлению, на мне лежит ответственность за дом и семью. Папа умер на войне, я его не знал, а мама последние 15 лет болеет. Ей стало плохо вскоре после моего рождения, так что я совсем не помню ее здоровой. И сколько бы дел у меня ни было, я никогда не брошу ее, я буду любить ее до самого конца, ведь она единственный мой родной человек.

Я обычный ребенок войны. Такой же, как мои сверстники. Возможно, мне все же повезло чуть больше, ведь у меня хоть кто-то есть…

Из размышлений ученика выпускного класса вырвал резкий и обыкновенно противный сигнал пейджера. Однако в этот раз звук показался Ариме другим – прекрасным. Так всегда бывает, когда чего-то сильно ждешь и оно, наконец, происходит. Этого сообщения он ждал с того момента, как пришел из школы, то есть уже около двух часов.

«Давай встретимся у памятника в 19:00?»

Аисуру Юта 15:32:44

«Ок, тогда до вечера».

Такута Арима 15:33:12

– Ма-а-ам, я сегодня вечером пойду в центр, тебе на рынке что-нибудь нужно?

– Нет, правда, у нас вода заканчивается, хотя ты сам об этом знаешь…

– Да не переживай, воду и продукты я на обратном пути возьму.

– С Ютой встречаешься?

– Да, в семь у памятника.

– У какого памятника?

– Да он у нас вроде один…

– Ах да, точно, кх-кх-кхе…

– Мам, отдохни, врач сказал, что тебе отдых нужен, с уборкой я сам разберусь, как приду.

– Только не забудь, что-то мне сегодня и правда нехорошо…

Из ее комнаты снова послышался сухой кашель, от которого с каждым разом все больше становилось не по себе. Арима понимал, к чему все идет. Такое в ПУХ-1 уже случалось не раз. Многие одноклассники Такуты потеряли своих родителей подобным образом. Конечно, Ариме от этого было ничуть не легче, однако с первого класса школы дети послевоенного поколения знали: заражение радиацией на поверхности могло привести к обострению лучевой болезни или стать причиной возникновения злокачественных опухолей. С первого дня в школе детей готовили к тому, что в скором времени им придется жить самим, и эта подготовка приносила свои плоды. И как бы Ариме ни хотелось хоть чем-нибудь помочь своей маме, он прекрасно понимал, что в лучшем случае через два месяца, а в худшем – завтра он останется в этой квартире один.

Но жизнь на этом не закончится.

А значит, нет времени на скорбь, сомнения, сожаления, и если в будущем надо будет двигаться дальше, зачем останавливаться сейчас?

Так их учили с детства.

Горечь утраты, боль потери – чувства, не позволяющие жить полноценной жизнью, деструктивно влияющие на восприятие мира, представляющие угрозу для психики, в особенности для психики ребенка.

«Это то, что делает нас людьми», – сказала как-то мама, правда, я не особо понял смысл этих слов. Ведь когда тебе больно – это плохо. И если быть человеком – значит терпеть постоянную боль, то я не хочу быть человеком.

Ладно. Я слишком много думаю.

– Я ушел! Вернусь часам к десяти!

Судя по тишине, бывшей мне ответом, мама уже спала.

* * *

Добрался до памятника я быстро, благо все дороги вели к нему. Очень удобное место для встреч. Во-первых, мемориал воинам-освободителям Мировой Антивоенной Коалиции – единственный памятник в ПУ; во-вторых, убежище было сконструировано так, что все дороги из жилых и рабочих кварталов вели в центр – к площади Освобождения, где и была расположена наша единственная «достопримечательность». Помимо нее здесь также располагалось самое высокое здание ПУХ номер 1–75-метровый Центр Управления МАК. Он почти достигал наивысшей точки купола ПУ. По некоторым слухам, последние этажи центра были на поверхности и именно через них шло сообщение с внешним миром, однако в действительности информация о «точке снабжения» была засекречена. А вот то, что именно отсюда осуществлялось управление всеми сферами жизни нашего общества, секретом ни для кого не являлось. Здесь располагались: правоохранительные органы, Всенародный Суд Хейкии, аттестационная комиссия, центр трудоустройства, Центральный Госпиталь Хейкии, еще несколько десятков различных инстанций и учреждений и, конечно же, генеральное консульство МАК, являющееся, по сути, центром управления Центра Управления. Вход в него был строго по пропускам или по записи, впрочем, это уже не столь важно. Туда я идти до аттестации все равно не собирался.

На подходе к памятнику у меня возникло какое-то странное ощущение… Будто что-то должно произойти… но я не мог понять что. Однако это чувство было быстро разрушено радостным звонким и столь любимым голосом:

– Арима!

– Привет, долго ждешь?

– Нет-нет, я только пришла. – Она привстала на носочки и легонько поцеловала меня в щеку, после мы взялись за руки и пошли вдоль мемориала.

– Уже готова к экзаменам?

– Опять ты о своих экзаменах… Неужели так сложно хотя бы не начинать с разговоров о плохом?

– Прости-прости, не знал, что это для тебя больная тема… – Все я прекрасно знал, просто она выглядит такой милой, когда смущается…

– Прощаю последний раз. Лучше расскажи, как у тебя дела? Уже встречался с профконсультантом?

– Да, он сказал, что у меня хорошие шансы при распределении попасть в управление энергетики, перескочив должность инженера.

– Так это же круто! Получается, я встречаюсь с самым перспективным парнем убежища… – Я уловил едва заметные нотки сарказма в голосе Юты.

– Скорее, просто со здоровым парнем ПУ, не забивающим на учебу. Конкурс ближе к выпуску все меньше и меньше, вчера у нас из класса сразу двух «солнечных» забрали.

– Да… – Ее реакция мне показалась немного подозрительной.

– Ты себя хорошо чувствуешь?

– Конечно, а почему ты спрашиваешь?

– Да так, ты просто с таким выдохом произнесла это «да», что я уже начал бояться, как бы ты «солнечной» не оказалась.

Я сказал это легко, может, даже слишком легко… При этом лицо Юты, как мне на секунду показалось, застыло в глубоком страхе и отчаянии, колыхнувшем что-то внутри меня, однако через мгновение она уже с легкой полуулыбкой спросила:

– А если бы и оказалась, что бы ты сделал? – Она задорно прищурилась, как бы насмехаясь над моей нерешительностью в этот момент.

– Я…

– Да ладно тебе, я же шучу, хотя мог бы и сказать что-нибудь из разряда: «Я возьму тебя на руки и принесу к той единственной далекой звезде, способной тебя согреть».

– Так не говорят уже приблизительно… – Я на мгновение запнулся. – Много лет.

– А ты мог бы сказать.

Она подмигнула мне, и я снова поймал себя на мысли, как же сильно я ее люблю.

* * *

Мы еще немного погуляли по площади и вышли к дороге, ведущей в сторону рынка. «Рынок», конечно же, было очень условное название. По сути, мы шли в торговый квартал. Здесь было все. Продукты, лекарства, вода, мебель, магазин пейджеров и кухонная электроника. Ну и еще пару лавок с плодами творчества хейкийцев, все-таки ремесла пока что никто не запрещал.

В редкие дни можно было встретить нелегальных торговцев, предлагавших купить старые, довоенные фотографии, карты и прочие контрабандные товары, однако ко времени прихода ближайшего патруля улицы полностью очищались от подобного сброда.

Сегодня, как и в любую другую субботу, патрули Миротворческих Сил дежурили на регулярной основе, а потому безопасней этого места в выходные был разве что Центр Управления. Около года назад пару десятков криминальных элементов решили устроить что-то вроде шествия от рынка в сторону Центра с требованием предоставления доступа к открытому Интернету. В школе нам рассказывали, что когда-то Интернет, или же Мировая Паутина, стал одним из ключевых факторов начала войны, и после ее окончания правительства всех стран согласовали переход на локальные сети, доступ к которым осуществлялся исключительно через безопасные устройства подключения – пейджеры. Поэтому люди, нарушившие общественный порядок ради призрачного свободного Интернета, в моих глазах и глазах общественности всегда были лишь необразованными, безграмотными и ничтожными изгоями. Суд приговорил «повстанцев» к срокам от трех до шести лет тюремного заключения, хотя я бы не задумываясь назначил высшую меру – принудительную депортацию.

В целом и в истории старого мира, и в истории этого всегда были угнетенные и обделенные, которые только и могли жаловаться, как их все угнетают и обделяют, но мы воспитаны по-другому. Нас учили работать. Добиваться своих целей. Реализовывать свой талант и потенциал на благо, а не во вред обществу. Именно такой подход позволяет нам жить полной жизнью, пусть даже и в убежище под землей.

– О чем задумался?

– Да так, о том, насколько же мы все-таки счастливые люди…

– Потому что у тебя есть я, а у меня есть ты?

– И поэтому тоже.

– Скажи, ты будешь любить меня всегда?

– Всегда.

– Любой?

– Любой.

– Спасибо…

Она прижалась к моей руке и улыбнулась. Почему-то эта улыбка мне показалась грустной.

Колибри

Дневной белый свет пробивался сквозь прозрачную стеклянную панель. Цифры на темном металле купола убежища показывали 12:23. 12:24. 12:25. Время шло, и единственное тому доказательство было за окном, спроецированное на тверди купола, заменяющей собой небо.

– Масахиро Наме – 71 балл, Ковальчик Алина – 92 балла, Миронов Андрей – 87 баллов, Такута Арима – 100 баллов, Чэнь Мэйли – 77 баллов…

Удивительно, как же быстро проходит жизнь, когда ты к ней привыкаешь. Не важно: хорошая или плохая, человек привыкает ко всему. И вот когда каждый новый день становиться похож на предыдущий, в голове невольно появляется вопрос: «Движусь ли я? Движется ли мир вокруг меня?» Особенно часто начинаешь над этим задумываться, когда с утра, выглянув в окно, видишь тот же пейзаж, что и год назад, два года назад, пять лет назад… Идешь в школу, общаешься с теми же людьми, с которыми общался всегда, потому что новых лиц нет и не будет. Пойдешь на работу, вместе с тобой пойдут те, с кем ты проучился 11 лет, к взрослым, которых ты каждый день встречаешь на каждый раз одинаковых улицах. Таковы реалии жизни в убежище, и раз уж другого пути нет, остается только смириться. При этом цифры на куполе продолжают меняться с постоянной, неуловимой скоростью.

Прозвенел звонок, время урока подошло к концу.

– Арима, как у тебя получается постоянно писать тесты на 100?

– Арима, научи и меня так же!

– Арима, можешь мне помочь на следующей контрольной?

Делать все равно особо нечего. Все книги дома я уже прочитал, на новые денег пока нет, почему бы и не помочь одноклассникам? Правда, как им помочь? Решить за них пару номеров? Объяснить правила, которые нужно просто зазубрить? Учеба… Если вам кто-нибудь когда-нибудь будет жаловаться, что учиться трудно, можете смело переставать воспринимать этого человека всерьез. «Трудно» – пытаться «вспомнить все» в последнюю ночь перед экзаменом, искать оправдания для несделанных заданий, умыкнуть вариант теста до теста. Словом «трудно» – компенсировать «ничегонеделание». Если же делать что-нибудь хоть чуть-чуть, но постоянно, изо дня в день, то учиться станет совсем не «трудно». Я не знаю, почему из всего нашего класса такую очевидную вещь понимаю только я. И тем более не знаю, как ее донести до других.

Раньше, в старом мире, у людей было множество вариантов, чем заняться, что надеть, куда пойти. Мы лишены такой роскоши. Так почему не посвятить хотя бы пару часов в день тому, чтобы стать лучше? Ведь, по сути, наша внешняя «несвобода» – самое великое благо, которое могло нам достаться. Именно благодаря ей у нас, детей первого послевоенного поколения, появился шанс стать лучшими людьми, что когда-либо населяли эту планету. Жалко только, что не все спешат воспользоваться этим шансом.

– Ребят, простите, сегодня не могу, меня мама дома ждет.

– А… извини. Передавай ей от нас большой привет, пусть поскорей выздоравливает!

– Хорошо, обязательно передам! Всем пока!

– Пока!

Дверь класса медленно, тихо скользя, закрылась. Я наконец-то остался один. Светлый, просторный, серый коридор, тянущийся через весь второй этаж школы, вел меня к выходу.

Архитектура убежища не отличалась разнообразием, а потому единственным отличием школы от обычного жилого дома была табличка на входе и нумерация квартир-классов цифрой и буквой. Серые пятиэтажки, 80 помещений в каждой, половина из которых пустуют или же отведены под хозяйственные нужды. Торговый квартал, 1-й Жилой квартал – внешней разницы между ними никакой. Единственные два района, которые несколько выбиваются из общего фона, – Центральный и Складской. Однако жить в них было запрещено или попросту негде. Почти все свое время я провожу в двух одинаковых серых зданиях, расположенных друг от друга в пяти минутах ходьбы. Скорее бы уже закончить школу и пойти на работу… Хотя нет никаких гарантий, что мне не придется работать в еще одном сером пятиэтажном здании…

Тишину коридора нарушил чей-то… плач? Я отчетливо слышал чье-то придыхание, как будто кому-то не хватало воздуха, но он разучился дышать. Короткие, отрывистые, тихие вздохи раздавались из класса в конце этажа, лестница же была по центру, в нескольких шагах от меня.

Согласно общепринятым правилам поведения, лучше не лезть не в свое дело. Помогать, скорее всего, не известному мне человеку «моим делом» явно не являлось. И все же что-то меня тянуло, что-то заставляло пойти и приоткрыть дверь класса, может быть, даже зайти внутрь. Было ли это простым любопытством, или же мне хотелось ухватиться за возможность добавить в свою стабильную и успешную жизнь хоть каких-то красок – я не знал, но и сопротивляться этому не хотел. Все-таки, хоть я и сказал ребятам, что дома меня ждет мама, вечер у меня был свободен.

Я подошел к кабинету 1Б. Остановился. Прислушался. Это определенно был плач. Судя по всему, плакала девочка, моя ровесница или чуть младше меня. Этот вывод я сделал из тонкого и чистого «почему?», сменяющего иногда всхлипывание.

«Может, оно мне и не надо? Почему бы прямо сейчас спокойно не пойти домой… Наверняка найдется тот, кто поможет и сделает это намного лучше меня, если ей, конечно, нужна помощь… Нет. Раз уж я решил, доведу дело до конца».

Вдох, выдох, вдох…

Я медленно открыл дверь.

За партой сидела девочка. Нашивка на рукаве указывала на принадлежность к 9–3 классу. Значит, в своих догадках я в очередной раз не ошибся. Более того, я видел эту девочку на общих мероприятиях и знал, как ее зовут. Только обратиться к ней пока еще не решался.

Она не обратила на меня внимания. Ее голова лежала на руках. Я не видел ни ее глаз, ни ее лица, только лишь светлые волнистые волосы. Я никогда раньше не обращал на это внимание, но сейчас понял, что именно такого цвета в моем представлении солнечный свет. Нежный, теплый и одновременно такой далекий…

– Юта, что-то случилось?

Девочка не услышала. Она продолжала плакать, склонившись над деревянной холодной партой. Согласно инструкции поведения в школе и обеспечения общественного порядка, ее состояние должно быть расценено как «истерия», и мне надлежит немедленно позвать взрослого, но что-то мне подсказывало этого не делать. Я взял ближайший стул и сел напротив парты.

– Юта, расскажи, пожалуйста, что случилось?

Этому вопросу также суждено было остаться без ответа.

«Физический контакт может поспособствовать развитию диалога». Я прочитал это в учебнике по психологии за 11 класс. Теперь настало время применить знания на практике. Я положил ей руку на плечо, хотя по общепринятым правилам начинать надо было с ладоней, но на них лежала лицом вниз аккуратная, красивая, небольшая голова, так что выбора у меня не оставалось.

– Юта, все хорошо?

Либо я что-то сделал не так, либо учебник по психологии был полезен только в теории. Меня опять не услышали, или же не хотели слышать. В любом случае я начал чувствовать себя бесполезным и лишним в этой комнате.

«Ты же знаешь, что надо делать», – пронеслось у меня в голове. Это противоречило всем нормам приличия, но просто встать и уйти я уже не мог. Я поймал себя на мысли, что сейчас правда очень хочу помочь ей. И я ей обязательно помогу.

Я взял стул и сел рядом. Я обнял ее за плечи. Я хотел прижаться к ней, но она меня опередила. Наконец-то я получил ответ. Она подняла свое заплаканное, но от этого не менее прекрасное и искреннее лицо с мокрых от слез ладоней на мою грудь и обняла меня так, как обнимают спасительную доску, оставшуюся на плаву после кораблекрушения. По крайней мере, именно так я себе это представлял, читая книги старого мира.

Я не знаю, сколько мы так просидели. Удивительно, но за это время в класс так никто и не зашел. Я был совсем не против этого. Наоборот, я хотел, чтобы мы оставались одни настолько долго, насколько это возможно. Я обнимал ее, теплую, нежную, слабую, и только холодные слезы, все медленнее и медленнее скатывающиеся по бледным щекам на мою форму, напоминали о том, почему я сюда пришел. Что-то случилось. И что-то очень серьезное и болезненное. Я боялся заговорить первым, боялся спугнуть или спровоцировать на новые слезы только-только успокоившуюся Аусиру Юту.

– Спасибо… – Ее голос прозвучал тихо и обессиленно, как паутинка, готовая оборваться при первом порыве ветра.

Она подняла голову, попыталась выпрямиться и вытереть слезы. Только сейчас я увидел ее влажные, бездонные, лазурные глаза. Я понял, что тону.

Интересная штука – любовь. Ты можешь знать человека много лет, но понять, что любишь его, всего за один час, за одну секунду, или же и вовсе когда этот человек уйдет. С другой стороны, ты можешь влюбиться в человека, которого впервые видишь, просто потому… Неизвестно, почему. Я всегда воспринимал любовь как химическую реакцию, отчасти этим могла бы объясняться ее случайность и хаотичность. Однако когда это касается непосредственно тебя, мыслить рационально в этом направлении становится практически невозможно. Особенно когда тебе 15 лет.

– Юта…

– Извини, что доставила тебе столько неприятностей. – Она встала из-за парты и направилась к выходу.

Я инстинктивно взял ее за руку.

– Юта, если есть что-нибудь, чем я могу помочь…

Возможно, мне следовало дать ей уйти, возможно, мне следовало не приходить вовсе, но сейчас я все-таки чем-то ее задел. Она как будто упала на меня, такая легкая и воздушная…

– Почему?! Почему?! Почему?! Почему именно она? Она тоже была такой хорошей! Почему? – Она била меня кулачками, но я не чувствовал боли.

Я чувствовал… бессилие? Я чувствовал, как ей тяжело, и хотел взвалить весь этот груз на себя, но не мог. Мне оставалось только обнимать ее и слушать. Ждать, когда она поделится хоть частью того, что несла сейчас на своих хрупких плечах.

Я довел ее до дома. Она жила в том же квартале, что и я, в паре домов от моего. За весь этот вечер я так ничего и не узнал, но знания меня впервые не интересовали. Я лишь надеялся, что с Ютой все будет хорошо и завтра я ее увижу в школе. Я хотел верить, что смог ей хоть чем-нибудь помочь; хотел верить, что нам еще представится шанс обо всем поговорить; хотел верить, что этот вечер будет не последним вечером, который я проведу с ней.

Я поднял голову и взглянул на купол. Цифры показывали почти полдвенадцатого ночи. Как же все-таки быстро проходит время…

* * *

Сигнал к началу дня прозвучал, как обычно, в 8:00. Я приготовил завтрак для себя и мамы и начал медленно собираться в школу. Все утро меня не покидало двоякое ощущение: с одной стороны, я хотел снова увидеть Юту, хотел убедиться, что она в порядке; с другой, меня что-то тяготило, что-то давило, я чувствовал, что в школе узнаю нечто неприятное, страшное, то, чего предпочел бы никогда не знать.

Форменная рубашка не успела до конца высохнуть, поэтому пришлось надеть парадную, благо они почти не отличались.

– Мам, я ушел!

– Хорошо, постарайся сегодня. И по ночам нигде не шляйся.

* * *

– Всем доброе утро. Меня зовут Святослав Маркин, и я врач-терапевт в Центральном Госпитале Хейкии.

Вместо первого урока нас собрали в зале проведения общих мероприятий. Обычно такие события планируются заранее, и о них ученики узнают, в крайнем случае, за неделю, однако в этот раз никто ничего не знал. Внеплановые общие мероприятия, конечно, случались, но крайне редко и в основном были связаны с техническими проблемами убежища, такими как отключение света или воды, проведение разного рода профилактических работ. Сейчас же перед нами выступал врач, работающий в Центре Управления, что само по себе большое событие, так еще и с полуторачасовым обращением, тему которого никто не знал.

Я пытался найти глазами Юту, но нигде ее не видел. Там, где сидел 9–3 класс, в первом ряду пустовали два стула, расположенных рядом друг с другом. Судя по всему, один из них был Юты, а значит, сегодня она не придет.

– Как многие из вас знают, жизнь в убежище не могла не отразиться на нашем здоровье. Чтобы минимизировать ущерб, связанный с отсутствием солнечного света и прочих неотъемлемых составляющих жизни на поверхности, все жители убежища принимают препарат комплексной поддержки иммунитета, сокращенно – ПКПИ. При отторжении ПКПИ всегда необходимо обращаться в Центральный Госпиталь. Еще раз повторяю: всегда! Отторжение ПКПИ не обязательно свидетельствую о наличии у вас «солнечной» болезни и может быть вызвано менее значимыми факторами, например гриппом или простудой. В любом случае, при болезни, неважно, легкой или тяжелой, согласно всем существующим инструкциям и здравому смыслу необходимо обратиться хотя бы к районному врачу. В случае, если родители по какой-либо причине запрещают вам обратиться к врачу, вы имеете полное право и, я бы даже сказал, обязаны самостоятельно обратиться за помощью.

Все это мы слышали от учителей не один раз. Я пока еще не понимал, зачем было созывать экстренное собрание учеников. Я все пытался вспомнить, кого же еще, помимо Юты, не хватает. Вспомнил. Не было Анджелы Вебер, лидера 9–3 класса.

Нас с ней часто сравнивали. У меня и у нее средний балл был равен 100, мы были старостами своих классов и лидерами школы по успеваемости и внеурочной деятельности, входили в школьный совет и всегда стояли рядом на сцене во время награждения лучших учеников. При этом нельзя сказать, что мы много общались. Нельзя сказать, что я вообще с кем-нибудь много общался. Все мое свободное время занимали чтение и помощь маме, выходных у меня практически не было, как и желания заводить новые знакомства.

В этом плане Анджела была моей полной противоположностью. Ее знала и любила вся школа, начиная от учителей и заканчивая младшими классами. Со всеми поговорит, всем поможет, всем подскажет, я иногда удивлялся, как у нее хватало времени, хотя нет, скорее, как у нее хватало сил на учебу. Я не был закрытой личностью, у меня было много знакомых в школе, я также посещал все внеурочные мероприятия, но рядом с Анджелой любой человек почувствовал бы себя законченным интровертом. При этом у нее все получалось так легко и естественно, что иногда я ей даже завидовал. За эту «легкость» и способность успевать везде и во всем ее прозвали Колибри, именем маленькой яркой птички, делающей 100 взмахов крыльями в секунду.

