Читать книгу: «Траектория чуда»

Осторожнее с прошлым, особенно дары приносящим!

…Я медленно вставал с кресла. Затекшее тело повиновалось плохо, но в конце концов я все-таки оказался на ногах. Но пистолет уже снова был направлен на меня, и я видел, как поблескивает, натягиваясь, тонкая перчаточная кожа на сгибе указательного пальца, медленно, как в кино, надавливающего на спусковой крючок Я что-то закричал, не слыша собственного голоса, кинулся вперед, и в эту секунду странную тишину у меня в ушах разорвал грохот выстрела. Я зажмурился, ожидая последнего удара…

Глава 1. Таша

Пятница, конец дня

Я ненавижу пятницу. Раньше всегда любил, а теперь – нет. Во времена беззаботного детства, бестолкового отрочества, бесшабашной юности и начала безоглядной зрелости пятница означала, что завтра – суббота, и не надо идти туда, куда все будние дни я ходить был должен (в школу, в институт, на работу). А поэтому все мысли были о том, как с пользой для дела (ну – скорее для тела, если уж называть вещи своими именами) провести предстоящие субботу и воскресенье, чтобы потом всю длинно-нудную должную неделю не было мучительно горько за бездарно потраченные выходные. Но последние лет десять, прошедших в постоянной погоне за вечно ускользающим миражом материальной независимости, мое отношение к пятнице радикально изменилось, потому, как день этот стал, как правило, нести с собой совершенно другие эмоции. Наступление пятницы теперь чаще всего означало, что завтрашняя суббота опять «черная», и пройдет она снова в бесплодных попытках за один день сделать то, что не удалось за целую неделю: хоть немного выровнять постоянно норовивший окончательно завалиться на бок «бусинес», как произносит немного на испанский манер английское слово «бизнес» моя тетушка. И, разумеется, сделать этого не удастся, потому что чудес не бывает, по крайней мере в моей жизни. А потом будет воскресенье, куцее от такой же бесполезной попытки отоспаться то ли за всю предшествующую неделю, то ли на всю предстоящую. Правда, летом рабочих суббот я себе практически никогда не устраивал, имея сверхмиссию – везти семью на дачу. Но поскольку дачное времяпрепровождение я люблю ненамного больше, к примеру, цианистого калия, то по мне лучше бы работать, чем приобщаться к матери – сырой земле посредством спиногибной прополки грядок и штыколопатного окучивания кустов и деревьев. Но в любом случае, вне зависимости от времени года, предстоящие выходные были лишь короткой передышкой, за которой фатальной неизбежностью маячила зловещая тень новой недели со всеми своими проблемами. И поскольку в этот короткий перерыв ничего такого, чтоб душа развернулась, все равно не светило, то лучше бы их и вовсе не было, выходных этих. В общем, не люблю я пятницу, и совершенно неудивительно, что эта история, так круто изменившая всю мою жизнь, началась именно в этот день недели.

Итак, был вечер обыкновенной, рядовой пятницы, ничем особенным не выделяющейся из череды точно таких же. Разве что – жарко было очень. Но лето вообще выдалось жаркое и, несмотря на близость календарной осени, заканчиваться оно явно не собиралось. Я, Глеб Неказуев, тридцати восьми лет от роду, московский бизнесмен очень средней руки, как самокритично я сам оцениваю свои достижения на ниве капитализма, сидел в одиночестве в нашей крохотной комнатке, которую мы с моим компаньоном Гохой пафосно именуем офисом. Находится офис наш на втором этаже старого невысокого особнячка на Николо-Ямской, бывшей Ульяновской. В открытые настежь маленькие окна, так некстати выходящие на проезжую часть, резал глаза смесью плавленого асфальтом и автомобильного выхлопа уходящий август. Заканчивалась очередная совершенно бездарная с точки зрения бизнеса неделя, которая протекла так же сонно и лениво, как и вся жизнь в ошалевшей от жары Москве.

