Читать книгу: «Синг-Синг»

I. «Дом вечного молчания».

 
Roses hare thorns, and silver fountains mud,
Clouds and eclipses stain both moon and sun,
And loathsome canker lives in sweetest bud,
All men make faults…
 

Shakespeare, Sonnets, XXXV.

Прохожий по большой дороге в маленький, чистенький городок Синг-Гилл испытывает весьма странное, щемящее впечатление близ тюрьмы Синг-Синг, в мрачных стенах которой томятся «жертвы» преступных страстей и сурового попечительства неумолимой американской Фемиды. Тюрьма Синг-Синг расположена весьма живописно, на правом берегу прекрасной и широкой реки Гудзон, на небольшой горе Плизент, в тридцати трех милях от Нью-Йорка. Странная ирония случая! Эта мрачно величественная тюрьма красуется среди самой роскошной природы и так-сказать в райском уголке Нью-Йоркского залива, который оканчивается чудным устьем Гудзона. Какою прелестью дышат берега этой реки, над которою высится Маунт-Плизент! Зеленые поля и лесистые холмы веселят взор своею мирною красотой и затишьем, обрамляя темно-лазуревые извивы Гудзона, по которым мчатся и колышатся огромные речные пароходы, барки, яхты, шлюпки, челноки и утлые лодочки. Виды со скалистых прибрежных холмов, а в особенности с западной стороны так очаровательны что их трудно описать пером. По холмам раскинулись густо-населенные колонии дачников или обывателей из приречных городков в роде Синг-Гилла. И среди всего этого высится колоссальная тюрьма невольно напоминающая пролог, где среди сонма лучезарных серафимов и херувимов виднеется мрачный облик духа тьмы. Название тюрьмы Синг-Синг на языке краснокожого племени Апачей значит Крепкое место. Ни один белый не сумел бы кажется найти более подходящего названия для этой тюрьмы. Прибавьте к этому прозвище Дом вечного молчания, и вы легко поймете что это за здание которое так бросается в глаза путнику. Тут же тянется знаменитый Кротонский водопровод, который снабжает водой столицу. Сооружение его обошлось в 14 миллионов долларов и длилось, если не ошибаюсь, что-то около семи-восьми лет. Croton-Aqueduct существует с 1842 года и наравне с тюрьмой Синг-Синг есть одно из величайших архитектурных чудес заатлантической республики. Счастливые обыватели крошечного города Синг-Гилл не нахвалятся им. Водопровод сослужил большую службу Американскому правительству и правосудию. Чем? спросят быть-может читатели. А тем что его «паровые бассейны» в миг потушили пожар 1866 года, грозивший истребить тюрьму Синг-Синг, которая в то время не была так огнеупорна как в настоящее время.

Тюрьма расположена в трех четвертях мили от города Синг-Гилла. Здание её имеет форму трапеции. Главнейшие постройки «Крепкого места» возведены осужденными каторжниками; материалы, мрамор, гранит и известняк, дала окрестность. Главная одиночная тюрьма – в пять этажей кроме подвальных помещений; длина этого здания 484 фута, ширина 44 фута. Окончено оно постройкой в 1852 году, и уже в то время в нем было 869 заключенным, а в 1861 году число их возрасло до 1.800 человек.

В течение последних 20-25 лет тюрьма Синг-Синг все расширялась, так как правительство штата Нью-Йорка то и дело сооружало новые тюремные здания, корпуса, флигеля и службы, а также и мастерские, которые представляют нечто интересное и грандиозное для европейского любознательного туриста. Женское отделение расположено на расстоянии 40 сажен от мужского. Все постройки занимают площадь во 180 акров. Тюрьму сторожат часовые. Мимо тюрьмы несутся взад и вперед поезда железнодорожных линий. Большая дорога тянется вдоль реки Гудзона, которая в свою очередь протекает близь полотна Гудзон-Риверской железной дороги, соединяющей Нью-Йорк с Альбани. В одной мили от тюрьмы устроена небольшая платформа, на которую с поездов два раза в месяц высаживаются целые «транспорты» тех кому по воле рока суждено умножать собою молчаливое население «Крепкого места».

Обыватели Синг-Синга называются не арестантами или преступниками, а гостями, такое название дано затворникам Дома вечного молчания сторожами тюрьмы; сами затворники называют тюрьму гостиницей Синг-Синг (Hotel Sing-Sing)! Название это весьма распространено между различными темными деятелями Нью-Йорка, которые обыкновенно говорят после своего осуждения родственникам и друзьям: «Ну, до свидания! Захотите повидать меня, адрес мой теперь гостиница Синг-Синг». Нью-Йоркские мошенники, гроза банков и магазинов, карманщики, воры вообще и loafet'ы (ворующие бродяги) на вопрос: куда мол девался Big Joe (дылда Иосиф), alias Уильямс или French Harry (Француз Гарри),² отвечают что тот или другой гостить в Синг-Синге. Когда же освобожденный рецидивист наталкивается на знакомого среди нью-йоркской уличной толпы и тот из любопытства опросит: «Дружище, где ты пропадал?» то пресериозно отвечает: «я опять, знаешь, был в гостях… на даче в Синг-Синге».

Мрачные, массивные, гранитные стены тюрьмы пропитаны космополитическими миазмами порока и ужасных преступлений. Здесь заключено несколько тысяч человек в строжайшем одиночном заключении. В каждой келье содержатся более или менее «знаменитость» своего рода, «герой» давно впрочем забытых эпопей, которые когда-то удивляла «весь свет» и давали столько работы: сыщикам, полиции, судебным следователям, прокурорам, судьям, адвокатам и неизбежным репортерам огромных газетных простынь в больших городах Союза. В этих кельях или гранитных могилах (toombs)³ дышат тюремным воздухом множество осужденных американских граждан и пришлецов со всех концов мира, а большею частию эмигрантов из Старого Света. Главные элементы многотысячной толпы каторжников всех трех разрядов составлены большею частью из пришлого эмиграционного элемента американского общества, как-то: Англичан, Шотландцев, Ирландцев, Немцев, Французов, Итальянцев, Шведов и Испанцев. Наибольший контингент преступников навербован из Англичан и Ирландцев. Бывали случаи когда в Синг-Синге гостили и Русские: так, например, некий Воскресенский отсидел десять лет в «Крепком месте» за разные мошенничества и за фабрикацию фальшивых ассигнаций Союза. Сколько мне известно, этот Воскресенский был не кто иной как сильно компрометированный русский анархист из Москвы, бежавший из Сибири в конце шестидесятых годов. С ним же сидел другой «Русский» из петербургских Немцев под вымышленною фамилией «Кап», за сбыт фальшивых гринбаков в Нью-Йорке, где Воскресенский фабриковал их. «Кап» был приговорен к пяти летней каторге. В Петербурге он был учеником, а потом прикащиком в одном из погребов известного виноторговца-Немца Ш. «Кап» попал в компанию архиплута Воскресенского, и несмотря на свою молодость (ему было не более 24 лет), был уже совершенно испорчен когда его приговорили к каторге. Воскресенскому было около 30 лет. Кровный Американец и Эмигрант-Европеец одинаково пользуются теми условными удобствами которые продиктованы суровым законом страны для заключенных в ужасном «Доме вечного молчания».

Мертвая тишина, железные массивные решетки, чудовищные болты, секретные замки и двери с крошечными окошечками в виде овала, косого квадратика или сердца, огромные засовы и перекладины как нельзя лучше напоминают узнику Синг-Синга что его счеты с жизнью временно закончены, а итог его счета с карающим людским обществом зачастую подводится лишь когда заключенный испустит последний вздох в этой «неудавшейся» жизни. Удивительно ли что смерть для большинства узников Синг-Синга является настоящим избавителем и искуплением их страданий и преступлений? Могущественный хаотический поток общественной жизни вне тюрьмы и однообразный до умоизступления быт гостей «Крепкого места», вот контраст который охватывает душу узника в тот момент когда он переступил порог этого ужасного капища молчания и почти сразу логружает ее в специфическую апатию. Действует ли душа в теле каторжника? Без сомнения, но не вполне. Душа его дремлет и ждет того мига когда наступает освобождение или последний расчет с жизнью… Ужасен должен быть такой конец когда человек годами забывает в тюремном полумраке о том что у него когда-то было начало, – начало свободной и незапятнанной гражданской жизни. Но и здесь, в холодных и безмолвных стенах «Дома вечного молчания», узники-каторжники лелеют пышный и никогда не увядающий цветок души – надежду. В своем убийственном и молчаливом одиночестве, когда все живые на свободе забыли гостя-узника «Крепкого места», за исключением разве сторожа в том тюремном корридоре где помещается могила-келья живого гражданского трупа под известным нумером, да быть-может матери преступника, которая где-ни будь вдалеке вспоминает о нем со слезой или с проклятием, – и тогда этот отверженный, манимый гением надежды, чувствует что и он живет, дышет и имеет неотъемлемое право сказать себе и стенам кельи:

– И я человеке….

Кто из нас дерзнет отнять у такого потерянного ближнего его заветную мечту? В душе узника неизгладимо врезались знаки начертанные богиней правосудия и жрецами сурового храма её. Что это за знаки? Это срок его заточения… Узник ежедневно и ежечасно шепчет себе:

– Терпи, ведь тебе осталось недолго!

А это недолго длится иногда пять, десять, пятнадцать, двадцать и двадцать пять лет!

Двадцать пять лет одиночного заключения, – и все еще мечтать о свободе! Это ли не химера, это ли не детская игра в сериоз, это ли не умопомешательство? Тем не менее узники-ветераны Синг-Синга мечтают… и только тот из них не мечтает кто приговорен к «вечному» или, вернее, пожизненному заключению!.. Но и эта жертва злого рока и своей злой воли надеется, хотя в этом случае надежда покоится на двух весьма шатких устоях: на помиловании или побеге… Помилование в том случае если преступник, укротив самого себя, старается безропотно нести тяжелое бремя пожизненного заточения в утлой надежде что вот-вот и для него блеснет луч милосердия, то-есть сокращение срока. Но, увы! таких счастливцев было и будет немного! Вот надежда на удачный побег, та постоянно культивируется в душе узников-гостей «Крепкого места», хотя зачастую таковые или подвергаются заточению на крепко (когда тюремные сторожа открывают или находят следы предполагаемого побега) или не видя возможности побега с отчаяния лишают себя жалкой жизни при удобных случаях. Но такие удобные случаи бывают весьма редко, так как начальство Синг-Синга взяло за правило и в привычку охранять не только персону своего «гостя», но и тусклое пламя его каторжной жизни. Если в течение десяти лет удастся хоть одно самоубийство или побег, администрация Синг-Синга подвергается строжайшему дисциплинарному взысканию от правительства. Штат служащих и вообще вся администрация тюрьмы составлены согласно цели коей должна служить в принципе и на практике эта замечательная тюрьмы на пользу и страх американского общества. Легче попасть «гостем» в Синг-Синг чем сделаться членом его администрации или служебного штата, так как правительство крайне щепетильно в выборе людей.

Правительство требует чтобы тюремщики зорко охраняли этот живой товар и поставило им в обязанность чтоб этот драгоценный для земного правосудия, клейменный, нумерованный «товар» ни в каком случае не подвергался порче… Оно старается откармливать своих тюремных нахлебников в этой образцовой тюрьме и все только для того чтоб угодить американской Фемиде, которая, надо полагать, не терпит чтобы питомцы-каторжники нарушали программу закона и раньше положенного срока отправлялись туда куда мы все, свободные и несвободные граждане американского отечества, должны будем отправиться, несмотря на все протесты и фокусы наших шарлатанствующих и не шарлатанствующих последователей Эскулапа. Когда Синг-Синг теряет жильца-нахлебника по какой-либо причине ранее срока, бдительное начальство тюрьмы огорчается так же сильно как иной нью-йоркский волокита которому не удалась любовная шашня или вампир-ростовщик у которого внезапно умирает доходный клиент-векселедатель. Чистота и опрятность в Синг-Синге изумительны, а также вентиляция и дезинфекция, без которых немыслимо было бы сохранить драгоценный живой товар тюрьмы.

Вообще же это депо каторжников представляет драгоценный источник не только для ученых тюрьмоведов, но и для психиатров, которые могут черпать обильные материалы для исследований быта и жизни заключенных, над которыми тяготеет исправительная система упорного систематического молчания. Система эта выработана и улучшается ежегодно до мельчайших подробностей и основывается не столько на теории сколько на практике, Синг-Синг послужил образцом при введении подобной системы и в других тюрьмах республики, хотя и не в такой резкой форме.

«Гости» Сивг-Сингского «отеля» не имеют права говорить и, раз переступив порог «Крепкого места», обречены на долгое молчание, что для многих каторжников кажется вечным молчанием… Бывали примеры что осужденный на срок от 5 до 25 лет, выходя из этой могилы тюрьмы, был в состоянии дать отчет о количестве тех слов которые были им произнесены в продолжение заключения. Гениальная фантазия Данта ужасающими красками рисуют мрак и ужасы «Ада»; но включи Дант в свою поэму описание Синг-Сингского узника, страшная картина людских страданий была бы еще полнее.

Мущины-каторжники вероятно легче переносят кару молчать и не слышать ни одного звука человеческого голоса; но как тяжко приходится это «вечное» молчание женщинам-«гостьям» Синг-Сингского отеля, это могут только сама они описать. Свободная женщина ни за что не согласится промолчать хотя бы час в течение суток, а тут правосудие требует чтоб Американки (которые любят почесать язычек не менее европейских женщин) не употребляли одного из своих лучших наступательных и оборонительных орудий, которым их так щедро наградила природа.

Впрочем, начальство тюрьмы Синг-Синга не так жестоко обходится с женским элементом «Крепкого места», так как женщинам-узницам даны некоторые льготы, а главное, большинство заключенных женщин не содержатся в абсолютном одиночном заключении. Они сходятся вместе или вернее партиями на работы. Только тяжкия преступницы содержатся в одиночных камерах. Мущинам-каторжникам живется в Синг-Синге куда тяжелее чем «счастливым» дщерям первой грешницы. Надзиратели и сторожа тюрьмы обязаны быть если не жестокими, то очень строгими и недоступными к таким просьбам или требованиям которые ни в каком случае не могут быть удовлетворены.

Начальство тюрьмы не балует заключенных и частыми дозволениями свидания с родными и знакомыми. Те же заключенные у которых нет родни принуждены молчать в полном одиночестве. Редко с ними разговаривают сторожа (и то в крайних необходимых случаях), врачи и духовник-настоятель тюремной часовни.

При вступлении каждого невольного «гостя» в тюрьму ему вручается Евангелие, альманах и печатные правила тюрьмы: в последнем издании каторжник знакомится с теми параграфами дисциплинарного устава которые учат его как следует жить и вести себя в «Доме вечного молчания». В известные сроки и дни гостям (и то лишь отличающимся примерным поведением) раздается бумага, конверты, перо и чернила чтоб они могли писать родным… только близким кровным родственникам. Письма эти, понятно, проходят особую инстанцию тюремной цензуры, инспекторского надзора. Все домашния необходимые черные работы исполняются каторжниками поочереди. Никто по принципу не избавляется от физического труда; даже и слабые преступники, неспособные к тяжелому каторжному труду, вынуждены ежедневно исполнять легкия подходящие работы. Не работай такой слабосильный узник, ему пришлось бы не долго сохранить свои умственные способности. Труд развлекает арестантов, заставляет их временно забываться и привыкать к подобной жизни, строгим порядкам и оригинальному быту среди могильной тишины. В начале, когда каторжник только-что вступил в тюрьму и его приучают к ремеслу, он имеет случай поговорит с тем мастером-ремесленником который обучает его. Но мастера эти так выдрессированы сами что редко обращаются с вопросами к своим ученикам, и если что объясняют, то коротко и сжато насколько это необходимо в виду практической цели: быстро заставить ученика понять то что следует безо всяких лишних словоизвержений и болтовни. Как радуются за то каторжники когда наступает воскресенье и их ведут гуськом в церковь и часовню. Там они по крайней мере слышат слова проповеди пастора, а также дружное пение под орган всех заключенных, которые войдя, в церковь занимают каждый свое место. Места закрытые, так что ни один каторжник не видит другого.

Статистика и время доказали что немногие бывшие каторжники-пансионеры этой тюрьмы попадали в нее вторично… Видно по всему что первый курс каждого бывшего «гостя» Синг-Сингской гостиницы вполне отрезвлял многих преступников. Но бывали конечно и такие случаи когда озлобленные до мозга костей и в корень испорченные преступники возвращались в «Дом вечного молчания» и, надо сказать, прехладнокровно и без страха. Но с тем уже чтобы никогда не выходить оттуда.

II. Гость № 36

В просторной и светлой инспекторской комнате тюрьмы Синг-Синг, за письменным столом сидел в удобном кожаном кресле мущина лет шестидесяти, выше среднего роста, с сериозным худощавым лицом, которое было украшено большою черною бородой с сильною проседью. Это был инспектор «Дома вечного молчания,» отставной полковник Эльстон. Пред ним на столе лежал разграфленный лист, на котором крупным красивым почерком были написаны разные отрывочные слова и цифры. Насупив густые брови и поглаживая левою рукой красивую бороду, инспектор взял красный карандаш и черкнул раза два по одной из многочисленных цифр которые красовались на бумаге. Цифра эта была 36. Посмотрев на большие стенные часы системы Waltham, мистер Эльстон протянул руку к электрическому звонку, приделанному к столу. Прошла минута, и в инспекторскую комнату вошел один из приставов (usher) тюрьмы или вернее главной центральной «станции» Синг-Синга.

Инспектор обратился к вошедшему со словами:

– В шесть часов и восемнадцать минут пополудни истекает срок нумеру тридцать шестому; сегодня исполнилось ровно двадцать лет с того времени как он был водворен к нам в качестве гостя. Поручаю вам, Логан, сообщить нумеру тридцать шестому что он свободен; впрочем, он наверно и сам знает что сегодня наступил день его освобождения. Идите и приведите № 36 ко мне ровно чрез час, то-есть в три часа.

– Будет исполнено, сэр, отозвался Логан, один из старейших приставов тюрьмы.

– Велите клерку гардеробного отделения приготовить одежду № 36, а казначею скажите чтоб он к трем часам свел счет свободного гостя и вручил мне его сбережения.

По уходе Логана, инспектор тюрьмы подошел к большому шкафу; выдвинув один из боковых ящиков, над которым красовалась буква М, он вынул оттуда небольшой пакет и положил его на письменный стол. Стенные часы пробили два. День был воскресный, и по всей тюрьме господствовала необыкновенная тишина, так как в этот Божий день каторжникам дается полнейший отдых. Сторожа (warden) тюремных корридоров (sections) тоже отдыхали или читали газеты, соблюдая обычную воскресную послеобеденную сиесту. По воскресеньям «гости» Снаг-Сингской «гостиницы» обедают ровно в час пополудни, вслед за окончанием богослужения в тюремной церкви. В такие дни заключенным подается обед по особому меню: вкусный суп, ростбиф (cornbeef) с вареною кочанною капустой, белый хлеб и mince pie.⁴ При этом гостям дается в волю пить неизбежную в Американской республике воду со льдом (ice water). После обеда молчаливый клерк-библиотекарь тюрьмы с помощью сторожей раздает по кельям газеты, журналы и душеспасительные книги и брошюрки. Последние поставляются тысячами экземпляров бесплатно от имени разных благотворительных обществ в Нью-Йорке, Бостоне и Филадельфии.

Погруженный в думы и всегда сосредоточенный, мистер Эльстон ходил взад и вперед по своей конторе (office), единственным его развлечением в такие минуты была привычка постоянно разглаживать бороду, придававшая ему особенно внушительный вид, характеризующий вообще людей неразговорчивых. Про мистера Эльстона можно смело сказать что он мало говорил и то только что нужно. Уединенная жизнь в тюрьме и ответственная должность инспектора в течение двадцати пяти лет (до назначения инспектором тюрьмы мистер Эльстон занимал должность тюремного суб-инспектора, который обязан дежурить ночью) наложили особенную печать на лицо и фигуру статного Американца, который, как говорится, поседел на службе в этих мрачных стенах.

С телефонного аппарата раздался сигнальный звонок; мистер Эльстон подошел не спеша к аппарату и приложил трубку к уху.

– Хорошо. Приходите сейчас, так как уже более половины третьего, ответил инспектор, замыкая аппарат.

Отойдя от телефона инспектор тюрьмы снова уселся за письменный стол, который был завален бумагами, папками, книгами, брошюрами и газетами. Мистер Эльстон взял газету Tribune и стал бегло скользить глазами по столбцам популярной газеты. В этом органе интеллигентных республиканцев, известный публицист Союза, Орас Грили, весьма часто восставал против той системы молчания которая практиковалась в Синг-Синге. Но статьи этого ученого публициста не могли убедить правительство в том что оно действовало в этом случае «не согласно с гуманными веяниями века» и т. д. в этом духе. Чтение однако не развлекло мистера Эльстона, который слегка, скомкав свою любимую газету, положил ее обратно на то место где всегда лежали произведения ежедневной печати Нью-Йорка. Какое-то особенное возбуждение, хотя и не сильное, волновало душу или вернее строй мыслей почтенного чиновника.

Шаги за дверьми заставили инспектора встрепенуться. В комнату вошел худощавый джентльмен с бледным лицом; одет был весьма изящно; на лице красовались небольшие усы; на вид ему было лет за тридцать. Это был казначей-бухгалтер тюрьмы, мистер Питер ван-Шайк; он держал в руке небольшой ящичек белого дерева, на крышечке которого был наклеен ярлык с надписью: Чарлз Локвуд Мортон, № 36. Вступил и записан по слесарному отделу 16 июля 1862, в воскресенье, в 6 часов 18 минут пополудни. При вступлении записано на сохранение собственных наличными: четырнадцать долларов сорок восемь центов. Заработано с декабря 1862 года по первое июля 1882 года: восемьсот пятьдесят четыре доллара и двадцать четыре цента. Всего по книге 1, лит. М, налицо в кассе по счету Ч. Л. Мортона: 868 долларов и 72 цента.

– Здравствуйте, полковник! приветствовал казначей мистера Эльстона, который молча протянул ван-Шайку руку.

– Велика ли казна № 36? спросил инспектор, бросив вскользь взгляд на белый ящичек. – Ого! кругленькая сумма! Это меня радует, теперь я спокоен и знаю что тридцать шестому будет с чего начать когда он выйдет отсюда и бросится стремглав в людскую толпу.

– Хороший был работник и, к счастию своему, весьма редко болел.

– Да, № 36 был один из самых образцовых гостей, как-то задумчиво проговорил инспектор.

– Интересно будет посмотреть, как на него повлияет весть об освобождении, оживленно заметил мистер ван-Шайк, ставя «казну № 36» на стол инспектора.

– Потерпите и увидите, сухо отрезал инспектор.

Стенные часы громко и протяжно пробили три раза.

– Пока присяду! сказал казначей, придвинув к столу небольшой, но массивный стул с широкою спинкой и вычурно вырезанным рисунком. Инспектор углубился в свои бумаги. Потомок голландских пионеров-сеттлеров из Никкербокерских⁵ семейств, ван-Шайк только что взялся за какую-то книгу как двери инспекторской конторы отворились и чрез широкий порог переступили двое мущин. Один из них был пристав Логан. Казначей с любопытством окинул взором второго вошедшего который был на голову выше инспектора, казначея и Логана, и полосатою фигурой своей как-то разом напоминал зебру и клоуна из цирка. На нем был обыкновенный костюм каторжника, состоящий из куртки-жакетки и широких панталон сероватого белого сукна и полотна с широкими коричневыми полосами поперек тела и конечностей; ноги его были обуты в желтые туфли (slippers) на толстых бумажных подошвах. Войдя в комнату каторжник молча стал недалеко от притолки. Логан молча указал его инспектору. Тот подошел к своему «гостю» и протянул ему руку со словами:

– Мортон, поздравляю вас, сегодня вы свободны, и согласно правилам можете оставить этот дом в шесть часов.

– Благодарю вас, cornel (сокращение от слова colonel, полковник), ответил коротко и каким-то глухим баритоном Мортон или «гость» № 36.

– Имеете ли вы что-либо сказать пред выходом, надеюсь навсегда, из этого дома? спросил инспектор.

– Нет. Впрочем извините: нет ли мне письма? спросил Мортон.

Инспектор посмотрел на Логана, который быстро и громко ответил:

– Нет!

По лицу освобожденного каторжника пробежала какая-то грустная тень.

– Вы кажется холостой? спросил инспектор.

– Да, полковник, но у меня была мать… От неё ждал.

Тяжелый вздох вырвался из груди «гостя» Синг-Сингской гостиницы.

Лицо инспектора стало еще суровее и задумчивее.

– Согласно моим обязанностям, я, казначей ван-Шайк, должен вручить вам, мистер Мортон… Чарлз Локвуд Мортон, ту сумму денег которую вы заработали здесь честным трудом слесаря, обратился ван-Шайк к Мортону.

– Благодарю вас, сэр!

– Вот, в этом ящике хранятся счеты и ваш бон. Пересчитайте и подпишите бон, то-есть констатируйте факт что вы получили из казначейства причитающиеся вам деньги.

Ван-Шайк передал ящичек Мортону.

– Сядьте за стол и сосчитайте деньги, пригласил его Эльстон, указывая на свое кресло. Моруон молча взял из рук казначея ящичек, медленно подошел к столу, поставил ящичек и стоя нагнулся.

– Не стесняйтесь, Мортон, садитесь! отозвался громко инспектор.

– Садитесь же, если господин инспектор вас приглашает сесть, заметил Логан, придвигая кресло поближе к мощной фигуре освобожденного обитателя «Крепкого места».

– Благодарю вас, полковник.

С этими словами Мортон грузно присел в мягкое кресло, и отодвинув крышечку ящика вынул оттуда сперва пачку счетов, а потом большой конверт с деньгами.

– В заработном вашем боне не вписаны те 14 долларов и 48 центов которые вы имели при себе когда приехали в Синг-Синг, пояснил казначей тюрьмы. – По бону вы получаете 854 доллара и 24 цента. Сосчитайте! Что касается ваших собственных денег, то они лежат на дне ящика в сафьянном кошельке.

– Так точно, отозвался Мортон, бегло рассматривая счеты и бон. – Все верно, полагаю; к чему считать? отозвался он, привстав с кресла.

– Нет, ужь потрудитесь сосчитать, этого требуют порядок и правила, сказал ван-Шайк.

Мортон уселся снова и стал перебирать делозитки. Инспектор что-то тихо говорил Логану, а ван-Шайк следил за неуверенным движением правой руки «гостя».

– Сбился! сказал громче обыкновенного Мортон. – Сделайте мне одолжение, господин казначей, сосчитайте сами; я пасс!

– Почему же у вас не клеится? спросил с улыбкой ван-Шайк.

– Отвык.

– О! это другое дело, ну, давайте я вам помогу!

Ван-Шайк нагнулся и стад ловко перебирать пальцами депозитки союзного казначейства. «Вот, вам сотня!» После паузы: «Вот вам две!» и т. д.

– Ну, теперь вы убедились что вы заработали 854 доллара;

– Благодарю вас за хлопоты.

– Подпишите бон.

– Что писать?

Логан подошел и дал Мортону перо.

– Пишите: «Сего 16 июля 1882 года, я, Чарлз Локвуд Мортон получил сполна 868 долларов и 72 цента из казначейства» вот и все, а потом скрепите все это подписью под общим итогом бона.

Мортон взял перо и дрожащим, крайне неразборчивым почерком написал то что ему диктовал казначей.

– Ну, вот теперь я больше вас беспокоить не буду. Мои счеты с вами кончены, мистер Мортон. Прощайте, желаю вам всего хорошего и будьте счастливы.

Ван-Шайк протянул руку Мортону, который наклонив голову молча пожал руку тюремного казначея. Ван-Шайк, забрав бон подписанный рукой Мортона, обратился к инспектору со словами:

– До свиданья! Сегодня я отправляюсь на рыбную ловлю. Мортон, вы можете ваять ящичек, только не забудьте сорвать ярлык, а то знаете не ловко.

По уходе ван-Шайка мистер Эльстон обратился к Логану:

– Вы велели приготовить платье мистера Мортона?

– Оно уже готово внизу в гардеробной.

– Ступайте и посмотрите чтоб оно было хорошенько вычищено.

Пристав вышел. Инспектор и его бывший «гость», № 36, остались вдвоем. Мортон, держа ящичек в обеих руках, стоял неподвижно у стола.

– Куда вы намерены отправиться отсюда? опросил Эльстон.

– Не знаю, полковник, полагаю надо будет в Нью-Йорк.

– Садитесь и потолкуемте пока вас позовут одеваться.

Эльотон указал на стул. Мортон сел и поставил ящичек на колени.

– У вас есть родные?

– Были.

– Вы упоминали недавно о матери… где она?

– Не знаю.

Мортон провел рукой по коротко остриженной голове и добавил. – Думаю что моя старушка скончалась.

– Почему вы это полагаете?

– В прежние годы получал по два по три письма в год.

– Когда она писала в последний раз?

– В 1879, из Чикого, откуда я родом.

Мортон вздохнул и начал водить пальцем по ярлыку на ящичке.

Инспектор понурился, гладя бороду.

– Вам теперь сколько лет? спросил после паузы Эльстон.

– В октябре будет сорок два.

– Что же вы намерены делать?

– Работать.

– Это хорошее дело, Мортон. Вы хороший слесарь и можете на свободе заработать много денег. Нынче слесарям платят по 4 и 5 долларов в сутки.

– Хорошие деньги, полковник, с некоторым изумлением выговорил Мортон.

– Да, не то что было лет 15-20 тому назад.

– Боюсь, не сумею угодить нынешним мастерам.

– Вы, мой друг, постарайтесь прежде приглядеться как нынче работают, а там, полагаю, и вы лицом в грязь не ударите.

– Увижу, я признаться работать не трус.

– Это вы доказали у нас, Мортон; ну, а там за этими стенами работается легче и отраднее. Я от души рад что вы не унываете как другие; те часто боятся возвращаться к людям.

– И я боюсь, полковник.

– Чего?

– Страшно затесаться в толпу, чувствуя себя все еще одиноким.