– Вчера, из-за преступной халатности своего отца, из жизни ушла Вебер Анджела. Первопричиной смерти стала обыкновенная простуда, вызвавшая отторжение ПКПИ и, как следствие этого, нарушение обмена веществ. Если бы отец Анджелы повел ее к врачу или хотя бы не препятствовал посещению врача, нашей встречи сегодня бы не было.

Меня словно окатили ледяной водой. Судя по зловещей, мертвой тишине в зале, не одного меня. Анджела была одной из тех, за кем было наше будущее, на кого возлагались большие надежды, и теперь, из-за самодурства одного отдельно взятого индивида, ее больше нет. Совсем нет. Я не знал ее. Я не представлял ее улыбки, я не слышал ее голоса, у меня не всплывал ее образ в голове, и все равно, я из последних сил сдерживал слезы. Это несправедливо. Так не должно быть. Ее жизнь еще не успела начаться и уже закончилась… Так… просто… От обыкновенной простуды… Из-за «преступной халатности»… Я не мог уложить все это в голове, не мог составить для себя логическую картину происходящего… Я не хотел верить, что сейчас, когда на все случаи жизни есть инструкции, когда созданы все необходимые условия безопасной и долгой жизни, такое возможно. Я не хотел верить…

* * *

Весь оставшийся день прошел, словно в пелене густого тумана. Я не видел ничего, не помнил ничего. Новость о смерти девочки из параллельного класса подкосила меня сильнее, чем я когда-либо мог представить. «Это несправедливо. Так не должно быть…» – одна мысль все вертелась в моей голове, не желая давать хоть малейшее пространство для чего-либо другого.

– Юта…

Я побежал к ее дому, поднялся к ней на этаж и без стука дернул ручку двери. Дверь оказалась не заперта. Я не помню, о чем тогда думал, вламываясь в чужую квартиру. Наверное, ни о чем. Юта лежала на полу, сжимая в руках фотографию класса. Ее глаза были закрыты, на заплаканном лице застыла глубокая, неподдельная боль. Меня передернуло. Я подскочил к ней и начал искать пульс. Первые секунды я держал ее холодную руку и не чувствовал ничего, кроме леденящего душу ужаса. И все-таки я нащупал. Пульс был. Слабый, еле заметный, но он был. Юта просто спала. Я лег рядом с ней на застланный паркетом пол. Только сейчас я почувствовал, как сильно устал за последние два дня. Глаза закрылись – последнее, что я запомнил, ее тихое, успокаивающее дыхание, едва различимое на фоне абсолютной тишины пустой квартиры.

«Солнечная»

– О, Арима! Давненько ты к нам не заглядывал!

– Добрый вечер, госпожа Франклин. Прошу прощения, учеба не позволяла.

– Да не за что тебе извиняться, проходи, все свежее, только сегодня поставка была.

Госпожа Франклин долгие годы оставалась лучшей и, скорее всего, единственной подругой моей матери. У нее была продуктовая лавка в торговом квартале. Владеть своим магазином считалось самым престижным занятием после работы в Центре Управления. Многие бы позавидовали ей, но я знал, каким трудом досталось ей это место. Мама рассказывала, как до моего рождения они с госпожой Франклин работали по 15 часов в отделе снабжения, а в свободное от работы время обивали пороги ЦУ в попытке получить разрешение на реализацию ввозимой в убежище продукции. Может быть, в том числе это стало причиной болезни моей матери… Так или иначе, получить столь желаемое разрешение смогла только госпожа Франклин, маме отказали из-за состояния здоровья. После того как мама заболела, госпожа Франклин приходила к нам почти каждый день, помогая с делами по дому и поддерживая меня, четырехлетнего мальчика, на первых шагах в этом огромном замечательном мире. Именно с госпожой Франклин я научился читать, писать и впервые пошел в школу, именно от нее впервые услышал сказки о Солнце… Обычно говорят, что у ребенка две матери – родная и классный руководитель. Мне же в каком-то смысле повезло, у меня их было три.

– Как дела у Амаи?

– Так же, состояние изо дня в день все хуже.

– Вот как… Передай ей, что я желаю скорейшего выздоровления и всегда жду в своем доме и своем магазинчике. Надеюсь, я с ней еще увижусь.

– Обязательно передам, спасибо большое за слова поддержки. Юта, тебе что-нибудь надо? Я заплачу.

– Да… но нет-нет, я сама заплачу.

– У меня здесь хорошая скидка, так что мне правда не сложно, бери что хочешь.

– Хорошо, но я тебе все равно потом обязательно все верну.

Не вернет. Да мне и не надо было. Юта сирота, и из денег у нее только социальное пособие и базовая стипендия. Я же имел стипендию отличника, социальные пособия на себя и маму и, плюс ко всему, получал регулярные премии как «подающий большие надежды». По сути, меня можно так называть. Если все пойдет по плану, я должен стать первым хейкийцем, получившим работу в ЦУ, что уже возлагает на меня определенные обязательства, которые я стремлюсь исполнять. Учиться на «отлично» – самое простое из них.

– Арима, как продвигается написание твоего доклада? Помощь нужна?

– Нет, что вы, госпожа Франклин, я справлюсь сам. Сейчас я почти дописал об ошибках старого мира, которые мы не должны повторить в будущем.

– И кто твой куратор? Миссис Ричардсон?

– Да, для нее как для классного руководителя курировать доклады «подающих надежды учеников» такая же обязанность, как для меня писать их.

– Ясненько. Ладно, ребятки, приходите как-нибудь в гости, чаю попьем, поболтаем, а то сейчас покупателей много, нельзя очередь задерживать. С вас три элира.

– Пожалуйста. Спасибо за все, госпожа Франклин!

– Вам спасибо! Удачи с учебой, и береги маму! А, и вот, возьмите, это вам за счет заведения.

Госпожа Франклин протянула нам две свежеиспеченные булочки с корицей.

* * *

– И что же ты будешь писать в докладе?

– Как будто тебе это интересно.

Юта сделала нарочито обидчивое лицо.

– Не принимай меня за дурочку только из-за того, что я учусь не на «отлично».

– Если бы я считал тебя дурочкой, я бы с тобой не встречался.

Зря я это сказал. Никогда не знаешь, что может задеть человека, особенно – девушку.

– Все с тобой понятно. Значит, ты можешь любить только умную. Ты вообще умеешь любить?

Я в очередной раз удивился тому, как работает женская логика.

– Да.

– Врешь. Если бы ты чувствовал то же, что и я, тебе было бы все равно, умная я или тупая, блондинка или шатенка, высокая или низкая, ты бы просто любил, и все. Как люблю тебя я. Если ты завтра потеряешь обе ноги, мне будет все равно, я люблю тебя, а не твои ноги, но если я завтра стану «солнечной», будешь ли ты любить меня? Конечно же нет, ведь я тогда перестану быть частью общества, а значит, я для тебя буду лишь пустым местом, хуже тупых, хуже уродливых, хуже всех!

Она едва не плакала, такая резкая реакция меня удивила. Вернее, нет, я просто… Не знал, что ей ответить. Я был ошарашен, раньше я никогда не замечал таких резких перепадов в настроении и поведении Юты, на это должна быть какая-то причина… Опять это чувство… Что-то обязательно произойдет.

– Когда ты любишь человека, ты любишь все его качества и каждое из его качеств по отдельности. Если тебя в человеке что-то раздражает, то это не может называться «любовью». Больше всего в людях я не люблю глупость. Поэтому если бы ты была глупой, то я бы не смог тебя полюбить изначально, и это правда. Я не мог бы любить человека, который мне неприятен. Но ты не глупая. Ты красивая, милая, обаятельная, женственная, я люблю все эти качества. И они все есть в тебе. Так что я люблю все, что в тебе есть, а значит, я люблю всю тебя и люблю по-настоящему.

Я попытался дать максимально рациональный, выстроенный ответ на ее эмоциональную и алогичную тираду, хотя, честно говоря, я влюбился в нее, не думая и не анализируя персональные качества. Иногда ты думаешь одно, но говоришь совсем другое, не желая при этом обмануть или схитрить. Просто так получается… Играй я себя, перспективного, успешного, холодного молодого человека, я бы так и сказал, это подходит образу, но в реальности все обстоит немного по-иному… Я знал это, но в конфликтной ситуации, возникшей буквально из ниоткуда, сработал автоответчик.

Повисла очень неловкая пауза. Я не знал что говорить, она хотела что-то сказать, но какая-то неведомая сила останавливала ее.

Так, в тишине, мы дошли до ее дома, типовой постройки ПУ.

– Я – «солнечная», – выпалила она.

Ее глаза начали заполняться кристально чистыми слезами. Внутри меня что-то треснуло.

– С чего это ты взяла?

– Ты помнишь симптомы?

Отторжение препарата комплексной поддержки иммунитета, постепенное ухудшение общего физического состояния, бледность, кашель, выпадение волос, отказ центральной нервной системы, смерть. Я знал наизусть весь ход течения болезни, как знал его любой житель ПУХ-1. «Солнечная болезнь» была присуща только нашему, первому поколению. Старшие ею не болели. При первых симптомах необходимо было обратиться в Центральный Госпиталь, где больному назначали курс интенсивной терапии, после которого, по слухам, домой никто не возвращался. Говорят, что для прохождения лечения пациентов переводят в госпитали МАК, и во время транспортировки можно было вживую увидеть солнце. Поэтому болезнь и назвали «солнечной».

– Арима, я не могу пить ПКПИ, и у меня начался кашель с кровью.

– Я напишу в ЦУ, они пришлют врача.

– Ты меня вообще слушал сегодня?!!

Я второй раз за всю жизнь увидел человека в истерике. И оба раза это была Юта. Она плакала и била меня в грудь, все, что я мог, – только обнимать ее, пытаться прижать ее к себе как можно сильнее. Я не знал, что делать. Внутри меня что-то раскололось на части. Я не хотел терять ее, я не хотел, чтобы с ней произошло то же, что и с Анджелой, но, с другой стороны, вдруг слухи были правдой, и если я сообщу врачу, то больше никогда ее не увижу… Нет, о чем я вообще думаю? Жизнь Юты намного важнее. Если есть шанс ее спасти, то пусть это стоит наших отношений, пусть это стоит моего счастья, пусть это стоит моей жизни, я просто обязан попробовать.

– Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!

– Юта, я что-нибудь придумаю, все будет хорошо. – Вечная красивая ложь, в которую всегда хочется верить.

Я не помню, сколько мы так стояли. Основное освещение уже отключили.

– Арима, можешь мне кое-что пообещать?

– Конечно, но что?

– Ты не расскажешь никому обо мне.

– Юта, я не хочу терять тебя, тебя могут спасти…

– В каком мире ты живешь?! Все, что они сделают, – заберут меня от тебя и оставят умирать! Пожалуйста, дай мне хотя бы последние свои дни побыть с тобой, прошу!

– Юта, если есть хотя бы малейший шанс на то, что ты будешь жить, пусть даже не со мной, я обязан попробовать сделать хоть что-то.

– Я знала, что ты меня не любишь! Какой же ты жестокий…

Эти слова в этот момент что-то задели, что-то порвали, и из моих глаз, невидимо для нее, но ослепляя меня, закапали слезы.

* * *

– Юта, я обещаю, что сделаю все, чтобы спасти тебя, не прибегая при этом к помощи ЦУ, я никому не расскажу о твоей болезни.

– Спасибо…

Губы еще плачущей Юты прикоснулись к моим губам. Это был самый тяжелый и самый соленый поцелуй в моей жизни.

Я остался с ней, пока она не заснула. Цифры на куполе уже показывали второй час ночи, когда я медленно побрел в сторону дома. В голове одновременно было и много, и не было ничего. Все путалось, роилось, взрывалось, шумело, и в то же время я ощущал жуткий, неизвестный мне до этого холод. Я ничего не видел. Ничего не слышал. Я просто шел домой. Я должен ей соврать. Я должен сообщить врачу, но я не хочу, чтобы она меня ненавидела, не хочу… Почему, почему именно сейчас у меня нет выбора? Я должен… Приду домой и напишу врачу. Юта не умрет. Я не дам ей умереть.

Дверь открылась с трудом. Сил у меня не оставалось. Я хотел написать в ЦГХ, выключить пейджер и заснуть на день, два, может, на неделю…

Только сейчас я поднял взгляд и осмотрел квартиру. Свет в маминой комнате горел, однако дома никого не было. На столе лежала записка, явно написанная на скорую руку:

«Меня забирают в ЦГХ, состояние ухудшилось, извини, что не успела попрощаться, надеюсь, скоро вернусь, твоя мама».

Внизу еле заметно виднелась приписка:

«51234673»

Я не помню, что происходило у меня в голове. Я просто лег на пол, свернулся калачиком и закрыл глаза.

Мне было достаточно.

За сегодня произошло слишком много.

Мне нужен отдых.

Я не хотел играть в шифры.

Я хотел лечь.

Закрыть глаза.

И никогда не просыпаться.

* * *

Детство… Как давно это было? Если рассматривать относительно вселенной, то не прошло и доли секунды, но, к сожалению, человеческая жизнь не сопоставима с такими масштабами. Для кого-то время идет слишком медленно, для кого-то, как и для меня, слишком быстро, но всем его всегда не хватает. Еще вчера я, семилетний мальчик, стоял на площади и смотрел вверх, веря в свое безоблачное и счастливое будущее…

День окончания строительства Убежища номер 1. В этот день большинство жителей убежища собирались на главной площади, общались, веселились, праздновали, слушали выступления представителей Центра Управления, наблюдали за ежегодным голографическим шоу. Это был один из тех немногих дней, когда детям не надо было идти в школу, взрослым на работу, и все 24 часа можно было провести с семьей. Только она была не у всех… Быть может, поэтому тема семьи была табуированной в нашем обществе, и о ней почти никогда не говорили, ведь что для одних счастье, для других – еще одна щепотка соли на открытую рану.

Я никогда не ходил на площадь. Мама болела и почти никогда не выходила из дома, а без нее идти в такое большое скопление людей мне было нельзя, да и не сильно хотелось. Мы отмечали дома. Я заранее покупал свежее рассыпчатое печенье и пакетированный зеленый чай в единственном продуктовом магазинчике, мы садились за праздничный стол и часы напролет разговаривали, по сути, ни о чем. Но от этих разговоров на сердце всегда становилось легко и… светло. Возможно, это был единственный день в году, когда мы действительно могли ощущать себя нормальной, полноценной семьей, как будто не было ни болезни мамы, ни моих каждодневных дополнительных занятий, ничего, что отдаляло или сковывало бы нас.

Этот, 7-й День окончания строительства, не должен был стать исключением.

Я застилал стол белой кружевной скатертью, когда в дверь позвонили.

– Арима, привет! Амая у себя?

Передо мной в черном праздничном платье, украшенном брошью в виде красного цветка мака, стояла госпожа Франклин.

– Мама в своей комнате, госпожа Франклин, вы пришли праздновать с нами?

Она улыбнулась, присела на колено и нежно погладила меня по моей лохматой черноволосой голове.

– Нет, я хотела поговорить с мамой, а ты пока собирайся.

– Куда?

– Скоро узнаешь.

Госпожа Франклин сняла обувь и быстро, как будто куда-то опаздывала, прошла в мамину комнату. Я еще какое-то время постоял в раздумье, что же мне делать дальше? Госпожа Франклин сказала собираться, но, с другой стороны, я еще не накрыл на стол и не заварил чай… Точно, чай! Заварю-ка я его и принесу маме с госпожой Франклин!

Не прошло и пяти минут, как я уже нес в соседнюю комнату две белые кружки, из которых, медленно извиваясь и принимая различные причудливые формы, поднимались струйки горячего пара.

– Мама, госпожа Франклин, я вам чаю принес!

– Разве миссис Франклин тебе не говорила собираться? И в кого ты такой непослушный растешь… – Мамин голос был необычно холодным. Все мое рвение сразу же куда-то исчезло, и мне ни с того ни с сего захотелось плакать…

– Амая, ну ты чего? Он же о тебе думает! А ты такие вещи говоришь, еще и в праздник…

– Рейчел, он должен был выполнить указания старшего, он их не выполнил. Когда он станет взрослым – мотивы никого интересовать не будут. Ты же сама это знаешь.

– Но вы же семья…

– И именно поэтому моя задача воспитать в нем идеального члена общества. Во всем слушаться старших – одно из самых простых правил, которое нужно соблюдать для достижения цели. Арима, надевай парадную форму, на сборы пять минут. Кружки поставь на тумбочки.

– И все же ты с ним слишком строга…

Последние слова я уже не слышал. Я вылетел из комнаты, тихонько поскуливая и пытаясь втянуть слезы обратно в глаза. Идти мне никуда не хотелось изначально, сейчас тем более, но, судя по всему, придется. Я быстро натянул на себя школьную форму, которая являлась повседневной, ученической и парадной одновременно и вернулся в комнату, ожидая дальнейших указаний.

– Арима, вы с миссис Франклин идете на площадь. Веди себя прилично, во всем слушайся Рейчел.

От этой новости я впал в ступор. С одной стороны, я очень давно хотел побывать на площади в праздник. Ребята из школы рассказывали, что голографическое шоу в прямом смысле этого слова переносило в другой мир, в другое время, в другую вселенную. Я не совсем понимал, что такое «голография», и от этого мне хотелось ее увидеть еще больше. Но, в то же время я не хотел оставлять маму одну, все-таки это один из немногих дней, когда мы можем по-настоящему побыть вместе.

Однако после недавней взбучки задавать лишние вопросы или чему-либо противиться я не решился.

* * *

Мы вышли на улицу, госпожа Франклин крепко, но при этом очень осторожно и нежно держала меня за руку. Куда ни посмотри, были развешены флаги с символикой МАК, а между домами были растянуты различного рода баннеры. Некоторые из них делали сами люди, другие вывешивались по поручению центра, но у всех у них был один посыл: «Народ Хейкии безмерно благодарен МАК и всем странам, принявшим участие в постройке убежищ на зараженных территориях».

Тогда я был еще маленьким и в полной мере не понимал, что это было за заражение и для чего нужно было строить убежища… Лишь спустя пару лет я осознал, какую гигантскую работу проделала МАК для спасения нашего народа.

– Арима, не сердись на нее.

– Вы о чем, госпожа Франклин? – Ее вопрос оторвал меня от прочтения всех попадавшихся на пути вывесок и разглядывания праздничных костюмов идущих рядом с нами людей.

– Я о твоей маме. Она правда заботится о тебе как может и очень любит тебя, просто сейчас она… Сильно переживает, что не сможет быть с тобой рядом.

– Да, нам в школе говорили, что такое возможно.

– Что возможно?

– Что скоро родители уйдут и нам надо будет жить самим.

– Да… хотя я не совсем про это… но да неважно. В общем, не обижайся на нее, хорошо?

– Конечно, я люблю свою маму, я на нее никогда не обижаюсь. А почему вы об этом заговорили? Разве мама делает что-то плохое?

Госпожа Франклин молчала, как будто пыталась найти правильные слова, но у нее раз за разом не получалось.

– Нет, она все делает правильно, просто иногда правильные вещи бывают неправильными, понимаешь?

Я широко открыл глаза и уставился на нее взглядом, полным недоумения.

– Например, сегодня, когда ты принес нам чай, несмотря на то, что ты меня ослушался, мне было очень приятно, так что это хороший поступок. Пока что ты можешь не понимать, но запомни, что правильные поступки не всегда хорошие, как и хорошие поступки не всегда правильные, и если ты хочешь вырасти хорошим человеком, то тебе рано или поздно придется научиться их различать.

Я не могу сказать, что стал понимать, о чем она говорит, но все же в голове эта информация отложилась.

– Только это не значит, что теперь можно не слушаться старших! А то потом твоя мама будет меня сильно ругать.

– Хорошо, госпожа Франклин, буду совершать хорошие поступки и слушаться старших!

Она расплылась в теплой, доброй улыбке.

* * *

Мы дошли до площади, где, казалось, собрались все жители ПУХ-1. На подходе к ней нам дали программку праздника, которую я сразу же принялся внимательно изучать:

«15:00–17:00 – музыкальный концерт

17:00–17:15 – приветственное слово представителей МАК

17:15–18:30 – голографическое шоу

18:30–19:00 – впервые за всю историю праздника с речью выступит Генеральный консул МАК, доктор медицинских наук, герой Великой Войны – Кагаяма Сато».

Часы на куполе показывали 16:57, а значит, мы пришли к самому концу концерта и скоро на сцену должны были подняться работники Центра Управления.

Но мне все это было не особо интересно. Я ждал только одного – голографического шоу, а потому каждая минута тянулась настолько долго, насколько это возможно представить.

Люди в белой парадной форме говорили много, но их речи доходили до меня только отрывками, я слышал что-то о победе, о мире, о преодоленных трудностях, слова были наполнены пафосом и официозом, мне становилось невыносимо скучно.

Я посмотрел на госпожу Франклин. Как оказалось, скучно было не только мне.

– Каждый год одно и то же, но ничего, скоро начнется. – Она легонько приобняла меня за плечо.

Основное освещение выключилось.

На стенах купола начали появляться изображения.

Вернее, поначалу это были лишь струйки дыма или нечто на них очень похожее. Они были разных цветов и со всех сторон окружали толпу людей, собравшихся сегодня на главной площади. Однако постепенно струйки становились все больше и больше. Они клубились, играли разными цветами, от салатового до пурпурного, переплетались и расплетались снова, будто танцевали в неудержимом, неостановимом танце, пока, наконец, не заполнили собой все пространство выше наших голов.

Огромный разноцветный шар поднимался к верху купола убежища. Все начинало обретать форму. Вскоре можно было различить синие моря, зеленые леса, желтые пустыни, коричневые горы. Это была наша планета. Наша планета 50 лет назад.

«Земля. Третья по счету планета Солнечной системы. Согласно научным данным, единственная, населенная разумными существами…»

Голос из динамиков, расположенных вокруг площади, озвучивал всем известные факты. Я это все знал, но на площади было много детей младше меня, для которых эти знания, эта Земля над нами казались чем-то невероятным, почти что сакральным. Я смотрел на маленького мальчика, сидящего на плечах своего отца. Его глаза буквально светились каким-то непонятным, но в то же время отчетливо ощущаемым всем сердцем восторгом и счастьем… Никогда не видел такого взгляда у взрослых, как, впрочем, никогда не вспомню такой взгляд и у себя.

Дальше нам показали Солнце. Огромный, оранжево-красный, бурлящий и кипящий шар. Оно было совсем не похоже на то Солнце, из сказок. Доброе, ласковое, теплое, светлое… От этого Солнца исходила опасность. Казалось, оно готово вот-вот взорваться, оставив от нашего убежища только тлеющие оплавленные куски металла.

– Арима, когда-нибудь ты его увидишь… Оно прекрасно. – Госпожа Франклин рассеянно, нет… скорее, мечтательно смотрела на огромную раскаленную горящую звезду над нами.