Делать было нечего совершенно. Оставалось обреченно вздохнуть, встать с кресла, закрыть окна-двери, сдать офис на охрану и поехать домой. Там ждала любимая, в общем-то, жена Галина, дочка – хулиганка Юлька и стандартно вкусный, но такой обычный семейный ужин. Потом, скорее всего, будет обсуждение какой-нибудь особо наболевшей семейной проблемы, если останется время – новости и разной степени мыльности сериал по ящику и, наконец, постель. Не исключено, что Галина наверняка прозрачно намекнет на требования раздела «Обязанности» нашего неписаного супружеского контракта. Я, знамо дело, привычно объясню совершеннейшую невозможность поучаствовать в этом мероприятии жуткой (прямо-таки недельной!) усталостью, и – все, спать. Боже, какая тоска! Что придумать, чтобы рассеять грусть-печаль? Я встал, с трудом отлипнув от кожаной обивки кресла. Был бы Гоха, можно было бы, к примеру, выпить – все какое никакое разнообразие, хотя в от одной мысли о выпивке становилось как-то особенно жарко. Но старый «дружбан» и одноклассник Гоха, а по совместительству – мой компаньон по тщетной борьбе за «прибыля» Гораций Феоктистович Семизуйко еще с обеда укатил на свою фазенду, так как в отличие от меня человеком был вполне земным. Не в смысле приземленности, а в смысле – любит он в земле покопаться беззаветно, и свои шесть соток для него – лучший отдых и релакс. Тут бизнес, понимаешь, стоймя стоит, а ему только радость, что можно с чистой совестью упылить на дачу – дескать, дел-то все равно никаких. Так что даже выпить – и то не с кем. Конечно, можно было позвонить Жанне. Раньше я так и сделал бы, ни о чем другом, кроме встречи с ней, и не мечтая, но сейчас наши отношения были уже не те. С большой вероятностью Жанна примется напоминать, что поскольку ей, как и всей Москве, тоже нужно на дачу, то сделать это она может, либо поехав сразу после работы с мужем на машине, либо на два часа в полной мере погрузиться в ощущения шпротины, утрамбованной в горячую и потную, как бразильский карнавал, жестянку вечерне-пятничной электрички. При этом излагать это все она будет не в утвердительном тоне, а словно советуясь: как мне поступить? Разумеется, из чисто гуманистических соображений я соглашусь, что, конечно, надо ехать на машине, и Жанна с благодарностью согласится. Хотя еще пару месяцев назад она безоговорочно приняла бы участь шпроты. Так зачем вообще звонить? И вообще: хотела бы увидеться, позвонила бы сама! Не хватало еще навязываться. В общем, как в песне – безнадега точка ру. Точка ру, точка ру… Точка, ру! А ведь это – мысль интересная!

Я опять опустился в раскаленные объятия кожаного кресла и включил компьютер. Мощный «Пентиум» в мгновение ока выгрузил на экран монитора мою любимую заставку – атолл с пальмами в пене тихоокеанского прибоя. Эх, вот он какой – рай на земле! Но сейчас задача у меня была более конкретная, чем мечты о недосягаемых южных морях. Я кликнул мышкой значок соединения с Интернетом. Выгрузилась стартовая страница и я, привычно путая на клавиатуре латинские буквы с русскими, набрал в командной строке адрес одного узко специализированного, я бы сказал, сайта. И хотя называется сайт вполне невинно – «Столичные невесты», но содержание его от вопросов матримониализации населения так же далеко, как мои намерения в эту минуту – от желания сочетаться законным браком.

Этот сайт безусловно лучший среди огромного количества аналогичных, рекламирующих в Москве небесплатную любовь. Здесь не просто большой выбор представительниц женского пола на разный вкус и возраст. Главное, что девицы в подавляющем большинстве своем отобраны приличные не только в смысле внешности, но и поддержать беседу между собственно предметами встречи со жрицами любви, как правило, вполне способны. А то ведь когда с дэушкой кроме проверки у нее навыков выполнения команды: «Ложись!» больше и заняться нечем – это скучно, знаете ли, господа!