Мортон встал.

– Больное воображение! Почему же вы полагаете что вы будете одиноким на свободе?

– Объяснить не могу, но чувствую… Отвык. Скажите, что у меня теперь общего с людьми?

Мортон поставил ящичек на стул перед собою.

– Все что дается свободному гражданину.

– Но не такому, полковник.

Мортон обвел глазами свой полосатый костюм, и закрыв руками лидо, отвернулся к шкафу.

Эльстон встал и подошел к нему.

– Мужайтесь, Мортон; не забудьте что Провидение сегодня дает вам случай снова занять то место какое подобает Американцу. Не забудьте также что Небо особенно благоволило к вам сохранив вашу жизнь для новой борьбы с судьбой, и я уверен что вы будете бороться честно, чтоб отвоевать назад потерянное здесь у нас.

Эльстон положил свою руку на плечо Мортона, и слегка повернув его, повел своего «гостя» к стулу.

– Садитесь и успокойтесь.

Мортон сел как беспомощный ребенок, сложив руки на колени, и погрузился в какую-то апатию. Слезы на его гладко-выбритом лице серо-оливкого⁶ цвета быстро высохли. Инспектор подошел к небольшому шкафчику близь камина и вынул оттуда бутылку с ярлыком «old dry sherry»; налив стакан, он подошел к Мортону.

– Вылейте вина; оно вас подкрепит.

Мортон поднял голову и вперил свой искрящийся влажный взор на сострадательного тюремного чиновника.

– Как вы добры, полковник! Ваше здоровье!

Он взял стакан и залпом выпил темно-янтарную влагу, выпрямился и протянул руку Эльстону.

– Не за что, мой друг, не хотите ли еще стаканчик?

– Нет… нет! благодарю вас!

Мортон схватился левою рукой за голову.

– Что с вами?

– Ничего… вино должно-быть… голова точно в тисках…

– Пройдет! это с непривычки. Да и где вам было привыкать к старому хересу если вы в течение двадцати лет пили воду со льдом!

Вернувшийся Логан доложил что все готово.

– Ну, Мортон, пора; вы можете теперь идти одеваться, сказал Эльстон, наливая себе вина. Мортон вскочил и выпрямился во весь рост.

– Пора, говорите?

Он приблизился к инспектору и протянул ему руку; в левой держал он ящичек.

– Благодарю, прощайте!

– Прощайте навсегда! отозвался Эльстон, крепко пожимая руку Мортона. – Логан, проводите Мортона в гардеробную, пока я подпишу отпускной лист.

Листы эти называются у каторжников билетами свободы.

– Ну, пойдемте, я вам приготовил костюм получше этого, отозвался Логан.

Эльстон начал перебирать бумаги на столе. Стенные часы пробили пять. Мортон сильно вздрогнул, подумав: «Боже! в это время, двадцать лет тому назад, я под конвоем въезжал в ворота этого дома». Его трясло точно в лихорадке. Бросив благодарный взор на инспектора, он быстро направился к дверям, но на пороге обернулся и громко проговорил:

– Боже вас благослови, полковник!

Эльстон обернулся в свою очередь:

– Ну, теперь совсем; отпускной лист подписан; Мортон, вы свободны. Спаси вас Господь.

Мортон с сияющею улыбкой скрылся за дверями.

Инспектор позвонил. В комнату вошел сторож.

– Пайкс, отнесите этот пропуск куда следует и скажите Логану чтоб он проводил отпущенного до реки; если же тот сам этого не захочет, то оставьте его.

Когда сторож ушел, инспектор взялся за Tribune, закурил сигару и погрузился в чтение. Кругом господствовала по-прежнему тишина. Знали ли десять каторжников из тысячи что в эту минуту «гость» № 36 оставлял навсегда «Дом вечного молчания»? Едва ли.

По выпуске каждого «гостя» приемщик (Entry Clerc) на другой день раскрывает громадную бухгалтерскую книгу живого каторжного инвентаря тюрьмы и по алфавиту разыскивает фамилию выбывшего. Найдя страницу и сверив пропускной лист и другие документы, клерк в особой графе отмечает что такой-то или такая-то под соответственными нумерами «выбыли после срока»; а в случае смерти клерк красными чернилами пишет лишь одно слово: «умер» или «умерла». Кроме этой главной книги, канцелярия тюрьмы имеет особые журналы, в которых аккуратно ведется точно в пансионе летопись нравственности и бюллетень поведения каждого узника. Баллов в тюрьме не ставят, но есть своего рода отметки в виде знаков, известное сочетание букв латинского алфавита. В календарь наказаний вносятся все проступки каторжника против тюремных установлений, а также его поведение в течение каждого месяца. Материал для этой куриозной бухгалтерии, дебета и кредита синг-сингских «гостей», доставляют ежедневные рапорты тюремных приставов и старших сторожей в различных этажах и корридорах. Затем есть еще «Санитарный дневник», куда вносятся разные болезни и недуги каторжникое-пациентов, пользующихся рачительным уходом в образцовой тюремной больнице.

III. На могиле Индийца

Был чудный летний вечер. Дневная жара спала, и на большой дороге царствовала тишина. Гудзон тихо протекал у подножия горы в яркой и сочной зелени берегов. Эти берега и гору обливало багровыми лучами заходящее солнце, и вся местность казалась покрытою прозрачным розоватым флером. Роскошная растительность сияла изумрудно золотистым отливом. Легкий, прохладный ветерок, поднявшись с широкой реки, освежал всю окрестность, нежно колыша зеленое море растительности вдоль холмистых кручей. Мириады блестящих мошек и целые тучки назойливых москитов резвились и напевали свои однозвучные песни в тихом поднебесном пространстве. Гудзон величаво тянулся атласною темносинею лентой, теряясь в туманной дали… Все в природе казалось утопало в какой-то истоме, пташки и те замолкли, и над зеркальною поверхностью реки изредка неслись в погоне за вечернею добычей лишь крикливые чайки.

Обогнув по извилистой тропинке гору и оставив за собою мрачную возвышенность на которой расположена тюрьма Синг-Синг, путник должен непременно выйти на большую дорогу ведущую на юг к Нью-Йорку. Дорога плотно прилегает к реке, ширина которой здесь достигает четырех миль. На пути к американскому Вавилону, к «царственному граду», немного в стороне от большой дороги навалена большая груда крупно разбитых камней, которую огибает нисенькая, серая, деревянная решетка с удобными дерновыми скамьями для прохожих. Предание говорит что под этою грудой мшистых камней сквозь которые местами пробивается мелкая мохнатая зелень, похоронен славный вожд и краснокожий воин племени Ирокезов по имени Аколатох (могучий человек), первым падший в битве с Англичанами в 1609 году. В том же году знаменитый английский мореплаватель Генри Гудзон предпринял путешествие с целью открыть исток реки получившей его имя. Оригинальная, без малого трехсотлетняя могила краснокожого вождя служит теперь местом отдыха для тех кто pedibus предпринимает прогулку из Нью-Йорка с целью осмотреть живописную местность и знаменитое здание «Крепкого места». В конце прошлого столетия и в начале нынешнего все обозы ходившие по торговому тракту в Нью-Йорк стягивались на ночь к могиле Индийца для привада. После отдыха обозных людей, как-то: фермеров, кустарей, эмигрантов-рабочих, пастухов или вернее погонщиков (cattleboys) и обозных лошадей, на заре весь караван отправлялся в Нью-Йорк. Так было до 1818 года. Позже, когда местность около могилы Индийца заселилась и не вдалеке пролегла большая шоссейная дорога, обозы, минуя излюбленную стоянку, разбивали бивуак на ночь у подножия небольшой горы Синг-Синг-Гилла, над которою теперь тянется главная арка большего водопровода. Чудные вековые ольхи, которые некогда покрывали своею тенью могилу Аколатоха, давно уже срублены сеттлерами этого райского уголка в первые годы вашего практического века. Срубленные деревья пошли на дрова или на материал для какого-нибудь блокгауза. Из нескольких десятков сеттлеры пощадили одну молодую ольху, которая потом лет десять еще украшала могилу Индийца. Буря сломила и это дерево. В пятидесятых годах, шоссейные рабочие и каменщики вздумали огородить могилу деревянною решеткой, снабдили ее дерновыми скамьями и покрыли их тонкими, гладко-выстроганными досками, безо всякой окраски. Теперь доски эти окрашиваются в самые яркие цвета, что конечно не гармонирует с мрачным фоном могильной груды.

По воскресеньям, когда благочестивые фермеры, их работники, а также и местные дачные жители стряхивают с себя будничную суету, могила Индийца посещалась массой людей, которые любовались оттуда прелестною панорамой вдоль обоих берегов Гудзона. Многие из этих туристов, фланируя по берегу, шли потом освежаться и подкрепляться в таверну Джо Сниффа, местного ресторатора и буфетчика (barkeeper). Таверна Сниффа носит громкое название «отеля», а вычурная вывеска, украшенная женскою фигурой под пальмовым деревом с одной стороны, биллиардом, киями и шарами с другой, снабжена оригинальною надписью Счастье и отдохновение прохожого. Для характеристики самого хозяина таверны, Джо Сниффа, можяо прибавить что он когда-то отсидел пять лет в другом, не собственном, а Синг-Сингском отеле, и по выходе оттуда, не долго думая, взял да и открыл это заведение куда нередко хаживали нижние административные чины «Крепкого места». Таким образом бывший каторжник Снифф сделался самым популярным трактирщиком между Нью-Йорком и Синг-Гиллом. Таверна Сниффа имела то удобство что содержатель её устроил в своем «отеле» пять-шесть коморок, которые отдавались в наем для ночлежников. Здесь нередко ночевали по пути в Нью-Йорк только-что выпущенные на свободу «гости» Синг-Сингского «отеля». Сметливый и опытный Снифф всегда узнавал их среди своей трактирной толпы, во узнавая кого-либо из «гостей» Синг-Синга особым нюхом или инстинктивно, Снифф никогда не подавал виду что открыл естественное инкогнито того или другого не в меру молчаливого ночлежника. Подобных гостей Снифф никогда не обсчитывал, а напротив был с ними очень любезен и внимателен. Молва о добродушии и деликатности Сниффа, разумеется, проникла сквозь массивные стены тюрьмы, так что большинство бывших обывателей «Крепкого места» считали как бы долгом погостить сперва у «молодчины Джо», а потом уже направляли свои столы к Нью-Йорку чтоб в шумном водовороте американского Вавилона начать другую честную жизнь или снова погрузиться в темную деятельность преступника-рецидивиста. «Молодчина Джо» терпеть не мог рецидивистов, и как-только являлся таковой под кровлей «Счастья и отдохновения прохожаго», деликатный и добродушный хозяин сухо заявлял что все «аппартаменты отеля» заняты. В душе добрый малый не мало гордился тем что не сделался рецидивистом и что Небо охранило его от дальнейших преступлений, несмотря на то что Джо Снифф когда-то подавал большие надежды в этом направлении. В тот день когда из Синг-Синга был выпущен после двадцатилетнего заточения Чарлз Мортон, в таверне Сниффа, как говорится, не было ни одной кошки, а случилось это потому что все население Синг-Гилла и его окрестные дачники находились в открытом поле Ионкерс-плез, где в этот день и вечер собрались «лагерем методистиские паломники», которые ежегодно летом сходились на раввине Уонкерс-плез со всех концов Нью-Йоркского штата обсуждать дела и молиться громадною толпой, иногда толпой до двадцати и более тысяч паломников обоего пола, кроме детей. Лагерь богомольцев был расположен на расстоянии пяти миль от таверны Сниффа, из нисеньких окон которой можно было видеть могилу Индийца. Не более ста сажен отделяли могилу от трактира «молодчины Джо». Митинг методистов был назначен с 4 часов дня до полуночи, а в полночь начиналось ночное бдение.

В июле сумерки начинаются довольно поздно, а потому, несмотря на то что на башенных часах тюрьмы глухо прозвучали восемь ударов, мрак еще не овладел местностью хотя солнце уже садилось.

На одной из торфяных скамеек могилы славного индийского вождя примостился человек геркулесовского телосложения, лет сорока. Он сидел неподвижно, слегка понурив обнаженную голову. Мощные и почти черные руки покоились на коленях. Казалось, незнакомец был погружен в сон или в глубокое раздумье. Рядом с ним на траве лежала широкополая поярковая шляпа темнокоричневого, сильно полинявшего цвета, а рядом со шляпой на полулисте газетной бумаги лежали: большой ломоть полубелого хлеба, кусок солонины, три большие уродливо-продолговатые картофелины в мундире и половина сладкого пирога. Неподвижная фигура незнакомца вполне гармонировала с необыкновенною тишиной и мрачным пейзажем «могилы Индийца». Вечерняя прохлада, пение москитов и чуть слышный шелест листьев должно-быть убаюкали или убаюкивали усталого пешехода. Но вот, среди затишья и первых и едва заметных теней вечернего сумрака, раздался с реки протяжный свисток трехдечного парохода или canal-steamer'а, который своими громадными белыми колесами рассекал тихия воды красавца-Гудзона, оставляя позади широкую кипящую белую борозду. Пена, достигнув нижней линии немного покатого противоположного берега, омывала зеленую бархатную почву. Пароход этот был так-называемый excursion-steamer, возивший только по воскресным дням на «морскую прогулку» по Гудзону несколько тысяч жителей Нью-Йорка, желающих подышать свежим воздухом и полюбоваться прелестною панорамой реки вплоть дотсамого Альбани. Хорошее расположение духа нью-йоркских туристов нарушалось лишь когда пароход быстро и на всех парах пролетал мимо мрачных, серых стен тюрьмы Синг-Синга. Капитаны подобных пароходов нарочно мчатся быстрее, хорошо зная что Нью-Йоркцы обоего пола не любят этой местности, тем более что здание тюрьмы с его прочими «видами» давно уже знакомы всем таким туристам из «царственного града». Пароход, носивший поэтическое название Девы роз, спешил к пристани, которая утопала в зелени на противоположном берегу Гудзона в одной миле от «тюремной горы» или Маунт-Плизента. Громкий свисток нарушил не только тишину вокруг могилы Индийца, но и покой сидевшего на могильной скамье. Незнакомец поднял голову, глаза его вперились в быстро мчавшийся пароход, на палубе которого виднелась пестрая многочисленная толпа. Еще несколько минут созерцания, и Дева роз скрылась со своими огромными двумя трубами и пестрыми флагами в зелени украшавшей возвышенный холмистый край берега…

Оригинальна была наружность этого человека: гладко-выбритое, худощавое, с резкими правильными чертами, спокойное лицо было серовато-коричневого цвета, со впалыми большими черными глазами, которые под густыми сросшимися бровями горели лихорадочным огнем. Тонкия и сжатые губы, прямой большой нос с небольшим горбиком и красивый, хотя островатый подбородок придавали этому лицу особенное как бы застывшее выражение. Ни одна черта, ни одна морщинка не двигалась на лице этого апатичного с виду человека. Когда на реке замер шум умчавшагося парохода, незнакомец, заложив руки в карманы брюк, устремил свой взор на волны и опять остался неподвижным. Ничто, по-видимому, не интересовало этого странного субъекта. Лицо его, точно вылитое из металла или изваянное из темноцветного мрамора, отнюдь не гармонировало с его мощною богатырскою фигурой, облаченною в весьма пестрый наряд. На прохожем был узкий жакет из пестрого волокнистого драпа с короткими не по росту рукавами и старомодного покроя, к которому нынешние портные не прибегают. Полинявший драп, с которого сошел почти весь волокнистый ворс, был местами съеден молью, судя по рядам узорчатых крошечных дырочек на руках, плечах и груди. Большие светлые роговые пуговицы украшали борта. Таких уродливых пуговиц нынче тоже не пришивают ни к какому мужскому платью. Крупные ноги незнакомца были обуты в огромные башмаки с толстыми подошвами, зашнурованные черными кожаными шнурками. Две подковы были приделаны к широким и низким каблукам. Подобные башмаки были в большой моде лет двадцать пять тому назад и назывались ирландскими. Сельское население Ирландии и по сие время носит их. Узкия и тоже не в меру коротенькия серые с синими крапинками панталоны дополняли туалет. Весь этот потертый и необычно старомодный костюм обличал шитье отнюдь не по заказу владельца. Безукоризненна была лишь сорочка; снежной белизны ненакрахмаленный широкий отложной воротник виднелся из-за бархатной потертой жилетки без признака какого-нибудь галстуха или повязки. Из бокового левого наружного кармана в жакете торчал кончик белого носового платка с сине-красною широкою каймой.

На реке послышались голоса и пение, то были дачники совершавшие обычную вечернюю прогулку в лодках по Гудзону. Голоса и пение, по-видимому, дошли до слуха незнакомца, который выпрямился во весь рост, и вынув правую руку из кармана, вытащил оттуда свернутый веревочкой прессованный табак, отвернул твердый конец свертка, быстро откусил кусочек и вложил его за левую щеку. Стиснув раза два зубами жвачку, он скоро впал в свое прежнее раздумье, тяжело прислонясь широкою спиной на решетку «могилы Индийца».

О чем думал этот человек? Он думал о многом, несмотря на совершенно пассивную наружность. Человек этот внутренно переживал странные минуты, ощущая то чего до этой поры никогда еще не ощущал. Читатель конечно узнал в нем бывшего «гостя» № 36 Синг-Сингской гостиницы, Чарлза Мортона, который в этот день только-что вышел на волю из «Дома вечного молчания».

Простившись с добрым инспектором тюрьмы, Мортон отправился с приставом Логаном в то помещение где обмундировывались вновь поступающие преступники-обыватели «Крепкого места». Тут же в смежной небольшой чистенькой комнате одевались в «свою одежду» все на волю выходящие экс-«гости» Синг-Сингского «отеля».

Комната эта была известна в среде отпущенников под характерным названием Выход на волю. Здесь-то Мортон получил обратно свое собственное платье, то самое которое украшало его грешное тело в первый ужасный момент его прибытия в тюрьму. В этом старомодном костюме Мортон двадцать лет тому назад выслушал суровый приговор главного судьи верховного суда в Нью-Йорке.

Придя в сопровождении Логана в гардеробную тюрьмы, Мортон предварительно сдал клерку свой тюремный костюм каторжника первого разряда, так как преступники приговоренные к 20-25 летнему заточению считаются наравне с приговоренными к пожизненной каторге. Сняв полосатую тюремную ливрею, Мортон взял холодную ванну, а затем, получив чистое новое белье, облачился в собственное платье, которое согласно правилам хранится в особом гардеробном отделении под тем или другим нумером и ярлыком с именем и фамилией поступившего обывателя «Крепкого места». Омовению подвергаются также и прибывающие «гости» синг-сингского отеля. Каторжники прозвали это купанье «крестинами злой ведьмы Каторги». Летом купанье происходит в больших чанах наполненных холодною водой, а зимой – теплою. Одевшись на скорую руку (в присутствии Логана, клерка гардеробного отделения и истопника, который наливал воду в чан) и расписавшись в том что получил сполна свою вольную одежду, Мортон отправился с Логаном в главную приемную комнату тюрьмы, где его ожидал с отпускным листом другой клерк. Взяв свои пожитки, Мортон захватил с собою заранее приготовленный сверток с ужином который согласно обычаю вручается каждому отпускаемому на волю «гостю» тюрьмы. Кто не пожелает воспользоваться этою последнею любезностью и хлебосольством тюремного начальства, тот понятно не обязан брать с собою завтрака, обеда или ужина (смотря по тому в какое время «гость» покидает тюрьму). Но бывшие каторжники почти все без исключения любят брать эти свертки, так как есть поверье что отказавшийся от тюремного хлеба-соли неминуемо и вскоре вкусить ее. При выпуске, каждому из отпущенных на волю дается новое белье из беленого, достаточно тонкого полотна, но сорочки выдаются не крахмаленные.

Получив из рук главного клерка драгоценный отпускной лист (ticket of leave), Мортон со своим проводником прошел большим двором к тому массивному зданию где помещался главный выход из тюрьмы; над этим зданием красуется небольшая «сторожевая башня» с часами. Войдя в просторные сени тюрьмы, Мортон молча предъявил по указанию проводника свой отпускной лист сержанту, который, задрав на голову кепи, сидел в громадном кожаном кресле, положив для удобства ноги на большой письменный стол. Сержант курил огромную сигару из дешевого гаванского табаку, известного в Штатах под названием «plantation tobacco». Мрачный с виду, старый рубака, с длинными седыми усами à la генерал Кустер⁷, взяв небольшой лист из рук Мортона, лробежал внимательно содержание этого документа, пристально посмотрел на Мортона и спросил его густым басом:

– Ваше имя и фамилия, сэр?

– Чарлз Локвуд Мортон.

– Откуда?

– Из Чикого.

– Лета?

– Сорок второй год.

– All right!

Сержант встал, подошел к другому столу в виде небольшего пюпитра, открыл громадную книгу в кожаном коричневом переплете с медною отделкой по углам, перелистовал несколько страниц, хлопнул ладонью по книге и сказал:

– Распишитесь под этою графой, вот и перо.

Сержант передал Мортону толстую черную ручку со стальным широким пером. Мортон взял перо, взглянул за объемистую разграфленную книгу и спросил:

– Что следует писать, сержанть?

– Слушайте, я вам продиктую; пишите здесь… да, вот тут: Я нижеподписавшийся, Чарлз Локвуд, гражданин Штатов, по профессии механик, родом из Чикого, сорока двух лет, дал сию расписку в том что я, будучи водворен согласно, правильному приговору суда и по правилам всех параграфов уголовно-тюремного закона Республики на жительство в тюрьме Штата Нью-Йорк, на срок до двадцати лет, по истечении этого срока, сего 16 Июля 1882 года, в шесть часов пополудни, вручив законный отпускной документ кому следует, получил себя в полной физической целости, в исправности моих умственных способностей и в полном сознании, что я действительно представляю собою то лицо которое получило полную гражданскую свободу и легальный выпуск из вышеозначенной тюрьмы… Написали? спросил сержант, пуская большой клуб дыма в потолок.

– Написал, ответил дрожащим голосом Мортон, по-видимому несколько изумившийся.

– All right! Покажите-ка, что вы нацарапали?

Сержант подошел к пюпитру и внимательно скользил взором по тем строкам где красовался крупный, неуклюжий и неровный почерк Мортона.

– Ну ужь и каракули, сэр, видно что вы немного отвыкли владеть пером. Вы чем занимались у нас?

– Я работал в кузнице и в слесарной.

– By Jove! теперь мне понятно что вы не в состоянии писать как писарь у нотариуса, тем не менее все в порядке и я вполне могу разобрать что вы нарисовали; ну, а этого более чем достаточно для нашей канцелярии. Теперь, сэр, потрудитесь скрепить эту расписку вашею полною подписью.

Мортон дрожащею рукой подписал свои два имени и фамилию.

– All right! Прекрасно, ну, все формальности исполнены; теперь вы вполне свободны и можете идти на все четыре стороны.

– Благодарю, сержант.

– Не за что, сэр! сухо отрезал служака, бросив из-подлобья и из-за густых щетинистых бровей беглый взгляд на величавую фигуру Мортона. «Этакий молодчина!» подумал сержант: «Только подобные колоссы… великаны, могут выдерживать каторгу в течение двадцати лет.»

Мортон надел на голову широкополую шляпу, получил самого себя, отошел от стола и обратился к своему приставу со словами:

– Прощайте, мистер Логан!

– Не торопитесь, сэр, обратился сержант к Мортону, который обернувшись посмотрел с удивлением на старого воина и, так-сказать, коменданта небольшего караульного отряда тюремных часовых (prison-guards), – куда вам спешить? продолжал сержант, – дело идет к вечеру, вы быть-может затрудняетесь в ночлеге; если так, то вы можете переночевать в белой комнате, при карауле, а завтра утром и двинетесь в путь со свежими силами.

Мортон вопросительно посмотрел на Лотана, который добродушно улыбаясь сказал:

– Нет, уж не приглашайте мистера Мортона, сержант, хотя это с вашей стороны весьма любезно; я уверен что Мортон не из тех кто решился бы провести еще одну ночь в нашем отеле. Так, мистер Мортон?

– Да. Позвольте вас поблагодарит за внимание, сержант, я ужь лучше пойду.

– Ну, как хотите, я свое дело сделал, так как у нас обычай такой приютить тех из вас которые выходя отсюда поздно, не желают пользоваться ночлегом в таверне плуга Джо. Вы его знаете, сэр?

– Нет.

– Ну, вот когда выйдете на свободу, тогда узнаете; у молодчины Джо часто гостят наши гости. Прощайте, сэр, желаю вам всего хорошего, а главное, мой друг (сержант положил фамильярно руку на плечо Мортона), постарайтесь никогда больше не расписываться у меня в книге!

– По-остараюсь… прошептал заикаясь немного озадаченный Мортон.

– Верю… верю, сэр, хотя это не всегда удается, сурово заметил сержант, кивнув головой.

Мортон обратился снова к Логану, взяв его за руку:

– Пристав, мы наверно больше с вами не увидимся, а потому, не откажите исполнить мою последнюю просьбу.

– С удовольствием; что вы желаете?

– Передайте инспектору Эльстону мой последний привет и скажите ему что я век буду помнить его. Скажите ему что Чарлз Локвуд Мортон… № 36, ценя его человеколюбие, постарается (Мортон взглянул на сержанта, который крутил правый ус) не возвращаться в эту тюрьму, хотя полковник Эльстон, провожая нас грешных, не сомневается в этом.

– Не взыщите, сэр, мне семьдесят лет, из которых я тридцать провел среди каторжников, заметил сержант. – Видал я виды и меня ничем не удивишь… Так-то.

Сказав это, сержант повернулся спиной к Мортону и ушел в другую комнату небольшим корридором. Мортон задумчиво посмотрел вслед суровому старику и застыл на месте. Логан что-то проворчал, и видя смущение Мортона, проговорил мягко и не спеша:

– Полковник Эльстон поручил мне проводить вас до большой дороги. Пойдемте!

Мортон, очнувшись, ответил хриплым голосом:

– Не трудитесь, да и к чему? Я сам дойду; поблагодарите еще раз полковника и скажите ему что Мортон № 36 век не забудет его. Прощайте, мистер Логан… Куда теперь идти? Где выход?

– Вот налево, в эту железную дверь… Послушайте, Уилкинс, выпустите этого джентльмена, обратился пристав к сторожу:

– Пожалуйте, сэр! отозвался сторож.

Мортон направился к дверям налево.

– Не потеряйте ящичек с сахаром,⁸ отозвался Логан.

Мортон обернулся и кивнул со слабою улыбкой Логану; сторож отпер двери и пропустил Мортона. Когда скрылась рослая фигура бывшего гостя № 36, Логан, надвинув на затылок фуражку, сказал вернувшемуся суровому старому сержанту.

– Как хотите, сержант, а этот Мортон славный малый!

– Что за славный если пришлось прятать его здесь среди других мошенников, грабителей и головорезов круглых двадцать лет? ответил с грубоватою интонацией усатый служака, запирая на ключ большой дубовый ящик, куда он раньше вложил отпускной лист на имя Ч. Л. Мортона.

– Эх, да вы все свое!.. Вам надо знать ближе этаких людей и преступников, а то вы будете все судить по своему до самой старости, сострил Логан.

– Полно вам, Логан, каждый судит по своему, а я как умею и как привык. Видал я и почище этого великана, ну и что ж? Понятно что выходя эти молодцы корчили благочестивые рожи которым мог бы позавидовать любой иезуитский патер или квакер. Ну, а чуть только ударит им в нос нетюремный воздух, эти же заслуженные пансионеры снова принимаются за прежнее ремесло в ущерб чужих карманов. Не каторга их исправляет, а могила!..

– Ну, ужь там говорите что хотите, а я уверен что отпущенный № 36 не из числа закоснелых преступников и далеко не из тех потерянных людей которые делаются рецидивистами. Ужь позвольте и мне знать насчет того что меня касается. Подумайте, ведь я вот уже десять лет денно и нощно вожусь с вашими каторжными жильцами, и поверьте что я могу отличить званого от избранного. Мортон, по моему, один из таких исправившимся и избранных. Бедняга достаточно пострадал за свое прегрешение. Будем относиться к нему по-человечески…

– Будем-то будем! А вы скажите-ка лучше за какую вину так долго гостил у нас этот ваш любимец?

– За убийство какого-то Италиянца.

– Вот как! Гм! гм! Должно-быть в самом деле хороший малый? протянул старый сержант, ехидно улыбаясь, и вдруг крутя седой ус неожиданно добавил: – а ведь на убийцу-то он совсем ужь не похож.

– То-то и есть. До свидания. От нас больше клиентов не ожидайте сегодня, сержант! отозвался Логан.

– Так, так! А из бабьего отделения?

– Ну, этого ужь не знаю, женщины до меня не относятся.

– Оно и лучше! Полагаю что вам и с мущинами хлопот не мало?

– Нельзя сказать, они у вас крепко сидят.

– Хе, хе, хе!.. Крепко? Так, так, ну и прекрасно коли крепко, на то здесь и «Крепкое место»… Хе, хе, хе! шутил с сериозным лицом сержант, разваливаясь в большое удобное кожаное кресло и кладя ноги на стол.

– До свидания! воскликнул на ходу Логан.

– Доброго пути, пристав! пожелал сержант уходящему Логану.

Минут пять спустя сержант слегка захрапел. Соддаты-сторожа разбрелись куда-то, а дежурный привратник у железных дверей, вынув трубку, стал баловаться ароматным мериландским табачком cat-short. Часы на башне пробили семь.