Неужели это и было тем, о чем мечтал почти каждый ребенок в ПУХ? Я впервые почувствовал себя не на своем месте. Странное чувство… Но спустя несколько минут мы вернулись на Землю. Все мое недоумение и растерянность улетучились с первыми лучами рассвета…

Вряд ли я увижу в своей жизни что-то красивее… Разве что когда-нибудь я смогу увидеть рассвет вживую. Буквально за несколько секунд я стал частью чего-то большого, чего-то, что тянулось к голограмме у купола, чего-то, что хотело увидеть мир таким, каким он есть.

Вспышка. Огромные черно-оранжевые клубы не то огня, не то дыма устремились вверх. Громкий оглушительный звук пронесся по всему Убежищу. Я читал о таком в учебниках по истории. Так началась война. Война, из-за которой я никогда не увижу рассвет.

Голос диктора перечислял даты, основные события, но мне это все было неинтересно. Очертания одних руин сменялись другими, показывали и последствия извержений вулканов, активизировавшихся вследствие ядерных ударов, и разрушительные, не имеющие аналогов по силе землетрясения, и убийственные, вызывающие холодный ужас цунами. Природа сходила с ума на наших глазах. И виноват был в этом только человек.

Наконец все закончилось. Опустевшая земля. Черные, оплавленные камни. Вокруг никого. Вокруг ничего. Снег… или… пепел?.. Похолодало… Вот она какая, зима…

– Мы не должны забывать, почему мы здесь. Но так же важно помнить, для чего мы здесь.

Освещение вновь включили. Шоу подошло к концу. На сцене стоял человек в парадной форме МАК. Я плохо видел его лицо, все-таки он стоял достаточно далеко, но я четко и ясно его слышал.

– Народ Хейкии совместно с силами МАК смог найти спасение в системе подземных убежищ. Вы все живы, здоровы, сыты, одеты, но жизнь человека не сводится к удовлетворению базовых потребностей. По крайней мере, не должна сводиться. Я не призываю вас выйти на поверхность, мы должны смотреть правде в глаза. Мы не можем этого сделать. Пока что не можем. Мы, люди, смогли разрушить до основания все, чем так дорожили. Но только мы, люди, можем вернуть все то, чего мы лишены из-за человеческой глупости и тщеславия. Только совместным трудом мы можем вернуть нам нашу Землю. Только уважая и поддерживая друг друга, мы можем оставаться людьми. Только так мы имеем шанс на новую, лучшую жизнь. Я не хочу поздравлять вас с «Днем окончания строительства Подземного Убежища Хейкии номер 1». То, что мы вынуждены жить в убежищах под землей, – никакой не праздник. Это шаг назад. Но без этого шага невозможно было бы идти вперед. Я хочу обратиться ко всему народу Хейкии. Хватит сожалеть о прошлом. Мы должны помнить, но не должны жить прошлым. Только от нас зависит светлое будущее человечества, только от нас зависит наше светлое будущее, только от нас зависит светлое будущее наших детей. Так отдадим же все свои силы, сделаем все возможное, чтобы хоть немного приблизить будущее к настоящему! Наша жизнь в наших руках!

По всей площади взорвались громкие, звонкие, продолжительные аплодисменты. Я забыл, как зовут этого человека, но мне тогда показалось, что, несмотря на всю ту уверенность, которую он излучал со сцены, что-то в его словах было не так. Я не мог до конца объяснить или хотя бы понять, что именно… Они были какими-то… пустыми?.. Однако все вокруг меня смотрели на него глазами, переполненными уверенностью, в их взглядах появилась искра, они почувствовали надежду. И это еще больше вводило меня в недоумение.

– Пойдем? – госпожа Франклин ласково посмотрела на меня, в ее глазах застыли слезы, только я не мог понять, слезы ли это радости или печали. Она улыбнулась мне.

– Да, – тихо ответил я.

У самого выхода с площади я еще раз обернулся. Люди разговаривали, смеялись, обнимались… И только один человек выделялся из счастливой толпы. Во всей его фигуре читалась неприкрытая агрессия или же… отчаяние? Человек повернулся.

– Мама?!

– Да, сейчас мы к ней пойдем, – ласково ответила госпожа Франклин.

Человек слился с толпой, а я так и не мог поверить, не мог понять то, что видел. Скорее всего, мне просто показалось.

* * *

– Госпожа Франклин, а можно задать вам вопрос?

– Конечно, задавай.

– А почему мы не можем поставить штуки для голографического шоу дома? Мы бы тогда смогли смотреть на рассвет каждый день, мама была бы счастлива…

– Как бы тебе объяснить… Понимаешь, сегодня ты первый раз был на шоу. Что ты чувствовал?

– Много чего…

– Вот. А если бы ты видел это шоу каждый день, то что бы ты тогда чувствовал?

Я неожиданно для себя понял, о чем она говорила. Делать одно и то же каждый день – это действительно скучно, но все же я не хотел оставлять эту идею.

– А если мы будем смотреть на рассвет не каждый день? Тогда нам никогда не будет скучно.

Госпожа Франклин улыбнулась.

– Если бы люди действительно могли контролировать свои желания, то ты мог бы смотреть на рассвет каждый день вживую, а не на голограмме, но, к сожалению, это невозможно. – Смысл этих слов дойдет до меня нескоро.

– И все-таки я не понимаю…

– Тебе пока что рано понимать. Расскажу тебе о еще одной причине, более понятной, почему ты не можешь поставить у себя голографическую установку дома. Понимаешь, убежище строилось быстро и бюджетно, поэтому наша домашняя электросеть просто не потянет такую нагрузку. По этой же причине мы пока что не можем использовать технологии старого мира, но это даже к лучшему.

– Почему?

– Подрастешь – узнаешь. – Она весело, дразня, подмигнула мне.

* * *

– Арима, останься, пожалуйста, после урока.

Я не знал, зачем я сегодня пошел в школу. Юта не писала, от мамы не было вестей. Я должен был пойти к ней, к ним, в ЦГХ или серую пятиэтажку жилого квартала… Я не могу думать. Мне больно. Я не хочу, чтобы мне было больно. Мне страшно.

Урок закончился. Подающий большие надежды ученик выпускного класса Такута Арима сидел в кабинете классного руководителя с видом безразличным и отстраненным, что было ему совсем не присуще.

– Арима, я слышала, твою мать госпитализировали.

– Так точно, госпожа Ричардсон.

– Ты знал, что это может произойти в любой момент.

– Так точно, госпожа Ричардсон.

– Тебя готовили к этому с первого класса.

– Так точно, госпожа Ричардсон.

– Хватит субординации, мы не на уроке. Скажи, что ты чувствуешь?

Я не знал, что ответить.

– Тебе больно?

– Очень.

– Я дам тебе две недели отпуска, сроки аттестации и защиты доклада также перенесу. Если нужна будет какая-нибудь помощь, пиши мне в любое время, номер пейджера ты знаешь.

– Спасибо, госпожа Ричардсон.

– Прошу, называй меня в личной беседе просто Мэй.

– Хорошо, Мэй.

– Иди, отдохни, приведи свои мысли в порядок, только, пожалуйста, не делай никаких глупостей, все-таки жизнь сегодня не заканчивается.

Я машинально пошел к выходу.

– И еще, Арима, дружеский совет: напиши Юте. Она тоже теряла родителей. Она сможет помочь.

Где-то внутри что-то очень сильно и неприятно кольнуло.

* * *

51234673. Я должен понять, что означают эти цифры. Шел второй день с тех пор, как я остался один. И узнал о… Стоп. Надо привести мысли в порядок. Я должен сделать хоть что-то…

Я начал разгадывать шифр, приписанный к последней записке мамы. Решение нашлось само по себе, непроизвольно. Ответы просто всплывали в моей голове, как будто из ниоткуда, и это меня вполне устраивало.

512346 – типичный шестизначный мебельный артикул. Я видел такой на одном из книжных шкафов. 7 – номер полки. 3 – номер книги.

Джордж Оруэлл «1984». Нельзя сказать, что моя любимая книга, все-таки чересчур мрачная и нереалистичная антиутопия, хотя в ПУХ-1 считается бестселлером и обязательной частью школьной программы. Я взял ее в руки, на 49 странице лежал аккуратно запечатанный конверт. Интересно, как мы производим бумагу, не имея деревьев? Красивая подпись: «Моему сыну, Ариме». Как будто в фильм попал… Надеюсь, там не будет очередного шифра, хотя, нет, надеюсь, что он там будет…

Я думал обо всем, цеплялся за каждую мысль, случайно сгенерированную в моей голове, лишь бы не думать о главном: что стало с мамой и что делать с Ютой.

Медленно вскрыл конверт. Взял в руки лист, полностью исписанный красивым женским, маминым почерком.

Я начал читать.

«Мой милый Арима.

Если ты читаешь это письмо, значит, меня забрали в ЦГХ. Ты знал, что это могло произойти в любой момент, так что прошу тебя, не переживай. К тому же после прочтения этого письма ты узнаешь всю правду, и тебе придется принять серьезное, взрослое решение, что с ней делать.

Я не случайно выбрала как тайник именно эту книжку. Как думаешь, почему она настолько популярна у нас? Ответ прост. Мы сами живем в антиутопии. И самый действенный способ скрыть это – выставить напоказ.

Для начала я хотела бы извиниться перед тобой за то, что столько времени обманывала тебя. Больше никакой лжи. Я не твоя мать. Я воспитывала тебя, и ты стал мне как сын, я полюбила тебя, но с твоей настоящей матерью тебя разлучили, когда тебе было еще меньше года. Ты же знаешь, что люди до трех лет ничего не помнят, и МАК активно этим пользуется. Во время войны меня арестовали за содействие силам врага и в качестве наказания назначили воспитывать ребенка в ПУХ-1. Мне выдали методичку, по которой должно было осуществляться твое воспитание, однако я не смогла воспитать бездушную машину, идеального члена общества, как от меня того требовала МАК. Из-за того, что я не справлялась со своими обязанностями, в ЦУ решили, что от меня больше нет никакого толку и перестали включать в мой ПКПИ витамин D – искусственный заменитель солнечного света, необходимый для выживания под землей.

Да. Нет никакой лучевой болезни. Как нет и никакого заражения. МАК выиграла в войне с Хейкией с помощью электромагнитного, а не ядерного оружия. Хейкийцы же были известны своим умением преобразовывать солнечную энергию буквально во все что угодно. Поэтому Хейкию называли Страной восходящего солнца. Хейкия держалась долго, ее оружия, работающие на солнечной энергии, изрядно потрепали войска МАК. После тяжелой и очень дорогой победы, чтобы навсегда ликвидировать угрозу со стороны Хейкии и прибрать себе наши земли, МАК перевела всех жителей страны в подземные лагеря – ПУХи. Детей до трех лет и их родителей отдельно друг от друга.

МАК, по большому счету, все равно, что будет с нами. «Солнечная болезнь» уже убила примерно половину первоначального населения убежища. Хотя лекарство от нее очень простое – доступ к естественному солнечному свету. Только вот лечить никто никого не будет. ЦГХ проводит опыты над заболевшими, исход которых зачастую один.

Мы все всего лишь узники тюрьмы под названием ПУХ-1, ты должен это понять. Не доверяй никому. Знаешь, как миссис Франклин получила такую престижную должность? Я рассказывала тебе красивую историю о трудолюбии и целеустремленности, хотя на самом деле она просто согласилась быть «пишущими ушами», осведомителем ЦУ. Через торговый квартал, так или иначе, проходят все, поэтому, чтобы контролировать жизнь общества, Управление назначает продавцами торгового квартала только тех, кто согласится на установку чипа прослушивания и передачи данных в Центр. Я не согласилась. Я не смогла быть машиной для слежки за людьми.

Никогда не верь ни единому слову миссис Ричардсон. Помимо слежки за учениками, в ее задачи дополнительно входит воспитание подрастающего поколения в соответствии с целями и задачами МАК, а значит, воспитание машинок, рабов победителей, чем она успешно и занимается. Ей все равно, что будет с тобой, с Ютой, ей главное – воспитать системное поколение, безукоризненно выполнить свою мерзкую и бесчеловечную работу.

Юта – одна из двух людей во всем убежище, которым ты можешь верить. Я знаю, что у нее «солнечная болезнь». Я заметила это, когда она была у нас в гостях неделю назад. Тогда же я и рассказала ей все, о чем написала тебе сейчас. Я хотела дать ей надежду. Я попросила ее ничего тебе не говорить, я хотела тебя подвести ко всему постепенно, подготовить, а не вываливать все и сразу, как сейчас. Но, к сожалению, не успела.

Теперь, когда ты обо всем знаешь, ты должен понять, что единственный способ спасти Юту – выбраться из убежища к солнечному свету. Это будет непросто, но тебе может помочь Рюу Хирото. Он живет в соседнем с Ютой доме, она его знает.

Если ты мне веришь, то, пожалуйста, не бросай Юту. Найди Рюу, вместе вы сможете спасти ее. Может быть, с твоими способностями вы сможете спасти и всех.

Я всегда буду любить тебя.

P.S.: Мне правда очень жаль, что я не говорила тебе этих слов раньше. Да, я не твоя родная мать, у нас были размолвки, как и в любой нормальной семье, но я правда очень и очень люблю тебя. Я поступаю жестоко, обрушивая все это на тебя, прости. Времени больше нет. Как бы я хотела сказать, что мы сможем увидеться, выпить чаю с фирменными булочками с корицей, поговорить обо всем на свете, но, к сожалению, это была бы не более чем еще одна, пусть и сладкая, ложь. Что бы ни произошло, для меня ты всегда будешь моим единственным Аримой, и я всегда-всегда буду любить тебя, и это правда.

Береги себя,

Твоя мама»

Я прочитал это один раз. Потом второй. Потом третий…

Я не могу в это поверить.

Не могу?

Человек может поверить во все.

Я не хочу в это верить.

Я заварил чай. Сел. Сделал пару глотков. Безуспешно пытался понять, что же я прочитал 10 минут назад.

Вся моя жизнь – ложь. То, во что я верил, – ложь. Те, кому я верил, – ложь. Мир вокруг меня – ложь. Я – одна большая ложь.

Я не могу это принять. Еще раз.

Я живу в тюрьме. Мои родители – в другой тюрьме. Почти все, с кем я общался, – агенты ЦУ, курирующие мое развитие в нужном направлении.

Эту часть я могу принять. Но я все равно не хочу в нее верить. Я не должен больше ни во что верить… Я обманываю себя? Я не могу поверить даже самому себе…

Пейджер, пейджер… Да где же этот чертов пейджер!!!

«Юта, привет, буду у тебя через 30 минут

Такута Арима 18:47:23»

Единственное, во что я хочу верить сейчас, – так это в то, что Юту можно спасти.

Именно об этом и только об этом я сейчас мог и хотел думать.

* * *

– Ты все-таки пришел…

Заплаканное лицо Юты осветила искренняя светлая улыбка.

– Я спасу тебя. Ты не умрешь здесь.

– Так, значит, ты уже прочитал письмо?

– Да.

Повисло молчание. Я просто смотрел на нее и старался не думать. Я хотел слышать что-нибудь… хотя нет, я не хотел ничего слышать. Я просто хотел быть с ней, существовать с ней. Она – последняя правда, что у меня осталась. Я должен защитить ее, должен спасти ее любой ценой.

– Арима, вместе мы сможем все. – Она нежно обняла меня, я почувствовал облегчение и… просветление? Мне вдруг стало так тепло…

– Я все еще не могу поверить в большинство из того, что там написано. Все, что я сейчас знаю, – тебя можно спасти.

– Нам придется сбежать из одной из самых суровых тюрем в мире. Ты точно готов?

– Я не верю, что всю жизнь прожил в тюрьме. Не верю, что ты всю жизнь прожила в тюрьме, и не хочу, чтобы кто-нибудь в это верил, поэтому давай оставим эту тему.

– Ты же понимаешь, что тебе придется это принять, иначе все бесполезно.

– Ты о чем?

– Чтобы мы были вместе, чтобы мы были свободны, тебе придется оставить все, чего ты с таким трудом добивался все 18 лет. Тебе придется оставить свою жизнь. Тебе придется поверить, что мы можем увидеть Солнце, что за стенками убежища есть жизнь, что нам врали о заражении. Тебе придется понять: то, что ты сделаешь, будет в лучшем случае называться «побег». Тебе придется принять, что на кону не только моя жизнь, но и твоя, что нас без предупреждения расстреляют на первом же охранном посту, что мы в этом мире, в мире убежища, всего лишь животные, которые хотят жить жизнью нормальных людей. Поэтому еще раз спрошу: ты точно готов?

У нее была неделя, чтобы осознать все, о чем я узнал только сегодня. Она явно ждала этого разговора. Сейчас она была сильнее меня, сейчас она была уверенней меня. Я видел в ней решимость, непреодолимое желание свободы и еще что-то, чего я пока не понимал. Я полностью доверился ей. Теперь была моя очередь прижаться к ней, схватиться за нее, как за спасательный круг.

– Юта…

– Я всегда буду с тобой. – Она нежно поцеловала меня в губы.

Я почувствовал, что снова начинаю дышать.

Надежда

Я проснулся дома у Юты. Основное освещение еще не включили, так что приходилось довольствоваться светом фонарей с улицы и настольной лампой. Юта еще спала. Мне захотелось прилечь, и обнять ее, и никогда не отпускать, но другие, более мрачные мысли быстро вытеснили этот порыв из головы.

Мне надо было составить план дальнейших действий, разложить все по полочкам. Вчера мы решили бежать. Мы, возможно, впервые в жизни сделали свой выбор.

Моя главная цель – спасти Юту. Вывести ее из убежища к солнечному свету, на поверхность.

Срок – семь–десять дней. Юте становилось хуже, она этого не признавала, но теперь, зная, что первые симптомы проявились неделю назад, я мог представить и спрогнозировать течение болезни. Ситуация была неутешительная, но не безвыходная.

Способ достижения цели – …

Я не знал ни об одном выходе на поверхность, да и никогда этим не интересовался. Есть слух о том, что последние этажи ЦУ, замаскированные голограммой под крышу купола, ведут на поверхность, однако никаких подтверждений этому нет, равно как и опровержений. Даже если они существуют, на них просто так не попасть. Последние видимые этажи отведены под консульство МАК, а значит, охрана там очень и очень серьезная. С боем прорываться не вариант, тайно проникнуть без плана здания тоже не выйдет, да и опять же, не факт, что выход на поверхность в здании ЦУ есть…

Юта медленно перевернулась на спину, легонько потянулась и открыла глаза.

– Не спится?

– Ты знаешь Рюу Хирото? – Возможно, день надо начинать по-другому, но голова работала явно в нештатном режиме.

– Да, пересекалась с ним пару раз во дворе, а что?

– Нам надо его найти.

– Зачем?

Значит, о Рюу мама ей ничего не сказала. Странно. Незаметно для себя я вновь погрузился в раздумья.

– Ладно, пойду сделаю завтрак, тебе чего-нибудь приготовить? – Юта встала с кровати и медленно, спросонья, пошла в сторону кухни.

– Нет, только если чай. Юта, как ты думаешь, кто начал войну?

– Не находишь, что пять утра не лучшее время, чтобы обсуждать неизвестную нам историю?

– Доброе утро.

– Чего?

– Забыл сказать тебе доброе утро.

Она очень по-доброму улыбнулась.

* * *

Хирото Рюу жил на пятом этаже. На его двери красовались нарисованные белой краской цифры 7 и 1. Я нажал на кнопку звонка, по ту сторону раздался не самый приятный протяжный звон.

– Кто такие?

– Я сын Амаи Такуты, Арима Такута.

– А девушка?

– Юта Аисура, мы с вами иногда встречались во дворе.

Спустя 15 секунд мы все-таки услышали долгожданный звук открытия замка.

Квартира Хирото была крайне типичной для обычного хейкийца. Если бы ночью я по ошибке оказался в ней, решил, что нахожусь у себя дома или же у Юты. В принципе, по-другому быть не могло. Как и дома, все квартиры имели одну планировку, во всех стояла одинаковая мебель, везде была одна и та же техника, хотя не то чтобы у нас был широкий выбор. Единственное, что отличало одну квартиру от другой, – книги. И если у нас ими были забиты целых два шкафа, то здесь я пока еще не увидел ни одной.

– Судя по тому, что ты здесь, Амая больше не с нами. Прими мои соболезнования.

Я промолчал. Его тон изначально показался мне излишне напористым и наглым, но мама ему доверяла, а значит, вступать с ним в конфликт не стоит. К тому же он единственный, кто может помочь спасти Юту. По крайней мере, мне хотелось бы в это верить.

– Однако ты ведь сюда не за сочувствием пришел, ведь так?

– Я пришел узнать, как спасти Юту.

– Ты же знаешь. Обеспечить ей доступ к солнечному свету. На этом все?

Мне показалось, что он надо мной издевается.

– Привыкай сразу, что я из тебя тисками ничего вытягивать не буду, если ты пришел ко мне, то будь добр говорить коротко, четко и по делу.

Его лицо, суровое и холодное, не вызывало никакого доверия, но другого пути, кроме как идти у него на поводу, не было.

– Господин Хирото, я хочу узнать, как выбраться на поверхность.

– Уже лучше, только без «господин», ты не с МАКовцем общаешься.

Он жестом пригласил нас пройти на кухню. Я посмотрел на Юту, судя по всему, она испытывала по отношению к Рюу те же эмоции, что и я. Я взял ее за руку, стараясь успокоить не то ее, не то себя.

– Есть только черный чай, так что не обессудьте.

Каждое его движение было резким, коротким, отточенным. В словах не было ни тени сомнения, только уверенность, переплетенная с жесткостью.

Он налил себе чай, после чего поставил чайник и достал из кухонного шкафа две металлических кружки. Я подошел и разлил содержимое чайника мне и Юте.

– Что вы знаете о здании ЦУ?

Я решил промолчать, решив, что вопрос риторический. К тому же желания общаться с этим человеком у меня не было никакого. Высокий, с черными волосами и настолько же темными глазами, каждым своим действием он отталкивал от себя, как будто тестируя собеседника на выносливость.

– Я задал вопрос. – Рюу повысил тон.

– Самое высокое здание в ПУХ-1, высота 75 метров, видно из любой точки города, внутри находятся…

– Достаточно. А теперь я расскажу вам, что это такое на самом деле. Здание ЦУ – единственный выход из убежища и единственный в него вход. Высота – 200 метров, что в два раза превышает высоту потолка ПУХ. Последние этажи, видные с земли, замаскированы отражающей голограммой, из-за этого кажется, что здание не достает до крыши. Однако на деле здание проходит сквозь нее. Доступ дальше двадцатого этажа запрещен всем, кроме работников МАК. Охраняется вооруженными силами Коалиции, по сути, являясь непреступной крепостью, гарантией обеспечения порядка в убежище и ключевым центром снабжения…

– Извините, что перебиваю, но откуда у вас эта информация?

Удивительно, но этот вопрос задал не я, а Юта. И что еще удивительней, Рюу, показавшийся мне не самым уравновешенным человеком, ответил спокойно:

– Я строил Центр Управления Подземного Убежища Хейкии номер 1.

Это кардинально меняло ситуацию. Теперь у нас появилась настоящая надежда. Перед нами сидел человек, видевший мир снаружи и знающий, как в него попасть. Неважно, как он говорит, как он себя ведет, я не могу позволить себе упустить, возможно, единственный шанс спасти Юту.