«Фу, как все это ужасно и цинично!» – воскликнут некоторые. А по-моему, не более, чем вся наша теперешняя жизнь. Если уж дошло до того, что депутаты Госдумы, озабоченные темой легализации и цивилизирования сферы этих специфических услуг (нет в стране, конечно же, более важных проблем!) выезжают в подмосковные Химки изучать вопрос, так сказать, в месте его максимальной концентрации, так что же вы хотите от меня, грешного? В вопросе любви за деньги я просто не более оригинален, чем подавляющее большинство граждан одного со мной пола, у которых в кармане хоть раз обнаруживалась сотня-другая лишних зеленых. Только мало кто из них способно в этом открыто признаться, а я не лукавлю и пишу честно. Вот так – делают все, а пишу только я! Но и апологетом такого рода досуга прошу меня не считать. Просто – как еще снять напряжение после трудовых будней? Ибо тяжела доля современного московского бизнесмена, пусть и очень средней руки. После недели-другой общения с возмущенными заказчиками, обманщиками-поставщиками, оборзевшими крышевыми и иезуитами – налоговыми работниками даже святому захочется оттяга. Да и с точки зрения семейных отношений полезно, ибо хорошо известно, что нечастый левачок делает семейные отношения только крепче.

Вот в таком настроении я задумчиво кликал мышкой многочисленные странички означенного интернет-сайта, подбирая себе спутницу на ближайшие три-четыре часа жизни. Естественно, устроить меня могла не любая. Главное, конечно, чтоб блондинка. Неоригинально? Дело тут не в оригинальности. Тут, можно сказать, трагедия жизни. Все дело в том, что с младшего половозрелого возраста мне, вообще-то, нравились темненькие. Все большие увлечения моей жизни (о них впереди) были окрасом в разной степени насыщенности шатенки. И тут лет пять-шесть назад я с ужасом для себя заметил, что организм начал реагировать исключительно на светловолосых представительниц прекрасного пола, и вскоре дамы всех других окрасов как потенциальные сексуальные партнерши напрочь перестали меня интересовать. Но кроме наличия нужной масти претендентка обязательно должна была еще быть и симпатичной, и умненькой (хотя бы с виду), и… в общем, много еще чего хотелось, чтобы было в потенциальной спутнице моей жизни на ближайшие два-три часа.

Но сегодня, похоже, был не мой день. Одну за одной я открывал крупные фотки особ, хоть как-то заинтересовавших меня при предварительном просмотре, но ничего такого, чтоб для души, не попадалось даже в первом приближении. Более того, чем дальше в лес, тем злее, как говорится, становились партизаны. Если в самом начале моего просмотра еще встретились одна-две девицы, над фотографиями которых, прежде чем сказать окончательное «нет», я минуту-другую размышлял, то дальше пошло просто форменное безобразие. Контингент был или некрасив, или до отврата вульгарен, а чаще – и то, и другое вместе и, проковырявшись во всей этой уцененке с полчаса, я окно сайта «Столичные Невесты» в сердцах захлопнул. Я вздохнул, закрыл соединение с Интернетом, и хотел уже выключить компьютер, как вдруг проблеском последней надежды на несбыточное в голове мелькнула мысль. Я соединился с Сетью, и снова зашел к «Невестам». Дело в том, что этот сайт кроме рекламы жриц интимного досуга предлагал еще и сервис просто службы знакомств – что-то вроде билборда на эту узкую тему. Каждый желающий мог разместить на его страницах свое объявление о желании познакомиться с представителем противоположного пола. Так вот, как-то раз среди на этом сервисе разместил свое объявление и я. «А это-то на кой тебя угораздило?!» – спросите вы. Да, собственно, ни на кой, а так – в шутку. Ну, и, разумеется, по пьянке.

Дело было в этом же самом офисе и, кстати, тоже в пятницу. Только была зима. И был какой-то повод для возлияния, который ну никак невозможно было проигнорировать. Наверное, заключили какую-то мелкую сделку, но радости было, как будто мы получили контракт на поставку оборудования как минимум для Бурейской ГЭС. Собралась большая компания – кроме меня, Гохи и еще одного моего тогдашнего компаньона – Романа, было еще три или четыре человека, так или иначе имевшие отношение к поводу торжества, – сейчас уж всех поименно и не вспомнить. По случаю приличного мороза решили никуда не выдвигаться, а организовались на месте. Гоха и еще кто-то сгоняли в магазин, мы с Романом составили вместе столы и – понеслось! Пилось в тот вечер как-то особенно смачно, и за добавкой бегали еще дважды. Так что к тому неизбежному моменту, как в табачном дыму над столами неотвязным дамокловым мечом повис женский вопрос, все были уже хороши.