Когда за Мортоном затворилась последняя тюремная дверь, он вышел на небольшую песчаную площадку, которая вела от тюрьмы до буковой аллеи соединяющей Маунт-Плезант с большою дорогой. Вправо от аллеи виднелась вдали темная платформа, на которую ссаживались с поездов арестанты. Вступив под тень развесистых буков, Мортон только-что успел с наслаждением вдохнуть всею грудью опьяняющий медовый воздух летнего вечера, как вдруг эта аллея со всеми деревьями запрыгала у него в глазах: громадные стволы закачались из стороны в сторону, земля пошла ходуном, Мортон пошатнулся и едва успел прислониться к старому буку в несколько обхватов. «Землетрясение!» мелькнуло у него в голове, но он скоро оправился; никакого землетрясения, конечно, не было: кружилась только голова с непривычки к вольному воздуху. Под ногами его белел и искрился светлосерый щебень шоссе, которое извивалось точно чудовищная змея на необъятном просторе холмистых полей, рощ и лугов, а там вдали на горизонте с глухим грохотом мчался железнодорожный поезд, сыпля крупные искры из трубы локомотива. Прошла минута сладкого оцепенения. Очнувшись Мортон подумал: «Куда идти… в какую сторону?» Он направил шаги к концу аллеи, и дойдя до того места где начиналась или вернее пересекалась большая дорога, свернул по ней направо. Пройдя таким образом шагов двадцать, Мортон впервые и как-то инстинктивно почувствовал что тюрьма осталась позади его. Он ни разу не оглянулся на гору с Синг-Сингским отелем, но мысли все еще были заняты тюрьмой и в отуманенной голове частенько мелькало имя доброго Эльстона. При этом Мортон думал: «удивительно: Где бы ни был человек, у него всегда останется что-нибудь светлое и приятное в памяти». Шагая мерною спокойною поступью, Мортон был очень доволен тем что ему никто не попадался на встречу. «Так лучше!» думалось ему: «теперь не время; успею наглядеться на них там… в Нью-Йорке.» Но вот позади его раздался гул колес и топот. Проехал какой-то субъект в бэгги (нечто в роде таратайки) с запряженным в нее откормленным пегим мерином. Обогнав Мортона, проезжий закричал придерживая лошадь:

– Послушайте, где здесь таверна Сниффа?

– Не знаю, как-то чересчур громко ответил Мортон, не взглянув на вопрошающего, и сам вздрогнул от звуков своего голоса.

– Вы разве не здешний?

– Нет.

– Гул! гул! закричал проезжий и помчался вперед, понукая ленивую лошадку длинным бичем.

– Ничего! вполголоса проговорил Мортон, с какою-то детскою улыбкой; – ничего, не так страшно!

Он продолжал свой путь и вскоре дошел до той лужайки на которой виднелась мрачная огороженная каменная груда или «могила Индийца». Мортон, поглядев на нее, протяжно свистнул… «Как однако все переменилось!» подумал он. Ускорив шаги и минуя тропу, он перешел наискось лужайку и приблизился к могиле. Бросив беглый взор на реку, Мортон положил свой сверток на траву и сел на скамью, потом снял тяжелую поярковую шляпу и положил ее рядом с «ужином». Ветерок с реки, задев угол мятой газетной бумаги в которой был завернут «ужин», скоро отогнул половину листа и пошел трепать ею по воздуху до тех пор пока бумага совсем разостлалась по траве и местами надорвалась. Мортону было по-видимому не до еды; не обращая никакого внимания на шалости ветра, он погрузился в море неясных грез пока его спокойствие не было нарушено свистком парохода, а затем пением катавшихся по реке. Выплюнув жвачку, Мортон стал всматриваться в даль по тому направлению где не так еще давно скрылся пароход Дева роз. «Неужто это Гудзон?» мелькнуло у него в голове. «Та ли эта река по которой и я когда-то катался по воскресеньям?» По лицу Мортона пробежала злая улыбка, которая однако мгновенно исчезла и только фосфорические темные глаза блеснули особенным блеском. Несколько мгновений еще, эти искры погасли, и лицо приняло снова бесстрастно усталый вид. Как тут заселено! размышлял он дальше, срывая под собой какой-то крошечный пестренький полевой цветочек. Берега застроены уютными котеджами, все дышет жизнью и людьми! Пощипывая губами стебелек, Мортон вдруг увидал под ногами клочек газеты окончательно оторванный ветром от свертка. Он поднял лоскуток и машинально заглянул на печатные строки. Сумерки давали уже знать о себе, во несмотря на то Мортон все-таки разобрал отрывочную фразу: …ищут счастья, но кто имеет право на счастие? Каждый из нас обязан быть полезным обществу. Не достоин тот свободы, кто убивает время без пользы для общества и на праздные утехи, ибо каждый из нас должен трудиться. На труде зиждется благосостояние всех вообще и каждой семьи в отдельности. Должно искать себе семью и основать домашний очаг, так как в них кроется невидимый клад истинного благополучия и… На этом месте газетный клочек был порван. Мортон перевернул клочек на другую сторону и увидал какое-то объявление о готовом платье. «Счастие у домашнего очага!» произнес глухим голосом Мортон: «и я искал его когда-то, но судьба распорядилась иначе»…

Целый рой мыслей и ощущений, словно встревоженные пчелы, зажужжал в голове Мортона; внезапно хлынув из забытых тайников, они толпились, перебивая друг другу путь и увлекая одну за другою… Не судьбы он боится, а людской толпы, той толпы которая отняла у него молодость, сожгла в нем все что было прежде так свято, чисто и дорого! Но сознание что он без ропота перенес все муки, разве оно не должно примирить его с новою жизнью и с толпой? О воля, о свобода души и тела, вы, лучшие блага смертных, осените его и будьте ему отныне взамен всего что было дорого! Разве можно вернуть что он потерял двадцать лет тому назад?… Как странно создан человек и как зыбки его желания! Давно ли он считал минуты своего освобождения, а теперь, когда он волен идти куда хочет наравне с миллионами других граждан, он стал в тупик, точно ребенок которого учат ходить. Вот пред ним вся даль, весь свет впереди, а он все еще пятится и как будто не может отделаться от тех мыслей что в течение могильного заключения накоплялись в душе точно мириады мелких морских молюсков на дне обширного океана… И чего бояться! Люди забыли его и конечно ужь не ждут его невероятного возвращения. Да, решено, идти надо, но… не сейчас… потом… после, когда взойдет луна, когда заиграют яркие звезды и ночь своим темным покровом успокоит людей; зарю же он встретит восхищенным взором уже не один, а с другими людьми, братьями о Христе.

Суровое лицо Мортона просияло; он полною грудью вдыхал ароматичную вечернюю прохладу. Погасающие лучи заката, слившись в одно багровое дымчатое пятно, обливали своим ровным светом фигуру Мортона… Он и мрачная могила Индийца как бы погрузились в какую-то огненную лаву неописуемого вечернего колорита. Впивая взорами чудную картину природы, этот недавно отверженный всеми и самим собою человек смирялся духом… Тяжелый рок его пощадил и в стенах тюрьмы, Мортон чувствовал сердцем что Создатель этого дивного мира не позабыл его, ничтожного… Рай, чудный, бесконечный рай!.. Умереть теперь было бы ужасно!.. Жить надо, жить сызнова, наравне со всеми. О, эти все не знают что такое рай на земле, где настоящее счастье человека! Вот он рай, вокруг нас, а счастье здесь – в сердце каторжника который полжизни был лишен дара сознавать это!..

Взволнованный своим умилением, Мортон склонил голову на решетку могилы. Слезы давили его груд и приступали могучею живительною волной к иссохшему горлу. Еще два-три содрагания могучего тела, и благодатная роса души оросила его исхудалые щеки. Мортон не был в силах удержать горячий поток слез которые лились из наболевшей души точно хрустальные капли бурного горного ручья сквозь твердые сталактиты пещеры в Синей долине Калифорнии. Вокруг Мортона, в перелесках, щебетали запоздалые пташки и громче всех навсевозможные лады заливался пересмешник⁹, этот неугомонный комик американских паросников… Встревоженные вечернею сыростью и прохладой, мошки и москиты как-то жалобнее тянули свою хоровую заунывную песню. Казалось, они убаюкивали Мортона, и глаза его слипались в истоме; свобода его сморила. Солнце давно уже село, и окрестность начинала утопать во мраке, который иногда озарялся фосфорическим мерцанием сгущенной атмосферы. Мортон как бы застыл на месте и, несмотря на все усилия, не мог преодолеть дремоты. А в те мгновения когда, как ему казалось, он преодолевал ее, докучливое пение москитов почему-то смолкало, и вместо его тихо звучала колыбельная песенка тех дней когда над малюткой Чарли горячо молилась женщина даровавшая ему тяжелую жизнь…

IV. Листки из прошлой жизни Мортона

Мортон родился в Чикого, «торговой столице» Запада или «городе прасолов», которые прозвали его Porcopolis'ом – Нигде на свете не приготовляют такой вкусной свинины, ветчины, солонины и corned beef, как в этом городе, расположенном на западном берегу озера Мичиган. В 1830 году в Чикого было всего двенадцать домов, одна улица, одна часовня, одна школа, одна гостиница и одна таверна. Отец Мортона был из первых сеттлеров и так-сказать «строителей» Чикого, который только в 1833 году подучил право называться городом. Домик старого Мортона стоял на берегу озера, где сеттлер содержал перевоз. Родители маленького Чарли, довольно зажиточные люди, постарались дать своему сыну хорошее воспитание в городской школе. По окончании курса молодого Мортона отправили в Нью-Йорк учиться ремеслу; Чарли чувствовал большую склонность к механике и потому был отдан отцом в ученье к известному мастеру Гардингу, у которого пробыл три года. Ему минуло двадцать лет когда он сделался искусным механиком и поступил на службу в обширные мастерские компании Гудзон-Риверской железной дороги. Красивый и атлетического телосложения, молодой человек был одним из первых мастеров компании; его любили все начиная с главного инженера до чернорабочих которые таскали или возили в тачках уголь. Пробыв с полгода в мастерских, Мортон получил в свое заведывание громадный локомобиль приводивший в движение все сверлильные и токарные станки механической мастерской. Этою мастерской заведывал инженер Костерфильд, который очень любил Мортона и оказывал ему отеческое внимание. Посещая сначала по воскресным дням дом радушного инженера, Мортон вскоре стал близким человеком в семье Костерфильдов и совершенно привык к тому чтобы все члены её называли его sans faèon «Чарли», а не мистер Чарлз Мортон или мистер Мортон. Даже единственная доч инженера, мисс Нелли, то и дело звала его в насмешку little Charlie (маленький Чарли)! Это очень потешало родителей, которые не могли налюбоваться богатырским ростом Мортона. Мисс Нелли была красивая блондинка и настоящая нью-йоркская belle. Ей минуло всего семнадцать лет когда Мортон впервые сделал свой call (визит) Костерфильдам по приглашению мистера Нокса Костерфильда.

Рекомендуя своего фаворита, Костерфильд сказал жене и дочери:

– Любите его как сына и брата: это редкий молодой человек, хороший работник, не пьяница, не лодырь и безупречно честен.

– Очень рада с вами познакомиться, мистер Мортон, с нынешнего дня прошу вас не забывать что семья Костерфильдов вам не чужая, отозвалась мистрис Костерфильд, протянув руку.

– Ну, а ты, стрекоза, что скажешь? обратился добродушный инженер своему кумиру.

– Что тут слова терять?! Понятно что я и мистер Мортон будем друзьями. Знаете что, папа, он мне очень нравится, жаль только что Господь не пожалел материала… Вашу руку, новый товарищ, если ваша душа так же велика как тело, мы с вами скоро сойдемся.

Костерфильд расхохотался, выслушав оригинальную тираду мисс Нелли.

Мортон, покраснев до ушей, протянул свою мозолистую руку красавице и пробормотал:

– Я не нахожу слов благодарить вас, мистрис Костерфильд, и вас, мисс Костерфильд. Я тем более ценю теплоту ваших слов что у меня здесь в этом громадном городе нет никого родных…

– Старики моего молодого друга живут в Чикого, пояснил мистер Костерфильд.

– Ах как далеко! отозвалась на это хозяйка дома.

– Отчего вы не перевезете ваших стариков в Нью-Йорк? спросила мисс Нелли, проворно работая иглой по канве.

– Они сами не желают жить здесь; отец не хочет расстаться с берегами озера Мичигана у которых он поседел, а матушка терпеть не может безбожного Вавилона, как она называет Нью-Йорк.

– А! это другое дело, вымолвила мисс Нелли и углубилась снова в свою работу.

– Что верно, то верно! Нью-Йорк это хуже Вавилона… это Содом и Гоморра вашего века, заметил мистер Костерфильд. – Посмотрите, сегодня воскресенье, а что делается на улице!

– Ах, папа, какой ты пуританин, да разве можно чтобы Нью-Йорк, эта столица Нового Света, походил на квакерскую деревушку или шекерскую молельню?!

– Ну, там как хочешь, мой друг, а в былые годы всего этого не было. А кто виноват? Эмиграция… вся эта переселенческая голь, которая переплывает Атлантику для того чтобы ловить у нас Фортуну чуть не за косы.

– Куда же деться всем этим европейским беднякам, как не к вам? горячилась мисс Нелли.

– Дома сидели бы лучше и приносили бы пользу родной стране, а то ведь до того дошли что целыми княжествами эмигрируют. Вот недавно я читал что из какой-то немецкой страны удрали ночью, тайком, в Америку все жители оставив дома лишь покойников на кладбище, полицейских стражников, арестантов в тюрьме и самого герцога Адольфа или Рудольфа, хорошенько ужь не помню, по счету чуть ли не XXXVII герцога этого имени.

– Да, но ты забываешь, мой друг, что в Германии такие княжества не больше наших средних городов, заметила мистрис Костерфильд.

– Ну, их! досадливо махнул рукой мистер Костерфильд.

– Вы несправедливы, папа, ваши немецкие гости или как вы их называете дармоеды в настоящее время оказывают нам большую пользу.

– Эх, доченька, полно тебе учить меня, старика!

– Ну, будет вам спорить о Немцах, они сами по себе, а мы сами по себе. Пойдемте в столовую и позавтракаем, приглашала мистрис Костерфильд.

Все отправились за хозяйкой в столовую. Мортон, не принимая никакого участия в разговоре касательно немецких эмигрантов и «дармоедов», сидел все время и слушал, изредка поглядывая на чарующее личико мисс Нелли. «Как она хороша!» думалось молодому механику.

Ему пришлось сидеть рядом с мисс Нелли, которая беспрерывно осаждала отца вопросами по тому или другому предмету.

– Что же вы-то запечатали свои уста точно безмолвствующий факир? спросила мисс Нелли своего кавалера. – Вы может-быть не любите болтать?

– Смотря по тому когда и с кем.

– Со мною, например?

– С вами нельзя болтать, потому что, вы сейчас осадите, ответил улыбаясь Мортон.

– Хе, хе, хе! Это верно; моя Нелли настоящий прокурор, подхватил Костерфильд; – чуть кто начинает брехать, она сейчас со своим veto, стоп машина!

– Когда же это я покушалась останавливать чье-нибудь красноречие?

– А меня ты разве не осаживаешь? весело спросил мистер Костерфильд.

– Тебя? Да, во это совсем другое дело! С кем же мне и спорить если не с отцом? Мистер Мортон, неужели вы соглашаетесь во всем с вашим стариком?

– Почти всегда.

– Какой же вы после этого мущина!

– Я уважаю мнение отца и матери.

– И я уважаю моего папу, но несмотря на это редко соглашаюсь с ним: он свое, а я свое.

– Вы и с матушкой так спорите?

– О, нет, что касается мамы, то она во всем соглашается со мною.

– Значит балует вас?

– Ха, ха, ха! Браво, Чарли, вы угадали: именно балует, да еще как! Что принцесса Chatterbox¹⁰ ни скажет, то и верно.

– Я не могу пожаловаться на Нелли, вставила мистрис Костерфильд, бросив нежный взор на дочь.

– Хорошо, папа, ты меня конфузишь пред нашим гостем; ну я за это отомщу.

– Ой-ой! Чем же, моя красотка?

– Перестану спорить с тобой.

– Ну нет, благодарю! протянул отец мисс Нелли. – Это будет чересчур жестокое мщение, не так ли, Чарли?

– Верно, как дважды-два четыре, ответил Мортон, в душе млея от этой картины семейного счастья и душевной простоту.

Мортон стал часто посещать дом Костерфильдов, где он отдыхал душей. Мисс Нелли, привыкнув к молодому человеку, позволила ему занять место в числе её присяжных обожателей и ухаживать за ней согласно обычаю и правилам американского неизбежного flirt'а. Ни одному из этих обожателей, однако, мисс Нелли не оказывала заметного предпочтения; а Мортон вскоре убедился что он любит и любит со всем пылом первой любви.

Прошло пять месяцев после первого знакомства его с мисс Нелли. Был чудный сентябрьский день, когда в Нью-Йорке около четырех недель стоит «бабье лето». Зайдя к Костерфильду, Мортон застал мисс Нелли одну за роялем.

– Садитесь, маленький Чарли, и не мешайте, так как я разучиваю одну вещь Шопена.

– Вы долго будете играть?

– Не знаю, а что?

– Мне нужно с вами поговорить.

Мисс Нелли взяла первый аккорд Шопеновского ноктюрна.

– Не стесняйтесь, если важное дело, то говорите под аккомпанимент этой чудной мелодии. Знаете, я не люблю терять время, оно дорого; я должна к вечеру разучить ноктюрн чтоб играть порядочно.

– Что за спешка такая?

– Я обещалась сыграть сегодня у мистрис Роджерс, у неё будет прием и музыкальный вечер.

– Кто это мистрис Роджерс?

– Профан же вы, маленький Чарли, если не знаете кто мистрис Лили Роджерс! Это наша первая оперная звезда и колоратурная певица.

– Так, так… ну, в таком случае я зайду завтра.

– Как хотите, а по моему лучше сделать сегодня что быт-может не следует откладывать до завтра.

– Это ваше мнение?

– Да.

– В таком случае я останусь и подожду пока вы разучите ноктюрн… чей вы сказали?

– Шопена, ну не мешайте. Я начинаю: раз… два…

– Извините, еще один вопрос: где ваши старики?

– Папа отправился на какой-то митинг, а мама поехала в Бруклин к тёте.

Мортон, придвинув большую качалку к роялю, взял со стола последний нумер журнала Scribners Monthly и углубился в чтение. Мисс Нелли, не обращая внимания на «маленького Чарли», стала сериозно разучивать ноктюрн. Страстные звуки мелодии охватили всю душу молодой девушки; она была даровитою пианисткой. Мортон изредка поднимал голову и смотрел на восхитительную дочь мистера Костерфильда; мало-помалу он заслушался, отложил книгу и, прислушиваясь к игре, погрузился в думу, пока мисс Нелли не обратилась к нему со словами:

– Послушайте, Чарли, что с вами? Я вот уже минут десять как остановилась, а вы все сидите и точно слушаете, а по моему, просто спите… Не хорошо, маленький соня!

– Извините, я не сплю, я просто замечтался.

– О чем же вы мечтаете, практический человек? Как бы нажит побольше денег… Вы должно-быть обожаете доллары?

– Нет, не особенно.

– Вот как! Вы на чем же свихнулись, Чарли? вы быть-может утруждаете ваши мозги отыскивая вечный двигатель?

– К чему? Он уже найден.

– Не слыхала что-то!

– Да хоть бы пар, это вечный двигатель нашего предприимчивого века, но я знаю другой вечный двигатель, который сильнее пара… двигатель дарованный нам Небом!

– Это что за редкость такая, нельзя ли ее найти в музее Барнума?

– Нет.

– Где же в таком случае?

– Здесь, мисс Нелли! бухнул Мортон, указав рукой на сердце, и покраснел как вареный рак.

– В вашем левом боку? что за странность!?

– В сердце каждого из вас.

Мортон подошел близко к мисс Нелли, которая лениво наигрывала какую-то заунывную, тихую мелодию.

– Я вас не понимаю, проговорила она, подняв глаза.

– В сердце первым божеством по вашему считается что?

– Вы без аллегорий, Чарли, я не люблю когда такой Геркулес как вы старается говорить языком щедушного адвоката. Вы это не про любовь ли намекаете?

– Да, про любовь.

– Что жь, хорошее дело! Ну, а вам-то она к чему понадобилась?

– Да разве я неспособен любить как и все?!

– Не знаю, я об этом предмете пока не размышляла… Вы что… же влюблены?

– Да.

– Поздравляю!

– Еще рано поздравлять, мисс Нелли; для этого мне надо получить от вас то чего я желаю.

– Что именно?

– Вашу любовь. Я вас люблю, Нелли. Желаете ли вы быть моею женой?

Лицо Мортона покрылось ярким румянцем. Мисс Костерфильд посмотрела на мощную фигуру «маленькаго» влюбленного Чарли.

– Это что? шутка или сериозно?

– Разве можно этим шутит!? горячо воскликнул Мортон с сияющими глазами. – Видит Бог что я не шучу! Я готов…

– Знаю, знаю: умереть и так далее. Послушайте, Мортон, что я вам скааку: я вас люблю как брата, но женой вашей быть не могу.

Что-то словно ударило Мортона в самое сердце; вся краска мгновенно сбежала с лица, он опустил голову и стоял пред мисс Нелли бледный, неподвижный.

– Не огорчайтесь и не сердитесь на меня, я не виновата. Клянусь вам, Чарли, я никого не люблю!.. Видно мое время еще не подошло или я неспособна любить. Как вы полагаете?

– У приговоренного к смерти не спрашивают о лекарствах, глухо ответил Мортон.

– Пустяки!.. Кто говорит о смерти?… Разве вы не мущина?

– Что жь дальше? отозвался Мортон.

– Если мущина, то и будьте им. Останемтесь друзьями… сестрой и братом, тогда вы увидите что и я вас люблю, но по своему.

Мисс Костерфильд встала и протянула ему руку.

– Благодарю вас, Нелли. Видно не судьба.

Мортон осторожно пожал крошечную руку молодой девушки.

– Ну, этого не говорите; не сегодня так чрез год вы быть-может влюбитесь в другую… Мало ли нас в Нью-Йорке?

– Много, но таких как вы, Нелли, только одна, спокойно проговорил неудачник. – Будьте счастливы и не упрекайте меня за то что я обеспокоил, вас. Прощайте!

– Как это прощайте, почему же не до свидания?

– Я не в силах…

– Это что такое! воскликнула девушка, схватив его за руку. – Как! и вы тоже из слабых… из тех которые потерпев фиаско у женщин теряют голову и чувство собственного достоинства? Я всегда думала о вас лучше… Неужели в таком громадном теле скрывается малодушное сердце!? Нет… нет, вы мущина… настоящий мущина! Вы должны остаться, и я желаю это всей души чтобы наша дружба никогда не теряла своей прелести из-за того что вы меня любите. И я вас люблю по своему… Неужели вы в состоянии огорчить меня, Чарли? горячо говорила мисс Нелли.

Чудные голубые глаза её впились своим теплым взглядом в смущенное лицо Мортона, который слушая этот чарующий мелодичный голос, дрожал всем телом словно звуки эти терзали на куски его молодое неопытное сердце. Наконец, пересилив искушение, он ответил дрожащим голосом:

– Для вас и вашего счастья я на все готов.

– Слушайте, Чарли, у меня нет братьев, отец уже стар; я буду счастлива если вы отныне будете моим братом, защитником в жизни. Хотите? Да?

– Клянусь что пока я жив, никто не посмеет обидеть… оскорбить вас! восторженно воскликнул Мортон. Стан его выпрямился, большие черные глаза заискрились, а красивое сериозное лицо механика свидетельствовало что его слово никогда не расходится с делом.

Мисс Костерфильд с улыбкой смотрела на него и думала:

«Какой он красивый и что у него за рыцарская душа!..»

Потом она протянула ему обе руки и сказала со слезами в голосе:

– Чарли, с этой минуты я ваша сестра!

– Благодарю вас, Нелли, и прошу вас никогда не сомневаться в моей преданности.

– Ну, а теперь, когда небо прояснилось и все тучки прошли, что же вы так на меня смотрите? Поверьте что я все та же.

– Да… да, все та же, задумчиво проговорил Мортон, выпустил дорогую руку и бросился вон из гостиной.

«Как мне его жаль!» тихо проговорила мисс Нелли, идя обратно к роялю. Девушка начала было снова играть прерванный пассаж ноктюрна, но игра не клеилась; мисс Нелли погрузилась в раздумье, и руки её соскользнули с клавишей на колени. «Господи!» думалось ей, «неужели из-за меня должен страдать такой хороший человек как Чарли Мортон? Бедный!.. бедный!..»

Вечером мисс Нелли отправилась на музыкальный вечер и soirée dansante мистрис Роджерс. В салоне знаменитой певицы мисс Нелли Костерфильд произвела не малый фурор вновь разученным ноктюрном Шопена. Вокруг талантливой девушки собрались все корифеи Нью-Йоркской консерватории: профессора апплодировали ей, а известный Апшиц предсказывал ей великую будущность. Всех более восхищался Итальянец синьор Джованни Барильоне, первый тенор труппы итальянской оперы известного импрезарио Макса Марецека.¹¹ Синьор Бариле был прекрасный певец, хороший актер, красавец каких мало и большой сердцеед… Нью-йоркские леди сходили с ума от него, мужья ревновали и боялись пускать своих жен в Academy of Music на Четырнадцатой улице близь Бродвея.

Роскошная красота молодой Американки привлекла взоры записного волокиты, который увивался весь вечер около мисс Костерфильд.

– Carrissima signorita, вам надо посвятить себя артистической карьере, у вас божественное toucher, замечательная экспрессия, редкая техника и этот, знаете, священный огонек художника, напевал ей Итальянец.

– О, сэр, вы чересчур льстите! Я быть-может порядочно играю, до мне далеко до артистической силы.

– Нет, нет! Я сам артист и понимаю что ваша молодая натура озарена свыше. Работайте и вы увидите что я не ошибаюсь.

Мисс Нелли была в упоении; ее хвалили со всех сторон, но ни чьи похвалы не звучали так сладко. Черные огненные глаза синьора Бариле так и прожигали насквозь душу и воображение молодой Американки, которая сознавала что она еще не видывала такого красивого джентльмена. Она еще больше очаровалась когда он по её просьбе спел серенаду из Севильского цирюльника. Мисс Нелли дала себе слово не пропускать ни одного оперного вечера когда будет петь синьор Бариле. Если Бариле так очарователен среди салонного общества, то на сцене он должен быть просто «велик».

Три дня спустя после вечера у мистрис Роджерс мисс Нелли в сопровождении Мортона отправилась в оперу; давали неизбежного Трубадура с Бариле в роли Манрико, он был в самом деле очаровательным Манрико. Восторг публики был неописуем: рукоплескания поминутно оглашали громадную залу, цветы в виде чудовищных букетов, корзинок и венков сыпались со всех сторон к ногам красивого и изящного тенора…

– Как вы находите этого певца, Чарли? спросила мисс Нелли у Мортона.

– Хорош, отчеканил сериозный механик.

– Не только хорош, а феномен… полубог на сцене!

– И то может быть; я, по правде сказать, не умею восторгаться как вся эта нарядная толпа.

На другой день мисс Нелли пошла на Бродвей и купила у фотографа Кольгета большой портрет синьора Бариле…

Юркий Италиянец узнал что мисс Нелли стала его поклонницей и часто видел ее среди публики в те вечера когда он пленял нью-йоркскую публику. В салоне мистрис Роджерс этот общий баловень был своим человеком. По его просьбе, хозяйка часто приглашала мисс Нелли. Вскоре Италиянец сумел вскружить ей голову… Тут только стала она сознавать что такое любовь и не раз твердила мысленно: «Я люблю Бариле так как меня любит Чарли Мортон!..»

Некоторое время она удачно скрывала это чувство, но скоро стало ей это не под силу. Однажды Мортов сказал ей:

– Нелли, вы переменились… У вас болит душа.

– Почему вы это думаете? переспросила Нелли, вся вспыхнув.

– Вы влюблены… Не скрывайте.

– А хоть бы и так…

Мисс Нелли отвернулась.

– Я знаю в кого… сдержанно продолжал Мортон.

– Тем лучше, ответила она, не оборачиваясь.

– Будьте осторожны и не увлекайтесь чересчур.

Мисс Нелли посмотрела на Мортона, и вдруг, приподнявшись на ципочки, положила ему руки на плечи.

– Не заботьтесь, Чарли, дружок, проговорила она с ласкающею улыбкой, – я знаю себя.

– Сохрани вас Бог!

Мортон простился, ушел и пропадал целые две недели. В течение этого времени Бариле сумел настолько сблизиться с Нелли Костерфильд что она в минуту упоения и в сладком трепете выслушала его горячее признание. Мисс Нелли была счастлива как только может быть счастлива восемнадцатилетняя девушка влюбленная по уши. Родители ничего не знали об этой любви, так как ни мать, ни отец никогда не видали Бариле и не ездили в оперу. Воркуя в доме мистрис Роджерс, мисс Нелли почти забыла о существовании Чарли, старавшагося скрывать тревогу которая охватила его истерзанную душу и преданное сердце. Разузнав всю подноготную о волокитстве Бариле, Мортон неоднократно порывался открыть все родителям мисс Нелли, но не делал этого боясь что неприятная весть нарушит тихое течение счастливой жизни стариков Костерфильдов. Он стал зорко следить за Бариле, вникать в его жизнь и выслеживать все его свидания с мисс Нелли у мистрис Роджерс. Мортон надеялся на благоразумие молодой девушки и немного успокоился зная что американские невесты не легко поддаются краснобайотву разных волокит или beau¹² в роде счастливчика синьойра Бариле который пожинал цветы любви среди замужнего контингента богатых пылких матрон и «независимых леди» Нью-Йорка. В то время когда мисс Нелли полюбила тенора, он наслаждался ласками жены одного банкира, жившего в своем мраморном доме на Пятой Аллее. Про эту связь узнал конечно и верный страж Нелли, «маленький Чарли»… Оперный сезон приближался к концу, и Мортон был от души рад что наступило время отъезда Бариле в Рио-Жанейро, куда тот был приглашен на весь зимний сезон за огромный гонорар. «Он уедет, застрянет там, и Нелли понемногу вылечит свое сердечко от этой наносной любви»… мечтал Мортон заботясь о своей «сестре». Но Мортон ошибался: мисс Нелли полюбила Бариле не мимолетным или капризным чувством, а искренно, до боготворения. Бариле совсем опутал девушку обещанием жениться на ней тотчас после своей tournée по Южной Америке. Мисс Нелли верила и только просила его поскорее возвратиться «в Штаты» чтобы потом сделать формальное предложение её родителям.