– Миледи, разрешите же мне теперь продолжить? – В его голосе отчетливо слышался неприкрытый ничем сарказм. Наглый, жесткий Хирото вернулся.

– Господин Рюу, прошу прощения, что мы помешали вашему рассказу, пожалуйста, продолжайте. – Я хотел снять возникшее напряжение, соблюдая все правила приличия и этикета, однако мои слова возымели совершенно противоположный эффект.

– Это ты так подшутить надо мной вздумал, шкет? – Скорее всего, спокойно он отвечал только Юте. Мне казалось, что этот человек в любой момент мог ударить меня. Впервые я чувствовал такое сильное отвращение к собеседнику.

– Никак нет, прошу прощения за свою дерзость.

– Единственный способ выйти из ПУ тебе и твоей Юте – попасть на 35-й этаж. На нем находится выход в город.

– Выход в город?

– И чему вас в школе учат… Ты же в курсе, что во время войны Хейкия не была уничтожена ядерным ударом?

– Да. – Хотя на уроках истории нам говорили совсем другое.

– Города Хейкии целы по сей день, правда, живут в них уже давно не хейкийцы, а МАКовцы. После войны страны Коалиции образовали единое государство, занимающее лидирующее положение в мире, этакое мировое правительство. Территории бывшей Хейкии принадлежат им. И пока мы умираем под землей, они пируют на наших костях…

Дальше была длинная, пропитанная яростью речь, но ее я уже не слышал.

Когда я впервые прочитал письмо мамы, вернее, письмо Амаи, я не хотел верить ни единому слову. Когда его перечитал раз десять, потом услышал то же самое от Юты, в мою душу закрались сомнения. Сейчас я снова слышал эту историю, противоречащую всему, что я знал до этого, от совершенно незнакомого мне человека. Я больше не мог игнорировать правду.

Так, значит, то место, где мы сейчас, и правда тюрьма. Подземная тюрьма для проигравших людей второго сорта, тюрьма, которая была все это время моим домом… И в это же время в моем настоящем доме сидят люди, насильно загнавшие целый народ под землю, обрекшие миллионы людей страдать от болезней, как страдает Юта, как страдала Анджела… Еще вчера я не мог даже представить, что на поверхности нет заражения. Теперь же мне говорят это…

Что-то щелкнуло. Какое-то новое чувство пробудилось внутри меня… Ведь то, как поступили с нами, попросту несправедливо… Как поступили со мной – несправедливо… Еще пять дней назад я считал людей, идущих против МАК, изгоями, отбросами общества, но теперь… может быть, они просто узнали то, что я узнаю только сейчас? Получается, я самый большой и напыщенный идиот из всех живущих в убежище людей… Нет. Моей вины в этом нет. МАК – вот главный виновник «торжества».

Юта закашляла, я увидел, как ее платочек поалел. И это заставило что-то, доселе неизвестное мне, играть новыми красками, пылать ярче и горячее.

– Тебе что-нибудь говорит имя Кагаямы Сато?

– Генеральный консул Коалиции в ПУХ-1.

– Он был одним из основателей программы подземных убежищ, сейчас же он курирует изучение жизни человека без влияния ультрафиолетового излучения, в частности, ставя эксперименты на «солнечных». Поэтому ни один «солнечный», побывавший в ЦГХ, еще не вернулся домой, как ни один «солнечный» никогда еще не покидал стены ЦГХ живым.

Юту передернуло, ее лицо побледнело, казалось, что она готова упасть в обморок. Я понял, что разговор лучше будет продолжить наедине.

– Рюу, можно вас на пару слов.

Мы молча ушли в его комнату. Юта осталась сидеть на кухне, не двигаясь, как будто окаменев.

– Пожалуйста, не рассказывайте при Юте о подобных вещах, ей и так очень тяжело.

– Как скажешь, но что насчет тебя? Ты тоже боишься? Тогда лучше выбрось идею с побегом из своей головы прямо сейчас и отдай свою Юту на растерзание Сато.

– Я сделаю все, чтобы спасти ее. – Мой голос был холодным, больше похожим на голос Рюу, чем на мой собственный.

– Наконец-то я слышу человеческий ответ, но в твоих глазах я вижу еще кое-что. Я вижу ненависть. Ты же ненавидишь МАК, верно?

Ненависть… Так вот как называется это чувство…

– Ты готов взять оружие и пойти против МАК?

– Да.

– Ты готов убивать за Юту, за себя, за миллионы погибших хейкийцев?

– Да.

– Неееет, ты не просто готов, ты хочешь этого, ты хочешь мести, ты жаждешь справедливости. Ты хочешь убивать. Ты хочешь убить тех, кто придумал этот ад. Ты хочешь убить тех, кто убил Амаю, и тех, кто сейчас медленно, издеваясь, убивает Юту. Ты хочешь убить Сато.

– Да. Я хочу убить Кагаяму Сато.

Как легко я это сказал. Или это был не я? Отступать уже поздно. Отомстить за страдания Юты, за смерть мамы, за смерти миллионов невинных людей. Я единственный, кто может это сделать. Я должен это сделать. Столько лет я жил в светлом неведении, в иллюзии, созданной победителями для побежденных. И что самое страшное, я хотел жить в этой иллюзии, хотел добиваться высот в заранее определенных рамках, хотел приносить пользу обществу, созданному для планомерного истребления своих друзей и товарищей. Я мечтал стать лучшей шестеренкой в машине смерти. И теперь я должен за это заплатить. Я должен искупить свой грех. Я должен спасти Юту. Я должен убить Кагаяму Сато.

Готовность номер один

– Доктор Сато, к вам миссис Мэй Ричардсон.

– Пусть заходит.

Главный кабинет Центра Управления был обставлен на удивление просто, но при этом со вкусом. Аккуратный стол из светлых пород дуба, интерактивные карты, панорамные окна, стеклянные книжные полки – все делало кабинет простым, светлым и просторным. Впервые придя сюда, нельзя было сказать, что человек, работающий здесь, напрямую управляет тысячами людей и еще большим числом человек через своих коллег, коллег коллег и так далее. Да и сам Кагаяма Сато не выглядел большим начальником. Мужчина в годах, невысокий, в круглых очках, со шрамом на левой стороне лица, он скорее производил впечатление работника какой-нибудь незначительной конторки, но его не сильно заботило, что о нем могли подумать другие. Проработав всю свою жизнь в структуре МАК, пройдя войну, Сато заслужено занимал должность Генерального Консула и директора «Центра решения глобальных проблем». И надо сказать, со своими обязанностями он справлялся.

За все время существования ПУХ-1 под его надзором случилось только одно восстание, более похожее на одиночное пикетирование, собравшее вокруг толпу зевак. Уровень преступности был близок к нулю, и единственное, что портило положительную статистику, – уровень смертности. Он был высок, но на то были свои причины.

– Доктор Сато, вы меня вызывали?

– Да-да, проходи, Мэй, присаживайся.

Высокая, стройная темноволосая женщина вошла в кабинет и села в снежно-белое кресло, стоящее напротив стола консула.

– Миссис Ричардсон, позвольте сразу перейти к делу. Я вас вызвал, чтобы поговорить об ученике, которого вы рекомендовали на должность в управление.

– О Такуте Ариме?

– Да, именно о нем. Как вы знаете, должность в управлении позволяет взглянуть на жизнь ПУ со стороны, что может стать как соблазном к злоупотреблению власти, так и сподвигнуть на организацию мятежа. Именно поэтому психологическая уравновешенность, стрессоустойчивость, а также верность идеям общественного развития являются наиважнейшими критериями отбора кандидатов.

– Я знаю, господин Сато.

– А теперь для воспроизведения полной картины произошедшего мне понадобится ваша помощь. Вы лично готовили кандидата к самостоятельной жизни, однако, несмотря на 10 лет подготовки, после того как мать кандидата забрали на принудительное лечение в Центральный Госпиталь Хейкии, лучшее медицинское учреждение на территории Хейкии и единственное, известное кандидату, последнему, чтобы прийти в себя, необходимы две недели отпуска с переносом срока сдачи доклада?

– Господин Сато, прошу прощения, произошло недопонимание.

– Пока что я заметил только одно «недопонимание» – почему мы вообще говорим об Ариме Такуте как о кандидате на должность в Управлении?

– Дело в том, что в тот день Арима, занимаясь вопросами планирования своей новой самостоятельной жизни, забыл выпить ПКПИ, из-за чего его физическое состояние сильно ухудшилось, что я и заметила на уроке. Руководствуясь принципами защиты физического и психологического здоровья учеников, не зная о причине плохого самочувствия Такуты Аримы, я единолично приняла решение о предоставлении двухнедельного отпуска. Позже он написал мне на пейджер, объяснил ситуацию и принес свои искренние извинения, сообщив о своем удовлетворительном состоянии. Защита доклада состоится в установленные ранее сроки, так же, как и аттестация.

– Вы точно не пытаетесь его выгородить, Мэй? Ваше разъяснение звучит как оправдание, причем весьма посредственное.

– Никак нет, господин Сато, просто излагаю факты.

– Хорошо бы, если так… Знаешь что, Мэй… Защита доклада кандидата состоится в моем кабинете в это же время через три дня. Принимать буду лично я. Если после беседы с кандидатом у меня исчезнут все сомнения в его профессиональной пригодности, то Такута Арима будет освобожден от сдачи итоговой аттестации и принят на работу в управление.

– А если нет?

– Лучше бы тебе не сомневаться в своем ученике, учитывая, какие дифирамбы ты пела о нем все время его обучения.

– Я могу идти?

– Да, советую не терять ни минуты. Поработай с парнем, принимать буду строго.

– Так точно. Спасибо за доверие, господин Сато.

Дверь в кабинет аккуратно и плавно закрылась.

* * *

– Рюу, я написал госпоже Ричардсон, дата защиты доклада в ЦУ перенесена не будет. Но почему ты решил, что принимать будет именно Сато?

– Ты же кандидат на должность в ЦУ, так?

– Да, но…

– Все работники ЦУ в обязательном порядке проходят собеседование с Сато. Они – его личная армия, он сам отбирает себе солдат. И ты не исключение.

– Но ведь доклад не имеет ничего общего с аттестацией и собеседованием…

– Не имел. Пока Мэй Ричардсон не доложила о твоей неготовности к его сдаче, а сегодня о твоем резком изменении решения. Даже мне стало бы интересно, кто же это такой решил устроиться в Управление, что уж говорить о таком любопытном ублюдке, как Сато.

– И все равно, нет никаких гарантий.

Пейджер неожиданно для Аримы, но не для Рюу, запищал, извещая о новом сообщении.

– А вот и твоя гарантия.

«Защита через три дня. Принимать будет лично Генеральный Консул Кагаяма Сато. Пожалуйста, подготовься оооочень хорошо. Завтра после уроков жду на дополнительные занятия, будем репетировать защиту. Это твой шанс.

Ричардсон Мэй 18:43:17»

– Насчет того, что это твой шанс, она не врет. Да и насчет того, что надо хорошенько подготовиться, тоже. С оружием обращаться умеешь?

– Вы имеете в виду с дубинками миротворцев? – Это было единственное оружие, которое я видел в реальной жизни, обо всех остальных его видах я знал исключительно из книг.

– Нет, этими детскими палочками ты только насмешишь Кагаяму.

– Тогда я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под оружием.

– Ясно. Пошли со мной. – Рюу всем своим видом говорил: «И этому тебя, бездаря, придется учить».

Мы пошли вдоль уродливых вытянутых серых домов в сторону складов. А ведь правда… Все это время я даже не задумывался о том, что эти дома больше похожи на бараки, чем на место, где хочешь жить. Как я раньше этого не замечал… И эта давящая серая крыша с все время одинаковым циферблатом, и эти белые стерильные фонари… Как я раньше мог чувствовать себя здесь свободным? После фотографий неба, гор, океана, Солнца, звезд, которые нам с Ютой показал Рюу, я осознал, в какой же тесной коробке жил все это время… И ведь был счастлив, и ведь хотел прожить здесь всю жизнь, отдать всего себя на благо общества, которого никогда не существовало.

– Ничего, скоро все закончится, скоро вы с Ютой навсегда покинете это место.

– А как же вы?

– После того как ты убьешь Сато, у нас будет время, пользуясь неразберихой и отсутствием централизованного управления, поднять восстание и захватить Центр. Скажи, какая твоя цель?

– Спасти Юту и убить Сато.

– Моя цель – дать свободу всем, но чтобы я осуществил свою цель, ты должен осуществить свои.

– Поэтому вы нам помогаете?

– И поэтому тоже… Хотя, если честно, я просто не мог отказать в последней просьбе Амае.

Его лицо как-то странно изменилось. Оно изобразило то ли грусть, то ли улыбку, и это изменение было столь нетипично для вечно сурового Хирото Рюу, что казалось, будто рядом с Аримой сейчас шел совсем другой человек. Добрый, отзывчивый, любящий и любимый, однако продлилось это ощущение совсем недолго.

– Пришли.

Большие бетонные амбары стояли по обеим сторонам дороги. Складские помещения, как обычно, были закрыты, и войти в них можно было исключительно с помощью ключ-карты, но их содержимое нас сегодня не интересовало. Рюу протиснулся между двумя складами, прошел около двадцати шагов и открыл щиток электропитания. Он достал из него какие-то пластмассовые детали и пять продолговатых металлических предметов, сунул их в свою сумку, аккуратно закрыл щиток и быстрым шагом подошел ко мне.

– Очевидцев не было?

– Никак нет.

– Хорошо, тогда быстрее пошли домой.

– К вам?

– Твои тупые вопросы обсудим позже.

Инстинкт самосохранения подсказал мне, что продолжать дискуссию далее – опасно.

Через 20 минут мы были в квартире, в которой за последние несколько дней я провел несоизмеримо больше времени, чем у себя дома, но, несмотря на это, вторым домом она бы мне все равно никогда не стала. Хотя сейчас я не знал, был ли у меня когда-нибудь первый дом.

Рюу включил настольную лампу, аккуратно разложил детали и начал их собирать в единое целое. Через пять минут он жестом подозвал меня к себе.

– Смотри внимательно и запоминай. Эта штука называется пистолет. Он сделан из пластмассы, так что металлодетекторы на входе его не засекут, а обыскивать кандидата вручную никто не станет.

– А если станут?

– Тогда можешь попрощаться с жизнью. И своей, и Юты, и моей.

– То есть…

– Без «то есть», другого плана у нас нет и не будет.

Идея доверить ключевую стадию плана случаю меня совсем не устраивала. Однако выбора у нас и правда не было.

– Теперь смотри сюда, это называется пуля. Ее надо будет вставить в патронник. Для этого отодвигаешь эту штуку, вставляешь пулю, взводишь эту штуку на себя и, чтобы выстрелить, жмешь на курок, вот сюда. Ба-бах – и Сато будет валяться на полу, а ты, взяв его карту, сматываешься на поверхность на служебном лифте под радостный аккомпанемент ликующей толпы с прекрасной девушкой на руках. Теперь повтори то, что я тебе показал, только пулю не вставляй.

Я повторил все в точности.

– Ну хотя бы с этим проблем не возникнет. Когда мы будем на позиции, я подам тебе сигнал, до этого времени спокойно читай свой доклад и не глупи, прихлопнуть паскуду ты успеешь.

Под надзором Рюу я еще пару раз повторил процедуру сборки и разборки пистолета, а также его зарядки, затем мы прошлись по всем стадиям нашего плана, и только после этого я заслужил свое право на сон.

За последние дни я спал в лучшем случае восемь часов, что для нормального функционирования 18-летнего организма было явно недостаточно. Впереди меня ждала тяжелая подготовка к защите доклада с человеком, которого я ненавижу, а после – убийство человека, которого я ненавижу еще больше.

От всех этих мыслей и от накопленной усталости я начинал сходить с ума. С момента моего знакомства с Рюу прошло всего три дня… За это время мы разработали план, обсудили мельчайшие детали проектировки Центра, условные сигналы, тайминги, и все равно я не был уверен в том, что я делаю. Я прокручивал у себя в голове все возможные и невозможные ситуации, и каждый раз одна мысль мне не давала покоя. Я убью человека.

Выстрел, звук падения, красный океан растекается по полу, испуганный крик где-то далеко в коридоре, дымящийся ствол самодельного пистолета…

Правильно ли я поступаю? Убив, я же, по сути, тоже стану убийцей… но такие, как Кагаяма Сато, недостойны жизни. Человек, разлучивший меня с моей биологической матерью, убивший мою приемную мать, убивающий ни в чем не повинную Юту; человек, держащий в своем личном рабстве сотни тысяч людей, ставящий эксперименты на больных, разве такое может называться «человеком»? Это не убийство, это охота. Охота на зверя, по жестокости с которым не сравнится ни один хищник в дикой природе.

И я пристрелю этого зверя.

Последняя тень сомнения

Защита доклада уже завтра. Начинался последний урок с миссис Ричардсон в моей жизни. Уже завтра я совершу то, что войдет в историю. Я совершу поступок, который спасет тысячи жизней только в нашем ПУ, а сколько людей по всему миру я спасу от зверств Сато…

За последние пять дней я испытал все: страх, боль, унижение, слабость, но теперь благодаря этому я наконец-то осознал, что значит быть «избранным». Я чувствовал силу, я чувствовал огонь внутри меня, дикий, бушующий, первозданный огонь.

Мне осталось еще полтора часа вытерпеть это двуличное, мерзкое лицо госпожи Ричардсон. Еще совсем чуть-чуть…

– Арима, я уверена, что ты сможешь хорошо рассказать доклад. Мы это уже отработали. Сегодня я хочу поговорить о другом.

– О чем же, госпожа Ричардсон?

– Арима, я же просила называть меня просто Мэй.

«Двуличная стерва».

– Хорошо, Мэй.

– Итак, завтрашний доклад ты будешь читать лично Генеральному Консулу. Это очень большая ответственность, и поверь, я бы хотела тебе сказать, что все будет хорошо, но я правда не знаю. Ты из хейкийцев первый, кто удостоился чести лично общаться с доктором Кагаямой Сато.

«Уж поверьте, я-то знаю, что это за честь, и что это за доктор Кагаяма Сато, и что он делает с хейкийцами… Я все знаю. И про вас я все знаю». – Я начал серьезно переживать, как бы мои мысли не начали претворяться в слова.

– Не волнуйтесь, Мэй, я подойду к докладу с холодной головой, еще раз перепроверю все факты, отрепетирую структуру…

– Да я не об этом… За все время, пока я учила тебя, ты стал мне уже как сын. Я знаю, что ты очень способный и умный мальчик, я знаю, что если ты соберешься, то без проблем пройдешь этот тест… Просто я волнуюсь…

Как же мне в этот момент хотелось потратить одну пулю не на Сато… Не будь сейчас пистолет у Рюу, план мог бы уже провалиться.

Я пошел в школу, как и многие в ПУ, в семь лет. Мы были классом детей из неполных семей и сирот, в связи с этим одной из задач классного руководителя была работа с детскими травмами, подготовка ребенка к полноценной жизни без родителей, воспитание психически здорового поколения. Мэй Ричардсон была для нас всех второй мамой, для кого-то единственной мамой. На уроках она вела себя как настоящий профессионал: требовала соблюдения субординации, обращения на «Вы», выполнения ученических обязанностей, но за пределами классной аудитории общалась со всеми ласково, с любовью, по-семейному: играла с нами в разные игры, рассказывала сказки, читала книжки. Она давала нам то, чего мы никогда не знали, но чего нам так хотелось…

Да… Мы все любили Мэй Ричардсон, и она, казалось, любила всех нас.

Даже при самом жестоком тоталитарном режиме государство будет пытаться создавать иллюзию человечности. В нашем убежище иллюзией человечности была Мэй. И за это я ненавидел ее еще больше.

Я просто не понимаю, как? Как человек столько лет может играть одну и ту же роль? При этом осознавая: все, что он из-за дня в день делает, – лжет. Неужели ей самой не противно? Неужели ей не омерзительно обнимать, помогать, смотреть в глаза нам, ничего не подозревающим, невинным детям, а потом идти за новыми бесчеловечными приказами в Управление, растить из нас рабов, отправлять «солнечных» детей к Сато на убой? Как бы я хотел задать ей эти вопросы, но, к сожалению, не мог. Помимо того, что госпожа Ричардсон выполняла функции воспитания нового поколения по программе МАК, она также была «пишущими ушами» Центра. Произнеси я в ее присутствии хоть одно подозрительное слово, соверши хоть одно подозрительное действие – весь план пошел бы к чертям, а я не хочу терять шанс отплатить Сато из-за такой подлой и низкой гадюки, как Мэй. Не хочу. И хоть силы мои были на исходе, я старался выдерживать, насколько это возможно, дружелюбную модель поведения.

– Мэй, не волнуйся. Все будет хорошо. Я это знаю. Ведь я лучший ученик лучшего учителя, забыла?

Мои слова вызвали у нее улыбку, и если бы я не знал, кто она на самом деле такая, мне бы эта улыбка показалась искренней.

– Обещаешь хоть изредка приходить к нам в школу? Пример хейкийца, работающего в Управлении, очень бы замотивировал ребят.

– Конечно, вы же мне как вторая мама, а школа – второй дом.

Мне самому стало тошно от того, что я только что сказал. Возможно, я переигрываю, но Мэй этого не замечает. У меня сложилось ощущение, что в этот момент она была счастлива.

– Спасибо…

Мэй встала, подошла ко мне и обняла. Странно, но ее объятия были теплыми. На секунду я даже забыл, что она один из главных сообщников Сато… Мне было… приятно?

«Спасибо…»

Может быть, я все-таки ошибаюсь? Может быть…

* * *

– Не заперто!

Я переступил через уже почти родной порог 71-й квартиры. За голым деревянным столом с пятнами неизвестного происхождения сидел ставший в последние несколько дней моим наставником Рюу Хирото.

– А, это опять ты… – Голос прозвучал презрительно-разочарованно. – Зачем пришел?

– Потренироваться с пистолетом, – немного обескураженно ответил я.

– Скажи, Арима, неужели тебе твои умственные способности не позволяют запомнить, как разобрать и собрать пистолет? Или же ты настолько туп, что не можешь уяснить, как зарядить и выстрелить?

Я счел эти вопросы риторическими и решил промолчать. Неверное решение.

– А, понятно… Так ты у нас еще и немой. Слушай, может, у тебя болезнь какая? Тебе, случаем, помощь не нужна? – Голос Рюу выражал уже не скрытую, а вполне себе открытую и прямую агрессию.

– Я хотел на всякий случай убедиться, что ничего не забыл и завтра никаких накладок не…

– Накладка тут только одна, и она прямо передо мной! – Он перешел на крик. – Хотя, глядя на тебя, правильней было бы «прокладка»! Ты вообще хотя бы осознаешь, что в твоих руках? Ты вообще хотя бы думаешь об этом?!

– Я…

– Соплям слово не давали! Какого черта ты делаешь в моей квартире? Каждый божий день я вижу твою мерзкую рожу, меня от нее уже тошнит! Ты серьезно думал, что тут с тобой все как с «героем» будут обращаться, да? Попку подтирать, в лобик целовать, да?