Роман, подражая господам гусарам, выпил с локтя и заблажил: «А теперь к актрисам!». Все чуть было уже не поехали, но в таком состоянии, как тогда, не рискнул сесть за руль даже ничего не боящийся со своей ксивой Гоха. Тогда зашли на «Столичные невесты» и долго выбирали, сопровождая процесс такими комментариями, что скоро все лежали на столах. Даже, помнится, кому-то звонили, что-то говорили, а потом долго ждали, когда же приедут прекрасные гостьи. Когда же стало очевидно, что ехать за полночь к нашей угарной компании дур нету, нашли утешение во мнении, что, дескать, и слава Богу, и что общаться с падшими женщинами вообще нехорошо. Спонтанно возникла сложная философская дискуссия о том, какая женщина падшая, а какая – нет, потом перешло на женский вопрос в общем ракурсе. Как-то неожиданно всем стало очевидно, что мы, мужики, без женщин не можем вообще. Не можем без них – наших матерей, без них – наших жен. И без женщин – наших первых учительниц, и даже без женщин – наших секретарш. Дальше серьезность дискуссии пошла по нисходящей, но тем не менее что и без женщин – представительниц древнейшей профессии тоже нельзя, со смехом согласились все. В общем, сошлись во мнении, что без женщин нельзя в принципе. Дальше неизбежно пришли к выводу, что сами они – существа необыкновенные, и понять ни их самих, ни мотивацию их поступков мужику не дано, как невозможно охватить умом бесконечность вселенной. Стали рассказывать о самых необыкновенных женщинах в своей жизни. Говорили одновременно все. Гоха вдохновенно врал о своем студенческом романе с сорокалетней деканшей факультета, на котором он учился, кстати – кандидатом технических наук, которая между постельными баталиями, не меняя горизонтального положения, «подтягивала» его по предмету; кто-то хвастал, что переспал с известной актрисой, взявшей с него страшную клятву о неразглашении сего факта; Роман начал всех убеждать, что самая необыкновенная и красивая женщина на свете – это его жена Жанна. Едва успев прикусить язык, чтобы, согласившись, не выдать своей давнишней симпатии к Романовой супруге, я сидел молча и грустил. И не только потому, что только что поругался по телефону с Галиной, безапелляционно потребовавшей, чтобы я немедленно ехал домой, но и из-за того, что в эту минуту с точки зрения необыкновенности женщин, когда-либо входивших в орбиту моего общения, я ощущал себя по сравнению с остальными участниками пьянки несколько ущербным. Даже не несколько, а – сильно.

В детстве, хотя сам я этого и не помню, меня определенно тянуло к девочкам. На сохранившемся детсадовском фото на новогоднем празднике пяти- или шестилетний я держу за руки пухлощекую сверстницу с капризно надутыми губками и совершенно очевидно не свожу с не глаз. Да и мама не раз в подтверждение моих предположений, улыбаясь, кивала головой: «О, да, в детстве ты был страшным девчатником!» Конечно же, тогда моя тяга к представительницам противоположного пола по природе была совершенно бесполой. Думаю, меня влекло к девочкам просто как к носительницам красоты, – так же можно тянуться к цветам, птичкам, милым котятам или щенкам. Потом, в младших классах школы произошла неизбежная трансформация отношения к предмету влечения, потому что все девчонки вдруг стали противными и злыми, и на несколько лет единственными знаками моего внимания к ним стали дерганье за косы, кнопки на стул и удары разрядами микрофарадного конденсатора сквозь чулки. Девочки потешно визжали и подпрыгивали, платя за это соответствующим отношением, и это только углубляло колорадский каньон между полами. Приходящие в голову мысли о том, что взрослые время от времени ложатся друг с другом в постель без одежды, вызывали отвращение, – я подсознательно радовался, что мои мама и папа спят не на раздельных кроватях (мне было невдомек, что причиной был папин ночной храп). С одним школьным приятелем, с которым оказались близки мнения по этим вопросам, мы даже заключили страшный тайный договор, что никогда не женимся, который я спрятал у нас дома за отошедшим листом обоев за батареей. Но время течет, и все изменяется. Лет с четырнадцати-пятнадцати неизбежная гормональная перестройка взрослеющего мальчишеского организма начала менять мое ко всему этому отношение, и мысли о чем-то таком очень близком и запретном вызывали уже не отвращение, а сладкое сжатие в области сердца, и не только там. И, начав видеть себя рядом с кем-то женского пола, я сразу захотел, что бы этот, то есть, эта некто была самой лучшей, самой красивой – чем-то необыкновенным. Идеалом. Как мама, или даже лучше, хотя как кто-то может быть лучше мамы, я просто не представлял.