– Они согласятся, дорогой Джонни, говорила она Италиянцу, добавляя: – я ведь буду к тому времени совершеннолетняя и по нашим законам никто не может воспрепятствовать нашему браку. Клянись что ты жить без меня не можешь, страстно шептала мисс Нелли, лаская роскошные кудри певца.

Синьор Бариле клялся всеми святыми Италии, но почуяв теперь свою силу, он стал уговаривать девушку чтоб она бежала с ним в Бразилию.

– Никогда!.. К чему бежать если мои родители согласятся? порывисто воскликнула молодая Американка.

– Не согласятся, я это предчувствую…

– Во всяком случае если ты меня любишь, то все-таки поезжай к моему отцу и проси у него моей руки.

– А если он откажет?

– Тогда… ну, тогда я обвенчаюсь с тобой тайно… здесь, в Нью-Йорке, а потом доеду с тобой, мой милый, по всему свету делить с тобой славу, счастье или горе и даже…

– Я не понимаю к чему все эти формальности с родными? Уедем в Рио-Жанейро, и на другой или на третий день по приезде я поведу тебя, ангел мой, к алтарю.

– Не терзай меня. Посуди сам, разве я могу бежать? Ведь мой побег убьет отца и мать! Нет… нет, не требуй невозможного.

– Истинная любовь готова на все жертвы, а ты сомневаешься и боишься разделить со мной…

– Я умру за тебя, но не могу убить моих стариков!

– Так оставайтесь с ними, а я поеду один в Бразилию и уже не возвращусь в этот бездушный край где все на счет и на меру, даже любовь!.. холодно проговорил Бариле!

– Это ваше последнее слово?

– Последнее.

Несчастная мисс Нелли не верила своим ушам; она побледнела как накрахмаленный воротничок на её платье, устремила молящий взор на безжалостного Италиянца, хотела сказать ему, но язык не слушался…

– Теперь я вижу, прелестная синьорита, что вы меня не любите. Я жертвую всем, карьерой и славой, чтобы соединить свою судьбу с вашею, а вы посылаете меня к отцу чтоб он унизил меня своим отказом. Знаю я этих пуритан-отцов которые смотрят на нас, иностранных артистов, как на бродяг. К отцу вашему я не пойду! В моих жидах течет благородная кровь неаполитанских маркизов да-Бариле. Даю вам три дня сроку обдумать все, и если ваша любовь так же велика как ваше упорство и щепетильность, то вы дадите мне знать в гостиницу что вы согласны следовать за мной… если же нет, я уеду один.

Цыганствующий отпрыск неаполитанских маркизов взялся за шляпу, отвесил низкий поклон и направился к выходу.

В течение трех ужасных дней бедная девушка боролась, колеблясь между дочерним долгом и своим роковым чувством.

Мортон все еще не показывался. Он по-видимому избегал встречи с мисс Нелли, но когда та, не вытерпев, написала своему «другу и брату», он явился немедленно.

– Спасите, я погибаю! проговорила она, тщетно усиливаясь придать этим словам вид веселой шутки.

Мортон помолчал, как будто и ему трудно было говорить.

– Кто же готовит вам погибель? Бариле? спросил он как-то неестественно спокойно. – Я его убью как собаку, этого италиянского фигляра! прошептал Мортон, злобно сверкнув глазами, с искаженным лицом. – Чего он хочет от вас?

– Он требует чтоб я бежала с ним…

Мортон дрожал как осиновый лист… Холодный пот выступил на его высоком лбу.

– Куда ж это? спросил он.

– В Бразилию… в Рио-Жанейро.

– Образумьтесь…. он хочет погубить вас….

Мисс Нелли с чисто женскою непоследовательностью глубоко оскорбилась.

– Кто дал вам право так говорить со мною и пятнать моего жениха?

– Не забудьте что я вам брат, Нелли! В такие минуты надо мною никто не может быть судьей, а всех менее вы сами.

Мисс Нелли теперь только заметила как похудел Мортон за эти две, три недели, словно после тяжкой болезни; она покраснела и протянула ему руку.

– Скажите, что мне делать? Бариле отказывается лично просить у отца моей руки.

– Странно, протянул Мортон, уставясь внушительным взглядом в лицо Нелли, – в таком случае вы сами должны поговорить с отцем.

– Я боюсь что отец откажет, ведь он так ненавидит иностранцев, а актеров… артистов вообще…

– Конечно, он пошлет вашего тенора ко всем чертям, как всякий отец.

– Так что же делать?

– Не удерживать Бариле и покориться своей доле. Заглушить сердце и взяться за разум и силу воли.

– Я не в силах расстаться с ним.

– Вы должны это сделать ради себя… ради отца и матери. Пощадите их седины.

– Бариле может-быть согласится обвенчаться тайно… здесь, в Нью-Йорке.

– Вы ему намекали об этом?

– Да, но он предпочитает сыграть свадьбу в Рио-Жанейро.

По лицу Мортона пробежала не то саркастическая, не то злобная улыбка:

– Ваш жених большой дипломат.

– Я вас не понимаю, Чарли.

– Ну, а если он в Бразилии раздумает венчаться?

– Бесчестно, Чарли, подозревать его в таком подлом намерении!

– Сердце не обманывает…. Наконец я вынужден говорить вам горькия истины…

– Только не голосом беспристрастного судьи говорит ваше сердце, а голосом… соперника. За что вы ненавидите Бариле?

Мортон побледнел и понурил голову.

– Чарли, вы должны мне помочь!

– Чем?

– Уговорить отца, а маму я сама уломаю.

– Все кроме этого.

– В таком случае, я сама поговорю с отцом. Надо действовать смелее и не полагаться на других…

– Не упрекайте меня, Нелли! Видит Бог что я ничего сделать для вас не могу.

– Ну, и не надо, я сама выпутаюсь как-нибудь. Прощайте; сегодня вы из рук вон!

Мортон молча вышел. Вечером мисс Нелли объяснилась с отцом, который, спокойно выслушав горячую тираду и признание дочери, сухо ответил:

– Нет, это не ходит; я не согласен. Если же твой Италиянец дорожит своею шкурой, пусть лучше убирается поскорей из Нью-Йорка. By Jove, я из него и дурь всю, и тенор его проклятый выколочу.

Подошел срок когда мисс Нелли надо было уведомить Бариле что она готова к отъезду или вернее к бегству… Написав коротенькую записку, мисс Нелли просила Бариле назначить ей свидание; он ответил что будет ожидать ее у себя в отеле после шести часов. Мисс Нелли сообщила все Мортону, который убедительно просил ее не ходить на это свидание, тем более в гостиницу.

– Я должна идти, ответила Нелли, – это будет наше последнее свидание, а для того чтобы вы, Чарли, не беспокоились, я попрошу вас проводить меня.

– Хорошо! сказал Мортон, стиснув губы почти до крови.

В назначенный день и час мисс Нелли и Мортон отправились на площадь Мадисона в гостиницу Clarendon House, где жил синьор Бариле. Дойдя до отеля, мисс Нелли попросила Мортона подождать её возвращения в читальне гостиницы.

– Постарайтесь отделаться скорей; если вы решились бросить его, то и ходить к нему было не зачем.

– Нет, я все-таки пойду, я дала слово, а бояться мне нечего когда вы со мною, Чарли; не скучайте, я скоро приду.

Мисс Нелли отправилась в первый этаж отеля, а Мартон остался внизу и зашел в читальню; взяв в руки газету New York Herald, он машинально прочел в отделе «Театры и Зрелища» объявление о том что в такой-то день состоится прощальный бенефис знаменитого певца синьора Джованни Бариле пред его отъездом в Бразилию. Мортон бросил газету и взялся за лондонский Punch, но и Punch не развлек его в ожидании прихода мисс Нелли, которая обещала скоро вернуться, а между тем это скоро оказывалось очень не скоро. Мортон то и дело поглядывал на часы, и мрачное лицо его то краснело, то бледнело, словно обличая борьбу каких-то взаимно противоположных соображений; вдруг он быстро встал и отодвинув от себя тяжелое сафьянное кресло, еще быстрее направился к выходу и хотел подняться в первый этаж, когда из-за широкой стойки его окликнул франтоватый, прилизанный клерк отеля:

– Вам вероятно синьора Бариле нужно?

– Да.

– Его дома нет.

– В таком случае я только суну ему за дверь мою карточку.

Клерк хорошо запомнил лицо Мортона еще с тех пор когда тот собирал первые справки об итальянском певце.

Мортон, быстро пошел вверх по лестнице на верхнюю площадку первого этажа; по пути ему лопался Негритенок-грум в синей куртке, с серебряными пуговицами.

– Покажите мне где нумера ворьмой и девятый?

– Сейчас, сар! Направо отсюда…. четвертая и пятая двери, сэр! бойко и услужливо отозвался черномазый мальчуган.

Мортон быстро свернул с площадки направо и вскоре увидал на одной из дверей блестящую жестяную дошечку с черною эмадьированною коймой, среди которой красовалась золотая цифра 8.

«Стучать или не стучать?» мелькнуло в голове Мортона, «Двери наверно заперты… впрочем, постучаться не мешает.» Мортон постучался сперва в двери комнаты под № 8, а затем, подождав немного, в соседний девятый нумер. Не получив никакого отклика, Мортон дернул за ручку и убедился что комната была заперта. Ужасная мысль озарила его голову. «Боже, вдруг она с ним бежала? Скрылась другим ходом, пока я ждал в читальне! Да нет же, этого быть не может! Этого она… Нелли, не сделает.» Мортона бросало то в жар, то в холод. Подергав еще раз обе ручки двух дверей No№ 8 и 9, он убедился что ему трудно будет проникнуть в жилище Бариле. Насильно ворваться к нему и просить Нелли уйти сейчас же? Нет! и это не годится. Что же делать?! Мортон прошелся по мягкой кокосовой ценовке, которая тянулась вдоль корридора. Незаметно он дошел до дверей с красивою дощечкой № 14, и проходя мимо услыхал как будто голос Нелли. Он вздрогнул всем телом и приложил пылающую голову к верхней доске двери. «Да, это её голос, теперь я понимаю в чем дело, ловкий Италиянец привел Нелли… свою жертву сюда, узнав что я ожидаю ее внизу. А, вот оно что! Недурно, синьор; ну, теперь моя очередь!»

Мортон постучался в двери № 14.

– Кто там? спросил чей-то звучный голос по-английски, но с весьма дурным выговором.

– Получите телеграмму, мистер Бариле, сказал Мортон, меняя свой голос.

– Подсуньте ее ко мне в кабинет… Впрочем, давайте! крикнул Италиянец подходя бдиже к дверям. Мортон глубоко вздохнул и стоял пред дверьми точно пришибленный. Не успел он очнуться, щелкнул ключ и пред ним на пороге, придерживая рукой полурастворенную дверь, показалась жидкая, но изящная фигурка знаменитого тенора.

– Давайте же депешу, сказал Италиянец, с удивлением посмотрев на рослую фигуру Мортона.

– Мне нужно зайти к вам на минуту, проговорил тот, рванув дверь и входя.

– Зачем? Кто вы такой?

Бариле отступил на шаг глядя в упор на Мортона.

– Я брат мисс Нелли и требую чтобы вы ее отпустили домой безо всякого сопротивления вр избежание скандала и огласки.

– Я вас не знаю, и здесь у меня никого нет…

– Неправда!

Мортон, бесцеремонно отстранив Бариле, искал глазами Нелли, которая по его соображению должна была находиться за бархатною тяжелою портьерой в смежаой комнате.

Италиянец, посинев от злости, стоял безмолвно по средине комнаты; его черные глаза метали искры и точно хотели уничтожить бесцеремонного брата Нелли.

– Прошу вас удалиться или я позову прислугу! выговорил наконец Бариле, пересилив свое волнение и негодование.

– Где мисс Нелли? спокойно спросил Мортон.

– Она уехала домой.

– Лжете!

Мортон приблизился к портьере и протянул уже руку, но тут из-за портьеры вышла сама Нелли.

– Не глядите на меня, Чарли, такими глазами. Я виновата, простите, но я иначе не могла поступить.

– Умоляю вас, пойдемте скорее домой, сказал Мортон, взяв ее за руку.

– Я с вами не пойду, тихо проговорила Нелли.

– Как!

– Не осуждайте меня, я решила свою судьбу и уезжаю с мистером Бариле в Рио-Жанейро.

– Теперь когда вы слышали в чем дело, я на правах жениха требую чтобы вы немедленно удалились! запальчиво обратился тот к Мортону.

Мортон с презрительною улыбкой подошел к Бариле и ответил.

– Вы не жених мисс Костерфильд, а злейший её враг! Вы опутали ее, но знайте что я не уйду отсюда пока не уговорю мисс Нелли идти со мною, не уйду даже и в том случае если она сама будет просить меня об этом. Поняли вы меня?

– Идите вон сию же минуту или я за себя не отвечаю!

Италиянец гордо указал рукой на двери.

Мортон схватил кисс Нелли за руку и проговорил.

– Не губите себя! Идемте скорее пока никто не знает что вы были здесь. Пожалейте стариков и себя. Я все надеялся что ваше благоразумие пересилит и щадил вас, Нелли. Но теперь мне ничего более не остается… Я должен сказать вам горькую правду: этот негодяй… Женат…

Бариле, обезумев от ярости, бросился к Мортону и ударил его в лицо. Мисс Нелли громко вскрикнула в ту минуту когда Мортон невольно освободил руку девушки из своей железной руки… У него потемнело в глазах, он почувствовал как вся кровь хлынула ему в голову, ему казалось что его череп лопается на мелкие куски… Очутившись одним прыжком возле своего оскорбителя, Мортон схватил тщедушного Италиянца за горло, приподнял на воздух и швырнул его, как мячик, шагов на пять от себя… Италиянец с глухим стоном ударился об угол мраморного камина и остался недвижим. Мисс Нелли с воплем ужаса бросилась к упавшему, взглянула в лицо ему и в отчаянии заломила руки.

– Чарли, что вы сделали! Он умирает!..

Италиянец лежал безо всякого движения; яркая бледность покрывшая его красивое, слегка искаженное лицо, еще резче оттенялась струйкой крови сочившейся по полу из курчавым волос. Глаза глядели стеклянным взглядом вверх, а из полураскрытых тонких посиневших губ вырывалось чуть слышное хрипение. У камина, спиной к растерявшейся мисс Нелли стоял Мортон, тяжело дыша и отирая рукой обильный холодный пот выступавший на лбу…

Он ничего не ответил и на отчаянный возглас мисс Нелли, которая стоя на коленях, поддерживала кудрявую голову Бариле, прижимая ее к своей груди и пачкая платье кровью. Слезы градом катились по лицу молодой девушки. Мортон очнувшись обернулся и медленно подошел к звонку: бледный как полотно, он нажал пуговку, снова отошел к камину и застыл опираясь локтем на мраморный карниз.

На пороге показалась рослая фигура негра слуги отеля:

– Что прикажете? спросил он глядя с удивлением на лежавшего на полу Бариле. – Бедный джентльмен должно-быть болен, не так ли, мисс? добавил он, подходя к мисс Нелли.

Мортон отозвался глухим голосом: – Идите скорей за доктором.

– Сейчас! у нас есть свой доктор в отеле, хороший доктор, мистер Чендерсон! Хороший доктор, вылечил меня от грыжи и чесотки.

– Да ступай же! крикнул на него Мортон.

– О… о, сейчас, только не сердитесь, сар!

Негр выбежал из комнаты. Мисс Нелли обмочив платок водой из графина прикладывала его к вискам Бариле, который все еще не приходил в себя.

По уходе негра, Мортон быстро подошел к мисс Нелли и сказал:

– Умоляю вас уходите отсюда, но на этот раз без меня, я здесь останусь. Бегите, ради Бога, бегите!

– Чарли, Чарли, что вы сделали? Вы его убили; он кажется не дышет.

– Быть-может, но клянусь вам что я этого не хотел. Во всяком случае, не ваш грех, а мой. Идите, идите отсюда скорее.

– Поздно, Чарли! Теперь я не могу уйти пока не узнаю жив он или нет.

Мортон, тяжело вздохнув, закрыл лицо рукой и отвернулся. В комнату вошли доктор отеля, клерк, с которым Мортон разговаривал внизу и негр-слуга.

– Что случилось? вскрикнул клерк, подозрительно посмотрев на Мортона.

– Мистер Бариле заболел… он в обмороке, ответила тихо и ни на кого не глядя мисс Нелли, дрожа всем телом.

Доктор подойдя к дежавтему, взглянул пристально на его лицо и сказал негру-слуге:

– Положите больного на кушетку.

Негр, нагнувшись над Итальянцем. бережно поднял его и положил его на указанную доктором мягкую мебель. Нелли стала у изголовья и тихо рыдала, пока доктор ощуеывал пульс и прислушивался к биению сердца. Клерк и негр о чем-то говорили, но шепотом. Что касается Мортона, он по-прежнему неподвижно и как бы безучастно стоял у камина.

– Этот джентльмен не в обмороке, он мертв, громко и отчетливо произнес врач, закрывая глаза Бариле.

Нелли, слабо вскрикнув, удала без чувств на паркет. Мортон бросился к ней.

– Этот джентльмен убит, холодно проговорил доктор.

– Кто же убийца? быстро спросил клерк водя глазами от Мортона к мисс Нелли и обратно.

– У него проломлен висок, продолжал доктор.

– Скорей, за полицией! крикнул суетливый клерк. Негр выбежал из комнаты, а клерк бросился к звонку и принялся неистово звонить.

– Это вы убили мистера Бариле? вдруг обратился он к Мортону.

– Я, ответил тот.

Приподняв мисс Нелли, он усадил ее в кресло и обратился к доктору:

– Распорядитесь, ради Бога, увести мисс Костерфильд отсюда пока она не очнется, пожалейте ее, она невиновна ни в чем.

– Извините, я ничего не могу предпринять до прихода полиции и коронера; из этой комнаты никто не может выйти пока…

В корридоре послышались шаги, вбежали несколько человек прислуги, а немного позже комната № 14 наполнилась полицией с коронером и двумя неизбежными репортерами. Коронер приступил к следствию. Мортон был тотчас же арестован, а мисс Нелли в тяжелом обмороке перенесли по распоряжению коронера в другую комнату. Когда полицейские сержанты уводили несчастного Мортона, он обратился к коронеру со словами:

– Потрудитесь дать знать родителям мисс Костерфильд что их дочь здесь, они живут на Западной 36-й улице, дом № 536.

– Хорошо.

– Благодарю вас.

С этими словами Мортон переступил порог рокового № 14, в сопровождении двух полисменов.

Месяц спустя, несчастный Мортон сидел на скамье подсудимых в обширной зале главного суда; на суде Мортон вкратце расказал как произошла трагическая смерть Бариле. Защитник Мортона, талантливо изложив мотивы преступления не умышленного, а случайного, в порыве гнева и запальчивости после тяжкого оскорбления, просил суд признать проступок Мортона простым убийством по неосторожности (manslaughter). Сам Мортон, давая объяснения, описал свое душевное состояние в ту минуту когда он старался спасти мисс Костерфильд и добавил что личной вражды к Бариле он не чувствовал, а действовал единственно в интересах мисс Нелли. Суд однако не принял во внимание этого объяснения и приговорил Мортона к двадцатилетнему заключению в тюрьме Синг-Синг… Убийство Бариле было отнесено к первой степени, то-есть без оружия и без предумышления, и только благодаря этому Мортон избег смертной казни чрез повешение. Прокурор прямо обвинил Мортона в том что он «врываясь насильственно в чужое жилище, довел свою жертву до крайности, почему и последовало оскорбление действием. Мортон же, будучи гораздо сильнее своего счастливого соперника, мог отплатить ему иначе, а не бросаться на беззащитного слабого иностранца» и т. д.

Мортон спокойно выслушал ужасный приговор суда и сказал ухода со скамьи подсудимых:

– Покоряюсь неисповедимой воле Божией.

Неделю спустя Мортона отвезли в Синг-Синг. Несчастные родители мисс Нелли долго мучились, день и ночь сидя у изголовья дочери, которая заболела нервною горянкой. Бедной мисс Нелли не было суждено выздороветь. Она скончалась недели две спустя после того как Мортона отправили в тюрьму. Последние слова её были:

– Бедный Чарли!.. Бедный Чарли!..

В заключение следует упомянуть что итальянский консул в Нью-Йорке, описывая вещи покойного Бариле, нашел пачку писем, которые были писаны его женой из Флоренции. Оказалось что Барильоне, как разведал Мортон, был действительно женат и имел двух детей. Нью-йоркские газеты целую неделю трактовали об этом романическом убийстве знаменитого тенора Бариле, который имел намерение похитить красавицу мисс Нелли К°, но не успел этого сделать, так как другой влюбленный в мисс К°, некий молодой механик Ч. Л. Мортон, ворвавшись насильно в комнату Бариле, убил своего счастливого и красивого иностранца-соперника и т. д. Все кто читал сенсационные статьи об убийстве Бариле, от души жалели «несчастного тенора», никто не жалел Мортона… Впрочем и его жалели: старики Костерфильды, часто сокрушаясь о потере дочери, сознавали с благодарностью что бедный «маленький Чарли» избавил ее если не от смерти, то от позора… Отец мисс Нелли открыто проклинал «безпутного Итальянца» и говорил что еслибы Мортон не предупредил его, то он наверно бы сам «придушил» бессовестного соблазнителя… Много лет сокрушались старики Костерфильды, но, увы! их вздохи и слезы не могли облегчить горькой участи Мортона среди могильной тишины одиночного заключения. Пять лет спустя посмерти мисс Нелли, скончалась мистрис Костерфильд, а немного позднее и муж её.

V. Бледная женщина

Когда Мортон, крепко заснувший на скамье у могилы Индийца, пробудился и открыл глаза, часы на башне тюрьмы Синг-Синг громко и протяжно пробили одиннадцать часов. Ночь была чудная, как часто бывает среди лета в северной полосе Соединенных Штатов. Эти северные июльские ночи были не раз воспеты нашими поэтами, Лонгфелло и Бокером. При полном лунном освещении панорама Гудзона стала великолепнее и волшебнее… Луна глядела так мягко на землю, а вокруг неё приветливо мигало бесчисленное количество звездочек спокойных и неспокойных, ярких и неярких. Насытившись созерцанием небесной выси, Мортон приподнялся и сел на скамье. Громкий свист локомотива с полотна железной дороги заставил его вздрогнуть. Поезд промчался, мелькая огненными скачущими точками вдали: то был свет из вагонов быстро катившего ночного поезда-экспресс из Нью-Йорка в Альбани. «Однако, сон меня одолел как малого ребенка, я было хотел не спать всю ночь!» думалось Мортону. С большой дороги неслись голоса проезжающих, которые должно-быть спешили домой, оглашая воздух щелканьем бичей и монотонным гортанным звуком гуп! гуп!.. «Ну, теперь значит пора в путь… в Нью-Йорк, а к рассвету я наверно увижу яркий шпиц церкви Св. Троицы.» Легкое бурчание в желудке заставило Мортона бросить взгляд на то место где лежал «ужин». «Надо закусить на дорогу, а то с пустым желудком не очень-то приятно и легко шагать по-солдатски. Ведь я ничего не ел с самого утра!» Мортон разложил ужив за скамье и взялся за хлеб. Где-то позади его, словно по ту сторону могилы, явственно раздался глубокий вздох. Мортон повернул машинально голову и подумал: «Я кажется не один… Кто-то вздохнул… Какой-нибудь прохожий или запоздалый гуляка-дачник». Мортов стал есть с большим аппетитом и скоро увичтожил почти все что лежало за бумаге; свернув измятый газетный полулист вместе с объедками, он швырнул засаленный комок на траву и долго смотрел как его уносил порыв ветра вдоль покатого оврага к реке. Прощай, последняя тюремная еда!.. Что жь, если отдать ей справедливость, я уверен что тысячи свободных бедняков там… в этом Нью-Йорке не стали бы брезгать ею! думал при этом Мортон, суя руку в карман за «дессертом»… Дессертом он, как и все заключенники Синг-Синга, называл жевательный табак.

Вдруг до него донеслось слабое, во порывистое рыданье… Мортон навострил уши и даже нагнулся всем корпусом чтоб из-за угла груды разглядеть того кто плакал. Мортон увидал на том конце бокового фаса длинную тень… «женщина!» мелькнуло у него в голове. Любопытство невольно потянуло его, и он, обогнув угол, увидел поникшую на скамье бледную женщину в длинном темном ватерпруфе. Она быстро подняла голову, и её заплаканные глаза встретились с любопытным взглядом Мортона, который стоял от неё на расстоянии трех, четырех шагов. Красивое, но очень бледное и изможденное лицо виднелось из-под полей большой соломенной шляпы, которая была украшена цветами и широкою пунцовою лентой. Светлокаштановые волосы были гладко причесаны, а сзади как-то странно скручены и подобраны в один большой узел. Женщина быстро провела белым платком по лицу и отвернулась. Мортон чувствовал свое неловкое положение, помялся на месте, потом решительно подошел к женщине и проговорил срывавшимся голосом:

– Вы больны… вам дурно?

– Ни то, ни другое; а вам что нужно?! довольно резко ответила незнакомка.

– Извините, но я… я обратился к вам только из участия.

– Не кстати, no благодарю.

– Право… я не думал скорбит вас моею навязчивостью.

– Верю.

– Я ухожу… Еще раз, извините.

Незнакомка не возражала, но потом как бы спохватившись повернулась быстро к Мортону:

– Скажите: вы здешний житель?

Мортон слегка усмехнулся и ответил с вибрацией в голосе:

– Здешний… да, здешний.

– Вы обыватель Синг-Синга?

– То-есть как это понять, тюрьмы или городка? спросил Мортон.

– Ну, понятно, городка.

– Да! сказал очень громко Мортон, думая при этом: пусть она поймет как знает. – А вы, не здешняя? нерешительно спросил он.

– Нет. Скааките мне пожалуста где бы мне переночевать эту ночь в городке?

– Я полагаю что в городке наверно есть какой-нибудь boarding house, если не гостиница.

– Значит не знаете?

– Н-а-нет, знаю: как не знать? Но я полагаю что в этих трущобах неловко будет остановиться на ночь одинокой леди…

– Вы полагаете? Ну, это ваше дело; что касается меня, то я неразборчива, а главное – я не леди.

– Да, но у нас в республике и во всех Штатах Союза женщина всегда величается английским словом леди.

– Я не падка до английской спеси. Леди живут во мраморных домах и не шатаются по ночам без ночлега, прибавила она, поникнув головой.

«Странная женщина», подумал Мортон. Оба они довольно долго молчали. Мортон даже незаметно самому себе погрузился было в свои думы, и вдруг невольно вздрогнул от её голоса…

– Послушайте, вы!.. Как же мне пройти кратчайшим путем в ваш городок? спросила бледная женщина.

– Надо свернуть с большой дороги направо и идти все лесочком.

– Ну, а потом?

– Потом вдоль полотна железной дороги.

– Сколько миль?

– Миль?… миль этак пять, шесть; да не больше.

– Далеко однако.

– Вы устали?

– Да.

– Отдохните; здесь вас никто не стеснит.

– Вы позволяете?

Мортон сконфузившись подумал: «что за язва!..»

– Странный вы человек; видно по всему что вы дикарь и не привыкли бывать в женском обществе.

– Да, вы правы, я отвык от женского общества, и если сознаться, то чувствую себя не в своей тарелке, хотя не прочь услужить вам.

– Вы кто такой: фермер, работник-поденщик или просто tramp?¹³

– Я?… бродяга?… Нет… нет… Я…

– В таком случае, значит, вы не бродяга, извините меня и сделайте мне одно одолжение…

– Что прикажете?

– Уходите или садитесь, а то вы торчите предо мной точно пугало.

– Могу уйти если желаете.

– Не обижайтесь, но я, знаете, сама отвыкла от мужского общества и, по правде сказать, ненавижу ваш пол. Подождите! Скажу вам откровенно что несмотря на вашу дикость и… и застенчивость вы смахиваете на честного малого. Не так ли?

– Видит Бог что мне очень трудно ответить вам на это. Очень… очень трудно!

Лицо Мортона зарделось, он присел на скамью, понурил голову и не двигался. При этом он подумал: «Имеет ли право каторжник назваться честным человеком, хотя б и в самом деле был честен?..»

– Тон ваш убеждает меня что вы очень несчастный человек, ну, а несчастные большею частию бывают честные люди.

– Благодарю вас, вы не так желчны как я предполагал. Клянусь вам что я против вас ничего худого не замышляю.

– Да что же можете вы мне сделать худого?! Все что мущина мог сделать мне скверного уже было сделано раньше.

Странная собеседница Мортона пристально посмотрела на «несчастнаго», привстала немного и протянула ему руку со словами:

– Я вам верю. Если вам мое общество не надоело, потолкуем, а потом разойдемся: вы домой… в городок к вашему очагу, а я… куда толкнет меня судьба…

Мортон робко пожал руку бледной женщины и глядел в каком-то недоумении на съежившуюся фигуру своей загадочной соседки. Опять настала маленькая пауза. О чем думали эти странные люди: эта раздраженная ненавистника мущин и этот всеми забытый мущина? Мортон первый прервал молчание и обращаясь к мизантропу в ватерпруфе спросил надтреснутым голосом:

– Неужели и вы – несчастная, одинокая и всеми забытая?!.. Или вы просто хандрите… досадуете на временную неудачу, пожалуй капризничаете?

– Да, я несчастна и забыта.

– Вы верно лишились мужа?

– Разве только вдовы бывают несчастны и забыты?.. Вы плохой отгадчик, хотя крайне любопытны.

– Не упрекайте, я спрашиваю только из участия. Ах, еслибы вы знали, как мне приятно поговорить, видеть пред собою….

Мортон внезапно оборвал свои излияния, страшась как бы не выдать себя настолько чтоб она могла воскликнуть: «Вы наверно отсидевший каторжник и отпущенник из Синг-Синга?…» Его даже в жар бросило, он снял шляпу и обнажил остриженную голову с черными волосами, которые искрились серебристым инеем при лунном свете. Соседка Мортона поглядела на него.

– Сколько вам лет? лениво спросила она.

– В октябре будет сорок два.

– Рано же вы поседели! Больны были?