Я был в ступоре. Я не знал, что ответить, я не знал, как ответить. Я не знал, почему Рюу ведет себя так… Да, он и до этого не отличался дружелюбием, но это было слишком даже для него…

– Посмотри на себя. Тебе в лицо плюют, а ты и рад. Я никогда не видел человека ничтожней и жалостливей, чем ты, Такута Арима. Мне очень жаль, что Амая потратила свои лучшие годы на такого бездарного идиота, как ты.

Мой кулак непроизвольно сжался. Все-таки он что-то задел. Но я сдержался. Я не знал, что с ним случилось, да и, честно говоря, не хотел знать. Зайду как-нибудь в другой раз.

– Убегаешь, поджав хвост… Как это в твоем стиле. Знаешь, я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за то, что ты – последняя надежда Хейкии. Скажу тебе только одно. Ты возненавидишь себя тоже. Особенно когда твоя сучка Юта будет подыхать у меня в…

Он не договорил. Мой правый кулак двигался машинально. Он знал свою цель. Он знал способ достижения цели, и он достиг ее. Изо рта Рюу больше не доносилось ни слова, вместо них на и без того грязный линолеум капала алая вязкая кровь.

Я опустил голову. Рюу разглядывал расцветающие внизу розы. Мир ненадолго остановился.

– А удар у тебя неплохой, быть может, пистолет и не нужен вовсе. – Мне показалось, что в его голосе появились веселые, нет, даже радостные нотки.

– Прости, но…

– Не смей извиняться. Ты сделал все правильно. Теперь я вижу, что шансы у нас есть.

Он улыбнулся. Наверное, это был первый раз, когда Рюу улыбался по-настоящему.

* * *

Я пришел к ней домой поздно вечером. Меня все еще терзала мысль, что я очень близок к тому, чтобы совершить главную и, возможно, последнюю ошибку в своей жизни. Я не мог прийти в себя после встречи с Мэй. Я все еще не хотел верить, что люди умеют так хорошо притворяться… И в то же время я вспоминал Рюу…

Дверь в комнату была открыта. Юта спала. За последние дни ее состояние только ухудшилось. Она еле стояла на ногах, большую часть дня проводила в постели, почти ничего не ела. Ее лицо стало бледным, неестественно бледным.

– Юта…

От одного взгляда на нее все сомнения, терзающие меня весь этот день, полностью улетучились. Бог с ним, с восстанием, с Хейкией, с Коалицией, я должен спасти ее. Я должен отомстить тому, кто разрушил наши жизни, кто доставил нам столько боли. Еще с утра я был уверен, что я – избранный, центр мироздания, но сейчас, глядя на нее, худенькую, хрупкую, почти прозрачную, я осознал: я не герой. Меня бросало из стороны в сторону, мысль о предстоящем убийстве, революция Рюу, манящая идея стать символом свободы – из-за всего этого я почти забыл, ради чего, ради кого я иду на этот шаг. Ни одна глобальная идея, какой бы прекрасной она ни была, никогда не сможет заменить настоящие человеческие чувства.

– Арима, ты здесь?..

Ее голос был слабый, как будто она только очнулась от очень долгого глубокого сна, но реальность была печальней. Это ее максимум. Это все, на что у моей измученной болезнью девушки теперь хватает сил. И все из-за одного человека.

Мои кулаки непроизвольно сжались. Теперь я был уверен. Я готов к завтрашнему дню. Я обязательно ее спасу.

– Арима, пожалуйста, подойди ко мне…

Я тихо подошел, стараясь не тревожить ее слух лишними звуками.

Юта взяла меня за руку. Я почувствовал холод. Внутри меня все в мгновение застыло. Холод пробирал меня, раздирал меня изнутри, мне стало страшно.

– Арима, я умру?

Я не смог больше сдерживать слезы.

– Нет, нет, все будет хорошо. Все будет хорошо, я спасу тебя, все будет хорошо.

– Арима, ты плачешь?

Я ей не ответил. Я сжимал ее руку так крепко, как только мог, я хотел ее согреть, я не хотел ее отпускать.

– Арима, мы завтра увидим Солнце? Как думаешь, какое оно?

– Оно прекрасное, оно большое, теплое, увидев его, ты мигом выздоровеешь… Вот увидишь, все будет хорошо.

– Знаешь, когда люди так часто повторяют «все будет хорошо», обычно не случается ничего хорошего.

Она вымучила из себя улыбку. И эта улыбка мне показалась самой прекрасной на свете, я улыбнулся ей в ответ, а слезы все продолжали капать на ее одеяло.

– Арима, ты ведь всегда выполняешь обещания?

– Всегда.

– Тогда пообещай, что все будет по-настоящему хорошо, что мы увидим Солнце.

– Обещаю.

– Поклянись.

– Клянусь.

– Я люблю тебя, Такута Арима.

Я обнял ее, я не хочу ее отпускать, чего бы мне это ни стоило, Юта…

– Поцелуй меня.

Я поцеловал ее. Губы, холодные как лед, в этот момент показались мне обжигающе горячими. Я не дам тебе умереть. Ни сегодня, ни завтра, ни через год, никогда. Мы всегда будем вместе. Я люблю тебя, Юта.

Эту ночь, последнюю нашу ночь в убежище, я провел с ней, сидя у ее кровати и смотря в ее прекрасные, пусть и закрытые глаза. Все будет хорошо. Я хочу в это верить.

Не помню, как мои глаза закрылись. Помню только, что я провалился куда-то далеко, в мягкую и окутывающую пустоту.

* * *

Странный сон… Белая комната. Вокруг никого. Красная… Кровь? Мои руки… в крови? Красного становилось все больше, с моих рук этот цвет капал на белоснежную гладь под ногами, сплетаясь в ужасном, но в то же время прекрасном танго. Чья это кровь? Моя?.. Мне стало страшно, внутри все сжалось, сердце замирало и в то же время бешено стучало, готовясь выпрыгнуть из груди… В глаза помутнело, я стал на колени, продолжая в исступлении и недоумении снова и снова осматривать руки. Чья же это кровь…

Чья же это… кровь?..

Шаг через черту

– Ну что, герой, план помнишь?

– В точности до малейшей детали.

– Хорошо, тогда удачи. Это все, что тебя сегодня понадобится, остальное у тебя уже есть.

– Спасибо, Рюу, за все спасибо.

Мы пожали друг другу руки. Возможно, это последний раз, когда я вижу Хирото Рюу. За спиной остались белые цифры 7 и 1, металлическая дверь подъезда и серая пятиэтажка, ничем не отличающаяся от сотни таких же серых пятиэтажек.

Дорога до ЦУ занимала около 25 минут, однако для меня она пролетела очень быстро. Я все время прокручивал в голов порядок событий, возможные исходы, диалоги – все это перемешивалось у меня в голове, то создавая единую картину, то вдребезги разбивая ее.

– Арима! Арима!

Знакомый голос. Я не слышал его уже неделю и с удовольствием не услышал бы больше никогда. Это была одна из главных «пишущих ушей» Центра – госпожа Рейчел Франклин. Только ее мне сейчас не хватало. Или же это начало теста Кагаямы? В любом случае надо быть предельно осторожным.

– Доброе утро, госпожа Франклин.

– Привет, как-то ты давно к нам не заглядывал, я уже думала, не случилось ли чего.

– Не волнуйтесь миссис Франклин, все в порядке.

– А как дела у Амаи?

Ты же и без меня знаешь, как у нее дела.

– Ее забрали в ЦГХ примерно неделю назад.

– Оу, извини, я совсем не хотела…

Еще как хотела. Вывести меня из равновесия хотела. Вернее, Сато хотел, а ты делала. Впрочем, я был готов к чему-нибудь подобному.

– Ничего страшного, я же говорил, все в порядке.

Она посмотрела на меня взглядом, полным сожаления и… Печали? Да, людям Сато актерского мастерства не занимать, но я больше на это не поведусь. После встречи с Мэй я понял, что, как бы сильно ни ненавидел Генерального Консула и его приспешников, как бы сильно ни любил Юту, миссис Ричардсон и миссис Франклин знали, на что надавить, знали, как меня задеть. Они были со мной с самого детства, они знали всего меня, а потому продолжение разговора могло бы негативно сказаться на выполнении задачи.

– Госпожа Франклин, извините, я спешу на защиту доклада в Центр. Вы не против, если мы продолжим разговор вечером в вашей лавке? – Я решил прекратить диалог.

– Нет-нет, что ты, конечно, приходи! И Юту с собой возьми, угощу вас чем-нибудь вкусненьким, за счет заведения, конечно.

Какие же все-таки люди Сато сволочи. И ведь всегда знают, где больнее всего. Не прощу. Никогда. Мама… Юта… Но сейчас не время. Я должен следовать плану.

* * *

Главный холл Центра Управления представлял собой огромный, хорошо освещенный зал с аккуратно расставленными продолговатыми металлическими скамейками. По бокам стояли стойки регистрации, к которым по предварительной записи вызывали людей. Сегодня народу было меньше, чем обычно, все-таки утро рабочего дня.

Номер моего талона высветился на табло первой стойки. Я назвал цель визита и к кому пришел. Услышав имя Сато, администратор кому-то позвонил, и уже через три минуты меня ожидала стройная девушка лет 25, одетая в униформу работника Генерального Консульства МАК.

– Такута Арима?

– Да.

– Следуйте за мной, господин Генеральный Консул ждет вас.

Я прошел за ней в лифт, двери закрылись, девушка нажала кнопку.

На 25-м этаже мы перешли в другой лифт, доступ к которому был только с ключ-картой. Конечной целью нашей поездки был 30-й этаж. Пока все шло согласно плану. По дороге я не заметил особой охраны, что увеличивало шансы на успех. Теперь нужно было лишь читать доклад, смотреть в глаза монстра, вести с ним диалог до условного сигнала. Главное – самому не сорваться с цепи.

Звуковой сигнал известил нас о том, что мы достигли конечной точки назначения. 30-й этаж. Отсюда открывался вид на все Подземное Убежище Хейкии номер 1. Надеюсь, я вижу это место последний раз.

Мы были у самой крыши убежища. «30» – последняя кнопка лифта, в котором мы приехали, значит, где-то должен быть еще один, ведущий к поверхности. Я его пока не заметил, хотя уверен, найти его будет не так сложно.

Девушка указала мне в сторону белоснежной двери с табличкой «Генеральный консул МАК доктор Кагаяма Сато». Вот оно – логово зверя. Скоро все свершится.

– Да-да, входите.

Я сделал глубокий вдох и открыл дверь.

Кагаяма Сато. Вот он, человек, принесший столько боли в этот мир, принесший столько боли мне. Сегодня ты ответишь за все.

– Добрый день, господин Генеральный Консул.

Я сделал уважительный, насколько это было возможно, поклон.

– Добрый. Проходи, присаживайся.

Я выполнил его указания, надеюсь, они станут для него последними.

– Такута Арима… Миссис Ричардсон высоко оценивает твои таланты, надеюсь, ты оправдаешь ее доверие, и мы сегодня не просто потеряем время. А теперь представься, как положено, и можешь начинать доклад.

– Так точно, господин Сато. Меня зовут Такута Арима. Я ученик 11-го выпускного класса школы подземного убежища Хейкии номер один. Классный руководитель – госпожа Мэй Ричардсон. Выступаю с докладом по теме: «Причины конца старого мира». Разрешите приступать?

– Да, у тебя там есть часть про историю и войну?

– Так точно. История старого мира, причины войны, ее ход и итоги.

– Из этого всего расскажи про причины. После переходи к следующим частям.

– Так точно. – Мне было невероятно сложно держать себя в руках, меня распирало от злости, от нетерпения. Единственное, что меня удерживало от того, чтобы выхватить пистолет, – светлый образ Юты, нуждающейся в моей помощи.

– Согласно общепризнанной исторической теории, причины войны можно разделить на политико-экономические и социальные. К политико-экономическим относятся: борьба за ограниченные природные ресурсы; общий рост мировой напряженности, связанный с рядом международных скандалов; идеологические противоречия между ведущими государствами; ослабление роли международных миротворческих организаций, связанное с их подвластностью странам одного из геополитических блоков; борьба небольших, плотно заселенных стран за новые территории; локальные этнические и межнациональные конфликты…

– Довольно. Спасибо, что цитируешь мне мой же учебник. Если и дальше ты продолжишь цитировать мне меня, то разговор у нас не получится. Я хочу, чтобы в Управлении работали думающие люди, со своей головой, а не копировальные аппараты.

«А разве не вы создали такую систему? Разве не вам нужно стадо рабов, боготворящих вас, умирая от болезни, по сути, созданной вами же? Вы ответите за все, и за эту ложь в том числе, профессор, я вам клянусь…» Но вслух я это не сказал. Пока не сказал.

– Господин Генеральный Консул, в таком случае я прошу вас разрешить мне нарушить субординацию и общепринятую форму доклада в целях максимизации информативности повествования и оптимизации расхода времени.

– Давно пора.

Я решил ему подыграть, мне надо было тянуть время.

– В учебнике вы писали, что главными факторами начала войны стали именно политико-экономические. Но, по-моему, это не соответствует действительности.

– Что ты имеешь в виду?

– 30 лет назад мир был совсем другим. Люди были совсем другими. Самое технологически развитое поколение в истории Земли чуть ее не уничтожило. Такова природа людей старого мира.

Доктор Сато принял расслабленную позу и внимательно слушал мой монолог. Внутри меня кипела ярость, огонь сжирал меня изнутри, но я знал: чтобы спасти Юту, я должен терпеть.

– Все, к чему ни прикасался человек, становилось оружием. Порох, изначально открытый медиками в поисках эликсира бессмертия, – убивал; динамит, вместо прокладки туннелей и разработки горных месторождений, – убивал; химикаты, изначально использовавшиеся как красители, удобрения, пестициды, – убивали. Все, что обладало потенциалом к убийству, использовалось как оружие. Так было всегда. Только в XXI веке технологический прогресс достиг той стадии, когда при использовании новых изобретений в целях разрушения под угрозу ставилось нечто большее, чем миллионы жизней. Под угрозу ставилась сама возможность существования хотя бы одной жизни. В таких условиях миру были необходимы сильные люди, и у человечества были все ресурсы, чтобы их создать.

Мне еще никогда не было так сложно говорить. Его пустые, ничего не выражающие глаза смотрели сквозь толстый слой линз на меня. Я чувствовал, как мои последние силы уходят на то, чтобы просто не броситься на него с пистолетом. Если бы он дал мне хоть малейший повод, я вряд ли бы удержался от соблазна свершить правосудие здесь и сейчас. Юта… Юта… Нет, сейчас есть нечто важнее мести, важнее меня, важнее Сато.

– Продолжай.

– В одной из священных книг старого мира было сказано: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут». Новому поколению было дано слишком много. В его руках была слишком большая сила, и оно было к этому не готово. Человечество сознательно выбрало путь деградации. Социальные сети ловили все больше и больше людей, виртуальная реальность стала предлагать больше, чем мир за окном, а лидерами мнений с миллионной аудиторией оказались люди, недостойные вести за собой и одного человека. Интернет дал шанс всем, уравнял всех в медийном пространстве, но ведь люди никогда не были равны между собой. Всегда были победители и побежденные, гении и идиоты, богатые и бедные, и это не хорошо и не плохо, просто так устроен мир. Только теперь, в Сети, все были равны. Слово ученого стоило меньше, чем слово человека, не окончившего и средней школы, но имеющего большую аудиторию; слова президентов, дипломатов, депутатов стоили не больше слов наркомана, купившего айфон в кредит, читающего рэп и записывающего ролики, как он ловит кайф и тусуется с девочками. Моральное разложение общества отразилось и на культуре. Поэзией теперь называли речитатив про телочек, деньги, тачки и секс; книги про то, как получить телочек, тачки, деньги и секс, становились бестселлерами; из песен пропал смысл, ведь он был больше не нужен. В целом из жизни многих в то время пропал смысл, ведь зачем усложнять себе жизнь, когда можно ее максимально упростить? Тем более технологии позволяли.

– Судя по всему, ты явно не фанат того времени.

– Вы ошибаетесь, доктор Сато. Я мечтаю хотя бы ненадолго попасть туда. Несмотря на все опасности интернета: утечки личных данных, миллионы способов мошенничества, кибербуллинг и йоттобайты информации, вызывающей деградацию, сама возможность иметь доступ ко всем знаниям человечества в любой точке мира – завораживает. Даже в то время существовали люди, понимающие это и умеющие использовать интернет на благо себе и людям. Благотворительность, привлечение инвестиций в перспективные проекты, помощь попавшим в беду, огласка локальных и мировых проблем, саморазвитие – все это интернет вывел на совершенно новый уровень. Жалко только, что тех, кто умел и хотел использовать светлую сторону интернета, было намного меньше тех, кто просто прожигал в нем свою жизнь. Знаете, о раннем интернете можно говорить бесконечно, ведь, по сути, это был целый мир, мир без законов и правил, мир вседозволенности и всеобщего равенства, мир, объединяющий и в то же время разъединяющий человечество.

– Согласен, говорить об этом можно долго, но вернемся к теме. Насколько я помню, ты говорил, что новое поколение оказалось не готово к технологическому прогрессу XXI века.

– Да, именно так. Новое поколение не было готово к решению глобальных проблем. – Ну где же Хирото… Еще немного, еще немного, выдержать, выстоять… вдох… выдох… вдох… выдох…

– В дни, когда нужны были решительность, ответственность, смелость, единство, – человечество недосчиталось этих качеств. На долю нового поколения выпало решение климатической, экологической, демографической проблем, более того, необходимо было провести глобальное разоружение, ведь одна кнопка, стоящая в кабинете главы ядерной державы, могла уничтожить планету. И если до поры до времени данный факт выступал фактором сдерживания, ведь ядерное оружие было у крайне ограниченного круга стран, то теперь благодаря глобальному научно-техническому прогрессу доступ к силе, способной уничтожить Землю, получили слишком многие, и рассчитывать на то, что во всех новоиспеченных ядерных державах у власти будут находиться ответственные, компетентные люди, стало опасно и попросту бессмысленно.

– Я пока не улавливаю суть, при чем тут новое поколение и интернет?

Неужели сам великий Генеральный консул Кагаяма Сато «не улавливает суть» таких очевидных вещей? Или же это ловушка, чтобы выбить меня из колеи, или же он не настолько умен, как все о нем думают. В любом случае, пока сигнала нет, мне придется отвечать.

– Прошу прощения за неструктурированный ответ. Сейчас я постараюсь все объяснить. Пополнение в ядерном клубе вызвало новый виток гонки вооружений, что, в свою очередь, стало причиной бурного роста промышленного производства, рост производства привел к фатальному ухудшению экологии и, как следствие, климата. Таким образом, к моменту прихода к власти нового поколения мир стоял на грани уничтожения. Единственное, что могло его спасти, – ответственное, смелое управление и консолидация сил всего человечества для решения глобальных проблем. Однако вместо этого люди остались такими же людьми, какими были сотни, тысячи лет назад. Уникальный ресурс объединения – интернет – был полностью взят под контроль новой властью, уже знающей, как он работает, и направлен на удовлетворение ее интересов, служа главным средством пропаганды и разделения на «своих и чужих». Люди того времени, ставящие себя выше всех, проводящие по полжизни в соцсетях и видеохостингах, увлеченные обсуждениями дел, а не делами, не смогли вовремя увидеть и осознать самого главного – мир, реальный мир вокруг них рушится. В итоге мы подошли к последней черте, и кто первый ее перейдет, было лишь вопросом времени.

– Пока что все неплохо, однако ты же понимаешь, что это не все?

– Конечно, все аспекты таких исторических событий, как «уничтожение цивилизации», охватить невозможно.

– Это правда. Однако я все-таки хотел услышать в твоем ответе едва ли не самый важный аспект.

– Какой же?

Он все-таки играет со мной. Рука непроизвольно потянулась за пистолетом, но я держался, пусть из последних сил.

– Деньги.

– Я же сказал, что не считаю…

– Потому что ты глуп и наивен. Знаешь, в чем твое отличие от меня?

«В том, что я не хладнокровный убийца, использующий людей для своих экспериментов? В том, что я не убивал Анджелу, не убивал свою маму? В том, что я не убиваю Юту?»

– В том, что я видел тот мир своими глазами и сам был таким же дурачком, какими были и все остальные. И если в твоем случае ты еще просто молод и неопытен, то мне тогда не было оправданий. Все, что ты говорил, – верно. Но ты не добрался до основания, до корней всей этой системы. Ты правда думаешь, что производство оружия не останавливалось из-за того, что никто не видел в этом угрозу? Нет. Просто его закрытие принесло бы огромные убытки. Или ты думаешь, что никто не пытался не допустить расширения ядерного клуба? Весь мир тогда взвыл, но коалициям было плевать. Им нужны были новые, сильные союзники для борьбы друг с другом, но вместо ядерных марионеток они получили обезьян с гранатами. Борьба за влияние, защита каких-либо интересов подразумевала под собой борьбу за ресурсы, приносящие деньги. Человеческие ресурсы, природные – неважно. Тем, кто у власти, тем, кто под властью, тем, кто под теми, кто под властью, всегда нужны деньги. Всегда. Даже тем, кто целыми днями проводил свое время в интернете, нужны были деньги хотя бы для того, чтобы банально выживать в реальной жизни. Говорить, что деньги не играют никакой роли или играют незначительную роль в жизни одного человека и в жизни всего человечества, – самая глупая и лицемерная вещь, которую я слышал в то время. И что самое забавное, я не видел ни одного человека без денег, который говорил бы так же. Я знал тех, для кого деньги не были самоцелью, все они были замечательными людьми, но достигали успеха из них только те, которые все же смирились с необходимостью считать, распределять и умножать деньги. Попробуй как-нибудь посмотреть на всю мировую историю с точки зрения денег и борьбы за них, и поверь, тебе многое станет понятно. Мы всего лишь люди, и зачастую животные инстинкты, а не высокие идеи, становятся основой нашего мышления. И поверь, в эти инстинкты никогда не входило спасение мира, улучшение жизни людей в отсталых странах и прочие благородные мотивы. Но вы воспитаны по-другому, вы думаете по-другому, вы мыслите глобально, и именно вы сможете возродить человечество, когда придет время. Я услышал это из твоего монолога и теперь на сто процентов уверен, что ПУХ-1 идет верным курсом.

«Спасибо за комплимент, доктор Сато, но до «возрождения человечества» вы не доживете. Совсем скоро…»

– А теперь поговорим о пистолете у тебя в заднем кармане.

Я резко выдернул пистолет, взвел курок. И все же – откуда он узнал? Неужели все идет согласно его плану? От этой мысли меня пробрала ледяная дрожь. Нет. Вот он. В моем прицеле. На расстоянии вытянутой руки. Ему не скрыться, не убежать. Я спасу Юту. Я победил Сато.

Горькая ложь

– Знаешь, что я больше всего не люблю в людях? Глупость. Уверен, ты как человек, не обделенный интеллектом, понимаешь меня.

– Да, доктор Сато, но сейчас это не имеет никакого значения. У вас есть ровно час, чтобы допустить сюда Аисуру Юту, открыть секретный лифт и выпустить нас на поверхность.

– А не то?..

– Я буду вынужден убить вас и сделать все сам.

– Интересно… Дай угадаю, твоя Юта – «солнечная»?

Он сказал это так просто… На меня накатил очередной приступ гнева.