– Я? болен?… Никогда!.. Разве я похож на больного?

Мортон встал и выпрямился, его атлетическая фигура отразилась гигантскою, уродливою тенью на леске небольшой площадки около могилы. Лунный свет прямо падал на меланхолическое бронзовое лицо.

– Я ошиблась. Теперь вижу что вас не обделила матушка природа.

Мортон почесал себе затылок и улыбаясь доказал два ряда блестящих белых зубов.

– А вот я, как видите, не могу похвастать богатством сил или здоровьем.

– За то вы молоды.

– Ну, не очень; правда, мне тридцать лет, но я уже чувствую старость за плечами.

– Это не годы, не болезнь и не бедность, а горе ваше сказывается.

– Да… да, горе… тихо прошептала она.

– Неужели у вас нет никого из близких людей?

– Никого. И слава Богу! В людях мне еще хуже…

– Как?

– Таким женщинам как я нельзя связывать свою постылую и разбитую жизнь с другими людьми.

– Анадежда за лучшую будущность?…

– За могилой что ли? Глупость!.. За могилой кончается всякий бред.

– Нет, здесь на земле… среди людской толпы.

– Среди людей-то именно мне и не найти того что я потеряла. И я была как и все, и я дышала свободно толкаясь в толпе, была полезна; но все это миновало и если что осталось, то один бесконечный след… мучительное сознание…

– Чего?

– Об этом меня не спрашивайте… Да и к чему? Наше случайное знакомство скоро прекратится само собой.

– Да, встретились и разошлись, это общий удел всех людей, но неужели вас не интересует, хотя бы из женского любопытства, кто был ваш собеседник?

– Как вам сказать? я не любопытна, а впрочем вы достаточно отрекомендовали себя, и для меня этого вполне достаточно. Я верю что вы хороший человек, хотя чувствую что эти седины могли бы выдать и вашу тайну, жаль только что они молчат… или нет, что я говорю? Лучше что они молчат.

– Вы подозреваете что-то?

– Успокойтесь, я ничего не подозреваю, но убеждена что вы не из числа обыкновенных людей. Ваше лицо и эти следы затаенного глубокого горя выдают вас. Извините, но душа ваша не безоблачна… Что ж, я сама не счастливее вас. И у меня на душе тяготеет вечная ночь. На чистоту и белизну лица не полагайтесь; это маска, обман!..

Мортон вскочил и схватился за грудь; его трясло как в лихорадке. Блужающий взгляд его остановился на лице грустной бледной женщины, которая с участием смотрела на него. Слабая улыбка (первая в эту длинную ночь) скользила по усталому бледному лицу незнакомки. Она тихо положила свою правую руку на широкое плечо Мортона.

– Простите меня, я увлеклась и вижу что мой желчный необузданный язык разбередил глубокия раны. Скажите мне на прощание что вы меня прощаете и что в вашей памяти обо мне останется все кроме упрека.

– Я буду вспоминать о вас с благодарностью и с уважением!

– Даже с уважением? сказала она, качая головой, – не спрашивая: достойна ли я? Ребенок вы, большой ребенок!

– Что мне за дело кто вы такая. Я сам не великая птица и… уверен что я гораздо хуже вас. Вы убитая горем, ожесточенная и кем-то обиженная женщина, вот и все! А я… я…

Мортон схватил себя за голову и отвернулся.

– Что с вами? Какой вы странный! Ведь я ничего от вас не требую, никаких признаний. Верьте, не нам осуждать друг друга… Что касается людей, они кажется давно осудили нас. Я не ропщу на судьбу и знаю что все мною вынесенное не есть еще искупление, так как моя совесть никогда не освободит меня от той кары которую я сама на себя наложила.

– Аминь, аминь! прошептал Мортон, и с какою-то лихорадочною поспешностью заговорил: – Сама судьба… Сам Бог послал вас сюда… к могиле этого Индийца! Теперь и я вижу что у меня есть близкая человеческая душа. Скажите откровенно: куда вы идете? Мне все равно куда я пойду: на север, юг, запад или восток… да, мне все равно!

– Мне тем более. Что жь, пойдемте, улыбнулась бледная женщина, – пора и нам преклонить где-нибудь усталые головы.

– Пора, пора, я полагаю что скоро наступит утро; смотрите как на востоке рдеет…

– Дайте мне вашу руку. У нас много общего. Поверьте, еслиб я видела в вас закоснелого человека, то я никогда бы не потратила столько слов, несмотря на то что и я жаждала услышать людскую речь! Я чувствую что ужасно утомилась… меня еле держат ноги… дайте мне вашу руку и пойдемте в город, а там вы поможете мне отыскать конуру и койку.

– Идемте, если нужно будет, то я вас понесу на руках.

– Ну, это едва ли понадобится! улыбалась бледная женщина, опираясь на мускулистую руку.

Они побрели молча к большой дороге.

– Мэм!¹⁴ сказал Мортон на ходу после долгой паузы.

– А?

– Меня зовут Чарлз Мортон, я родом из Чикого.

– Вот как! ну, а меня зовут мисс Корнелией Форсайт, я из Бостона.

– Мисс Форсайт, поверьте что Чарлз Мортон будет достоин вашего доверия.

– Мистер Мортон, я постараюсь отблагодарить вас за все что вы мне сделали и еще сделаете в качестве любезного кавалера и попутчика.

– Я вас не оставлю пока не буду убежден что вы обойдетесь без моей посильной помощи и защиты.

– Пусть будет по вашему. Я вижу что само небо подослало вас ко мне в эту знаменательную минуту моей жизни. Я ничего не ищу… не требую, кроме разве тихой обители и уединения вдали от людей и их суеты.

– Как, вы хотите совсем удалиться от света?!

– Быть-может, если на то будет воля Божия.

– Да будет воля Божия, сказал Мортон, благоговейно снимая левою рукой шляпу.

Необыкновенная парочка шла медленною поступью и вскоре оставили за собою «могилу Индийца». Пред ними в утреннем ветерке шумел небольшой лесок, за которым был расположен городок Синг-Гилл. На большой дороге, при первом блеске восходящего солнца, показались пешеходы, пастух со стадом коров, разные повозки и бэгги. Мортон, ведя под руку свою попутчицу, часто поглядывал на нее сбоку и старался идти медленнее, хотя ему было очень трудно идти в ногу с усталою масс Форсайт.

– Однако мы с вами плохо спелась и видно что ни вы, ни я не привыкли ходит так как вообще ходят другие люди, проговорила мисс Форсайт.

– Да, я что-то немножко поотвык; ноги у меня железные, но словно без винтов и гаек.

– Смотрите чтобы нас не осмеяли в городке.

– Пускай смеются, от этого я полагаю мы с вами не будем шагать хуже.

– Это верно, но меня это мало смущает… А вот другое обстоятельство, это наши безобразные костюмы. Взгляните, на кого мы похожи? Я в этом балахоне и допотопной шляпе, а вы… вы… Ха, ха, ха!

Масс Форсайт торопливо постаралась удержать смех и закашляла.

– Что, я?.. Неужели я так смешно одет!

– Не казисто; вы точно долговязый школьник на которого напялили одежду меньшего брата.

– Что ж делать коли мои благодетели, отпуская меня на все четыре стороны, не позаботились о костюме?!

– В городке, я полагаю, можно будет экипироваться поприличнее. Смотрите как этот краснорожий малый с корзинкой смотрит на нас!

– Да, протянул Мортон, – он даже смеется… Но, успокойтесь, это я кажусь ему таким смешным. Да, ну их!.. Стоит ли обращать внимание на каждого проходящего зубоскала.

После некоторого молчания Мортон, крякнув раза два, спросил не спеша:

– Скажите, мисс Форсайт, есть ли у вас какие-нибудь средства?

– Да, я кое-что скопила. Более трехсот долларов.

– Немного, нынче жизнь очень вздорожала.

– Мне многого не нужно, я полагаю что мне хватит этой суммы пока я найду себе занятия.

– Вы ремесленница?

– Нет, я была прежде учительницей.

– А я механик и слесарь, мисс.

– Хорошее ремесло. Вы не пропадете.

– Вам не любопытно знать почему я попал в такое положение?

Мисс Форсайт из Бостона посмотрела на Мортона и с сериозным выражением на лице возразила:

– Понимаю, вы хотите расказать вашу историю с тем чтоб и я…

– О, нет… нет!

– Тогда же зачем и вам исповедываться?.. Да и не все ли равно что вы сделали.

– Вы правы мисс, я об этом и не подумал.

– Важно вот что: как вы согрешили из мести, злобы, или…

Мисс Форсайт затруднялась по-видимому найти еще какую-либо подходящую степень мотивов.

– Я согрешил без умысла… после нанесенного мне тяжкого оскорбления, пояснил тихо Мортон.

Мисс Форсайт как-то легко вздохнула и приветливо посмотрела на Мортона.

– Я тоже! неожиданно ответила она, – но только с умыслом. Вы пожалуй счастливее меня в этом случае…

– Умоляю вас, не будем больше говорить о прошлом.

– Не будем пожалуй, но от этого на душе легче не станет. Отнимите у меня мою совесть, тогда я все забуду и навсегда.

– Это невозможно, проговорил Мортон грустно качая головой.

– Да, это невозможно! Вот и будем мыкаться по белому свету с нашею вечною внутреннею пыткой, без отдыха и покоя! Что из того что люди может-быть простят? Разве им дано свыше право прощать? За такие преступления как мое нельзя ожидать полного прощения на земле.

– Ну, а там?..

Мортон указал на небо.

– Да, если мы сподобимся безропотно снести свое бремя до той минуты когда Господь велит ангелу смерти принять наши раскаявшиеся души. Легче отсидеть век в тюрьме чем сознавать себя виновным…

– Это ваше убеждение?

– Не убеждение, а вера! проговорила с ударением на последнем слове мисс Форсайт.

Увлекшись разговором они незаметно себе дошли до небольшего беленького двухэтажного дома с красною крышей и зелеными оконными ставнями. Домик прилегал к лесной тропе и отличался тем что над широким входом с шестью ступеньками красовалась большая вывеска с заманчивою надписью: «счастье и отдых прохожаго». Около домика стояли две повозки та один (неизбежный для всех деревенских жителей Штатов) бэгги на высоких колесах.

– Мисс Форсайт, вот какая-то таверна! сказал Мортон, указывая на беленький домик.

Мисс Форсайт устало подняла голову и посмотрела вскользь на вывеску:

– Может-быть просто кабачек; тогда мне там нечего делать.

– Нет, не кабачек; если на вывеске биллиард, то это не кабачек, а таверна или просто постоялый двор на перепутья между Синг-Гиллом и Нью-Йорком. Войдемте отдохнуть.

– Как хотите; я признаться из сил выбилась.

Мортон не ошибся: «кабачек» оказался таверной, которую содержал бывший каторжник, добродушный и услужливый «Джо».

Минуту спустя Мортон, ведя под руку свою даму, вошел в шумный bar-room (буфет) таверны.

VI. Таверна Счастье и Отдохновение Прохожого

Известный «отель» не менее известного Джо Сниффа был открыт для пеших и конных гостей круглый год в течение дня и ночи. Мортон входя со своею спутницей в «буфетный зал» таверны увидал у стойки целую толпу самого разнокалиберного народа. За буфетом хозяйничал помощник Сниффа, Ирландец Падди О'Райян, рыжеватый коренастый малый лет тридцати, который то и дело хватался за бутылки, оделяя гостей разными крепкими напитками в роде: виски, олд-рай-бранди, айриш роля и т. д. Падди заправлял таверной по ночам, то-есть с полуночи до шести часов утра, пока отдыхал его патрон. Буфет представлял большую пеструю комнату, по середине которой стоял, неизбежный в Америке, огромный глиняный spittnon (плевальница); направо от входа был расположен liar, или прилавок, а на левой стороне комнаты с невозможно пестрыми обоями стояло несколько столиков и стульев. По стенам виднелись разные дешевые олеографии и портреты президентов, Вашингтона, Линкольна и генерала Гранта; под ними красовались пестрые картинки с изображениями известных боксеров, знаменитых рысаков: Dexter, Mayflower и а также изображения яхт Henriette и Columbian Star. Над зеркально-стеклянным продолговатым шкафом орехового буфета были расставлены чучела призовых драчунов-бульдогов, крысоловок и большое чучело горного калифорнийского орла с распростертыми крыльями. К раздвижным дверцам буфетного шкафа были прикреплены два плаката с надписями на первом: «No trust» («Нет кредита»), а на другом: «Ешьте, пейте и угощайтесь, но не забывайте платить за все Джо Сниффу, которому ничего даром не дают…» Около буфетчика Падди суетился его подручный, мальчуган лет шестнадцати, с плутоватою смазливою физиономией и бойкими карими глазами, который «делал стойку» (выражение Сниффа) над гостями, дабы тот или другой не улепетнул из таверны ранее уплаты за съеденное или выпитое, несмотря на выразительное внушение в виде второго плаката с характерною надписью. Плутоватый Фиппс¹⁵ видел и слышал все и всегда, кстати и некстати; так и теперь, когда вошел незнакомый джентльмен, под руку с дамой, буфетный пойнтер обратился к Ирландцу со словами:

– Смотри, Падди, к нам пожаловали новые гости и кажется не здешние. Вот пугалы-то!.. Не нищие ли?…

Затем Фиппс подбежал к Мортону и спросил его:

– Что вам угодно?

– Отдохнуть и позавтракать.

– Здесь, в буфете отдыхать нельзя, за то выпить сколько в горло влезет, лишь бы деньги были.

– Уйдемте отсюда, тихо сказала усталая мисс Форсайт.

– Зачем уходить, мам, бойко вмешался Фиппс, – вы можете занять отдельную комнату на верху.

– Нам нужно две отдельные комнаты, пояснил Мортон.

– Извольте хоть все шесть, у нас они все пустеют, так как гости разъехались по домам и на камп-митипг «братьев Христа» в Йонкерс-Плен. Вы не методисты?

– Нет. Покажите нам комнаты, молодой человек, и постарайтесь дать удобную и хорошую кровать для этой леди.

– Я вам дам такой пуховик что самой жене президента будет завидно. Пошевеливайте только ходулями и следуйте за мною на верх.

– Пойдемте скорей отсюда, мне что-то тошно; здесь ужасно разит водкой, сказала мисс Форсайт.

– Конечно, не кислым молоком и не шоколатом, мисс, на то и bar-room чтобы спирт лился рекой в глотки, вставил Фиппс улыбаясь.

– Ведите! сердито сказал Мортон, сверкнув глазами на болтливого и фамильярного Фиппса, который тихо насвистывая лесенку «Shofly, don't bodder me!» указал новым пришельцам рукой направо. Мортон и его дама пошли за ним во второй этаж; отворив дверь одной уютной, светлой и «веселенькой» комнаты, Фиппс сказал:

– Это для вас, мам, доллар в сутки.

– Вам нравится? сказал Мортон.

– Чего же еще! Послушайте, скажите правду, спокойно у вас в отеле?

– Еще бы! у вас тише чем в Синг-Сингском отеле, а там, говорят, тихо как в могиле. Теперь я покажу вам вашу комнату, сар! сказал Фиппс Мортону, который ввел свою спутницу чрез порог в комнату.

– Хорошо. Я скоро к вам вернусь, обратился тот к мисс Форсайт, – и если хотите, позавтракаем вместе.

– Непременно. Дайте мне только умыться… У вас есть женская прислуга? спросила она Фиппса:

– Есть, я пришлю к вам вашу красавицу Нукси; она хот ведьма, то-есть чортова кума, но служит лучше дюжины ирландских лентяек с растрепанными патлами.

– Мне все равно, пришлите вашу Нукси. Пока до свидания, Мортон. Приходите через полчаса.

– Ну, пойдемте, сэр, мне некогда с вами нянчиться, надо в буфетной стойку держать над охотниками полировать на счет Прусского короля.

С этими словами Фиппс побежал вдоль корридора, а за ним не торопясь пошел Мортон, притворив в плотную за собой дверь комнаты мисс Форсайт.

– Halloh, сар!.. сюда! вот ваши палаты, закричал Фиппс в конце корридора.

Мортон вошел в узенькую конуру с одним окном, в которое можно было любоваться леском.

– Нукси и к вам прилезет, только смотрите не влюбитесь, а то её ревнивый кум рожками-то своими решето из вас сделает.

– Убирайтесь, молодой человек, и не чешите языка точно пьяная прачка, отрезал Мортон, снимая свою ветхую жакетку и бросая ее на кровать с пестрым пикейным одеялом;

– О! да вы не из ласковых, сар, что жь, могу и убраться…

Спустившись вниз, Фиппс доложил рыжему буфетчику что «великан от Барнума» и «бледнолицая крошка» не муж с женой и что они заняли две отдельные комнаты:

– Багаж у них есть? спросил Падди, наливая стакан рому какому-то бородачу.

– Какже: башки набитые трухой, да ходули, все это несомненно собственное.

– А деньги?

– Надо полагать есть; впрочем, едва ли миллионы.

– Следи за ними, хуже нет гостей как, безбагажники.

– Не беспокойтесь… Эх, выспаться бы теперь!.. Устал я что-то.

Фиппс зевал во весь рот.

– Успеешь. Снеси-ка эти стаканчики в кухню и отдай вымыть их. Ну, шевелись, соня!..

Фиппс юркнул под буфет, и держа корзинку со стаканами в руках, спустился широким люком в подвал, где помещалась кухня таверны.

Народ все прибывал, в особенности окрестные фермеры, огородники, пастухи, погонщики с буксирных барок и прочий трудовой люд. Падди торговал бойко, еще бойчее пили гости, споря на лету о политике и разных буйных стачках в Нью-Йорке.

По уходе Мортона мисс Форсайт сняла безобразную соломенную шляпу и ватерпруф, и в ожидании прихода «чортовой кумы» кинулась на мягкую широкую постель. Усталые веки её тяжело опустились, и незаметно подкралась минута забытья, той неодолимой дремоты что после бессонной ночи налетает краткими мгновениями, чередуясь с такими же краткими проблесками окружающей действительности. Мисс Форсайт попыталась открыть глаза, но комната только на миг словно в тумане промелькнула её глазах и снова исчезла. Вместо неё кротко засияла луна сквозь ветви деревьев над тихими водами Гудзона с длинным лунным столбом в темном зеркале вод, а зеленая листва шелестит с каким-то загадочным шорохом, словно нашептывая что-то и вот в самом деле отчетливо слышится слова: «спи, спи, моя голубка!..» Мисс Форсайт быстро открыла глаза и в страшном испуге на миг онемела. Над нею близехонько наклонялась чья-то страшная рожа, сплошь выпачканная сажей, скаля зубы и ворочая огромными белками глаз под курчавою шапкой черного барашка…

Корнелии мгновенно пришли в голову все расказы о членах шайки Куклуксклана,¹⁶ она крикнула на всю комнату, но рожа взвизгнула еще громче и отскочила от постели, очевидно перепуганная не меньше самой мисс Форсайт.

– Иисусе сладчайший!.. залепетала она довольно пронзительным голосом, – чего же вы так всполошились, мисс? Здравствуйте, красавица моя!.. Это я… Нукси… здешняя служанка. Что прикажете?

Корнелия слабо улыбнулась, приходя в себя.

– Здравствуйте, моя милая; дайте мне воды, я хочу умыться.

– А вот, пожалуйте к умывальному шкафчику, там вы все найдете, моя красавица.

Мисс Форсайт молча встала и подошла к тому углу где стоял умывальник.

– О, Боже мой, Боже мой, да какая же вы бледная и изнуренная, мисс, что это с вами? Не больны ли вы? воскликнула Нукси.

– Устала… очень устала.

– Пополощитесь, моя красотка, а потом я уложу вас спать, и ангелы небесные убаюкают вас и дадут вам отдых тела и покой души… Ох, ох! вижу что вы не богаты счастьем и радостями этой бренной жизни.

Мисс Форсайт не возражала, обливая лицо и голову водой, потом распустила свои густые волнистые волосы и сказала негритянке:

– Голубушка, откройте этот сак и поищите гребенку.

Нукси бросилась к столу и начала шарить в дорожном мешке:

– Извольте, дорогая мисс; садитесь, я вас сейчас причешу… Ах! да у вас настоящая ранняя зима на голове. Седин-то сколько! О, мисс..! мисс!

– Как, разве я поседела?!

Мисс Форсайт бросилась к зеркалу, взглянула и ахнула… Она увидела что все темя и виски её были покрыты частыми серебристыми ниточками. Горькая улыбка скользнула по исхудалому лицу.

– Что жь, моя милая, ведь ничего не поделаешь! пора… мне уже тридцатый год идет.

– Раненько, дорогая моя мисс, седеть-то. Вот посмотрите на меня какая у меня смоляная мочалка, сказала Нукси, ткнув кулаком в свою мохнатую и курчавую шевелюру, которая так недавно еще показалась Корнелии бараньею шапкой. – Я-я-их!¹⁷ А мне ведь будет годков сорок с хвостиком. Притом я девица, и могу сказать что приличная девица, чиста как снежинка на зимнем поле. О, Нукси никогда не позволяла себе увлекаться… О! никогда, мисс, это знают ангелы небесные которые охраняли бедную чернушку. Ну, да что я заболталась! Садитесь, мисс, я устрою вам такую прическу, на славу! Хотите по модному? Гнездом или пробочником с шишкой?

– Нет, голубушка, нельзя ли попроще?… сказала мисс Форсайт, садясь на табурет по середине комнаты.

Услужливая Нукси начала расплетать длинную густую косу. Черные руки проворно скользили в прядях волос бледной мисс, которая молча сидела наклонив голову.

– Ну, полюбуйтесь, моя красавица, вот вам и зеркало!

Мисс Форсайт внимательно стала рассматривать свой облик. «Боже, как я изменилась»! невольно проговорила она в полголоса.

– Ну, будет любоваться, мисс, вы точно с роду зеркала-то не видывали.

– Да, моя милая, давно… очень давно я не видала своего лица, сказала бледная мисс из Бостона.

– Значит вы не кокетка и не занимались собою… Ну, теперь ваша головка причесана и приглашена, хоть сейчас на пикник поезжайте! Вы любите танцовать, мисс?

– Нет.

– А я вот очень любила, и не так давно еще прыгала точно молодая коза, но когда наш благочестивый проповедник растолковал нам что пляс это утеха дьяволам, я бросила танцы навсегда.

– У вас можно позавтракать?

– Можно, мисс; наша кухарка Бриджет мастерица; что прикажете?

– Подождите немного пока придет один джентльмен, он будет завтракать тоже.

– Ваш родственник?

– Нет.

– А… а! Я-я-их! женишок стало-быть?

Нукси оскалила зубы.

Кто-то постучался в двери.

– Войдите! сказала мисс Форсайт.

В комнату вошел Мортон со свежим и гладко-выбритым лицом.

Нукси смотрела на него с полуоткрытым ртом.

– Вы что будете кушать? спросила мисс Форсайт.

– Все что вам угодно.

– Ну, на мой вкус не полагайтесь, я давно привыкла к одному и тому же меню…

– Вы служанка? быстро спросил Мортон.

– Да, я Нукси, здешняя горничная для приезжих леди, и вам могу служить, сэр.

– Закажите мне: чаю, кружку парного молока, яичницу, бифстек и если можно то кукурузные лепешки с патокой.

– Можно… можно, сар, а вам, мисс?

– Яичницу, чаю и хлеба с маслом.

– Бегу, минут чрез десять все будет готово и подано.

Жирная Нукси тяжело в перевалочку поплелась к выходу.

– Ну, вот мы и под крышей, мисс! У вас здесь чисто и уютно.

– Да, слава Богу, я довольна. Садитесь, мистер Мортон.

Мортон сел и молча украдкою поглядывал на свою попутчицу. Его видимо озадачило одно обстоятельство: он понять не мог каким образом в течение целой ночи он не заметил того что теперь так резко бросалось ему в глаза: бледная мисс из Бостона, несмотря на свою худобу и сильную проседь, была положительная красавица, словно выточенная из мрамора античным резцом, и эта красота еще возвышалась идеальным выражением, какой-то девственной чистоты с несомненным преобладанием духа над плотью.

– Что мы будем делать после завтрака? спросила мисс Форсайт, прерывая довольно долгое молчание.

– Вы вероятно уснете вплоть до обеда, а я отправлюсь в городок на рекогносцировку; хочу поискать портного, а для вас модистку.

– Ах, да пожалуста, а то, право, совестно отправляться дальше в таких тряпках.

Нукси немилосердо стуча башмаками ввалилась в комнату с огромным подносом, на котором были расставлены заказанные блюда.

Мортон помог ей расставить посуду, и придвинув кресло к столу, просил мисс Форсайт сесть.

– Ну, я полагаю что я теперь буду здесь лишняя: кушать вам придется, мисс и сар, а не мне; пока до свидания. За посудой я зайду потом.

– Не раньше обеда, потому что мисс ляжет, и я бы желал чтобы никто не тревожил ее. Слышите?

– Ни… ни! я никого не впущу сюда.

Нукси вышла. Мортон и его дама ели молча и с удовольствием пили чай.

– Давно я не едал таких corncakes!¹⁸ воскликнул Мортон, уплетая мучное. – А все-таки в городке было бы лучше остановиться, для вас в особенности.

– Все равно, лишь бы под крышей и на койке.

– Вы не прихотливы.

– Прежде мои вкусы, желания и капризы были очень развиты, бесконечны и эксцентричны, ну, а теперь я давно уже забыла все.

– Бог даст когда-нибудь опять заживете по старому. Вы еще имеете полное право кредитоваться у счастья и требовать то что жизнь не дала или вернее опоздала дать вам.

– Ну, едва ли! улыбнулась мисс Форсайт. – Мы с вами кажется вышли в тираж; по крайней мере мой нумер.

После завтрака Мортон спешил откланяться чтобы дать покой усталой мисс Форсайт.

– Пока до свидания, сказала она, – хотите, будем вместе обедать?

– Непременно. Что может быть печальнее обеда в одиночку.

– Не привыкайте, однако; завтра вам все-таки придется обедать одному или с толпой.

– Как!

– Странный вы человек, надо же нам и расстаться…

– А наш уговор?

– Вы теперь свободны, так как вы меня пристроили и водворили здесь. Я никуда не спешу и проживу здесь до тех пор пока отдохну окончательно. Вам же надо отправляться дальше и идти навстречу новой трудовой жизни, тем более что вы верите в вашу звезду. Дай Бог чтобы вы не разочаровались раньше чем следует.

Мортон пожал её исхудалую руку и задумчиво направился к буфету. Там уже кипела денная работа За стойкой, вместо рыжого Падди, теперь стоял сильно плешивый толстяк с красным носом на добродушном румяном лице, с заплывшими глазками и двухэтажным подбородком, одетый как-то весь на распашку, живой двойник Фальстафа. Как бы ради вящего сходства, возле него вертелось некоторое подобие и мистрис Квикли в челаде с пунцовыми лентами.

– Вы хозяин таверны? спросил Мортон, подходя.

– Пока я, что же дальше? ответил толстяк, пристально глядя на вошедшего.

– Я ваш жилец и желал бы с вами переговорить.

– Это вы приехали рано утром с дамой?

– Я.

Толстяк протянул Мортону руку и спросил:

– Как поживаете?… Не хотите ли хватить утреннюю порцию виски для воодушевления?

– Благодарю вас, не пью.

– Хорошее дело для вас, но для меня…

– Отчего же, это не помешает вам выпить за мое здоровье и на мой счет.

– Извольте! Сюзи, налей мне ромку, да получше! обратился трактирщик к жене. – Вас как зовут, сэр? спросил он, выдав залпом ром и запивая его водой.

– Мортон.

– А меня Снифф… Джо Снифф, слыхали? Нет? Ну, все равно, а вы откуда приехали?

– Из… из Альбани, ответил, заикаясь, Мортов. – Я хотел переговорить с вами насчет моей дамы; она не так здорова; позаботьтесь чтоб ее никто не потревожил наверху; она теперь спит.

– Лишния слова; у меня в доме никто не посмеет беспокоить женщину, особенно больную.

– Могу я нанять подводу чтобы доехать до городка и обратно?

– Можете, но лучше пройдитесь леском, не далеко, всего три мили.

– Ладно; у вас когда бывает обед?

– А когда голод в желудке моих гостей поднимет возню и забьет тревогу. Часов не знаем; хотите, обедайте хоть сейчас.

– Нет, часа в три или четыре.

– All right! Послушайте, мне говорили что ни у вас, ни у вашей знакомой нет никакого багажа, правда?

– Правда, ответил немного конфузясь Мортон.

– Налегке, значит?

– Я вот оставлю вам в залог двадцать пять долларов за себя и за больную леди до уплаты по первым счетам; коли не хватит, добавлю.

Снифф просиял, услыхав что у Мортона были деньги; но когда тот, засунув руку в карман жакетки, вынул оттуда ящичек и поставив его на прилавок, открыл отодвижную крышечку, трактирщик быстро схватил Мортона за руку и сказал:

– Полноте, полноте, к чему это? Спрячьте ваши деньги, я вам верю, Снифф не закладчик и не живодер! Кушайте; пейте и кутите сколько угодно, всегда успеем сосчитаться.

Снифф протянул Мортону руку, тот крепко пожал ее.

– А теперь ужь как хотите, извольте выпить с Джо Сниффом. Я вам налью винца; шерри или кларету?

– Лучше шерри.

– Сюзи, налей этому джентльмену старого шерри, а мне рому. Живей! Вы курите?

– Прежде курил, а теперь поотстал немного.

– Сюзи, подай нам две хорошие гаванские сигары.

Новые знакомые чокнулись и закурили сигары.

– У вас дело есть в городке? спросил Снифф.

– Да, хочу отыскать портного для себя и модистку для моей знакомой.

– Ага, понимаю! хотите прифрантиться немного? Дело… дело. Вот что я вам посоветую: отыщите в Синг-Гилле, на Линкольновой улице, продавца готового платья Дана Пинкертона и скажите ему что я вас послал к нему, только и всего. Прислал, мол, старичина Джо, только и всего. Что касается портнихи, то Пинкертон свезет вас к ней, а моя добрая жена поможет вам сделать покупки в Синг-Гилле. Так, Сюзи?

– Ну, понятно, мой друг.

– Благодарю вас, мистрис Снифф, от имени…

Мортон спохватился и не выговорил имени своей спутницы.

– Отправляйтесь и не забудьте: Линкольнова улица, Даниель Пинкертон. Ах, да! послушайте, Мортон, не лучше ли вам оставить деньги у меня в кассе на сохранение, к чему вам таскать их с собою.

– Пожалуй, возьмите ящичек и спрячьте.

Снифф взяв ящичек опросил:

– Сколько здесь денег?

– 800 долларов слишком.

Мортон вынул из пачки стодолларовую ассигнацию и еще несколько ассигнаций помельче.

– Вы не бойтесь Мортон, ваши трудовые деньги будут целы, твердо проговорил Снифф.

– Я не сомневаюсь; вы отгадали, Снифф, эти деньги действительно трудовые. До свидания!

– Доброго пути и возвращайтесь скорее, отозвался добродушный хозяин таверны, провожая Мортона глазами до выхода.

– Сюзи, молодец-то должно-быть крупного калибра… тихо сказал он жене.

– Ты полагаешь?

– Уверен.

– Он одаако не похож на этих, с горы…

– Так-то так, но он оттуда и не дальше как со вчерашнего вечера.

– А она, как ты думаешь?

– Кто ж ее знает, может быть приехала встретить этого рослого силача.

Мистрис Саифф скорчила постное лицо и покачала головой, так что ярко пунцовый бант за чепце задрыгал колыхаясь в обе стороны.

– Ты почему узнал что он-то с горы?.

– Уж такие глаза у меня волшебные! Однако, я пойду на верх и спрячу это чужое добро подальше… Видно что этот Мортон не из мошенников, а то он не стал бы доверять такую сумму совершенно незнакомому человеку. Ты, моя голубка, прикажи Нукси, чтоб она внимательнее прислуживала этой мисс; кто ее знает что она за птица… Эх, эх!..

Снифф побрел вздыхая на верх, к себе в спальню, где стоял лакированный массивный железный safe (несгараемый шкаф).

VII. Семья Сниффа

Мортон, выйдя из таверны, повернул к лесочку направо и бодро зашагал по широко протоптанной тропе, минуя шоссе которое вело в живописный и веселенький городок Синг-Гилл. «Славный парень, этот Снифф!» думал он, входя под сень деревьев. По дороге Мортон сломал прямой сук ельника и на скорую руку без ножа смастерил себе кое-как палку для опоры.

«Бедная, бедная мисс Форсайт, как ей трудно живется», размышлял Мортон. «Что она-то сделала чтобы так мучиться и терзаться совестью? Бедная, так жаль ее!.. Досадно мне что я не могу помочь… утешить. Ну, куда она пойдет одна?»… Еще долго думал Мортон о мисс Форсайт, временно забывая собственное одиночество. Лесная тень, аромат листвы и отрадная тишь ободрили Мортона, который из-за чащи зеленого леса увидел на широкой поляне среди роскошных нив и растительности озаренную солнцем кирпичную готическую башню церкви с сияющим крестом. Вокруг церкви ютились небольшие домики граждан Синг-Гилла. Четверть часа спустя Мортон шагал по чистенькой шоссированной улице городка, и встретив какого-то мальчика с веслами, спросил его:

– Где тут Линкольнова улица и лавка торговца готовым платьем, Пинкертона?

– Идите прямо и сверните в улицу налево: лавка Пинкертона будет направо в большом сером деревянном доме с желтою крышей и зелеными ставнями.

– Благодарю!

Мортон пошел дальше и вскоре увидал пред собою дом с желтою крышей и вывеской: «Склад готовых модных платьев Д. Пинкертона.»

В лавке за конторкой стоял пожилой джентльмен с апатичным лицом.

– Вы мистер Пинкертон?

– Я, сэр; чем могу служить вам?

– Я желаю экипироваться поприличнее. Меня прислал сюда Джо Снифф.

– А! Вам стало-быть нужен кредит; с удовольствием.

– Ошибаетесь, я заплачу наличными.

– Тем лучше, я сделаю вам хорошую скидку: двадцать процентов. У меня с ним такой уговор.

– Мне нужна новая жакета, жилет, брюки и пальто-дустер (от пыли).

– Все есть, выбирайте, вот я сниму с вас мерочку; не беспокойтесь, у меня есть костюмы и на ваш молодецкий рост.

– Выберите костюм потемнее.

Пинкертон вмиг снял мерку и навалил потом целый ворох разного платья. Мортон выбирал недолго, и отложив что ему нужно было, спросил:

– У вас есть шляпы и сапоги?

– Все есть: и белье, галстуки, перчатки, духи и мыло…

– Вот белье это кстати. А вы позволите мне переодеться у вас в лавке?

– Понятно, я вам даже помогу; пожалуйте сюда за ширмы.

Чрез полчаса Мортон вышел из лавки настоящим франтом. От Пинкертона он узнал что на Союзной улице есть дамская портниха, мисс Петтикот, к которой Мортон немедленно отправился и разведал все что было нужно. Идя мимо часовщика, Мортон купил дешевые никкелевые часы и небольшое колечко с крошечным бриллиантиком за сорок долларов. Его тянуло к таверне и к той бледной, одинокой женщине которая в пучине житейского моря отрекалась ото всего, сжигая себя на медленном огне совести…

Саифф встретил Мортона с видимым удовольствием и сказал:

– Эге, да вы настоящий франт! Ну, что, довольны вы Пинкертоном?

– Благодарю вас, он настоящий джентльмен.

– Еще бы, коли он мой знакомый. Отлично! проговорил он озирая Мортона с ног до головы, – теперь вам не совестно будет покутить с самим президентом. Ну давайте, дружище, спрыснемте костюмчик как подобает таким порядочным людям как мы с вами. Плывите к буфету и попробуйте моего старого хереса, приглашал добродушный Свифф.

– За что это вы так расположены ко мне? опросил Мортон, стоя у буфета и держа стакан в руке.

– Хе, хе! За что? А вам-то какое дело? Полюбились вы мне, вот и все!

– Добрый вы человек, Снифф; спасибо вам от души что вы тепло отнеслись ко мне, а в особенности к моей знакомой.

– Ну будет вам языком реверансы гнуть, не надо… Совсем не кстати!.. Теперь чокнемтесь за здоровье мисс… как ее бишь зовут-то?

– Корнелия…

– Это имя, а фамилия?

– Форсайт.

– Да здравствует мисс Корнелия Форсайт!..

Друзья чокнулись. Хороший херес подействовал на Мортона, лицо его оживилось, а на поблекших серо-оливковых щеках появился легкий румянец, красивые темные глаза заискрились и зажглись новым огоньком. В зеркальных стеклах буфетного шкафа Мортон увидел отражение своей обновленной фигуры. «Надо отростить усы и бакенбарды, тогда я буду посолиднее», думал он, поправляя новый галстук который все подымался к подбородку. Снифф хлопотал за буфетом удовлетворяя своих гостей, а мистрис Снифф то и дело приготовляла разные прохладительные напитки и пунши под общим названием fancy drinks…

Мортон уселся за столиком у самого окна и стал смотреть за живописный пейзаж, затем углубился в думы и застыл опираясь на косяк открытого окна. Суета, говор, смех и шум в таверне его нисколько не тревожили; душевная тревога была сильнее и заглушала шум разношерстной толпы, которая беспечно толкалась вдоль буфета. В отворенные двери таверны то и дело входили и выходили; между прочими вошел белокурый парень лет тридцати, в высоких сапогах, с дерзким красноватым лицом, одетый в красную фланелевую рубашку, поверх которой болтался мешковатый серый пиджак.

– Здорово, Снифф! заорал вошедший, протягивая Сниффу огромную руку с толстыми пальцами.

Снифф удивился и поморщился.

– Здравствуйте, О'Лири, откуда?

– С горы, из богадельни для здоровых плутов.

– Опять сидели? Не хорошо, О'Лири.

– Сидел, дорогой мой, но на этот раз недолго: всего три годика. Пустяки! Ну, давайте выпьем рому.

Снифф налил Ирландцу большой стакан рому.

– Что у вас нового? спросил О'Лири.

– Все по старому, сухо ответил хозяин.

– И у меня тоже: отсижу срок – выхожу с достоинством на свободу, потом еду с удовольствием в этот проклятый Нью-Йорк, встречаю друзей и на радостях прокучиваю в неделю все что нажил под кнутом в Синг-Синге, потом шляюсь без гроша и понятно в конце концов начинаю греть руки в чужих карманах.

– Эх, О'Лири, пора вам сделаться честным человеком и взяться за труд.

– Успею, мне ведь всего тридцать лет с чем-то.

– Да, из которых вы провели лет десять в тюрьмах, а теперь даже дошли и до Синг-Синга.

– Не беда! За то привык… Давайте рому, я могу сегодня вылокать весь ваш погреб.

– Пейте, но с рассуждением, а главное ведите себя прилично.

– Фу, как строго! До каких же градусов можно у вас напиться?

– Пейте сколько вденет, заплатите и не забывайте что следующий поезд в Нью-Йорк отходит ровно в три часа.

– Торопиться-то некуда, дружище! Дайте погулять; ведь я сегодня утром только-что вышел из каменной могилы. Еще стакан рому, парочку сигар, – и я сокращусь.

– Постарайтесь так сократиться чтобы более никогда не возвращаться в эту местность.

– То-есть в тюрьму-то? Спасибо за совет… Сколько вам за все? Я бы еще выпил, да вы такой нерадушный.

– Доллар за все.

– Получите пять и сдайте что следует. Ну, а теперь прощайте, Снифф.

– Счастливого пути, сухо ответил Снифф, который терпеть не мог заслуженных и бывалых каторжников, а в особенности таких отпетых забулдыг как О'Лири. Ирландец этот, опытный карманщик и cracksman (специалисты воровства со взломом), принадлежал к этому типу нью-йоркских мошенников, которые открыто сознаются что тюрьма для них нечто в роде родительского дома. Они прямо говорят что тюрьмы на то и заведены чтоб их наполняли смелые плуты надувающие честных дураков. Пока Снифф вел с Ирландцем характерную беседу, Мортон, надумавшись до сыта, подошел к буфету и спросил себе сигару. Рослая фигура его бросилась в глаза О'Лири, который собирался было уйти.

– Hailoh! а вот и старый товарищ встретился!.. Здорово, приятель, вы когда вышли из отеля на горе? громко спросил О'Лири, протягивая руку ошеломленному Мортону.

Снифф покраснел и метнул сердитый взор на забулдыгу. Бедный Мортон стоял ни жив, ни мертв. Трое гостей у буфета с любопытством посмотрели на Мортона который однако не протянул руки Ирландцу.

– Что жь у вас язык присох к горлу что вы не отвечаете? Не стесняйтесь, приятель; эти джентльмены быть может сами оттуда же, а если не оттуда, то когда-нибудь…

– Замолчите, О'Лири, не смейте оскорблять моих гостей! словно выпалил Снифф, прыгнув через прилавок буфета.

– Чего молчать? Кто мне запретит приветствовать собрата по оружию?

Ирландец указал на Мортона.

– Я вас не знаю, тихо, но спокойно проговорил Мортон.

– То-есть не хотите знать? А грешно бы! Ведь я в Синг-Синге-то года три под ряд таскал вам в кузницу уголья. Не правда что ли? Вы работали в кузнице и слесарне, и если не ошибаюсь, то шли под № 36. Так ведь?

– Убирайтесь, О'Лири, разве вы не слышите что этот приезжий джентльмен вас не знает? Я могу засвидетельствовать что этот джентльмен никогда не был в Синг-Синге и что он приехал по делу в Синг-Гилл к моему родственнику.

Мортон в душе благодарил бравого Сниффа и конфузливо посмотрел на стоявших около него.

– Странно! А я так уверен был, пробормотал опешив О'Лири. – Ну, извините, я по просту сболтнул и хотел на радости выпить с вами рому.

– Я охотно с вами выпью, но вы напрасно клеймите меня, глухо возразил Мортон. – Мистер Свифф, налейте нам рому. – Я угощу этого джентльмена.

– Эх, золотое у вас сердце! Не пить вам следует с таким фертом, а вот что!

Свифф показал кулак и ткнул им раза два по воздуху, намекая на бокс.

– Ладно, учите! Я и сам не промах!..

Ирландец вытащил из-за голенища прямой широкий нож.

– Спрячьте это, мой друг, пейте и ступайте с миром! спокойно проговорил Мортон, кладя руку на плечо нахала.

– Я не вам грозил, я вижу что вы человек деликатный, но я не позволю такому как Свифф совать нос в моя дела…. Вы может-быть и в самом деле никогда не сидели на горе, хотя лицо у вас то самое… ну, да не в этом дело!.. Я хотел в сущности сказать что Сниффу-то нечего задирать нос, он ведь тоже из бывалых.

– Негодяй! Подлец! крикнула супруга Свифф.

Сам Снифф, покраснев от гнева, закричал:

– Не тебе, тюремная ирландская крыса, чернить и осуждать меня, после того как я десять лет живу честным трудом трактирщика! Вон, бродяга!.. не то я пущу тебе пулю в лоб!

И он вынул из буфета Кольтовский револьвер большего калибра. Мистрис Снифф бросилась к мужу и обеими руками вцепилась в его рукав, гости попятились, а ирландский забулдыга, сжав губы, стоял неподвижно, держа наготове блестящий нож; зловещие глаза О'Лири в упор смотрели в грозное лицо Сниффа. Мортон подошёл к Ирландцу и сказал спокойным мягким голосом:

– Спрячьте нож и уходите; горячка до добра не доведет. Идите, мой друг, нечего грозиться.

– Вы-то что заступаетесь за Сниффа?

– Это мое дело. Спрячьте нож! добавил громче Мортон, глядя в упор на дерзкого упрямого Ирландца.

– Проваливайте! Порядочный джентльмен не вмешивается в ссору двух каторжников.

Моргов ловким движением схватил нахала за правую руку, и подняв ее высоко над головой, так стиснул у запястья что нож сам выпал из руки на пол. Гости громко захохотали, кто-то поднял нож и выбросил за окно. Снифф громко закричал:

– Вытолкайте этого разбойника в шею!

– К чему насилие? Теперь мистер О'Лири и сам пойдет, нельзя же ему оставить нож на улице, сухо возразил Мортон.

Ирландец стоял совсем растерявшись и только сжимал кулаки; казалось, он хотел броситься на Мортона.

– Убирайтесь вон, а не то я велю облить вас помоями, закричала на О'Лири разъяренная жена Сниффа.

Гости, свидетели этой сцены, еще пуще захохотали:

– Не гоните, мистрис Снифф, я сам пойду… Ну, до свидания, Снифф, вам я прощаю, теперь кажется роли переменились; что же касается вас, то увидимся еще… посчитаемся!.. обратился Ирландец к Мортону, который допивал налитый Сниффом стакан содовой воды.

– Идите с миром и не сердитесь, я вам не враг, твердо возразил Мортон.

– Эх, вы… джентльмен!.. сказал с каким-то особенным оттенком и ехидною улыбкой О'Лири, качая головой. Потом он яростно плюнул, засунул обе руки в карманы брюк и вышел из таверны не торопясь, насвистывая что-то.

– Давно бы так! крикнул один из гостей.

– Вот так герой! сказал другой с насмешкой.

– Ну, его ко всем чертям! воскликнул Снифф, выливая залпом стакан рому, и именно тот который был налит для ирландского бандита по заказу Мортона.

– Спасибо вам, Мортон, что вы проучили этого ирландского негодяя, горячо сказала мистрис Снифф.

– Не за что, мэм, мы только поквитались с вашим мужем.

В таверну вбежала Нукси, и увидав Мортона сказала визгливым голосом:

– Пожалуйте, вас требует мисс на верх, она уже встала.

Лицо Мортона, до этого мрачно-задумчивое, прояснилось, он легкою походкой поднялся по лестнице в корридор второго этажа, где находилась комната мисс Форсайт.

– Ну, что, отдохнули? спросил Мортон, подходя к ней.

– Спала как убитая. Однако, вы расфрантились не на шутку! Ну, теперь, я совсем вам не пара.

– Через час, мисс, и вы можете превратиться в модную щеголиху из Нью-Йорка. Я нашел вам какую-то мисс Петтикот, у которой большой выбор дамских нарядов, шляпы и прочия вещи. После обеда я велю вам подать бэгги, а то вы опять устанете пешком. Позволите, я вас провожу?

– Не надо, к чему? Я и сама доеду. Что ж, давайте от нечего делать обедать!

– С удовольствием, я сейчас позову Нукси.

Кто-то постучался в двери.

– Войдите, сказала мисс Форсайт.

В комнату вошел Снифф с женой.

– Мисс, позвольте вам представиться: я жена хозяина этой таверны, а это мой муж, Джо Снифф.

– Здравствуйте, мисс! обратился к ней добродушный Снифф.

Мисс Форсайт с удивлением посмотрела на супругов.

– Очень приятно; что же вам угодно?

– Ничего особенного, мисс; мы, то-есть я и жена моя Сюзи, хотели познакомиться с вами.

– Это по вашей рекомендации? хмуро спросила мисс Форсайт.

– Нет, ответил коротко Мортон, думая: «и к чему это они пришли?»

– Садитесь, мистрис Снифф, и скажите откровенно что побудило вас зайти ко мне, к неизвестной вам женщине?

– Симпатии, мисс; мой муж очень полюбил вашего знакомого, а я… вас.

Мисс Форсайт слегка улыбнулась и сказала:

– Но я ведь совсем чужая мистеру Мортону.

– Это ничего не значит; у нас в отеле все должны быть знакомы и дружны; так, Сюзи? спросил улыбаясь веселый Снифф.

– Так, так, Джо! ответила трактирщица.

– Я бы желала нанять экипаж в Синг-Гилл, можно? спросила мисс Форсайт, глядя на Сниффа и как бы желая положить конец интимной беседе.

– Зачем нанимать? хотите, моя Сюзи съездит с вами в моем бегги? Лошадка у меня ух какая!

– Если это вас не стеснит, то благодарю заранее.

– Не за что, мисс, я охотно поеду с вами и помогу вам во всем.

Мисс Форсайт протянула руку мистрис Снифф.

– Благодарю вас. Когда мы кончим с обедом, я сойду вниз и…

– Я непременно буду вас ожидать, дорогая мисс! засуетилась мистрис Снифф. – А потом я вам моих деточек покажу: Джона, Лиззи и крошку Мери-Анн, ей и полутора года нет, а погляди какой умный ребенок! Просто диво!

– Ну пойдем, жена, я сейчас велю Нукси накрыть на стол и подать обед. Пока до свиданья, мисс.

Затем супруги ушли.

– Вот парочка! Что-то ужь чересчур рассыпаются пред чужими людьми, заметила мисс Форсайт.

– Добрые люди. Узнав что вы устали и вообще чувствуете себя нехорошо, очень заинтересовались вами, пояснил Мортон.

– Понимаю, это вы сумели их так заинтересовать? Напрасно, я совсем не добивалась их знакомства, а тем менее услуг, исключая тех, конечно, которые входят в раму их трактирной деятельности.

– Извините, мисс Форсайт, я думал…

– Не извиняйтесь, вы сделали свое, ну а я поступлю по своему.

Вошла Нукси с подносом на котором дымились горячия блюда с кушаньем.

В течение всего обеда Мортон то и дело нащупывал в жилетном кармане футляр с бриллиантовым колечком, но вынуть его так и не решился.

Тотчас после стола мисс Форсайт и жена трактирщика поехали в Синг-Гилл; трактирщица правила гнедым мерином, который бойко бежал ровною, мелкою рысью.

– А гордая эта ваша мисс! сказал Снифф Мортону, следя за удалявшимся экипажем.

– Да, горда и несговорчива, ответил Мортон. – Ее очень трудно понять… очень трудно!

Снифф отправился в буфет, а Мортон к себе в комнату; прийдя туда, он бросился на кровать заложив руки за голову. «Что она мне, думал он, а главное что я ей? Нет, так не годится! Сегодня же прощусь с нею и уйду без оглядки в Нью-Йорк… да, туда, а то куда же на первых порах? Там буду работы искать… А Чикого?.. Мать забыл?» Мортон даже вскочил с постели. «Несчастный, ты свою родную мать… несчастную старушку чуть не забыл из-за какой-то чужой женщины? жива ли она? Во всяком случае, надо ехать из Нью-Йорка в Чикого чтоб убедиться. Нет, завтра же, завтра утром я навсегда расстанусь с этою местностью… где я все чем-то связан… чем собственно?»

И вдруг словно повязка спала с глаз его. Ясно! Да, он до сих пор не может развязаться с тюрьмой. В каждом пустяшном вопросе, от которых его без причины бросало в жар и краску, в этих заботах о костюме, в этом О'Лири, в самом Сниффе, на каждом шагу пред ним возникал мрачный призрак Синг-Синга… Нет, скорее подальше отсюда… и от этой Корнелии Форсайт из Бостона!..

Вечером в семь часов из городка вернулись жена Сниффа и мисс Форсайт, разодетая по модному, как объявила мистрис Снифф мужу, и с большим пакетом в руках. Изящная фигура мисс Форсайт в новом платье, кокетливой шляпке и новой накидке мгновенно рассеяла все благия намерения Мортона. Он любовался и не мог оторвать глаз от обновленной мисс Форсайт, которая помолодела лет на пять. «Вот что значит туалет для дочерей Евы!» подумал Мортон.

Мистрис Снифф была в восторге от мисс Форсайт:

– О, это умная, очень умная, но крайне странная, гордая и неразговорчивая особа! говорила мистрис Снифф мужу наедине.

– Бьюсь об заклад что эта женщина из хорошей семьи и что она видела лучшие дни. Она тебе, Сюзи, ничего не объясняла насчет знакомства с Мортоном?

– Ничего Джо; раза два только сказала что Мортон этот хороший человек и что ей жаль его, так как он много пострадал. А ведь он кажется неравнодушен к ней, как ты полагаешь?

– Ну, понятно что он раскис… втюрился; ох, беда коли такой мущина как Мортон полюбит вашу сестру! Держу пари что он уже в жизни пострадал из-за женщины…

– Ну, вот еще выдумал! Всему будто мы женщины виноваты?

– А то как же иначе? Украл же я в первый раз чтоб угодить своей любовнице!

Мистрис Снифф поглядела с удивлением на мужа и притихла думая: «Какой он сегодня раздражительный; это все негодяй О'Лири виноват!..»

Снифф посмотрел пристально на жену и закурив сигару взял газету с полки и начал следить как ярый демократ за политикой «постыдных продажных» республиканцев, Добродушный Джо не раз говорил о них:

– Удивляюсь как этих людей земля носит?…

VIII. Кризис

Прошло несколько дней, а новые гости Джо Сниффа по-видимому и не думали об отъезде. Под гостеприимным кровом таверны, мисс Форсайт почувствовала себя бодрее. Внимание Мортона и семьи Сниффа, суетливая заботливость «чистой голубицы» негритянки Нукси, все это благотворно подействовало на замкнутую натуру Корнелии. Мортон из робости и чувства деликатности старался не докучать мисс Форсайт своим присутствием, порешив что спокойствие и уединение для неё будут живительным бальзамом. Чуткая мисс Форсайт оценила такт Мортона, и в душе питала признательность к этому внимательному «чужому человеку». От неё также не могло скрыться что внимание Мортона гораздо интенсивнее чем этого можно было ожидать или требовать. Мисс Форсайт инстинктивно чувствовала что Мортону будет не легко расстаться с нею и идти куда понесет его течение. Были минуты когда она досадовала что «далеко зашла и позволила себе чересчур много любопытства», а потом сама пустилась откровенничать и плохо спрятала концы собственного положения.

«Нет, я должна образумить его, думала она как-то вечером сидя у открытого окна, – я не имею права держат его в этих путах когда все говорить что он в лице моем готов обнять весь свет и всех людей ликуя от глубины души, тогда как я алчу совсем другого.» И вдруг ей стало досадно что она сама не перестает думать о Мортоне; она сделала над собой усилие и перенеслась мысленно к другой эпохе своей жизни, хотя хорошо знала чего это будет ей стоить. В памяти её воскресли события прежних дней и того времени когда мисс Форсайт гордо выступала до жизненному пути, не чувствуя за собою никакой вины. Она вспомнила те дни когда красота её покоряла многих мущин куда более интересных чем Мортон, который быть-может невольно опоздал благодаря своей вине любоваться лицом прежней мисс Форсайт, а теперь довольствовался созерцанием завядшей мисс Форсайт, наивно веруя что эта женщина, разбитая злым роком, явилась чтоб играть выдающуюся роль в его будущности. Ей ясно представлялись те два роковые дня её прошлой жизни когда она была оскорблена и отомстила за оскорбление. Мисс Форсайт вспомнила как она, счастливая, молодая и нарядная, подъехала к церкви, около которой толпилась большая толпа народу в ожидании невесты. Невестой была она сама… Знакомые и толпа восторженно приветствовали красавицу, осыпая путь её цветами…. Затем она с ужасом вспомнила все что случилось после того как она вступила в священные пределы храма, под торжественные звуки органа который играл в честь юной невесты свадебный марш великого немецкого композитора…

Долго сидела еще мисс Форсайт с неподвижным лицом у окна, пропуская мимо себя картины прошлого, которые преследовали ее часто и повсюду, даже и теперь когда все вокруг неё дышало новою жизнию и все казались счаотливыми и довольными; одна она чувствовала себя среди этой живой толчеи лишнею и как бы безличною. Среди внутреннего мрака и хаоса души возникали докучливые тени давно пережитых дней, а извне, сквозь дымку вечерних сумерек словно доносились откуда-то голоса невидимых существ, и на этом общем фоне пред нею рос и вырисовывался таинственный призрак, и она вглядывалась в него с каким-то смутным, неясным ей самой чувством. Но вот, между ею и этим призраком возникла чья-то другая мрачная тень со скрещенными на груди руками, и пристальным взглядом неподвижных глаз создавала между ними неодолимую преграду, и преграда это все разрасталась в громадное мрачное здание с исполинскими стенами, башнями и бесчисленным множеством окон, с толстыми железными решетками; в виде громадного отверстия зияла в стене исполинская дверь, а за стеной слышны были стоны; вздохи, плач, рыданья и скрежет зубов…. А мрачная тень все ближе, все проясняется и принимает определенные формы, бледное лицо с укором обращено в её сторону и знакомые черты леденят ей душу; чьи-то руки простираются к ней и какая-то неодолимая сила тянет ее в эти страшные объятия…. Она уже чувствовала их могильный холод как вдруг все опять смешалось, мрачная тень исчезла, громадное здание рушилось, и вновь проступает таинственный призрак и манит ее вдаль; туманная оболочка закутывающая это мало-помалу проясняется… Это Мортон… И вот опять отчетливо слышатся какие-то мелодичные голоса: «Иди с ним!.. Иди!»… В окно подул вечерний прохладный ветер с берегов Гудзона, заглянула луна, и все исчезло в ту же минуту, все рассеялось в её кротком свете. Мисс Форсайт очнулась и почувствовала как лихорадочная дрожь охватила все её тело, сердце сжалось до боли, голова горела, а в висках стучало что-то с шумом и гулом. Корнелия высунулась из окна и жадно впивала в себя ночной воздух, приходя к полному сознанию после своей галлюцинации…. «Иди со мною!.. иди с ним»!.. тихо проговорила она, глядя с недоумением в ночное пространство. Измученная физически и душевно, она добрела до своего ложа, разделась и сотворив молитву закрыла усталые и влажные глаза; но тихое стройное пение все еще не умолкало в её ушах; оно, напротив, словно приближалось, и засыпая она ясно услышала в открытое окно несколько раз громкий, но стройной хор. Сквозь дремоту доносились слов методистского псалма или гимна: «Glory to God, nod mercy for my poor, miserable and banished sool» Гимн этот пели паломники-методисты, которые возвращались с своего монстр-камп-митинга на равнинах Йонкерс-плена. Услыхав первую строфу гимна, мисс Форсайт вздрогнула, открыла глаза и сложив исхудалые руки на измученной груди, медленно и тихо повторила:

– Слава Господу и милосердие моей бедной, несчастной, отверженной душе!..

На утро, часов в восемь, к ней постучалась Нукси и приветствовала ее словами:

– Сестрица о Христе, хвалите день воскресный, уповайте на Бога и славьте Его восторженною, верующею и благодарною душой!

Сказав это, Нукси подошла к кровати и подала Корнелии свежий букетик с душистыми розами, гвоздикой и резедой.

Лицо бледной мисс просияло, она взяла душистые цветы и жадно вдохнула их аромат:

– Спасибо, дорогая, милая Нукси. Еслибы ты знала как я завидую тебе! Ты хотя черная женщина… негритянка, но душа твоя светла и чиста как очи серафима. Пока я умоюсь сходи и принеси мне кружку молока, я тороплюсь в церковь.

– Услышь Господь ваши молитвы и даруй вам утешение и мир вашей душе!.. Верьте в милосердие небес и постарайтесь добрым делом смыть греховное пятно прошлого если вы согрешили.

– Но каким добрым делом Нукси? Разве можно грешными руками сделать доброе дело?

– Когда наступит пора, Господ научит вас, провогорила Нукси, уходя из комнаты; негритянка сказала это так же просто как и все что она говорила, но слова её глубоко влечатлелись в душе мисс Форсайт, которая все более и более удивлялась, откуда эта простая женщина черпает не задумываясь ответы да такие вопросы пред которыми становятся в тупик величайшие из мудрецов мира сего.

А Нукси, подав завтрак, болтала уже на другую тему.

– Что вы все такая бледная и задумчивая мисс? спросила Нукси, подавая молоко и хлеб.

– Думаю о том что будет впереди; я собираюсь завтра в путь.

– Куда это, моя красавица? Да разве вы хотите уехать от вас?! жалостно возопила Нукси.

– Пора.

– Иисусе сладчайший! Куда же вы пойдете такая слабенькая… одинокая?

– Не знаю, надеюсь что и для меня найдется тропинка по которой я буду продолжать свое странствование, а пока дай мне накидку, я теперь отправлюсь в церковь…

– Пешком?