– Да, благодаря вам она и еще десятки людей по всему убежищу вынуждены медленно умирать в муках. Про такой верный курс вы говорили, Сато?

– Скажи-ка, а из этих десятков страдальцев кто-нибудь додумался обратиться в Центральный Госпиталь?

– Чтобы их там подвергли вашим кровавым экспериментам? Чтобы их больше никогда не увидели родные и близкие? Не держите людей за дураков, Сато, все уже давно все поняли.

– Интересно…

Сато встал со своего белоснежного кресла и медленным шагом подошел к окну, как будто задумавшись о чем-то, что было важнее, чем пистолет, наставленный на него.

– Стойте на месте, иначе я вынужден буду стрелять!

– Да-да, я уже понял, ты можешь продолжать пытаться обмануть меня, но не обманывай себя. Ты же понятия не имеешь, каково это – убить человека.

Я думал об этом не одну ночь, не один день… Эта мысль действительно пугала меня, но каждый раз я вспоминал, что стоит на кону, и каждый раз принимал одно и то же решение.

– Вы правы, но, к счастью, вы не человек.

– Скажи честно, ты сам-то веришь в весь тот вздор, который только что сказал?

– Я не верю ни единому вашему слову, Сато. Мне этого достаточно. Поверьте, то, во что верю я, вас должно интересовать сейчас в последнюю очередь.

– Напротив, меня это интересует больше всего. Представь себя на моем месте. Самый достойный человек вверенного мне общества, являющийся олицетворением лучших его качеств, тычет в меня оружием, за одно хранение которого грозит смертная казнь, и обвиняет меня во всех земных грехах. Как же так получилось?

Спокойствие Сато заставляло ненавидеть его еще больше, но в то же время во мне проснулся интерес, хотя нет, скорее, настороженность. Чем же это спокойствие вызвано? Если это ловушка, то почему он до конца подвергает свою жизнь опасности? Или же он настолько уверен, что у меня не хватит сил нажать на курок? Он не догадывается, что я из-за него пережил, он не догадывается, что из-за него пережила Юта, он не осознает силу моей праведной ярости.

– Сато, время идет. И поверьте, у вас его осталось не так уж много.

– Верно, но прежде, чем я сделаю то, чего ты так жаждешь, подумай немного вот о чем. Ты лично знаешь кого-нибудь, кто пришел в ЦГХ и не вернулся? Ты видел мои эксперименты? Ты был на поверхности и знаешь, что там безопасно? С чего ты решил, что все это правда? Мог ли ты полностью доверять тем, кто тебе все это рассказал?

– Да, им я доверять мог, ведь мне обо всем рассказала мама, которую…

– Которую я силой забрал в ЦГХ и «заэкспериментировал» до смерти?

Он издевается. Ему весело? Он убил мою мать, и он смеется над этим? Он не зверь. Даже звери так не поступают. Он демон, хотя нет, он сам дьявол.

– И про слежку всегда и везде она тебе тоже рассказала?

Я уже готовился нажать на курок. Он играет со мной. Сейчас. Когда жизнь Юты под угрозой, когда моя жизнь под угрозой, когда его жизнь под угрозой, он играет со мной. Не прощу… Я стану тем, кто навсегда изгонит его обратно в ад, откуда он и пришел.

– Постой, выстрелить всегда успеешь, не волнуйся.

Он спокойно подошел к служебному телефону, снял трубку.

– Приведите ее.

Сато положил трубку.

– Кого ее?! Отвечай, живо!

Мои руки затряслись, я сорвался. Мой истошный истерический крик, вероятно, слышали во всем Центре Управления, но сейчас уже было не до конспирации. Сигнала от Рюу до сих пор не было, а значит, план провалился.

Доктор принял расслабленную позу в кресле и пристально смотрел на меня. Мое терпение иссякло уже давно, я сам не знал, что удерживает меня от выстрела.

Я еще раз повторил, вернее, прокричал свой вопрос.

– Не стоит так переживать, ты прекрасно знаешь ту, кого я приказал привести. Так что можешь присесть, ждать осталось недолго.

Вместо того чтобы принять предложение Сато, я сделал несколько шагов в сторону окна, подальше от двери и доктора. Меня терзало какое-то очень нехорошее предчувствие, я вцепился в спусковой крючок.

– И все же я не перестаю удивляться, как даже самые умные из нас, в силу их возраста, положения, жизненной ситуации, верят во все что угодно, лишь бы это не противоречило их желаемой картине мира. И какое же разочарование их ждет, когда они наконец-то понимают, что желаемое не имеет ничего общего с действительным. Мы хотим быть обманутыми; мы хотим, чтобы нам пообещали все, чтобы за нас придумали все, чтобы за нас объяснили все; мы хотим думать, что можем иметь все, не отдав при этом ничего взамен. Однако когда воображаемое «все» превращается в реальное «ничто», мы проклинаем «обещателей», «придумывателей», «объяснятелей», мы обвиняем их в обмане, хотя обман всегда существовал только в нашей голове. Только мы не хотели видеть, слышать, чувствовать то, что происходит вокруг нас, ведь обман сладок, а реальность зачастую проста и до боли скучна. Мы привыкли так думать. И лишь немногие действительно умеют жить в нашем мире; несовершенном, неприукрашенном, таком, какой он есть; простом, но настолько, чтобы при этом быть прекрасным. И только те, которые способны увидеть в простоте красоту, способны найти в нашем мире счастье, ведь оно так же просто и прекрасно, как мир. Арима, счастье не в том, чтобы иметь все. Счастье в том, чтобы понять, что у тебя уже все есть.

Я слушал его философские размышления, и почему-то в этот момент мне расхотелось стрелять. Напротив, неизвестно откуда у меня в голове появилась мысль: «Может, все действительно не так просто, может, я снова обманываю себя?» Тень сомнения, покинувшая меня в тот вечер, после встречи с Мэй, вернулась.

Неожиданный приступ мигрени едва ли не сбил меня с ног. «Юта…» Она, нежная, милая, светлая, стояла передо мной. Она улыбалась.

«Я спасу тебя… Любой ценой».

Через секунду напротив меня вновь проявилось дьявольски спокойное лицо Генерального Консула, обезображенное шрамом.

– Сато, я еще раз повторяю вопрос: кого ты приказал привести?

Ответом стали распахнувшаяся дверь и вошедшая в комнату мама.

* * *

Она была совсем не похожа на ту маму, которую я видел последний раз дома, перед тем как уйти на свидание с Ютой. Она выглядела… Здоровой. Ее лицо, раньше бледно-серое, с отчетливо выступающими скулами; ее волосы, бывшие ломкими и тонкими, как сушеная солома; ее глаза, через которые медленно вытекала жизнь… От всего этого не осталось и следа. Она снова была жива, по-настоящему жива. Но как? Почему? Что же Сато с ней сделал?

– Сато, ублюдок, если ты его хоть пальцем тронешь!.. – Голос мамы вывел меня из оцепенения.

– Довольно. Хватит играть в заботливую мать, Амая. Арима, позволь представить тебе: Амая Хирото, приговоренная к пожизненному заключению за подготовку вооруженного восстания вместе со своим братом Рюу Хирото.

– Арима, сынок, не верь ни единому его слову!

Только сейчас я заметил на ней наручники и номер на оранжевой форме.

– Согласен, лучше верь ей. Арима, ты же знаешь, как работает полиграф? Конечно, знаешь, глупый вопрос. Раньше они измеряли параметры тела и по реакции на вопрос устанавливали: правду говорит человек или лжет. Однако такие полиграфы при должной подготовке было довольно легко обмануть. Сейчас же мы используем устройства, считывающие и дешифрующие мозговую активность подозреваемого, так что скрыть правду стало физически невозможно.

Я забыл, что у меня в руках пистолет. Я стоял и смотрел на совершенно здоровую маму. Только она была уже не моей мамой. После слов Сато в ее глазах вспыхнула ненависть. Если бы не наручники, она без сомнения выхватила бы у меня пистолет и выстрелила в Сато. Должен ли я поступить так же? Я не понимаю, что происходит. Она сестра Рюу? Восстание? И почему она сейчас жива и здорова, ведь Сато не оставляет никого в живых. Мне нужны ответы. Пока я понял только то, что Сато каким-то образом смог вылечить маму, возможно, он сможет помочь и Юте, а значит, убивать его нельзя. Но ведь я должен освободить маму. Должен же?

– Арима, не волнуйся, я лично проконтролирую лечение Юты. – Он читал мои мысли. – И я знаю: ты не виноват в том, что происходит. Я знаю: ты в замешательстве, поэтому, пожалуйста, выслушай то, что тебе скажет эта женщина на полиграфе, и потом уже принимай решение. А сейчас отдай мне пистолет.

Я слишком много думаю. И не думаю ни о чем. Я безмолвно, как будто загипнотизированный, подошел к столу и положил пистолет на его край. Сато, казавшийся мне еще несколько минут назад воплощением вселенского зла, одобрительно кивнул и жестом приказал подготовить полиграф. Я молча сел в гостевое кресло. Где-то вдалеке яростно кричала мама, но я не разбирал слов. Где правда? Правда в том, что только Сато может спасти Юту и что тут явно что-то не так. Я где-то ошибся. Я везде ошибся? Я должен кого-то ненавидеть, только я не понимаю, кого?

В реальность меня вернуло легкое подергивание плеча.

– Ты готов?

Ах да… Полиграф. Единственный объективный источник информации. Я надеялся, что смогу понять хоть что-нибудь.

– Да, готов.

– Начинайте!

* * *

– Ваше настоящее имя?

– Амая Хирото.

– Место работы?

– Безработная.

– Кем приходитесь Такута Ариме?

– Опекун, попечитель.

Пока что все было правдой.

– Имели ли вы планы поднять восстание против правления Международной Антивоенной Коалиции и, в частности, против Генерального Консула Кагаямы Сато?

– Нет.

Световой сигнал замигал красным. Первая ложь.

– Планировали ли вы убийство Кагаямы Сато?

– Нет.

Вторая ложь.

– Были ли у вас планы по вовлечению своего подопечного, Такута Аримы, в восстание и убийство Генерального консула Кагаямы Сато?

Женщина, бывшая мне матерью всю мою жизнь, Амая Хирото, злобно скрипела зубами, прикованная к стулу полиграфа. Она была словно зверь, загнанный в угол, раненый и искренне ненавидящий охотника, готовый его растерзать в любую секунду. Она пожирала глазами Сато и еще ни разу не посмотрела на меня.

– Нет.

Третья ложь.

– Доктор Сато, прежде чем вы продолжите, можно мне задать только один вопрос? – Я не знал, кто это говорил.

– Задавай.

– Мама, ты когда-нибудь любила меня?

– Нет.

Сигнал горел зеленым. Правда.

Я смотрел в пол. Я не понимал, где я. Я не знал, кто я. Только что я первый раз услышал от нее правду, и эту правду я хотел бы забыть и никогда не слышать. Все это время меня использовали. Все это время в моей жизни не было ничего настоящего. Все это время я должен был быть оружием убийства Сато, знаменем восстания… Но почему? Почему я? Почему из всех людей, живущих в убежище, именно мне было суждено понять, что я всего лишь игрушка? С моего рождения вся моя жизнь была лишь тем, что мне давали увидеть. Я ничего не видел сам. Почему я должен был прозреть именно сейчас? Почему я вообще должен был прозреть? Вокруг меня сплошной обман, теперь я это знал… Я почувствовал солоноватый привкус, теплые, согревающие душу слезы, ее губы… Нет, в моей жизни все же было что-то реальное… Юта. Я люблю тебя. Пожалуйста, сейчас и всегда будь со мной…

– Мы продолжим, когда ты будешь готов, не спеши.

– Сато, пожалуйста, делайте с ней что угодно, делайте со мной что угодно, только прошу, спасите Юту.

– Я уже говорил, Юта в безопасности. Все будет хорошо. И у тебя, и у нее, у вас вместе, но сейчас мы должны продолжить допрос. Ты должен видеть не только Юту, ты должен увидеть окружающий тебя мир таким, какой он есть на самом деле.

Я не хотел ничего слышать, я очень сильно устал. Меня выжгли изнутри, оставив только обложку и страничку с последним человеком, которому я мог верить, которого я любил.

Но Сато писал новые страницы, создавал нового «меня».

Оставалось только принять это. У меня больше не было сил разбираться, искать ответы, пусть делает, что хочет. Я не буду сопротивляться.

– Я готов.

Все идет согласно плану

– А это правда необходимо?

За окном автобуса шел дождь. Капли разбивались о крышу и стекла, создавая необычную, успокаивающую мелодию. Все приготовления были завершены, и теперь оставалось лишь исполнить приказ.

У окна на переднем ряду сидел человек. Его взгляд бы устремлен куда-то далеко – дальше тусклых пожелтевших фонарей, дальше черной мокрой полосы дороги, дальше темных домов, окружавших колонну из машин разного размера, но одинаковой военной расцветки. Взгляд человека блуждал где-то не здесь, не в этом мире.

– Полковник Сато! Разрешите доложить, эвакуация гарнизона полностью завершена!

– Вольно. Вы курите, сержант?

– Никак…

– Дайте, пожалуйста, вашу зажигалку, я свою в кабинете оставил.

– Хорошо…

Легкий прозрачный дым уносил за собой все неприятные мысли, погружая тело в полудрему. Три бессонные ночи, личный контроль за каждым этапом плана, постоянные отчеты перед командованием… Сейчас все это уходило в завесу дождя, оставалось в приграничном городке Кетомори.

– Полковник сегодня явно не в духе…

– А ты представь, исполнять такой приказ… Еще и под собственную ответственность…

«Разговорчики в строю!» – но произнести это у восходящей звезды Миротворческих Сил Международной Антивоенной Коалиции не было ни сил, ни желания. Вместо этого он погрузился в бесконечную темноту за окном, в голове играла убаюкивающая музыка дождя.

«Не спать, солдат… Не спать…» Осталось совсем немного, дело должно быть доведено до конца.

– Сержант, сколько на таймере?

– Полтора часа, сэр!

– Хорошо, до пункта назначения?

– Два часа девятнадцать минут, сэр!

– За пятнадцать километров до пункта назначения разрешено нарушение радиомолчания. Известите об этом водителя первой машины, надо будет предупредить базу о нашем прибытии. Позывной стандартный, код сто один.

– Так точно!

– Пока можете отдыхать.

Мне нравился сержант. Совсем молодой, еще вчерашний выпускник академии, пылал таким юношеским азартом и рвением, что хватало на целый взвод, а в хорошие дни, может, даже на небольшую роту. Смотря на него, я все больше убеждался, что держать основную задачу в тайне было правильной идеей. Тем не менее слухи все равно были, но сейчас меня это абсолютно не волновало. Потом дисциплинарный комитет разберется.

Я сделал еще одну затяжку и снова повернулся к окну. Последние дома оставались за окном.

– Стоп машина!

– Но, полковник…

– Это приказ!

Вторая половина колоны остановилась вслед за зеленным автобусом с эмблемами красного мака с черной сердцевиной. Передняя дверь открылась. На улицу вышел человек, укутанный в черное длинное пальто с узкими погонами на едва приподнятом воротнике. Он устремился сквозь водную пелену к двум маленьким, одиноко стоящим у дороги фигурам.

– Дети, вы что тут забыли? Время уже позднее, да и ливень на улице…

Счастливое лицо мальчика засияло с удвоенной силой, казалось, оно светило ярче, чем все вместе взятые фонари в этом тихом городке. На его руке повис маленький мокренький комочек в розовом дождевичке, из-под капюшона которого на грозную фигуру офицера смотрели искренние большие карие глаза.

– Дядечка, а вы правда солдат? А какой у вас ранг?

Мальчишку уже было не остановить.

– Полковник. Ребята, вы где живете, где ваши родители?

– Огоооо… Амая, Амая, представляешь, мы вживую увидели половника!

Большие серые глаза мальчика блестели от счастья, исполнялась его мечта.

– Не половник, а…

Сато стало совсем плохо. Внутри него последние работающие части механизма скрежетали так, что казалось, голова вот-вот расколется, а из груди вырвется нечто, называющееся «душой». Почему из темноты пришли они? Почему именно здесь? Почему именно сейчас? Он уже понимал, что не мог их оставить…

– Хотите покататься на настоящей военной машине?

– Амая, Амая, ты слышала?! Да, да, да, очень хотим!

– А ты, Амая?

Она наконец-то подняла голову, мокрые взъерошенные черные волосы еще не успели отрасти до плеч, она была похоже на птенца, выпавшего из гнезда в дождливую ночь, хотя… по сути, она таким птенцом и была…

– Да…

Если бы не навыки профессионального разведчика, полковник точно не услышал бы этот тихий и тонкий, как скрипичная струна, голосок.

– Хорошо, тогда пошли, а то простудитесь еще…

Три промокших силуэта вошли в автобус.

– Трогай!

– Но, полковник…

– Под мою личную ответственность.

* * *

– Вау, как классно! Это рация? А это? А это?

– Не замерзли?

– Никак нет!

Почему-то рапорт мальчика вызвал на лице Сато улыбку.

– Хорошо, как тебя зовут?

– Хирото Рюу, 137-я школа, сэр полковник!

– Вольно, солдат, можешь называть меня просто «дядя Кагаяма».

– Так точно!

Сато снова не смог сдержать улыбку.

Амая сидела рядом, пила приготовленный с помощью сухого пайка чай. Кружка Рюу остывала, пока тот допрашивал механика о названиях и назначениях приборов связи.

Солдаты столпились вокруг, с интересом и умилением наблюдая за новыми членами взвода.

– Сержант, у нас нет сухой одежды?

– Ну, на детей точно нет…

– Посмотри какой-нибудь свитер, а то она аж дрожит.

– Хорошо, посмотрю, что можно придумать.

Колона выехала из города. Теперь ее путь лежал в сторону от границы, к главной военной базе Коалиции.

– Дядя Кагаяма, а когда вы отвезете нас домой?

Я заглянул в глаза девочки. Мне было нечего сказать. И сколько еще раз мне будет нечего сказать… Я знал, на что шел, но легче от этого не становилось. Жалко, что в присутствии детей не покуришь…

– Дядя…

– Скоро, скоро мы отвезем тебя и Рюу домой.

Я снова улыбнулся, только в этот раз через боль, с большим трудом. И Амая это почувствовала. Я приобнял ее за плечо и прижал к себе. Моя форма начала промокать, только на этот раз не из-за дождя.

– Все будет хорошо.

Самая большая и самая желанная ложь.

* * *

– Полковник Сато, отсчет окончен!

Практически сразу земля под колесами грузовика немного содрогнулась. Амая подняла на меня заплаканные глаза.

– Просто небольшая яма, все хорошо.

– Сэр, разрешите узнать, зачем все-таки…

– Не разрешаю. Привыкай, сержант, в армии лишних вопросов не любят. А теперь свободен.

– Есть! – Ответ звучал уже не так задорно, как раньше.

Рюу до сих пор допрашивал механика, его сестра уткнулась в мое влажное от слез плечо. Я же уже начинал придумывать, что скажу начальству и что мне делать с детьми, но мысли не вязались друг с другом. Все-таки слишком устал. Ехать оставалось около часа, остановка немного сбила график.

– Сержант, доложите обстановку за пять километров до базы.

– Так точно.

Я откинул голову на спинку обитого кожзамом кресла и погрузился в глубокий, пусть и непродолжительный, сон.

* * *

– Полковник, потрудитесь-ка нам объяснить, чем обусловлена задержка?

– Так точно, генерал-майор Фираджима. Задержка была вызвана моим единоличным решением об эвакуации двух жителей города, не включенных в эвакуационные списки, а именно: Рюу Хирото и Амаи Хирото.

– Получали ли вы разрешение командования на эвакуацию гражданского населения?

– Никак нет.

– Получали ли вы разрешение на эвакуацию конкретно этих людей?

– Никак нет.

– А теперь вспомните, кто подлежал эвакуации?

– Личный состав 111-го пограничного полка с семьями, а также вся военная техника и документация.

– Осознаете ли вы, что своими действиями поставили под угрозу всю операцию?

– Никак нет.

– Значит, вы дурак, Сато! Дурак и кретин!

– Генерал-майор, меньше страсти.

– Так точно, товарищ Главнокомандующий.

Фираджима сел, виновато опустив голову, хотя невооруженным глазом было видно, насколько он взбешен. Сато был любимчиком начальства, и ни для кого это не было тайной. Молодой, с выдающимися способностями и внушительным для своих лет послужным списком, полковник продвигался по службе семимильными, нет, десятимильными шагами. Генерал-майору, чтобы стать тем, кем он стал, понадобилось 45 лет образцовой службы. Сато же пророчили это звание уже в следующем году. Это не могло не выводить из себя.

– Итак, полковник, вы говорите, что при принятии данного решения не учли риски провала операции?

– Никак нет, я говорю, что рисков не было.

– И тем не менее в рапортах солдат, участвующих в операции, упоминается неожиданная кратковременная тряска, возникшая по пути на базу, что свидетельствует о пусть и не сильном, но, все-таки, контакте с ударной волной.

– Последняя часть была в рапортах?

– А как это влияет…

Фураджима не унимался.

– Нет. Это вывод командования.

– Как я и говорил, рисков провала операции не было. Секретность была сохранена. Задачи выполнены. Цели достигнуты. Разрешите идти?

Я пытался принять как можно более серьезный вид, но, глядя на закипающего от злости генерал-майора, сделать это было сложно.

– Да как ты…

– Генерал-майор…

– Прошу прощения, сэр.

– Полковник Сато, вам бы не помешало соблюдать субординацию.

– Извините, главнокомандующий Смит, после трех ночей без сна довольно сложно следовать всем формальностям, особенно когда некоторые люди норовят лишний раз продемонстрировать свою некомпетентность…

– Ах ты…

– Успокоились оба. Мы на войне, свои девичьи разборки оставите на потом. Сато, что вы собираетесь делать с эвакуированными?

– Пока не решил. Разрешите подумать об этом после восьми часов здорового спокойного сна?

– Ладно, иди уже. Только скажу сразу. Если они будут доставлять хотя бы малейшие неудобства тебе или кому-то из личного состава, я личным приказом отправлю их в специальную школу, и увидишь ты их только после конца войны.

– Если доживешь, конечно… – Последняя реплика Фураджимы была обращена к столу.

Я уже давно перестал обращать внимание на генерал-майора, чем, возможно, заставлял его ненавидеть себя еще больше, но мне было все равно.

– Вас понял. Разрешите идти?

– Свободен.

* * *

– Амая, Рюу, я дома!

Конечно, это был не совсем дом. Да и я не был уверен, что когда-нибудь вернусь домой. Все-таки мы стоим на пороге войны, а потому сейчас своя отдельная комната в части была пределом мечтаний любого военнослужащего. И я жил как раз в такой.

Почти все свободное место занимал громоздкий деревянный шкаф. У противоположной стены стоял дубовый стол, над которым висели различные грамоты, благодарности и фотографии с учений. Рядом со столом стояла моя любимая вещь во всей комнате – массивное кабинетное кожаное кресло. В углу стола располагалась простенькая лампа, посередине – еще не подписанные приказы и распоряжения. Кровать была хоть и широкой, но все равно одноместной, так что надо было придумать, где бы обустроить детям спальные места…

– Дядя Кагаяма, когда мы поедем домой?