– Да, я всегда ходила пешком во храм Божий, даже и тогда когда моя жизнь была отраднее и обстоятельства лучше. Наконец, у нас в Штатах, среди хорошего общества не принято ездить в церковь.

Мисс Форсайт при выходе из таверны встретилась с Мортоном, который приветствовал ее ласково, но с очень грустным выражением на задумчивом впалом лице:

– Вы больны, Мортон? спросила мисс Форсайт, удивленная страдальческим выражением лица Мортона.

– Нет, ничего… Так что-то не по себе.

– Ну пока до свидания, я иду в церковь.

– Угодно, я вас провожу?

– Нет, зачем; я дойду одна.

Мисс Форсайт сошла с лестницы на улицу, а Мортон с грустью посмотрел ей в след и тихонько побрел назад. По случаю воскресенья все кругом было тихо. Таверна хотя была и открыта, но только до той минуты когда раздастся колокольный звон. Мортон, не находя себе нигде места, порешил идти в буфет и отвести душу беседой со Сниффом, который принимал все большее участие в его судьбе. Проверяя свое чувство к мисс Форсайт, Мортон убедился что эта женщина стала для него дорогим существом. Но как заслужить её расположение и заинтересовать ее. После длинной ночной беседы на «могиле Индийца» она редко пускалась в беседу с Мортоном и большею частью проводила свое время сила у окна своей комнаты или читала. Нукси часто передавала что мисс Форсайт «мечтает» по целым часам, неподвижно устремив взор в сельский ландшафт. Ну как она уедет на простясь прежде чем он решится объясниться с нею? «Нет, этого она не сделает, я этого не заслужил!» успокоивал он себя сидя с потухшею сигарой у окна. Снифф, покончив с уборкой буфета, пред эакрытьем таверны, подошел к Мортону и, положив руку на плечо приятеля, ласково спросил его:

– О чем, добрый человек, задумались?

– О том что стоит ли так жить как я живу?

– Стоит, только надо уметь жить… Вот и я когда-то хотел повеситься на березе, но раздумал вовремя, взялся за ум, стал работать как вол, женился и сделался порядочным гражданином, семьянином и, как мне думается, даже счастливым человеком.

– Ну, а когда нет цели? когда все в вас как-то спуталось…

– Понимаю. Вы влюблены, мой друг?

Мортон вскочил точно ужаленный:

– Кто вам это сказал?

– Вы сами… довольно посмотреть на ваше лицо. Не трудно догадаться кого именно вы любите… да, вот вопрос: любит ли она вас?!

Мортон присел и молчал.

– Значит не любит? Скверно, совсем скверно!

– Да, не везет мне… вот второй раз как я терплю крушение…

– Хватайтесь за соломенку и плывите…

– То-есть?

– Выпустите весь ваш запас силы воли и постарайтесь забыть… заглушить все!

– Постараюсь. Путь мой с молодости был тернист, ну, а где посеяны тернии, там не могут расти, цвести и благоухать цветы… Потом, я просто боюсь говорить о своей любви, так как она приносит несчастие: мне и той кого я полюблю… Я это уже испытал.

Снифф нагнулся к Мортону и сказал тихо, но выразительно;

– Вы пролили чужую кровь за женщину?…

– Да, простонал еле слышно Мортон.

– Бедный… бедный вы человек!.. Пожалейте себя и не губите себя во второй раз; ну, что вам эта слабая, разбитая душой и телом мисс?

– Все в настоящую минуту! вырвалось у Мортона.

– А потом, когда эта минута пройдет?

– Она никогда не пройдет. О, я всем существом своим чувствую что я не даром столкнулся с этою женщиной! Какой-то голос говорит мне что и я для неё составляю что-то роковое… Я глубоко верю в то что небесное правосудие не допустит нас опять метаться по свету без руля… без назначения.

– Вы хотите жениться на этой… незнакомке?!

– Да, если она согласится.

– Ну, а она знает ваше прошлое?

– Я несколько намекал. Может-быть догадывается…

– А! теперь мне все ясно: да неужели вы не понимаете что эта гордая женщина никогда не решится… не может полюбить вас?

– Почему непременно не может.

– Потому, что вы… вы…

– Не договаривайте, я понимаю вас, но скажите мне откровенно: неужели вы сразу поверили этому негодяю О'Лири?

– Я раньше знал.

– Как!

– Очень просто: ящичек с деньгами… с сахаром выдал вас.

Мортон хлопнул себя ладонью по лбу.

– Вы опытнее меня в жизни, ведь я, право, старый ребенок, скажите мне, Снифф, что мне делать?

– Если ужь до этого дошло, так объяснитесь с мисс, но осторожно.

– Духу не хватает, я не уверен в успехе…

– Вы глупости говорите, смешно было бы видеть вас, такого гиганта робеющим пред слабою, тщедушною бабенкой.

– Ах, это слабое и тщедушное создание одарено великою душой… Она мученица… святая.

– Мученица!.. святая? Ну, мой друг, если так, то она согласится быть вашею женой, так как только такие женщины способны сделать подвиг и протянуть руку каторжнику. Знайте что и моя жена, моя добрая честная Сюзи, урожденная мисс Сусанна Гопкинс, тоже сделала подвиг и Богу угодное дело, тем что она не отвергла меня мошенника и протянула мне свою руку с её честным и незапятнанным именем. Не будь Сюзи Гопкинс, Джо Снифф пожалуй давно висел бы на виселице или гнил бы в вечной каторге, в каменной могиле – в «доме вечного молчания» на горе…

Снифф вынул пестрый фуляр и начал прикладывать его ко лбу на котором выступил пот от ораторских усилий. Мортон встал и протянул Сниффу руку.

– Жребий брошен, я сегодня же сделаю мисс Форсайт предложение.

Час спустя после этого интимного разговора, мисс Форсайт, возвращаясь из церкви, на повороте лесной тропинке увидала Мортона, который сидел на небольшом пригорке под тенью развесистого дерева.

– Это вы меня поджидали? спросила она.

– Да, мисс, ответил Мортон вставая.

– Какой вы внимательный!.. ну, впрочем, я у вас не в долгу, я за вас молилась, Мортон…

– О, я это чувствовал, благодарю вас, мисс.

– Я устала и хочу присесть.

Мисс Форсайт села, сняла шляпу и положила ее к себе на колени; Мортон отодвинулся к ногам её.

– Много народу было в церкви? спросил он.

– Много. Я от души рада что так провела утро.

– И проповедь была?

– Да. Пастор говорил на тему: «Господь испытуегь Своих излюбленных.»

– Как вы поддаете, мисс… я… из числа ли этих испытуемых?

– Я думаю.

– А вы?

– Не знаю, только мои испытания кончатся лишь с последним вздохом.

– Нет, этого быть не может! Я не верю чтобы человеку суждено было постоянно нести тяжелый крест и тщетно ждать облегчения. Неужели вы будете мучить себя без конца, без отдыха?

– Да, пока судьба не решит иначе.

– Хотите я дам вам в руки ту судьбу которая должна решить для вас все иначе?

– Каким образом?… И откуда это вы взяли себе право раздавать другим судьбу?

– Видит Бог что я не могу иначе говорить!.. Неужели вы не понимаете или не хотите понять что сама судьба устроила нашу встречу там… ночью, на могиле Индийца?!

– По вашему судьба, по моему случай, не все ли равно?

– Нет, не все равно: случая можно избегнуть, но не судьбы, от неё никто не уйдет. Я убежден что само Небо послало вас для меня предвестником новой жизни…

– Много чести, поверьте что Небо в этом случае распорядилось бы иначе еслиб имело в виду осчастливить вас. Я же счастья принести не могу. Вы готовы верить и жертвовать собою, я же махнула рукой на все и чувствую что ни одна жертва с моей стороны не будет угодна Небу и не принесет никакой пользы другому.

– Вы можете сделать все для меня. Я уверен что если вы согласитесь быть моею женой…

Мортон вдруг умолк и отвернулся. Мисс Форсайт не скоро ему ответила, и когда заговорила наконец, голос её заметно дрожал:

– Благодарю вас от души. Я верю в искренность вашего чувства; не скрою от вас что я чуяла подобную развязку, но потому-то именно и тороплюсь уехать отсюда. Образумьтесь, Мортон, какая я вам жена, помощница в жизни? Не искушайте меня, я готова все сделать для вас, но соединить мою жалкую жизнь с вашею, этого я не могу! Нет, я не хочу сделать преступление.

– Это вы называете преступлением?!

– А что же это будет по вашему, если я с таким приданым как моя совесть соглашусь на брак с вами?

– Это будет доброе дело.

Мисс Форсайт вздрогнула, она вспомнила слова Нукси и прошептала отрывочно:

– Доброе дело… да я-то способна ли совершить такое доброе дело?..

– Да, да, проговорил Мортон, внезапно побледнев и задыхаясь, как будто ему не доставало воздуху в груди. Он провел рукой по лбу, на котором выступила холодная испарина, и сделав как бы физическое усилие над собой, прибавил: – я должен вам все сказать: пред вами бывший каторжник Синг-Синга…

К величайшему изумлению Мортона, слова его не произвели особенного впечатления на мисс Форсайт: она только слабо улыбнулась, как бы указывая что это для неё не тайна.

– Вы мущина, Мортон, для вас открыт весь мир и вам легко сбиться с толпой, из которой вы смело можете выбрать себе жену. Она не будет спрашивать кто вы и не будет особенно допытываться о вашем прошлом, которое похоронено вами вместе с вашими страданиями на веки в тюрьме. Вы в праве требовать многого…

– Я это всего откажус лишь бы не потерять вас, горячо заговорил Мортон, у которого глаза теперь загорелись необычным огнем, – умоляю вас, не отказывайтесь от этого доброго дела, поверьте, оно не так трудно как вы полагаете: само Небо в своем попечении о вас на каждом шагу дает нам случай делать добро, только люди в своем великом ничтожестве или ничтожном величии часто не понимают что в самом незначительном добром поступке кроется великое дело, великая благодать…

Говоря это, Мортон незаметно себе взял руку мисс Форсайт и крепко сжимал ее в своих, стараясь не глядеть ей в лицо и напрягая все усилия лишь на изобретение доводов которые могли бы убедить ее. Но в ту минуту как он с отчаянием видел уже что доводы эти истощаются и самому ему кажутся бессильными, случилось нечто неожиданное… Мисс Форсайт быстро вырвала свою руку, отвернулась от него, и громко зарыдав упала лицом в траву… Она вздрагивала всем телом, билась головой о земь, ломала себе пальцы…

– Корнелия!.. Корнелия!.. Ради Бога!.. восклицал перепуганный Мортон, подняв ее и усаживая рядом с собой.

Она прижалась головой к его груди, но слезы хлынули еще обильнее…

– О, несчастный!.. вырвалось у неё среди рыданий: – знаете ли вы… Знаете ли вы что я такое!!!..

IX. Исповедь Корнелии Форсайт

Мисс Форсайт родилась в Бостоне и рано потеряла отца, служившего бухгалтером в «Первом Национальном Банке». Маленькая Корнелия осталась на попечении своей матери, которая была учительницей городского училища для бедных и сирых детей. Мистрис Форсайт, имея небольшой капитал, воспитывала свою дочь на проценты. Окончив элементарный курс в школе Корнелия поступила в бостонскую учительскую семинарию, откуда вышла с дипломом и вскоре была утверждена в звании младшей учительницы городской школы, «Grammar School», VI участка города Бостона, с ежегодным окладом в девятьсот долларов. Таким образом судьба мистрис Форсайт и её дочери была обеспечена. Они работали дружно, каждая в своей школе, и были всеми уважаемы. Мисс Форсайт, достигнув восемнадцатилетнего возраста, стала известна всему Бостону благодаря своей замечательной красоте; бостонские джентльмены и денди сходили с ума от неё. Женихи являлись чуть не ежемесячно, предлагая красавице не только «хорошие имена», но и капиталы. Несмотря на это, никому из богатых beau мисс Форсайт не удалось после самого отчаянного и добросовестного flirtation повести ее к алтарю. Мисс Форсайт, окруженная целым роем поклонников, держала себя с изящною гордостью неприступной, весталки. Она отказала даже первому бостонскому денди, Морису Стоксу, который был лучшим женихом в городе: молод, недурен собою, хорошо образован, а главное, единственный наследник своего отца, богатого банкира Амонна Стокса Долгое время вся бостонская молодежь тщетно «добивалась» узнать, кто именно покорил сердце мисс Форсайт, как вдруг по городу разнеслась весть что неприступная красавица выходит замуж за молодого, неизвестного и небогатого адвоката Джемса Конроя. Пренебрегая богатыми женихами-денди, Корнелия полюбила такого же труженика и неимущего, какою была сама. Джемс Конрой стал героем дня, и все завидовали ему, особенно потерпевшие неудачу женихи. Один из этих джентльменов, чтоб отомстить Джемсу Конрою, взял да и назвал свою рыжую скаковую кобылу «мисс Форсайт». Прочая молодежь, узнав об этом, потребовала чтобы владелец рыжей кобылы переменил название лошади, так как эта выходка оскорбляет де не столько адвоката-жениха мисс Форсайт сколько ее самую. Чудак наотрез отказался исполнить требование поклонников красавицы-учительницы и получил в течение одного дня четырнадцать вызовов на дуэль… Мисс Форсайт, услыхав об этом и не желая чтоб из-за пустяков разгорелся скандал, написала владельцу рыжей кобылы что она ничего не имеет против названия лошади её именем и, напротив, «польщена этим трогательным и деликатным проявлением внимательности». Это произвело сенсацию и неожиданный поворот. Тонкой иронии этого послания никто не разобрал; напротив, умышлявшие на жизнь собственника рыжей кобылы взяли обратно свои вызовы и сожалели что каждый из них не догадался сделать раньте то что сделал первый корифей бостонского turf'а.

Мисс Корнелия познакомилась Джемсом Конроем на годичном балу у бостонского мера. Джемс Конрой пленился красотой мисс Форсайт, а она его умом, красноречием, ловкостью в танцах и т. д. Обычный flirt Конроя продолжался несколько месяцев, потом он сделал предложение и получил согласие мисс Форсайт, которая горячо полюбила своего будущего «руководителя в брачной жизни», как выразился пастор обручая Джемса Конроя с первою красавицей Бостона. Мисс Форсайт была самою счастливою невестой в Бостоне, хотя её мать не очень благоволила молодому адвокату. Мистрис Форсайт казалось что чувство Конроя к её единственной дочери и отраде в жизни было не прочно. Вдова словно что-то предчувствовала и не раз просила свою дочь «опомниться вовремя». На это бойкая и энергичная мисс Корнелия отвечала:

– Он мой кумир, я скоро буду его женой! ну, а потом я готова буду опомниться… но только от избытка счастья!

А тем временем Джемс Конрой успел очнуться от первого увлечения. Сын Англичанина-эмигранта, он был сирота, жил бобылем в одном из многочисленных boarding house'ов (кухмистерских с меблированными комнатами) Бостона и вел весьма разгульную жизнь до своей встречи с мисс Форсайт, которая, узнав об этом, просила его оставить своих друзей и остепениться. Подобная жизнь ввергла его в неоплатные долги, так что он очень стеснялся, и зная что за его невестой нет никакого приданого за исключением отцовского наследства в размере 3.000 долларов, с ужасом думал о том как ему разделаться с долгами, которые достигли 15.000 долларов. Кредиторы и ростовщики сильно притесняли его, особенно с тех пор как узнали что этот «прекрасный молодой человек» женится на бедной сироте и учительнице. «Корнелия первая красавица, рассуждал он про себя, – но за то самая бедная невеста, я тоже голыш и мне нечем упрочить будущность кроме небольшой адвокатской практики. Чем же мы жить будем?»… В виду разных соображений он откладывал день свадьбы в долгий ящик, что конечно тревожило подозрительную мистрис Форсайт. Готовый из денежных расчетов порвать все со своею невестой, но будучи нерешительным человеком, Конрой никак не мог заставить себя сделать это простым и открытым путем. После долгих колебаний и бесконечных разговоров с матерью мисс Корнелии, он решился повенчаться, назначил сам день свадьбы и стал рассылать с помощию мистрис Форсайт приглашения.

Рано утром в день свадьбы мисс Форсайт получила с посыльным письмо. Конрой писал что он, будучи занят дедами, не заедет к ней с утренним визитом. Венчание было назначено в четыре часа пополудни; мистрис Форсайт, удивленная содержанием письма, не удержалась чтобы не сказать дочери:

– Неужели он так занят что не мог заехать?

– Ах, мама, какая ты странная! ему просто некогда; наконец, ведь это последний день его холостой жизни, дай же ему как следует проститься с нею, весело шутила мисс Корнелия, расправляя кружева на венчальном платье, пока мистрис Форсайт обвязывала белою шелковою тесемкой небольшие беленькия коробочки со вкусными wedding cakee (свадебными пряниками).

Послышался звонок, влетели три молодые девицы, подружки невесты, не много позже съехались шафера мисс Форсайт. В три часа свадебный кортеж невесты, заняв места в пяти каретах, направился в церковь. Каково же было изумление шаферов невесты когда они узнали от приглашенных что жених и его шафера еще не прибыли.

– Опоздал немного, ну что за беда! говорили некоторые.

Более всех встревожилась мать невесты, которая не отходила от дочери ни на шаг. В церкви собралась масса народа и даже некоторые поклонники мисс Форсайт, которым она подала «карету»… В числе этих отвергнутых был также и владелец рыжей скаковой кобылы, элегантный и спесивый мистер Вентуорт, который велел на свой счет усыпать каменный пол церкви розами, камелиями и другими роскошными цветами чтоб угодить невесте. А невеста в полном блеске своей юной красоты и ореола счастья служила предметом зависти для сотни бостонских дев. Мисс Форсайт, окруженная толпой молодежи, разговаривала со всеми, но думала только об одном, о Конрое. Все суетились, все ждали. Одна лишь невеста была спокойна и не понимала отчего это на многих ей знакомых лицах показались тучки недоумения и какой-то тупой тревоги. Мистрис Форсайт была бледна как полотно, ей чуть не сделалось дурно когда кто-то из толпы сказал:

– Вот так жених, уже пять часов скоро, а он все еще не едет. Надо полагать он умер.

Наконец кто-то из гостей надоумил франтоватых шаферов невесты съездить на квартиру к жениху: «Хорошо еще если заболел, а то быть-может случилось что-либо хуже?» И эту фразу слышала чуткая мистрис Форсайт, которая страдала невыносимо и крепилась изо всех сил чтобы не выдать себя в глазах дочери.

Элегантный спортсмен и денди Вевтуорт радовался от души и порешил мысленно что если «этот адвокатишка» не приедет в церковь, то он не долго думая предложит обманутой невесте «свои услуги в качестве жениха».

Толпа женщин и детей начала собирать с пола цветы и связывать букетики «на память». Уехавший на «розыски жениха» шафер и еще один из знакомых невесты что-то не возвращались; это еще больше встревожило бедную мать невесты, а потом и невесту.

На самом деле вот что произошло. Дня за два до свадьбы, один из главнейших кредиторов Конроя, Бирей Джозефсон, прямо заявил ему что если он послушается «хорошего совета» то может не только уплатить все долги, но еще сделать капитал в размере нескольких сот тысяч долларов.

– Каким образом? спросил Конрой.

– Богатою женитьбой, ответил тот.

– Да вед я у же обручен и должен венчаться за этих днях.

– Не беда! Поедемте со мной в Нью-Йорк и я сосватаю вам невесту с капиталом.

– Что вы с ума сошли?!

– Пока нет, а вот вы так сходите…

Искушение было велико. Конрой не знал что делать, тем более что ему осталось всего два дня до свадьбы, всего 48 часов до той минуты когда он ловедет мисс Форсайт к алтарю. Как все бесхарактерные люди, он уклонился от прямого ответа под предлогом что ему надо подумать.

Накануне свадьбы к Конрою снова явился Джозефоон и объявил ему что некая мисс Эстер Майерс воспылала к нему любовью и готова выйти за него замуж.

– Я её совсем не знаю и не видал.

– За то она вас знает и видела несколько раз, объяснил Джозефсон.

– Где?

– Здесь в Бостоне, когда она гостила у своей подруги.

– Кто же эта мисс Эстер Майерс?

– Она крещеная Еврейка… дочь известного закладчика в Нью-Йорке.

– И такую невесту вы мне сватаете?

– Да, с приданым в несколько сот тысяч. Подумайте, а я, зайду завтра в последний раз утром в восемь часов.

– Вы рехнулись! я вед завтра женюсь… и поеду в церковь в четыре часа.

– Что ж, это не помеха если вы уедете со мной в Нью-Йорк с поездом который отходит в полдень.

– А мисс Форсайт… что с ней делать?!

– Ничего! оставить ее в покое…

– Ведь это подло! перебил Конрой.

– Да, что-то около этого, но не волнуйтесь, так как подлость эта еще не из самых патентованных; уверяю вас что бывают хуже! Вы бросаете свою невесту без вреда для её чести… чего же ей еще?! А есть девицы которые теряют при этом еще и честь, вот те могут сказать что с ними поступили подло.

– Молчите, Джозефсон! Я не согласен… я не могу…

– Хе, хе, хе! не можете? Так, так, молодой человек, только если вы женитесь завтра на ней то вы будете не из последних бедняков Бостона, а если устроите дело с другою то будете одним из первых мужей Нью-Йорка. Теперь выбирайте: бедность или богатство!

– Про позор мисс Форсайт и мою подлость вы забываете упомянуть?

– Извините, я деловой человек, не пастор и не цензор нравов. Мне поручена миссия сосватать вам мисс Майерс; что касается вашей мисс Форсайт, до неё мне нет никакого дела. Я сегодня же телеграфирую мистеру Майерсу что вы, честный человек и богатый чувствами джентльмен, решились осчастливить бедную мисс Форсайт. Ну-с, а теперь позвольте узнать когда я могу получить мои семь тысяч да проценты за один год? Хе, хе, хе! конечно после свадьбы… из кассы мисс Форсайт или вернее мистрис Конрой? Хе, хе, хе! смотрите только чтоб эта касса не была так пуста как полна ваша юная голова упрямством. Впрочем, пока до свидания, сегодня я не хочу докучать счастливцу, я приеду к вам завтра на свадьбу, но не пировать, а за получкой, хе, хе, хе!

– Вы… вы…

– Не горячитесь, я положим не святой, но вовсе не так дурен как вам кажется. Мне вас жалко. Хорошо, я подожду до завтра и зайду утром рано. Дело можно поправить, и если вы мущина, а не баба, то вы наверно прокатитесь со мною в Нью-Йорк. Итак до свидания!

– Что вы со мною делаете?! воскликнул Конрой.

– Добро делаю и кладу вам фундамент прочной, светлой и богатой будущности. Вот что я делаю! Если вы согласитесь, я вам ручаюсь за триста тысяч, ну а если понравитесь, особенно отцу, то расчитывайте на полмиллиона.

Еврей лукаво улыбался, поглядывая на бледного Конроя.

– Я согласен, глухо проговорил тот, наливая стакан воды.

– Уф! теперь я вижу что вы деловой джентльмен.

– Жаль только что слово джентльмен тут не кстати.

Еврей пожал плечами, произнес «пхе» и протянул Конрою руку с словами:

– Дело сделано. Завтра в одиннадцать часов мы уезжаем в Нью-Йорк, то-есть я вас буду ожидать к тому времени на дебаркадере железной дороги. Этот скарб который украшает вашу комнату, вы можете оставить на память вашей хозяйке, берите с собою только необходимое; я полагаю что вам не суждено будет возвращаться в Бостон, а если возвратитесь то…

– Идите, идите и никогда больше не напоминайте мне о Бостоне. Я презираю себя, я знаю что с завтрашнего дня Бостон будет называть Джемса Конроя подлецом!

– Что жь делать? Поругаются и перестанут; мало ли кто меня в Бостоне называл подлецом, но я все-таки чувствую что я порядочный человек, а мое собственное мнение в этом случае для меня дороже всего на свете. Скажу вам еще одно в утешение мой молодой друг: что за интерес Бостонцам ругать-то вас? Ведь как они ни старайся, всех подлецов из города им все-таки не выбить. Уеду я, вы или другой кто-нибудь, поверьте что никто этого в сущности не заметит! Не знаю кто был первым родоначальником подлецов вообще на свете, но полагаю что там где они водятся, есть следовательно в них и потребность. Эх, друг мой, всякая пакость в наш предприимчивый век имеет свое назначение, и не будь на свете подлецов, чем могли бы хорошие люди хвастаться и кичиться пред толпой?

– Уходите, ради Бога, оставьте меня одного и ждите меня завтра на центральной станции.

– Вы наверно приедете?

– Да, да.

– Дайте честное слово.

Конрой, схватив себя за голову, так дико захохотал что Джозефсон попятился в испуге к выходу, и уже стоя на пороге сказал только:

– Не сердитесь, мне не надо вашего честного слова, теперь я уверен что мисс Эстер Майерс будет вашею женой.

Конрой бросился на кровать лицом в подушки и рыдал истерически сменяя плач хохотом. В эту минуту ловкий сват-ростовщик на ближайшей телеграфной станции редактировал следующую депешу своему покровителю Майерсу. «Дело сделано. Гарантировал триста тысяч. Завтра везу товар к вам и уверен что вы и ваша дочь останетесь довольны моею быстрою, но прочною покупкой. Товар хороший, только не увлекайтесь сами, чрез что сделаете экономию в двести тысяч, которые я предлагал для успешного решения дела в виде легкой надбавки». Джозефсон.

Ростовщик не ошибся. Ровно в одиннадцать часов утра Конрой явился на станцию железной дороги, точно на прогулку, безо всякого багажа, а в полдень они с Джозефсоном беспечно вошли в вагон для курящих, заняли два кресла, и поезд умчался в Нью-Йорк.

Мистрис Форсайт не пережила удара постигшего её дочь. Давнишняя болезнь сердца, нажитая вследствие сидячей жизни при постоянных душевных волнениях, сопряженных с ответственною должностью учительницы и заботами о воспитании своего ребенка, пошла быстрыми шагами после того как старушку в глубоком обмороке привезли домой из церкви в день несостоявшейся сватьбы. Месяца два еще протянула она, мучась в припадках астмы, а по ночам бессонницей, затем последовал разрыв сердца, и мисс Форсайт осиротела. Только заботы о больной и давали ей силу перенести свое несчастие. Похоронив мать, Корнелия на свежей могиле поклялась отомстить своему оскорбителю. Покинув «центр цивилизации» Соединенных Штатов, Бостон, мисс Форсайт, убитая горем, но сильная чувством мщения, отправилась в Нью-Йорк чтобы там, по всему вероятию, отыскать презренного который испортил ей жизнь и ускорил смерть её матери. Прошло полгода со времени женитьбы Конроя, но мисс Форсайт тотчас узнала его встретив в Центральном парке под руку с какою-то смуглою дамой. Корнелия выследила каждый шаг обманщика и узнала что он женился. Бывший жених бедной, скромной учительницы жил в роскоши, занимался по-прежнему адвокатурой и был вполне счастлив. Мисс Форсайт, явившись в дом счастливого семьянина под густою вуалью, потребовала свидания по делу. Ее ввели в кабинет нью-йоркского софиста XIX века и просили лодождать; вскоре псам он вошел в кабинет с вопросом;

– Вы желали видеть меня по делу?

Мисс Форсайт, подняв вуаль сильно дрожавшими руками, спросила в свою очередь:

– Узнаете ли вы меня, мистер Джемс Конрой?

Адвокат мгновенно побледнел и стоял неподвижно, не подавая голоса, даже челюсть у него как-то отвисла…

– Вы, я вижу, меня не ожидади… напрасно! Я честнее вас и до сих пор вам верна… Смотрите, вот то кольцо которое вы мне дали полгода тому назад. Когда же мы будем венчаться?

Корнелия говорила порывисто, задыхаясь и стараясь не смотреть на Конроя; глаза её блуждали…

– Ради Бога молчите!.. пролепетал он, – я женат… Моя жена в той комнате…

– А!.. Что же, вы счастливы? перебила Корнелия подступая к нему ближе.

– Умоляю вас уходите скорей отсюда и пощадите меня!

– А вы меня щадили?… как-то взвизгнула Корнелия, выхватив из-под накидки револьвер, и чуть не ткнув им Конрою в лицо, нервно дернула спуск… Она не слыхала выстрела, но когда опустила руку в облаке дыма застилавшем комнату, на ковре у её ног лежало навзничь тело адвоката. Пуля пробила череп…

Отчаянные вопли смуглой женщины, сбежавшаяся прислуга, соседи, явившаяся полиция, все это прошло как во сне, и мисс Форсайт была немедленно отвезена в ближайший полицейский участок, а оттуда в предварительную тюрьму, которая более известна под названием «Tombs» – «могил». Два месяца спустя Корнелию судили за предумышленное убийство… Суд признал смягчающие вину обстоятельства и дал ей снисхождение, осудив ее только на десятилетнюю каторгу с одиночным заключением в тюрьме Синг-Синг. Процесс Корнелии Форсайт не произвел особой сенсации в «царственном граде» заатлантической республики, где собственноручная расправа и самосуд, к сожалению, играют большую роль в общественной жизни.

X. Победа

Прошли обеденные часы в таверне «счастье и отдых прохожаго», начинало вечереть, а джентльмен из Чикого и бледная мисс из Бостона все еще не возвращались. Добряк Снифф не на шутку встревожился и послал Фиппса на розыски. Знаменитый пойнтер скоро нашел искомое под тенью развесистого дерева на опушке прилегавшего к таверне леса, но верный своей привычке «все знать», воспользовался случаем поохотиться за свой счет, и пробираясь ползком в кустарниках, подкрался на такое расстояние что мог ясно слышать беседу интриговавшей его «парочки». К своему крайнему прискорбию, он долго ничего в ней не понимал.

Наконец мисс Форсайт встала и протянув Мортону руку, сказала с сияющим лицом, глядя ему прямо в глаза: – ведите же меня, теперь и я буду верить что не напрасно встретилась с вами.

– Объясните мне что значили ваши слова когда вы сказали что покоряетесь гласу народа? Я, видите, в данном случае, не понимаю кто именно этот народ.

– Это вы сами и добрая Нукси.