– Давайте сначала поедим, я вам вкусненького принес…

– Дядя Кагаяма, я соскучился по маме с папой, поехали домой.

– Рюу, ты же солдат, солдаты должны уметь хотя бы денек пожить без родителей…

Я был уверен, что это не сработает, и каково же было мое удивление, когда вот-вот готовый расплакаться мальчик неожиданно выпрямился, приложил руку к виску и бодро вскрикнул: «Так точно!» Видимо, служить родине и правда было его детской невинной мечтой…

– Амая, иди сюда, поешь с нами.

С момента приезда на базу она не произнесла ни слова.

«Может, уже смотрела новости? Хотя нет, когда бы она успела… Или рассказал кто…»

– Рюу, в комнату никто не заходил?

– Кроме вас, нет… Ой! Извините! Никак нет, сэр!

– Рюу, солдаты не должны всегда отвечать так. Со мной можешь говорить как обычно.

– Так точно! В смысле… Хорошо…

– Умница, ладно, не буду больше тебя отвлекать, ешь, а то остынет.

Что же мне делать с Амаей… Если бы я разбирался в детской психологии… Я как-то думал заняться этим лет через пять-семь, но если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах…

Я сел на кровать и пододвинулся к забившейся в угол Амае.

– Амая, если ты не поешь, то сильно заболеешь, мама с папой сильно расстроятся и будут плакать. Давай не будем их расстраивать?

Я не придумал ничего лучше. Может быть, Фураджима был прав: я и правда дурак.

– Мы же не вернемся…

Ее голос был еще тише и слабее, чем тогда, когда я встретил их в первый раз. Внутри меня что-то екнуло.

– Дядя Кагаяма, мы же не вернемся? Мы больше не увидим маму с папой?

Ее голос дрожал. Она дрожала.

– Конечно, увидите! Просто пока все заняты военными делами, и мы не можем отвести вас домой.

– Тогда зачем было забирать, если не можете вернуть?

Если бы у нее остались слезы, она бы заплакала. Я подвинулся ближе и попытался приобнять ее, но она резко отпрыгнула в сторону.

– Вы врете! Врете!

– Амая…

– Сестренка, дядя Кагаяма не может врать, он полковник, а полковники не врут!

В дверь постучали. Я надеялся, что это был мой шанс оставить Амаю наедине с Рюу. Мне казалось, что у него получалось хотя бы чуть-чуть ее успокоить, так что я без лишних раздумий поспешил открыть. Фатальная ошибка. Предо мной стоял генерал-майор Фураджима Хифуми.

– Генерал-майор, чем обязан?

– Хотел познакомиться с нашими новыми бойцами, пригласишь войти?

– К сожалению, бойцы сейчас немного заняты…

– Как скажешь. Приказ старшего по званию…

– Пока старшего по званию…

– Еще раз меня перебьешь – и будешь отчитываться перед дисциплинарной комиссией, ты меня понял?

– Да, приму во внимание.

– Понял?

– Так точно.

– Вот и славно, итак, как старший по званию я собираюсь провести осмотр твоей комнаты.

– Как хочешь, дело твое, судя по всему, генералам нынче конкретно заняться нечем…

Мое язвительное замечание попало прямо в цель. Лицо Фураджимы приобрело неестественно красный оттенок, но на этот раз он сумел сдержаться.

– Завтра пойдешь в комиссию, сегодня я подготовлю рапорт.

– Вы хотели сказать – донос?

– Завтра и узнаешь, а сейчас с дороги!

Я сел в мое любимое кресло и потянулся к портсигару, но, вспомнив о детях, отдернул руку.

– Ты, должно быть, Рюу?

– Ему отвечай по форме, – вставил я.

Рюу отошел от Амаи и встал по стойке смирно, приложив руку к виску.

– Так точно…

– Генерал-майор Фураджима.

– Так точно, генерал-майор Фураджима, сэр.

– «Сэр» было лишнее, и руку к непокрытой голове не прикладывают, но ничего, еще научишься. Скажи, Рюу, тебя с сестрой Сато не замучил еще?

– Никак нет, сэр, дядя… полковник Сато нас никак… отнюдь не мучает, сэр! – Мальчик волновался, стараясь выглядеть перед генералом как можно серьезней. Однако его старания послужили отличной иллюстрацией к принципу «чем больше стараешься – тем хуже получается». Хотя у Рюу получалось не плохо, а скорее забавно.

– Вот и славно, я, кстати, к вам не с пустыми руками. Подойди сюда, Рюу.

– Так точно!

Рюу приблизился. Фураджима, стремясь преодолеть разницу в росте, опустился на колено.

– Рюу, ты теперь как новый солдат нашей армии должен уметь обращаться с оружием. Запомни, оружие – не средство для убийства или угрозы, прежде всего – это средство для защиты. Идя в бой и применяя оружие, всегда помни, для чего ты это делаешь: не чтобы убить всех врагов, нет, а чтобы враги не убили тебя, твою семью, твоих маму и папу, твою сестру, в будущем у тебя появятся жена и дети, и ты должен будешь защищать и их тоже. Никогда не используй оружие, не зная, кого или что ты защищаешь. Понял?

– Так точно!

– Хорошо. Теперь смотри сюда. Я дарю тебе этот нож. Используй его исключительно в крайних случаях. Начинается война. Тебе как солдату оставаться в стороне безоружным уже не получится. Будь готов защитить свою страну в любой момент, и никому не давай себя обидеть.

Глаза мальчика загорелись, он вынул нож и изучал каждый его миллиметр взглядом, полным такого искреннего обожания, какое бывает только у детей.

– Генерал, скажите честно, вы совсем сдурели? Или мне показалось, что вы подарили семилетнему ребенку настоящий боевой нож?

– Полковник, я-то хотя бы способен дарить, а не только отнимать, в отличие от вас.

– Что вы имеете в виду? – из угла комнаты раздался тихий, сдавленный голосок, и на двух людей в военной форме уставились большие карие глаза.

– Амая, не волнуйся, генерал так…

– Амая, так дядя Кагаяма так вам ничего не рассказал?

Девочка отрицательно качнула головой, мальчик наконец-то прекратил пожирать глазами клинок и внимательно уставился на генерал-майора.

– Как так… Нехорошо, Сато, нехорошо…

– Фураджима, я без понятия, что ты хочешь сейчас рассказать, но напомню тебе, что в нашей работе некоторые сведения находятся под грифом «совершенно секретно», и за их разглашение…

– Полковник, я прекрасно знаю все это и без вас, как-никак я «в нашей работе» почти 50 лет, но, в отличие от тебя, я остался человеком и понимаю, что эти дети ни в чем не виноваты и заслуживают знать.

– Знать что? – От недавнего ликования Рюу не осталось и следа. Все-таки дети могут чувствовать что-то, что взрослым прочувствовать уже не под силу… Брат с сестрой боялись, сильно боялись услышать то, о чем поневоле думали с момента прибытия на базу, но все же это было неизбежно.

– Кетомори уничтожен. Ваши родители умерли, мне очень жаль.

Амая опустила голову на согнутые колени и тихо, по-взрослому, заплакала. На лице Рюу тоже проступили слезы, он сдерживался из последних сил, стараясь заменить горечь потери ненавистью к виноватым. Его рука стискивала рукоять ножа.

– Кто? Кто это сделал? – Это был не голос семилетнего мальчика. Столько ненависти не могло поместиться в ребенке.

– Скажи, Рюу, тебе нужна правда или сладкая ложь?

– Фураджима, если ты сейчас же не закроешь свой… – Я встал с кресла.

– Правда. – Голос мальчика, нет, солдата, прозвучал твердо и беспристрастно.

– Рюу, знаешь, что такое casus belli? Это формальный повод для объявления войны. И у нас, Международной Антивоенной Коалиции, его не было, а война нужна была миру, иначе бы мир истребил сам себя. Так вот, дядя Кагаяма смог придумать casus belli. По плану Сато все военные вместе с семьями были эвакуированы, а город Кетамори – взорван. Вся страна возненавидела хейкийцев, ракетным ударом уничтоживших мирный приграничный городок и вероломно напавших на Коалицию, как говорят в новостях, но вы с сестрой заслуживаете знать правду. Ваши родители погибли от рук дяди Кагаямы, решившего, что это наилучший способ оправдать и начать войну.

Комната погрузилась в тишину.

Никто не знал, сколько она продолжалась.

В челюсть генерал-майора прилетел тяжелый обжигающий удар. Пожилой офицер не смог сохранить равновесие, но смог сдержать крик.

– Вали отсюда и жди трибунала.

Звук шел из глубин самого ада.

Фураджима Хифуми встал, поправил форму, взглянул на детей и перевел взгляд на стоящую перед ним фигуру демона.

– Надеюсь, больше никогда не увидимся, полковник.

Дверь закрылась. На ковре алели капли крови.

Я не знал, что мне сказать Рюу и Амае. Я понимал, что я должен был что-то сказать, но не понимал, что…

– Дядя Кагаяма…

– Да…

Доли секунды… Всего лишь какие-то доли секунды могут стоить человеческой жизни. 20 лет, 40 лет, 60 лет – все, что ты сделал или хотел сделать, все, кто тебя любят, все, кого ты любишь, уходят в темноту всего лишь за долю секунды… Но не сегодня.

В последний момент я успел отклонить свою голову немного назад, и удар не достиг своей цели – моего правого глаза. Лезвие ножа скользнуло от нижнего века к подбородку, оставляя за собой глубокую красную дорожку, становящуюся руслом багрового ручейка. Следующим движением я перехватил руку, вывернул запястье, и металлическое лезвие с лязгом и дребезгом упало на пол.

– Убью! Убью! Убью!

Рюу брыкался, наносил удары ногами, свободной рукой, не переставая кричать:

– Убью! Убью! Убью!

Я понял: теперь говорить что-либо было бесполезно. Все уже решено.

Я отпустил его руку, мальчик упал на колени. Он перешел с крика на шепот. Он плакал и как будто вслепую пытался нащупать на полу нож, но тот был уже у меня.

Я взял ключи со стола и направился к выходу из комнаты, напоследок бросив взгляд на Амаю. Впервые я видел, как ее глаза горели, но каким-то пугающим, черным огнем.

Дверь закрылась на замок.

* * *

Часовой даже не пытался что-то спросить. В обычной ситуации не обошлось бы без пароля, осмотра, досмотра, но сейчас перед ним был человек, все лицо которого было залито кровью, за которым через всю часть тянулся кровавый след и который очень сильно хотел попасть к главнокомандующему.

Я без стука и прочих формальностей открыл дверь.

– Джордж, он за это заплатит.

Джордж Смит, Главнокомандующий войсками МАК, склонился над картой с сигарой в руке.

– А теперь выйди и зайди как полагается, эти твои выходки уже осточертели военному совету, особенно сам знаешь кому, так что хотя бы ради приличия, раз в день, потрудись и соблюди субординацию.

– Я убью «сам знаешь кого» прямо сейчас, если ты меня не остановишь.

Главнокомандующий наконец-то поднял на меня глаза.

– Я, конечно, думал, что вы можете устроить резню, но не в буквальном же смысле… Я вызову врачей.

– Джордж, выслушай, Фураджима не наносил удар, он совершил нечто гораздо ужаснее.

– Ты о чем?

– Вложил нож в руки невиновного, использовал ребенка ради удовлетворения своих желаний.

– Ты потерял слишком много крови, уже начинаешь бредить, пожалуйста, сядь и молча отдохни до прихода врачей.

– Фураджима, подарив Рюу нож, рассказал детям об операции и о том, кто был ее исполнителем. А теперь скажи, что все это не было частью его плана по устранению меня.

– Даже если так, необходимо провести расследование, созвать трибунал… На это все уйдет не меньше месяца, без учета того, что мы, мать его, вчера начали Третью мировую войну.

– Джордж, ты мне веришь?

– Да, но я…

– Вызови Фураджиму сюда.

Я не помню свою мать. Мой отец погиб в одной из войн в странах третьего мира. МАК и Хейкия делили ресурсы и территории, а солдаты отдавали за это жизни. Впрочем, так было всегда. Джордж Смит был командиром взвода, в котором служил мой отец. Узнав, что ребенок погибшего в бою сослуживца остался сиротой, он взял меня на попечение. У меня не было выбора, где я буду учиться, чем заняться в свободное время, кем я хочу стать. Меня это полностью устраивало. Джордж не пытался заменить мне отца, за что я ему безмерно благодарен. Он хотел воспитать из меня мужчину, достойного фамилии и памяти отца. И сейчас я впервые за все эти годы видел, как он сомневается.

– У тебя пистолет с собой?

– Да, как и всегда.

Главнокомандующий снял трубку и набрал номер на служебном телефоне.

– Даю вам ровно пять минут, экстренное совещание в связи с последними новостями.

Я достал пистолет и передернул затвор.

– Ты уверен?

– Да.

– Хорошо. Дай я тебя хотя бы перемотаю, а то ведь скоро в обморок свалишься.

– Я дотерплю, не пачкайте руки, Главнокомандующий.

– Язвить будешь потом.

Джордж открыл ящик на стене и достал оттуда полевую аптечку. Он подошел ко мне, промыл рану и наложил несколько слоев бинтов. На белом марлевом полотне быстро распустилась алая роза.

Все, что я чувствовал, – злость и головокружение. Головокружение – от потери крови, злость – от того, что у детей забрали надежду, а у меня – детей.

– Джордж, вы же отправите их в спецшколу?

– Даже не начинай. Ты же сам знаешь, что других вариантов нет.

– Знаю.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Пожалуйста, выбери какую-нибудь помягче.

– Не хочу тебя расстраивать, но таких нет.

– Ясно.

Спецшкола… Проект МАК для воспитания проблемных детей. Правильнее было бы назвать их не «спецшколами», а «школами тюремной дрессировки» или «школами обесчеловечивания». Те, кто приходил в такую «школу» веселым, энергичным, озорным ребенком, выходил бездушной куклой, исполнителем любых приказов. Я знал, что происходит со здоровыми детьми, и мог только представлять, что станет с уже сломанными Рюу и Амаей. И виной всему мелочность, гордость, зависть одного взрослого недочеловека – Фураджимы Хифуми.

Дверь отворилась, и в кабинет зашел он.

«Помяни дьявола…»

Я устал. Бессонные ночи, отчеты, операция, дети, призрачные надежды на счастье, рухнувшие в одночасье, две загубленных в самом начале жизни, потеря крови…

Выстрел.

Судя по отсутствию какой-либо реакции – точный.

Я больше не видел, что происходит вокруг. Мир отдалился, а потом и вовсе ушел куда-то далеко, во тьму. Я закрыл глаза. Тьма поглотила и меня.

Три

– Амая, мне правда очень жаль, что все так заканчивается. Первым делом после войны я хотел увидеть тебя и Рюу, хотел вас найти и попробовать жить счастливо, всем вместе. Прости за все: за всю боль, которую вы пережили, за то, что с вами делали в дисциплинарной школе, быть может, я и правда заслужил смерть… но не от ваших рук. Вы должны были стать лучше, вы должны были стать теми, кто дает надежду окружающим людям, а не обрекает их на смерть. И что важнее всего, в отличие от меня, – у вас был шанс. У тебя был Арима, у Рюу была Анджела. Я разочарован в тебе, Амая.

Мою бывшую маму отключили от полиграфа, оставив в наручниках и кандалах. Конвоир отвел ее в угол комнаты. Я понимал, что должен был начать ненавидеть ее, но не мог. 18 лет… Нет… Всю мою жизнь она была единственным моим родным человеком. Я любил ее. Я люблю ее и сейчас… Но в то же время мне жизненно необходимо было выплеснуть на ком-то всю злость, всю ненависть… Рюу…

– Доктор Сато, скажите, когда вы сказали, что у Рюу была Анджела, вы говорили об Анджеле Вебер?

– У тебя будет шанс узнать все от него самого. Не пытайся сбежать от проблем, не пытайся найти главного виновника, сейчас мы говорим об Амае.

Я не хотел ни о чем говорить, я хотел просто сесть и заплакать, я не мог воспринимать то, что сейчас происходило вокруг меня.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь: меня растили, кормили, поили, ухаживали за мной всю жизнь, ну не может человек делать все это столько лет исключительно ради своей собственной выгоды, ради какого-то восстания и прочей чуши.

– Я никогда не смогу в это поверить. Хотя я хочу верить фактам, полиграфу, вам, но не могу. Это… просто…

– Не укладывается в голове?

– Скорее, разбивает ее на миллионы осколков.

– Знаешь, я не представляю, что ты чувствуешь, и никогда не смогу представить. Все, чем я могу помочь, – попытаться максимально упростить ситуацию, чтобы ты смог расставить все по полочкам. Так вот, знаешь, чем воспитание человека отличается от выращивания скота? Вроде бы и там и там детенышей кормят, поят, ухаживают за ними. Только чтобы вырастить счастливую свинью, любить ее не надо, а чтобы вырастить счастливого человека – надо отдать ему всего себя. Вспомни, отдавала ли Амая тебе всю себя?

Первые три года жизни я не помнил совсем. Потом… Мама… Она болела. Тяжело болела, но делала все, что могла…

– Твоя мама все это время была абсолютно здоровой.

Сато читал мои мысли. Он всегда знал, что сказать. Хотя нет, Сато писал мои мысли.

Если мама все это время была здоровой, то почему? Почему она не рассказывала мне сказки, почему она не целовала меня перед сном, почему мы никуда не ходили вместе, почему всю работу всегда делал только я, почему меня в школу в первый раз привела миссис Франклин, почему больше всего времени я провел с миссис Ричардсон?.. Раньше я думал, что спасаю ее, что она так далеко от меня из-за болезни… Но теперь оказалось, что это была еще одна ложь.

– Слабые люди всегда идут по пути наименьшего сопротивления. Запомни это. Болезнь сыграть просто, материнскую любовь сыграть куда сложнее… Но если бы она выбрала сложный путь, то ты, с момента как зашел в этот кабинет, не сомневался бы ни секунды. Я бы давно лежал с простреленной головой у себя в кабинете, тебя бы скручивала охрана, Юта умерла бы от «солнечной болезни», а Амая и Рюу упивались бы своей местью. Они добились бы своего. «Бы» – не что иное, как проявление слабости. Убери эту частицу из предположений, и они станут фактами. Поэтому только те, кто способен выбрать сложный путь, не прогнозируют успех, а достигают его. Это сильные люди. Теперь скажи, что тебе сложнее: принять, что тебя всю жизнь использовали; что тебя никогда не любила та, кого ты считал матерью; признать, что ты все это время был для нее только инструментом, оружием, или же все отрицать?

Я все-таки заплакал. Тяжелые холодные слезы медленно стекали, разбиваясь о школьную форму. Я посмотрел наверх, надеясь увидеть там ответы на все вопросы, но надо мной был лишь белый потолок злосчастного кабинета. Я знал, что я должен сказать, какое решение принять, но до сих пор что-то не давало мне это сделать.

– Ты у меня самый сильный, самый лучший, ты справишься…

Нежные и такие знакомые руки обняли мои плечи. Я во сне?.. Мне так хорошо… Капли начали стекать одна за одной, постепенно образуя два прозрачных ручейка. Они падали на что-то очень мягкое и что-то очень теплое… Эти ладони… Я положил на них свои. Я не хочу их отпускать, никогда. Я плакал, но теперь мои слезы были легкими и теплыми, словно короткий летний дождь. Впервые за такое долгое время я почувствовал внутри спокойствие и умиротворение. Ярость, ненависть, боль – ушли на второй план. Сейчас, в эту секунду, были только я и она, мир наконец-то остановился.

– Арима, я всегда буду рядом, мы всегда будем вместе.

* * *

Я не помню, сколько так просидел… Я развернулся и увидел ее. Единственную правду в моей жизни. Единственную любовь в моей жизни.

– Юта, с тобой все будет хорошо.

– Я знаю. Сейчас ты – тот, кому нужна помощь. Кажется, теперь моя очередь спасать тебя.

Она улыбнулась и обняла меня. Все страхи, весь холод, терзающие мою душу, уходили, заменяясь ее теплом. Мне стало так спокойно и хорошо… Я словно вернулся в то время, когда мы с Ютой гуляли, ни о чем не думая, любили, ни о чем не думая, первый раз держались за руки, первый раз обнимались у школы, первый раз целовались… Хотя нет… Сейчас, после всего пережитого, чувства стали только сильнее.

– Спасибо… За все…

– Арима, нам надо двигаться дальше. Ты готов?

С момента, когда я почувствовал руки Юты на своих плечах, я забыл, где я, кто я и что я здесь делаю. Вопрос Сато вернул меня к реальности. Юта, почувствовав мою растерянность, взяла меня за руку. Я крепко-крепко сжимал ее ладонь.

– Мы будем двигаться вместе. – Ее голос прозвучал сильно, он заставил проснуться, заставил снова начать жить.

– Хорошо. Введите Хирото Рюу.

* * *

Двое людей, одетых в миротворческую униформу, ввели в кабинет Генерального Консула мужчину, одетого в черно-белую робу. На его руках были массивные железные браслеты, соединенные между собой прочной тяжелой цепью.

Лицо человека не выражало никаких эмоций. Его взгляд, способный прошить насквозь любого, попавшего под него, был устремлен на молодого человека 18 лет, сидевшего рядом с невысокой светловолосой девушкой. При этом в его глазах не читалось ни ярости, ни гнева, ни злости, только холодное, вызывающее дрожь отвращение, презрение.

Конвоиры усадили арестанта напротив Кагаямы Сато, выступающего сейчас в роли дознавателя. Хирото Рюу спокойно занял свое место. С момента прихода в кабинет он не проронил ни одного слова.

– Подключите его к полиграфу.

– В этом нет необходимости. Я отвечу честно на любой вопрос. Только не от вас, Кагаяма.

– А от кого же?

– Арима, не окажешь ли мне честь провести допрос? С доктором мы еще наговоримся, а по тебе я буду скучать.

Я посмотрел на Сато, потом на Юту. Решение пришло само собой.

– Доктор Сато, позвольте мне удовлетворить его просьбу.

– Хорошо, только будь аккуратнее, не дай ему забраться к себе в голову.

Я занял место доктора. От Рюу меня отделяла только белоснежная гладь стола.

Он смотрел на меня, как будто ожидая чего-то, и вряд ли речь шла о начале допроса. Я боялся его, но в то же время именно сейчас я обязан быть сильным. Я обязан стать сильным.

– Настоящее имя?

– Давай опустим эти формальности и перейдем к делу. Спрашивай то, что интересует именно тебя.

У меня было много вопросов, но сейчас, сидя с ним лицом к лицу, в голову приходил только один: «Почему?».

– Хреновый из тебя дознаватель. Так подозреваемый и от скуки помереть может.

– Почему ты убил Анджелу? – Я приложил все усилия, чтобы минимизировать дрожь в голосе.

– Разве ты еще не понял? – Губы Рюу расплылись в надменной полуулыбке. – И это, Кагаяма, твоя главная надежда? Даже звучит смешно. А ты, Арима, либо слепой и глухой, либо у тебя явные проблемы с логикой. Что из этого тебе нравится больше?