– Я и Нукси? с удивлением спросил Мортон.

– Да, вы оба напомнили мне что надо сделать доброе дело, хотя конечно она не по вашему разумела добрые дела.

– Нукси тоже?! О, я готов расцеловать эту чернушку!

– Она вполне стоит этого, Чарли.

«Чарли! Э! э!» Теперь Фиппс все понял и в припрыжку пустился окольным путем.

«Парочка» рассталась у входа в таверну. Мортон бросился отыскивать Сниффа и влетел в буфет с сияющим от счастья лицом. Снифф читал газету и увидав своего нового приятеля, сразу догадался в чем дело.

– Победили? спросил Снифф.

– Она согласилась. О, еслибы вы знали что это за девушка! Я теперь знаю всю её жизнь.

Приятели пожали друг другу руки.

– Что касается меня то я это всего сердца благодарю Бога что все это случилось в моем доме; теперь и я вижу что ангел счастья и отдохновения действительно охраняет мое скромное жилище, сериозно проговорил трактирщик. – Когда обручение?

– Сегодня вечером у вас, Снифф, и среди вашей семьи. Позволите?

– All right!..

Домашние Сниффа сильно всполошились узнав от главы дома что вечером состоится обручение Мортона с мисс Форсайт. Жена трактирщика занялась нужными приготовлениями. Сама мисс Форсайт сидела в небольшом parloure'е (гостиная) окруженная детьми трактирщика, которые сразу привыкли к бледной тете. Мисс Форсайт просила Сниффа и его жену быть её посаженым отцем и матерью, так как после обручения было решено (по настоятельному требованию хозяев) отпраздновать и свадьбу в доме Сниффа. Трактирщик и его супруга согласились принять «почетное назначение» со стороны невесты.

– Кто же будет вашим посаженым отцем и матерью? спросила мистрис Снифф у Мортона.

– Пока не знаю; хочу сходить в городок и поискать кого-либо, ответил он, – впрочем, кроме Пинкертона и мисс Петтикот у меня и там никого в виду не имеется.

– А на большой дороге кстати прихватите и гостей, пошутил Снифф.

Все засмеялись, даже и мисс Форсайт, которая выручила Мортона и просила его обратиться заодно уже к Сниффу и его жене.

– Венчаться вы можете в церкви Синг-Гилла, заметила трактирщица.

– Да, непременно там, ответила мисс Форсайт, слегка покраснев и машинально вертя на мизинце колечко с крошечным бриллиантиком чистой воды, которое в конце концов таки попало по назначению и теперь весело сверкало отражая мягкий свет лампы с розовым большим абажуром.

Нукси на правах верной слуги дома также присутствовала во время обручения мисс Форсайт с Мортоном.

Самый обряд совершился весьма быстро, характерно и несложно. Снифф, как глаза дома и старший летами, пригласил всех сесть: жениха и невесту он усадил вместе на диван, в кресле налево от мисс Форсайт села мистрис Снифф, а справа почти рядом с Мортоном сам хозяин, развернув Библию на столе, который покрыли белою скатертью. На ней стояли два большие подсвечника с горящими стеариновыми свечами. Нукси в своем пестром праздничном наряде села к ногам мисс Форсайт. Дети Сниффа разместились около камина под наблюдением няни. У самых дверей стояли: буфетчик таверны, рыжий Падди и юркий Фиппс, внутренно поздравлявший себя с необычайною проницательностью, оправдавшеюся на деле.

Снифф пригласил всех сотворить молитву, согласно правилам Presbyterian Church (пресвитерианской секты). Все стали на колени, за исключением рыжого Падди, который как истый Ирландец-католик не принял участия в молитве «еретиков-протестантов». После молитвы Снифф громко прочел главу из Библии, предварительно спросив у жениха и невесты:

– Вы долженствующие предстать пред ликом Творца в качестве мужа и жены, верите ли вы в животворящую силу, великое значение и премудрый смысл этой книги Божией?

На это жених и невеста, встав со своих мест, ответили отчетливо и вместе коротким да.

– Так выслушайте что говорит вам Господ.

Мортон и его невеста выслушали чтение соответствующей главы. Нукси во время чтения стояла на коленях, била себя кулаками в лоб и грудь, стонала, охала, вздыхала и тихо приговаривала: «Помоги, Господи»!.. «Аминь»!.. «Боже, сохрани меня от соблазнов мира»!.. «Слава Творцу во веки»!.. и т. д. По окончании чтения Снифф поднес к устам жениха и невесты Библию, которую они поцеловали, затем соединил их руки, проговорив: обычные слова: «Обручаю вас, Чарлз Мортон и Корнелия Форсайт» и т. д.

– Аминь! отозвались все предстоявшие.

– Преклоните колена, жених и невеста, и произнесите со мною великую молитву народов вселенной, продолжал Снифф, становясь на колени вместе с обрученными, которые склонив головы повторяли за ним слова Молитвы Господней.

Этим закончился обряд обручения. Все бросились поздравлять жениха и невесту, обнимать и целовать их.

Затем Нукси, придя в религиозный экстаз, воскликнула громко рыдая:

– Братья и сестры, дайте мне помолиться за вас, грешных.

На этот призыв Снифф ответил:

– Помолись за нас, сестра, и прославь имя Господне!

Нукси громко запела гимн негров: «Слава Господу в Сионе и жениху с невестой в безгрешном Иерусалиме!.. Слава!.. Слава!..» Нукси пела восторженно и покачивалась всем станом, простирая обе руки над головой; глянцовитое черное лицо негритянки сияло радостною улыбкой, она закатывала блестящие глаза, и хлопая в ладоши, притопывая ногами, монотонно тянула заключительные слова гимна: «Аллилуя!.. аллилуя! радуйтесь грешные дети земли вместе с чистыми ангелами небес! Аллилуя!..»

Когда усердная Нукси окончила свое пение, с лица её катился пот крупными блестящими каплями. Взволнованная мисс Форсайт обняла негритянку и крепко поцеловала ее.

После краткой общей беседы мистрис Снифф пригласила обрученных на ужин. Согласно обычаю, Снифф предложил руку обрученной, а Мортон хозяйке дома. Ужин прошел весьма оживленно, хотя мисс Форсайт не могла скрыть что дошла до крайнего утомления. В одиннадцать часов вечера Мортон проводил свою невесту в её комнату. Прощаясь с женихом мисс Форсайт сказала:

– Чарли, мне кажется что все это чудный сов! Что-то даст вам будущее на яву.

– Вероятно продолжение сна! ответил счастливый Мортон.

В полночь, когда окончилось воскресенье, рыжий буфетчик и Фиппс открыли таверну, которая вскоре наполнилась посетителями. В среде их выделялась на первом плаве рослая фигура Мортона; он, проводив свою невесту, порешил не спать эту ночь, да он и не мог уснуть, так как был чересчур счастлив. Снифф, воодушевившись примером своего приятеля, то и дело наливал ром и виски в стаканы. Мортон угощал всех на свой счет.

Пока внизу шла ночная попойка или «мальчишник», на верху в уютной комнате невесты Нукси выразила желание продежурить всю ночь около мисс Форсайт, которая, сильно утомившись, напрасно пыталась уснуть. Коротая время, негритянка, чтобы развлечь ее, расказывала ей разные истории и сказки, усевшись у ног бледной мисс. Болтовня Нукси успокоительно подействовала на нервы мисс Форсайт которая к утру задремала. Нукси, увидав что усталая невеста засыпает, начала убаюкивать ее тихою заунывною песенкой, в которой бедная «чистая голубица» повествовала как мечты её молодости не сбылись и завяли словно цветочки в холодную осеннюю ночь, как «белые люди на Юге» замучили её отца и продали мать, разлучив ее в ранней молодости с «кроткою женщиной»…

Убедившись что мисс Форсайт крепко уснула, Нукси тихо подошла к изголовью бледной мисс и долго рассматривала красивые черты этого печального лица, на котором однако в эту ночь царила кроткая улыбка.

– Спи, моя голубка, шептала Нукси, глядя с нежностью на спящую, сегодня ангелы и добрые духи плетут тебе венец из душистых райских цветов которые орошались алмазными слезами праведных душ в лазуревой выси! Спи мое бледное дитятко, и да будет отныне твоя душа светла как белоснежное крылышко ангела хранителя всех чистых девственных невест!

После каждой фразы Нукси тихо припевала: «О-о-о-о! невеста-голубица, о-о-о!»

Последняя хлопотливая неделя пред каждою американскою свадьбой называется: the wedding week, то-есть «свадебною». Мисс Форсайт и мистрис Снифф часто ездили в Синг-Гилл, где они приобретали и заказывали приданое невесты. Портниха городка, мисс Петтикот, была завалена работой, но тем не менее успела вовремя сшить венчальное платье из хорошей кисеи. Мортон заказал себе черную пару у Пинкертона. Кольца были заказаны у Немца-ювелира и часовщика. Затем Мортон купил в городке громадный trank или семейный дорожный сундук. Настал и тот день когда Мортону и его невесте нужно было отправиться в Синк-Гилл к пастору чтобы записаться в брачную книгу, заявить об оглашении и условиться насчет венчания.

Пастор и духовник жителей городка, reverend Ноддс, жил в уютном котедже на краю города. Кантор синг-гилльской церкви ввел Мортона и мисс Форсайт в кабинет reverend'а, который несколько минут спустя вышел к «овцам мирского стада». Пастору Ноддсу было семьдесят лет. Его типичная американская наружность сразу обличала в нем потомка истинных пуритан. Высокий, осанистый старец с длинными, как лунь белыми волосами и бородой à la yankee (без усов), светло-голубыми кроткими очами и свежим далеко не старческим лицом, сразу произвел на Мортона и его невесту приятное впечатление. Служитель Христа протянул своим гостям обе руки и сказал: – Да будет благословен приход ваш!

Мортон и мисс Форсайт низко поклонились старцу, который просил их сесть.

– Я вижу, друзья мои, что вы не здешние, обратился к ним пастор мягким грудным баритоном. – Откуда вы?

– Я из Чикого, а мисс из Бостона.

– А! вы из Бостона, очень приятно, дочь моя, мы с вами земляки, я также уроженец Бостона.

Старец протянул обе руки своей землячке, мисс Форсайт вспыхнула как маковый цвет.

– Как вас зовут, дочь моя? спросил пастор.

– Корнелия Форсайт, нетвердо ответила та, потупив взор.

– Форсайт… Форсайт… эта фамилия мне что-то знакома. Родители ваши живы?

– Нет.

– Ну, а вы, мой друг, кто такой?

– Я Чарлз Локвуд Мортон, по профессии механик и слесарь.

– Прекрасное ремесло! Теперь приступим к делу: скажите, чем могу я быть вам полезен?

– Мы решились сочетаться браком; мисс Форсайт – моя невеста.

– А! доброе дело. Вы, сын мой, в первый раз вступаете в брак?

– Первый раз.

– А вы, дочь моя?

– Я… тоже.

– Отлично; я вам верю, но во всяком случае я попросил бы вас обоих вручить мне ваши метрические документы, они необходимы для беспрепятственного занесения ваших имен в брачную книгу.

Мортон молча посмотрел на мисс Форсайт, а та на него.

– У нас этих документов нет, ответил Мортон, вертя в руке шляпу.

– Ай, ай, как же так? Хотите свадьбу сыграть, а не приготовили того что нужно! Без метрик я не имею права венчать вас, тем более что вы не уроженцы этого штата. Ну, а скажите, знает ли кто вас в этой местности?

– Нет, ответил Мортон.

Мисс Форсайт сидела точно на горячих угольях.

– Так что же мы будем делать после всего этого?! Впрочем, есть один исход: это – написать в Чикого и Бостон к настоятелям тех приходов где вы родились и крестились. Да, это будет единственный выход! Вы наверно помните к какой церкви кто из вас приписан.

Последовали утвердительные ответы.

– В таком случае сделайте то что я вам советую, а чрез неделю или полторы вам вышлют копии с метрических записей.

– Изволите видеть, реверенд Ноддс, этого невозможно сделать, заметил Мортон.

– Почему же?

– Потому что мы я, и моя невеста не хотим чтоб о нас вспомнили на родине.

– А! понимаю, вы, друзья мои, сбежали… Хе, хе, хе! что ж, это бывает часто, но вы сделали большую оплошность. Хе, хе, хе! не забыв прихватить друг друга, вы забыли взять с собою метрики. Ох, эта любовь! ничего-то она не сделает с толком! Хе, хе, хе!

– Мы не бежали, реверенд.

– Не бежали? Так в чем же дело?

Мортон замялся и покосился на мисс Форсайт; та, подняв на него спокойный взор, сказала ему:

– Говорите все откровенно, я уверена что почтенный пастор вас не выдаст и не осудит.

Пастор Ноддс с удивлением посмотрел сначала на мисс Форсайт, а лотом на Мортона и мягко проговорил;

– Дети мои, если ваши души обременены тяжестью какой-нибудь тайны, то вы смело можете открыть мне ее, так как мой сан гарантирует вам полную безопасность. Говорите, сын мой, в чем дело?

– Видите, начал заикаясь слегка Мортон, – я и невеста моя не хотим сноситься с Чикого и Бостоном, потому что это вызвало бы целую бурю; Чикого и Бостон давно нас забыли, хотя было время когда и мы были известны, любимы и уважаемы гражданами этих городов. Я, изволите видеть, вот уж двадцать второй год как не был в родном городе, а масс Форсайт выехала из Бостона десять лет тому назад.

– Где же вы проживали в течение такого длинного периода времени?

Вопрошаемые сидели молча, понурив головы и в видимом смущении: пред ними опять возникал неотвязный призрак Синг-Синга, приближаясь к ним с каждым словом. Пастор Ноддс поправил на носу очки, внимательно посмотрел на этих подозрительных и таинственных «овец мирского стада» и даже насупил брови.

– Говорите правду, а если вам это нежелательно или неудобно, то здесь никто не может насильно заставить вас исповедаться. Я только попрошу вас обоих удалиться и искать другого пастора.

Мортон встал совершенно смущенный и сказал:

– Что пользы, если вы вас прогоните, то и другие пасторы сделают то же самое.

– Никто вас не гонит, мой друг, но я не могу идти против закона страны и правил церкви. Как же вы хотите чтоб я соединил вас священными узами церковного брака, когда ни я, никто здесь в городе не знает кто вы такие и откуда прибрели. Лично не сомневаюсь что вы, мой друг, из Чикого, а ваша невеста из Бостона, но согласитесь сами что подобное показание слишком голословно…

– Нам очень трудно достать документы, начал Мортон с большими расстановками, – я и мисс провели все время в тюрьме в Синг-Синге.

– В тюрьме! здесь у нас? живо отозвался пастор Ноддс.

– Да.

– И долго вы, сын мой, несли тяжелый крест земного правосудия?

– В течение двадцати лет, глухо ответил Мортон.

– Милосердие небесное! ужаснулся пастор Ноддс, – а вы моя бедная дочь?

– Десять лет, проговорила тихо мисс Форсайт.

Пастор Ноддс молча покачал седою головой и взял бывших каторжных за руки.

– Да будет вам легко отныне скитание на земле среди суеты мирской!.. Не ропщите на Бога и помните слова Спасителя: Приидите ко Мне есть немощные и удрученные!.. Его именем я, служитель церкви, заповедую вам уповать на Небо и не страшиться будущего, ибо милость Господа очевидно почиет на вас, проговорил пастор Ноддс.

Мортон и мисс Форсайт поцеловали руки пастора Ноддса. Невеста залилась слезами.

– Теперь мне все понятно. Не беспокойтесь, я сегодня же наведу секретно справку в тюрьме.

– У инспектора Эльстона, он меня хорошо знает и подтвердит что я хорошо вел себя в тюрьме, перебил Мортон пастора.

– Тем лучше, у этого сурового с виду служителя правосудия великолепное сердце. Сегодня же я пошлю запросный лист к инспектору, а вы получите завтра утром повестку о том когда я назначу час венчания. Постараюсь сделать это безо всякого лишнего шума и быстро чтобы не обращать внимание обывателей; это избавит вас от сотни любопытных глаз и толпы зевак с неизбежными кумушками. Хе, хе, хе! Я отлично понимаю что для вас всего дороже ваше инкогнито.

– Как вас благодарить, реверенд! горячо воскликнул Мортон.

– Тем что вы оба постараетесь быть добрыми честными людьми и, соединившись на веки, жить в мире, согласии и любви. Да хранит вас Небесный Отец!

Мортон и Форсайт приблизились к старцу, наклонили головы и приняли его благословение.

– Вот чуть не забыл! где вы живете здесь, в городе или в таверне Сниффа? вы, кажется, на его лошади приехали? спросил потом пастор Ноддс.

– У Сниффа, он оказался настоящим отцом и другом для нас обоих.

– Да, он исполняет заповеди Спасителя; жаль только что он занимается таким непорядочным делом! И сам сосет как губка… Ну, очень рад что все для вас обошлось без хлопот, кланяйтесь Сниффу и его достойной супруге, а вы, мисс Форсайт, постарайтесь следовать примеру этой женщины и будьте также истинным другом и добрым гением вашего будущего мужа.

Пастор Ноддс приветливо улыбнулся обрученным и проводил их до самого выхода.

На улице мисс Форсайт воскликнула:

– Чарли, мне так легко, хорошо и тепло на душе!

На другой день церковный рассыльный принес на имя Мортона повестку, в которой было сказано что никаких препятствий к его браку не имеется и что венчание назначено в воскресенье. Вечером, в семейном кругу было решено что после венчания молодые отправятся с ночным поездом в Нью-Йорк. При этом совещании присутствовала и Нукси, которая ежедневно украшала комнату мисс Форсайт цветами и зелеными ветками берез, липы и ольхи. Супруги Снифф вручили обрученным свои свадебные «родительские подарки». Снифф подарил Мортону серебряную массивную чарку с его вензелем и надписью: «Помните Джо Сниффа и не забывайте Счастье и отдохновение Прохожаго». От мистрис Саифф мисс Форсайт получила Евангелие в роскошном кожаном переплете с серебряною отделкой. Настала очередь бедной Нукси…

Она сконфуженно подошла к Сниффу и попросила у него расчета.

– Это что за штука! да разве вам плохо живется в моем доме? спросил тот.

– Благодарю вас, хорошо, очень хорошо, сар, но я тем не менее должна оставить вашу службу.

– Почему? не собираешься ли и ты выходить замуж, смуглявочка? э?

– О, нет! но мне, видите, нечего подарить мисс Форсайт, вот я и придумала подарить ей самое себя; она наверно не откажется взять бедную Нукси с собою в большой город Нью-Йорк.

– Как подарить?! спросила крайне удивленная мисс Форсайт, пока другие хохотали от души.

Нукси, услышав этот смех, горько заплакала. Ее стали успокоивать хозяева и мисс Форсайт, которая просила негритянку объясниться.

– Очень просто, моя красавица мисс! Я хочу служить вам и быть с вами всегда и повсюду; о, я буду хорошая служанка!

– Да, моя милая, но я бедна и едва ли буду нуждаться в служанке, скромно возразила мисс Форсайт.

– Для Нукси вы достаточно богаты, я ничего от вас не требую кроме вашего расположения.

– Ай, да Нукси! да вы настоящий черный перл! весело воскликнул Снифф, – ну что жь, мисс, берите ее, я не прочь уступить вам ее, хотя скажу что мне очень жалко расстаться с Нукси.

– Да, да, она была всегда честна и верна, добавила от себя мистрис Снифф.

Нукси громко захохотала и начала бить в ладоши.

– А вы, Чарли, что скажете на предложение Нукси? обратилась мисс Форсайт к своему будущему мужу.

– Я очень тронут и охотно приглашаю Нукси, ответил Мортон.

– Не столько служанкой, сколько другом-помощницей, добавила мисс Форсайт.

Нукси бросилась обнимать невесту Мортона и воскликнула:

– Ангел мой, так вы не пренебрегаете подарком бедной Нукси?!

– Нет, моя милая, я от души благодарю тебя.

– Нукси, я вас с пустыми руками в путь не пущу! Вы служили преданно и честно моей семье в течение многих лет, за это мистрис Снифф вручит вам книжку на сберегательную кассу. Я решил положить на имя Нукси Моффит триста долларов, так что ли, Сюзи?

– Конечно так! отозвалась трактирщица.

Мисс Нукси Моффит была вне себя от радости, не столько по поводу награды сколько от того что ее сумели оценит. Мисс Форсайт сознавала что эта бедная черная женщина, пария американского свободного и равноправного общества, не могла сделать ей лучшего «подарка» как порешив с самоотвержением оставит выгодную службу у Сниффа чтоб идти в неизвестный путь на встречу не менее туманной будущности.

«Свадебная неделя» прошла быстро, настало и воскресенье. В восемь часов вечера веселый и нарядный поезд, состоявший из трех багги и двух больших деревенских бричек, повез жениха, невесту, свидетелей и домашнюю челядь Сниффа в Синг-Гилльскую церковь. Мортон не мог наглядеться на мисс Форсайт которая казалась ему еще красивее в белом наряде «невесты-голубицы». Нукси, разряженная в пух и прах в новое пестрое платье (подарок невесты), красный чепец с зелеными лентами и яркорозовый атласный передник, чувствовала себя на верху блаженства, убедившись что она присутствует на свадьбе не в качестве служанки, а гостьей и даже свидетельницей со стороны красавицы-невесты. Обряд венчания прошел весьма быстро и в присутствии небольшой кучки любопытных обывателей. Пастор Ноддс после венчания произнес теплое слово, напутствуя молодых изречениями Евангелия. Из церкви молодые отправились прямо в дом Сниффа, где их ожидад свадебный стол. Свифф, распоряжавшийся свадьбой, не мало был удивлен когда пастор Ноддс отказался принять обычный гонорар по таксе.

– Не надо мне платы, я рад что Господь удостоил меня совершить этот обряд. Я уверен что мне, престарелому служителю Христа, не придется больше венчать такой редкостной пары.

– Благодарю вас, reverend, от имени молодых и прошу вас в таком случае принять эти деньги в пользу бедных.

– Это другое дело, кланяйтесь молодым и скажите им что рука дающего не оскудеет. Эта лепта обретет им милост у Господа!

Сказав это, пастор Ноддс вручил Сниффу брачное свидетельство и просил его передать документ Мортону.

Свадебный пар прошел весьма оживленно, хотя длился не долго, так как молодые должны были спешить к ночному поезду. Мортон и его супруга со слезами на глазах благодарили добрую чету Сниффа за их ласки, радушие и внимательность. Во время обеда на имя Мортона была принесена телеграмма следующего содержания:

«Любезный Мортон, это всей души поздравляю вас и вашу жену; желаю вам обоим счастья.

„Эльстон.“»

Лицо Мортона зарделось как у молодой девицы, он с улыбкой передал телеграмму Сниффу и сказал:

– Этот лоскуток будет у меня висеть в почетном углу. Я велю его вставить в рамку! – воскликнул Мортон.

– Полковник Эльстон молодчина, выпьемте за его здоровье! Гип, гип, ура! – закричал Снифф.

– Да продлит Господь его полезную жизнь! проговорил Мортон со слезами на глазах.

Все чокнулись и выпили за здравие полковника Эльстона, а потом и за почтенного пастыря «овец мирского стада». Нукси служила виночерпием и усердно наливала вино в стаканы и бокалы.

Пришло время разлуки. Мистрис Снифф проводила новобрачную наверх в её комнату, где мистрис Мортон при помощи Нукси переоделась. Вещи были уже все упакованы, так что когда Нукси добавила к ним венчальное платье, запертый сундук тотчас был отправлен с Фиппсом на станцию железной дороги.

Проводы новобрачных были весьма трогательны. Мортон обещал Сниффу приехать с женой чрез полгода и погостить.

– А мы с Сюзи обещаем приехать к вам в качестве крестных…. на крестины!

Мортон ложал руку Сниффа, а мистрис Мортон вспыхнула как маков цвет.

Стояла чудная, теплая, лунная ночь, такая же как та когда Мортон в первый раз увидал Корнелию Форсайт на «могиле Индийца» у живописных берегов Гудзона. Новобрачные, сидя в одном экипаже, быстро катили по ровному шоссе, оставляя за собой таверну Сниффа, в стенах которой пережили столько новых ощущений. Подъезжая к станционной платформе, новобрачные увидали как Фиппс, стоя на плоской крышке дорожного сундука, отчаянно откалывал джиг; увидав их в свою очередь, мальчуган закричал:

– Ура! новобрачные приехали, дорогу новобрачным!

Эта выходка Фиппса очень развеселила мистрис Мортон.

До прибытия поезда оставалось несколько минут. Скоро вдали послышались громкие свистки, а затем показался ярко светящийся овал электрического фонаря на локомотиве, и длинная цель вагонов с грохотом вкатила под кровлю дебаркадера в облаках белого пара; раздался звонок и громкий голос станционного стороака:

– Садиться в Нью-Йорк!

Ожидавшие поезда пассажиры хлынули со всех сторон платформы, мешкать некогда было, так как поезд останавливался всего на минуту.

Мистрис Снифф бросилась обнимать новобрачную, Нукси громко захныкала, Фиппс насвистывал какой-то марш, а Мортон никак не мог оторваться от Сниффа.

– До свидания, благодарю за все! сказала растроганная до слез мистрис Мортон уаке с площадки вагона, за ней вошла Нукси, последним Мортон.

Раздался свисток, поезд тронулся. Из окна вагона показалось лицо новобрачной, за спиной её лоснилась черная физиономия Нукси с её широкою улыбкой и крупными белыми как слоновая кость зубами. Мистрисс Мортон кивала головой жене трактирщика. Мортон стоял на площадке вагона и махал шляпой.

– Гип, гип, ура!.. Да здравствуют новобрачные! закричал Фиппс, который, получив пять долларов, считал теперь Мортона настоящим джентльменом.

Какой-то субъект подошел к Фиппсу и спросил:

– Где это новобрачные?

– Спросите у бабушки, она знает.

Эпилог

Мортону повезло в «царственном граде». Он открыл слесарную мастерскую и вложил на первое обзаведение своего домашнего очага соединенные «капиталы» женин и свой, то-есть часть тех денег которые были нажиты тяжкою работой в Доме вечного молчания. Вскоре по прибытии в Нью-Йорк новобрачные ездили в Чикого, но напрасно: старушка мать Мортона давно отошла в вечность. Самый город стал совершенно неузнаваемым после «большего пожара», который, между прочим, истребил и тот деревянный домик где родился Мортон и доживала последние дни его тоскующая мать.

В доме Мортона приняла бразды правления Нукси Моффит в качестве экономки и друга мистрис Мортон. Черная жемчужина сдержала слово, подарив себя всецело своей новой госпоже. Мортон убедился на опыте в том что мисс Форсайт сделала доброе дело приняв его фамилию. Сама же мистрис Мортон говорит:

– Мой друг, я сделала немного, что могла; тебе же, Чарли, я до гроба буду признательна за то что ты примирил меня с людьми.

Около года спустя по отъезде Мортона с женой из таверны Сниффа, трактирщик получил из Нью-Йорка депешу в которой просили «друга Джо» и «любезную мамашу» приехать в Нью-Йорк и «крестить новорожденного сына Иосифа». Снифф был весьма польщен тем что Мортон дал своему первенцу имя Джо или Иосифа. Супруги Снифф живо собрались в Нью-Йорк, прогостили у Мортона целую неделю, и увезли с собой впечатление что мистрис Мортон вполне осчастливила своего мужа.

В день св. Иосифа, Мортон вспоминая Джо Сниффа, пьет за его здоровье из большой серебряной чарки, подаренной в день обручения. Каждое лето мистрис Мортон с сыном и Нукси уезжает гостить в таверну Сниффа.

Часто супруги спорят о том, на кого похож их первенец, здоровый бутуз Джо; отец говорит что на мистрис Мортон, а мать утверждает что он вылитый портрет отца, Нукси при этом неизменно заявляет:

– О чем вы спорите, сар, и мам? Я вам скажу на кого похож ангелочек Джо – на вас обоих.

Ангелочек равно улыбается матери и отцу, одинаково лепечет им свое приветствие и одинаково часто протягивает свои пухленькия рученки как статному отцу с его симпатичным лицом, обросшим усами и бородой, так и красавице матери, у которой после «крошки Джо» стали цвести розы на щеках.

В годовщину своей свадьбы супруги Мортон, с сыном и доброю Нукси ездят в Синг-Гилл и гуляют вдоль изумрудных берегов Гудзона, не забывая посетить и то заветное место где расположена могила убитого индийского вождя…

О своей совести мистрис Мортон никогда не говорит, но часто ходит в церковь и где только можно помогает бедным. Иногда ей кажется что прошлое начинает стушевываться, мрачные картины потеряли свежесть красок и яркость тона. Иногда же в потаенном уголке её чуткой живой души что-то шепчет ей: «Не увлекайся мирским счастьем и помни что ты грешница и останешься ею до самой смерти.» Силой воли мистрис Мортон старается ради семьи заглушить и этот неугомонный шепот, но это не всегда удается. В такие горькия минуты, среди общего счастья, у собственного домашнего очага и вблизи дорогого ей человека, мистрис Мортон с неимоверным самообладанием скрывает от мужа происходящее в её душе… Он, впрочем, до того поглощен работой и так очаровав обаянием новой для него семейной жизни что не замечает этих временных нарушений внутренней гармонии в душевном мире его жене. Часто среди ночной тишины, когда рядом с нею покоился в здоровом сне Мортон, отдыхая после заботы и тяжелых трудов дня, она шептала молитву, прося Небо отпустить ей тот грех который по мнению мистрис Мортон не мог быть искуплен никакими земными наказаниями, даже и «вечною каторгой» среди мрачных стен Дома вечного молчания. Но и в такие минуты непередаваемой пытки, когда молодая женщина, долго борясь с бессонницей и как бы духовно прислушиваясь к воющей сердечной боли, казалось теряла последние силы, внезапно ее как бы свыше осеняло умиление…

– Боже, Господи! неизменно повторяла она, с отрадой предвкушая наступающее облегчение, – не дай мне очерстветь, ни же возроптать на заслуженную кару, но помилуй меня по великой милости Твоей и по слову Твоему что претерпевший до конца – спасен будет.

КОНЕЦ.