Он вел себя как во время первой нашей встречи. Однако тогда я был совсем другим человеком, и он для меня был совсем другим человеком. Мир тогда был другим. Сейчас я мог не сдерживаться.

Я посмотрел на Юту и впервые увидел в ней злость. Любое упоминание Анджелы задевало ее, делало ей больно, но сейчас, когда она видела виновного в смерти своей лучшей и единственной подруги, ее глаза пылали. И этот огонь давал сил и мне.

– Мне еще раз повторить вопрос?

– Нет необходимости. Если ты не можешь сложить два плюс два, то придется мне сделать это за тебя. Как ты понимаешь, воспитание Анджелы было отнюдь не моим желанием, а прихотью твоего нового друга, Генконсула. Причем прихотью не простой, а официально установленным наказанием за содействие противостоящим Коалиции силам. А теперь скажи мне, Арима, что делает человек, когда у него появляется шанс освободиться от наказания? Правильно, освобождается. Будь ты на моем месте, то сделал бы точно так же.

Его рассуждения были такими простыми… И он говорил таким тоном, как будто все только что сказанное было абсолютно нормальной ситуацией, с которой сталкивались абсолютно все. Действительно, если тебя что-то тяготит, то надо от этого просто избавиться. Все логично и так естественно. Только мы говорили о человеческой жизни, загубленной человеческой жизни…

– Я правильно понимаю, что для тебя Анджела была простым наказанием?

– Нееет, отнюдь не «простым». Само ее существование рядом со мной напоминало об одном незаконченном деле: о том, что Сато жив, о том, что он – победитель, а я – побежденный. А когда Анджела оказалась одним из лидеров… Я понял, что больше не мог это терпеть. Чего-чего, а иронии консул точно не лишен. 15 лет воспитывать опору его будущей власти… Мои аплодисменты, господин Генеральный Консул. – Он медленно, наигранно хлопал в ладоши… раз… второй… третий, однако металлический лязг цепи почти полностью перекрыл эту издевательскую овацию.

Несмотря на то, что в роли допрашивающего выступал я, казалось, все его слова были обращены к доктору. Даже его взгляд шел сквозь меня. Рюу чего-то добивался, ждал какой-то реакции, но Сато не сказал ни слова. Он молча наблюдал, всем своим видом показывая отстраненность и непричастность к происходящему. Кажется, Рюу это понял и переключился на другую цель.

– Кстати, Юта, не хочешь узнать, как умирала твоя подружка? Она о тебе, кстати, вспоминала… в свой последний час. Мне даже как-то обидно стало, 15 лет жил с ней почти душа в душу, а на смертном одре говорит о какой-то девочке из школы. Несправедливо, не находишь?

Юта встала с места. Ее голова была опущена, кулаки сжаты. Она сделала шаг в сторону Рюу, но что-то ее остановило. Ее взял за руку доктор. Юта стояла, продолжая молча смотреть в пол. Но меня доктор за руку схватить не мог.

Я вложил все, что у меня было, в этот удар, и даже больше. Моя боль переплелась с болью Юты, наполнив истощенное тело необузданной, сверхъестественной силой. Я почувствовал вязкую жидкость на костяшках пальцев, кулак нашел свою цель.

Прошло некоторое время до того, как я смог снова поднять глаза на Рюу. Вся нижняя часть его лица была в крови. Она капала на белоснежный пол кабинета, расцветая и распускаясь в прекрасные алые розы.

– А удар у тебя неплохой, малец. – Он сплюнул, вытер губы рукавом робы и начал говорить только со мной. – Знаешь, а ведь я верил в тебя, моя сестра верила в тебя. Мы надеялись, что ты сможешь понять, сможешь увидеть мир таким, каким он есть. Мы думали, что ты единственный, кто способен противостоять Сато, кто обставит его в его же игре, по его же правилам. Ты был последним нашим шансом, последним шансом людей убежища на победу в этой войне. И теперь ты сидишь в кресле палача. Скажи, ты добился, чего хотел?

Я знал, что он хочет сделать, я знал, в какую игру он играет, я прочитал его. Теперь был мой ход.

– Ты просто преступник, Хирото Рюу. Ты убийца. Ты лжец… как, впрочем, и твоя сестра. Знаешь, вам почти удалось, но вы не учли одного. Я оказался законченным эгоистом. Если бы благо народа Хейкии для меня было, как и должно быть, важнее всего на свете, я бы без малейших колебаний убил Сато. Но для меня нет и не может быть ничего важнее жизни Юты. И сейчас единственный, кто может ее сохранить, это не ты, не Амая, не народ Хейкии, а доктор Кагаяма Сато. Так что отвечаю на твой вопрос: да, я добился, чего хотел, Юта будет жить.

Я встал из-за стола. Разговор был окончен. Мне больше не о чем было с ним говорить.

Не успел я отойти и на несколько шагов, как вдруг почувствовал чьи-то теплые, нежные руки у себя на плечах. Я обнял ее в ответ. Я был опустошен, как физически, так и морально, и все, чего мне сейчас хотелось, – быть с ней. Я хочу обнимать ее бесконечно.

– Арима, как-то ты рано уходишь, я с тобой еще не закончил…

Голос Рюу звучал где-то далеко, не в этом мире. Там, куда я попал, было только тепло, струящееся и разливающееся по всему телу. Тепло заполняло все пространство, обволакивало, укутывало… Мне стало так хорошо и спокойно… Я не слышал и не хотел слышать последние слова Хирото, грохот падающего железа, скрип ножек стула, крик доктора Сато…

Выстрел.

Выстрел.

Выстрел.

Самая темная ночь – перед рассветом

Главнокомандующему Миротворческими Силами МАК

Генералиссимусу Смиту Дж.

От начальника службы охраны Центра Управления ПУХ-1

Подполковника Юнаса Ташенко

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

05.07.2085 в 16 часов 47 минут мною было услышано три пистолетных выстрела. Звук шел из кабинета Генерального Консула Кагаямы Сато. Я незамедлительно поспешил в кабинет, перед этим взяв с собой служебное оружие. Судя по разнице между звуками первого и второго с третьим выстрелов, стрелков было как минимум двое. В связи с этим я вызвал подкрепление и объявил боевую тревогу. По пути в кабинет я встретил двух дежурящих на этаже сотрудников службы охраны. Втроем мы решили выломать дверь, однако после первой неудачной попытки дверь нам открыл господин Генеральный Консул.

Из-за двери мы увидели три мертвых тела: двух женщин и одного мужчины. Приблизительно посередине комнаты на коленях стоял живой мужчина 20 лет. Перед ним лежала молодая девушка его возраста, застреленная, судя по всему, в спину. В кресле сидел застреленный в голову мужчина в тюремной робе, около него лежал однозарядный пистолет. В углу комнаты лежала женщина в оранжевой робе, также застреленная в голову.

Генеральный Консул попросил нас оставаться за дверью до дальнейших распоряжений. На мое возражение о том, что данный приказ противоречит существующим инструкциям, Генеральный Консул заверил, что берет ситуацию под свой личный контроль, после чего закрыл дверь на замок.

Я снял боевую тревогу и остался у кабинета в ожидании дальнейших приказаний Консула. Чуть позже он вышел из кабинета и отдал приказ возвращаться к исполнению своих повседневных обязанностей».

Я почувствовал, как мои руки промокают. Они все больше и больше покрывались чем-то теплым, густым, вязким. Чем-то, что ненадолго вернуло меня к реальности.

Она стала легче. Я словно сжимал в руках воздух, но при этом не мог его удержать. Меня прибило к земле. Вместе с ней.

Я положил ее на колени, нежно придерживая ее светлую голову. Я смотрел на нее. Я смотрел на ее тонкие, бледно-розовые губы, на ее маленький аккуратный носик, на ее длинные ресницы.

Я смотрел ей в глаза. В ее прекрасные, глубокие глаза лазурного цвета. Я видел, как из них что-то уходило, что-то пропадало навсегда. Я хотел не дать этому произойти, хотел остановить время, хотел перелить это что-то из себя в нее, но не знал как.

Я видел, как из нее уходила жизнь.

Я припал к ее груди. Я надеялся услышать биение ее сердца. Ее бесконечно доброго, большого, любящего сердца. Но вместо этого я услышал тишину. Неестественную, холодную тишину. Я закричал. Я хотел разрушить эту тишину своим криком, но он утонул в ней. Я не слышал себя, я не слышал ничего вокруг.

Внутри меня все застыло. Застыли слезы в глазах, застыл крик в горле, застыла кровь. Я просто сидел над ней, надеясь, что кто-нибудь подойдет и разобьет меня, как ледяную скульптуру.

«Все будет хорошо… Мы увидим Солнце… Все будет хорошо… Мы увидим Солнце… Все будет хорошо…»

– Доктор, пустите нас на поверхность.

– Но…

– Доктор, пожалуйста, пустите нас на поверхность.

Я ничего не видел. Я только слышал, как открываются створки лифта. Я почувствовал, как доктор кладет мне что-то в карман. Я встал. Я держал ее на руках. Мы зашли в лифт. Кто-то нажал самую верхнюю кнопку. Дверь закрылась.

Мы ехали навстречу нашей мечте. Мы наконец-то увидим Солнце. Я и она. Мы всегда будем вместе, все будет хорошо.

Звонок. Мы вышли из лифта. Свет миллионов прожекторов ослепил нас. Только это был не стерильно белый свет Убежища, это был какой-то другой, красно-розовый, теплый свет. Мы подошли к окну. Я опустился на колени.

– Солнце…

За окном, за черными силуэтами полуразрушенных домов, за серыми очертаниями редких облаков, за бесконечной, ровной водной гладью, за самым крайним краем света виднелся красный, гигантский, утопающий в океане полукруг. Он был прекрасен. Он манил, он притягивал к себе, хотелось полететь за ним, нырнуть за ним в океан, лишь бы никогда не упускать его из виду.

– Юта, посмотри, это Солнце! Мы увидели Солнце! Настоящее Солнце!

Я еще раз посмотрел ей в глаза. В них, в этой необъятной синеве, отражалось то, что видел я. Она тоже видела Солнце. Я хочу верить, что она тоже видела Солнце. Я хочу верить, что сейчас мы вместе видели Солнце.

Из моих глаз полились слезы. Видимо, последние лучи все-таки смогли немного их растопить. Я плакал. Я плакал так тихо, насколько это возможно, чтобы не мешать ей наслаждаться ее первым и единственным закатом.

Солнце продолжало медленно уходить за горизонт, пока полностью не уступило место непроглядной тьме. На землю постепенно опускалась ночь.

– Спокойной ночи, Юта…

Я легонько дотронулся ладонью ее век. Ее глаза закрылись. Она заснула долгим, беспробудным сном.

Я больше не мог сдерживаться. Слезы капали одна за другой, разбиваясь о ее твердое холодное тело. Я кричал, я дрожал, я обнимал ее, я звал ее…

Все стихло. Мир стих. На черном высоком небе загорелась маленькая белая точка. Я смотрел на эту точку и верил, что смотрю на Юту, и она смотрит на меня. А значит, она не ушла, она здесь, со мной, мы вместе. Мы всегда будем вместе, как и обещали друг другу. Я смотрел на эту белую точку. Она была так далеко… и так близко… Я хотел с ней поговорить, хотел дотронуться до нее… Вскоре белая точка начала расплываться в снова промокших глазах.

– Юта, я люблю тебя, я всегда буду любить тебя…

Когда-нибудь и я стану маленькой белой точкой в бесконечном небе… И тогда я буду дарить тебе свой свет, как ты даришь сейчас мне свой… Юта, пожалуйста, всегда смотри на меня…

Мое сознание ушло куда-то далеко… хотя я уже не был уверен, что оно было моим…

05.08.2085

Сегодня ровно месяц, как Юты больше нет. Я не помню, как прожил этот месяц. И жил ли я вообще. Мне больно. Мне постоянно больно. Я не был уверен, что мне хватит сил сегодня оторваться от мокрой подушки и пойти вместе с Сато. Но я понимал, что должен был.

Сегодня мы едем в место, в котором я был лишь однажды, на следующий день после того, как все произошло.

Нам выдали костюмы химзащиты, у выхода на поверхность из Центра Управления уже стоял закрытый джип военной раскраски. Дорога заняла около 20 минут, в течение которых я старался не думать ни о чем. В таком режиме «работы» мозга время всегда пролетает незаметно.

Мы выехали за полуразрушенный город, перед нами простиралась узкая, теряющаяся в деревьях дорожка. Серпантин вел нас к вершине горы, стоящей ближе всего к океану. Чем ближе мы были к вершине, тем чаще что-то в моей груди кололо, стучало, стремилось выскочить наружу и в то же время замирало, леденело.

– Приехали, можешь выходить.

Я сделал то, что говорил знакомый голос.

Я открыл дверь машины. Соленый океанский бриз чувствовался даже сквозь плотную ткань костюма. Внизу шумели белогривые волны, с треском разбивающиеся о скалы, создавая пенящийся, сверкающий на солнце салют. Солнце было в высшей точке небосклона. На моем и без того мокром лице практически сразу выступили горячие капли пота. Но мне было не жарко.

Я сидел на коленях у одинокой плиты на вершине горы. Я сидел, и холодные слезинки одна за одной капали и практически сразу же высыхали на раскаленных камнях.

Внизу продолжал бесноваться синий прекрасный океан.

– Спасибо вам, Сато, я уверен, Юте здесь нравится.

– Арима, я прочла твое эссе. Не уверена, что могу согласиться с тобой.

Циферблат на куполе показывал ровно 17 часов. Класс уже опустел, все разошлись по своим домам, и только я все еще оставался в школе. Госпожа Ричардсон оставила меня после уроков, чтобы обсудить домашнюю работу по философии. И кому только сдалась эта «философия»? На фоне других наук – математики, экономики, истории – она выглядит ненужной, на фоне литературы – скучной. Но, несмотря на все, это был обязательный предмет, по которому в конце года нас ждал экзамен. Я помню, как часто жаловался Юте, что буквально засыпаю, слушая об учениях Платонов, Сократов и прочих великих мыслителей, но успеваемость стояла на первом месте.

– Вы про эссе по цитате: «Человек жив, пока о нем помнят»?

– Да, именно про него. – Госпожа Ричардсон наконец-то нашла в стопке работ мою. На титульном листе красовалась отметка в сто баллов. Я с облегчением выдохнул.

– Госпожа Ричардсон, прошу прощения, если где-нибудь допустил ошибки, в следующий раз буду внимательней… – Я не успел договорить.

– Нет, нет, что ты. Все хорошо. Я заметила, какую большую работу ты проделал с материалами по данной теме, сочинение отлично структурировано, выводы аргументированы, и ты заслужил высший балл. Я хотела поговорить о другом. Ты действительно уверен, что после смерти нет, как у тебя написано, «абсолютно ничего»?

– Конечно. А что должно быть? – Я искренне не понимал вопроса.

– В каждой религии было свое понимание жизни после смерти, но ты это и так знаешь. Были свои интерпретации смерти и в философии, по одной из них ты писал эссе, и неужели не было ни одной концепции, которая показалась бы тебя интересной, в которую ты мог бы поверить? – Госпожа Ричардсон мне улыбнулась. Тогда я еще не понимал, что значит эта улыбка.

– Конечно же, нет. Все научные исследования, медицина, биология, говорят о том, что жизнь человека заканчивается со смертью мозга. Иное утверждать было бы абсурдно.

– Арима, скажи, ты веришь в существование души? – Еще один вопрос, смысл которого дошел до меня лишь спустя некоторое время.

– Научных доказательств существования…

– Я не спрашиваю про науку, просто ответь, веришь или нет?

– Нет. Я не могу поверить в то, чего не существует.

– Хорошо. Я надеюсь, что тебе никогда не придется менять свои убеждения. Можешь идти, спасибо за усердную работу.

Я вышел из здания школы. Почему-то мне ее голос показался тогда грустным. Я все прокручивал в голове наш диалог, пытался понять, что я мог сказать не так. И не понимал. И до сих пор, до сегодняшнего дня не понимал. Но сейчас я наконец-то понял.

* * *

Я хочу верить. Я верю в то, что есть только жизнь. Хотя нет… сегодня я знаю точно. Она не умерла. Она здесь, со мной. Моя Юта… Такая, какой я ее запомнил, такая, какой я ее всегда себе представлял… Я ее вижу, я ее слышу, мы с ней разговариваем, смеемся, и пусть моя Юта живет только во мне, она живет. «Человек жив, пока о нем помнят…» Все равно я не согласен с этой цитатой. Человек жив всегда. Всегда останется что-то, что будет жить, пока жив мир. Будет жить в других людях, в воде, в земле, в воздухе, в бесконечном синем небе… наверное, это и называется «душой».

И частичка души Юты навсегда будет со мной.

* * *

Не знаю, сколько прошло времени. Светящийся белый шар потихоньку уже становился оранжевым, медленно опускаясь к бесконечной лазурной глади, а значит, настала пора возвращаться.

– Еще раз спасибо вам, Сато.

– Это меньшее, что я мог сделать. Скажи, как ты себя чувствуешь?

– Сейчас немного легче.

– Понятно. С завтрашнего дня я буду приходить к тебе. Я вижу, что тебе нужна помощь, но ты о ней никогда не попросишь.

– Да, – только и смог ответить я. У меня не было сил, но я хотел продолжать жить.

Я хотел жить так, чтобы она, наблюдая оттуда, была за меня счастлива, и чтобы я, когда придет мой черед, мог без всяких сожалений прийти и быть счастливым вместе с ней. Я хотел жить так, чтобы мы жили всегда, чтобы свет наших звезд не потух никогда…

13.10.2085

– Ты точно готов приступить к работе?

– Да, Сато, готов.

– Хорошо, тогда можешь получить униформу у дежурного, твой кабинет я тебе покажу чуть позже.

Это был мой первый рабочий день в Управлении. После событий трехмесячной давности я проходил довольно длительный курс терапии у доктора Кагаямы Сато. Я не могу сказать, что теперь способен вернуться к нормальной жизни, нет, это было бы откровенной ложью. Скорее всего, я никогда не смогу жить нормальной жизнью, но мне больше этого и не надо.

Благодаря Сато я смог разрушить замкнутый круг, смог вернуться к физическому существованию, смог жить. Я прошел через свой личный ад, несколько раз проходил точку невозврата, и все это ради того, чтобы осознать, чтобы понять, что я могу и что я хочу сделать. Никто, ни один человек во всем мире не должен испытывать то, что испытывал я.

Я понимаю, что помочь всем невозможно, но если я уберегу хотя бы одного человека, значит, моя жизнь прожита не зря, значит, Юта ушла не зря… И пусть она больше не здесь, но она не мертва. Я хочу, чтобы каждый человек мог увидеть Солнце, мог увидеть океан, мог увидеть звезды… Я хочу, чтобы люди наконец-то увидели небо, прекрасное бескрайнее небо… И чтобы хоть кто-то из тех, кому я смогу помочь, всегда хранил в своем сердце частичку меня и Юты.

Удивительная вещь – жизнь. Раньше я гнался за ответами, оценками, желаниями и перспективами… Я бежал сломя голову, не разбирая дороги, не смотря по сторонам, видя лишь цель и ожидающую в конце награду. Я хотел стать победителем гонки, я хотел всегда и во всем быть лучшим… И только когда у меня отняли ноги, я увидел окружающий меня мир. Я увидел то, как я иду, я увидел то, с кем я иду… Я смог посмотреть назад и увидеть, что я сделал… И я ничего не увидел.

Когда-нибудь мы научимся останавливаться. Мы научимся поднимать глаза к небу, мы научимся смотреть под ноги, мы научимся смотреть по сторонам. Но что важнее – мы научимся видеть.

Мы научимся слышать себя, друг друга, мир вокруг нас… Мы научимся слышать слова. И когда-нибудь мы научимся их понимать.

Я хочу, чтобы мы научились учиться. Ведь только тогда человечество действительно станет человечеством. Вечным, прогрессирующим, счастливым.

Я никогда не смогу вернуть мое Солнце, но я хочу верить, что могу сделать так, чтобы Солнце взошло для всего мира.

И я сделаю все, чтобы приблизить этот момент. Я хочу, чтобы она это увидела…

* * *

Дверь кабинета закрылась. Генеральный Консул Кагама Сато наконец-то остался один. Он взял черную перьевую ручку с золотым узором, лист бумаги и начал писать. Через пять минут он вызвал к себе секретаря.

– Поставьте пометки «Молния» и «Совершенно секретно», отправьте в главный офис сегодня до 16:00.

Секретарь поспешил исполнить приказ. Сато открыл верхний ящик стола и достал оттуда прямоугольную продолговатую коробочку. Он откинулся на спинке кресла и взял из нее тонкую длинную сигарету белого цвета. В другой руке уже ждала своего часа тяжелая металлическая зажигалка.

Он смотрел через широкое панорамное окно на серый город, лежащий у его ног, на спроектированные цифры, обозначающие время, на бесконечные ряды белых больничных фонарей. Он ни о чем не думал, впервые за столь долгое время он мог себе это позволить. Он достиг своей цели.

Легкий полупрозрачный дым поднимался к потолку, рассеиваясь в причудливые перистые облака и унося с собой все тревоги и переживания последних 18 лет.

* * *

– Господин президент, вам «Молния» от Кагаямы Сато из ПУХ-1.

– Хорошо, зачитайте.

Вероятно, самый могущественный человек на планете, Президент Международной Антивоенной Коалиции Николас фон Штейнгер сидел в черном кожаном кресле, держа в руках изящный стакан с, без сомнения, лучшим доступным на Земле виски. Рабочий день подходил к концу, хотя в его случае для «рабочего дня» не существовало понятия начала и конца. Когда в твоих руках ежедневно находится судьба всего человечества, отдых кажется чем-то из ряда фантастики.

Человек в военной форме распечатал конверт и начал читать:

«Рюу и Амая выполнили свою миссию. 1-й этап завершен. Объект готов перейти к „возрождению“. Жду разрешения для перехода ко второй фазе.

К.С.»

– Ну наконец-то хорошие новости. – Лицо Президента расплылось в загадочной азартной полуулыбке.

* * *

Длинные тени величественных высоких сосен падали на лужайку у одиноко стоящего белого дома. В его главном продолговатом окне желтел свет, который лишь немного уступал по силе солнечному, но с каждой минутой был все ближе и ближе к тому, чтобы подчинить всю окрестную территорию себе. Ветер едва колыхал флаг с красным цветком мака, смотрящим на все и на всех с недосягаемой для других высоты. Где-то вдали пели свою последнюю песню засыпающие вечерние птицы. День подходил к концу. Солнце садилось, чтобы завтра встать снова, играть новыми, яркими, никем не виданными красками.

На минуту установилась величественная, глубокая тишина. Однако она была совсем не страшной. Она как будто предвещала что-то, она как будто ждала кого-то…

На лужайке загорелся маленький, почти незаметный фонарик. Потом еще один… и еще… Вскоре вся лужайка была усыпана мерцающими звездами теплого белого цвета. Вдали, словно почувствовав необходимость нового созвездия в музыке, застрекотали цикады. На смену старому, солнечному миру приходил новый, сумрачный, а значит, жизнь не стояла на месте. Значит, время шло вперед. Значит, скоро и этот мир станет старым, и на смену ему придет дивный новый мир.