Ни у кого из более-менее миловидных девчонок в радиусе моего интереса стать этой некто шансов не было: всех их я знал как облупленных, некоторые обладали теми или иными достоинствами, но у них у всех был один главный недостаток – все они были… обыкновенные. Первой представительницей женского пола, прошедший частокол моего внутреннего отбора на необыкновенность и идеальность, стала перешедшая к нам в девятый класс из другой школы Ира Порываева. Она была застенчива и молчалива, за что сразу получила прозвище Тихоня. Но в ее темных, почти черных глазах, когда она буквально выстреливала ими из-под обычно склоненного чела, было что-то такое… Я пытался разобраться с этим весь девятый класс, и к лету понял, что влюбился по уши. Я признался Ире в своих чувствах (впервые!), получил в ответ все тот же непонятный взгляд, в котором я прочитал согласие. Слух о том, что Неказуха (так меня кликали в школе) «замутил» с Тихоней, разошелся быстро. Я был горд, но не совсем понимал, почему пацаны, чье мнение мне было небезразлично, выразительно крутят указательным пальцем у виска. Но в конце концов мое собственное мнение, разумеется, было самое правильное, и пацаны получали в ответ мой средний палец – или каким уж там жестом выражали мы смысл неизвестного тогда еще понятия «fuck you»? Мы с Тихоней прогуляли пол-лета, ни на йоту не приблизившись к повзрослению наших отношений. Когда же я решился и открыто намекнул подруге, что между мужчиной и женщиной возможно что-то более предметное, чем прогулки при луне, она в ответ кинула на меня все тот же непонятный свой взгляд. Скоро я осознал, что меня это раздражает, но больше оттого, что я был не в состоянии девушку понять, построить для себя ее модель поведения. Эта модель возникла у меня в мозгу, когда я увидел у кого-то дома старую пластмассовую куклу-неваляшку с двигающимися глазами. Когда куклу наклоняли, ее черные глазки двигались, делая ее при этом невообразимо похожей на Тихоню. Я заподозрил, что ее взгляды были единственным имеющимся у нее откликом на любое внешнее воздействие, в точности как у неваляшки. Я не мог поверить сам себе, и решился на жестокий эксперимент: объявил Тихоне, что больше не люблю ее. И… получил в ответ все тот же кроткий взгляд. «Куда ты смотрел? – пожимали плечами пацаны, когда я огорошил их известием, что я больше с Тихоней «не того». – Она же тормоз!»

Вторая необыкновенная женщина случилась у меня на третьем курсе института. Нет, это не означает, что между Тихоней и нею у меня была большая засуха. Девчонки оказывались в моей постели не то чтобы очень часто, но регулярно, – по крайней мере, когда в мою жизнь вошла Валерия, я не только не был девственником, но и практический опыт по теме «чего, куда и как» имел изрядный. Но это все было как-то… преходяще, а с Валерией закрутилось всерьез. Она была на три года старше меня, и уже заканчивала институт на другом факультете. Уже потом, размышляя над тем, в чем же была ее необыкновенность, я понял: просто она подошла ко мне первая. Да, Валерия оказалась первой женщиной, открыто проявившей ко мне интерес: во всех предыдущих случаях инициатором бывал я сам. Нет, разумеется, были в ней и другие необыкновенные черты – например, она очень неплохо пела, подыгрывая себе на гитаре, но все прочие ее плюсы касалось, в основном, дел постельных. Валерия стала моей первой зрелой, опытной женщиной- секс с ней был как резкий переход на коньяк, если раньше пробавлялся только пивом и кисленьким столовым винцом. Я был на седьмом небе, и хотя кое-кто из круга моего общения пытался мне что-то сказать, но все они были посланы прямым рейсом на, что называется, трехмерную систему координат. Мы сутками не вылезали из постели, я был счастлив и ни о чем не думал.

Но вот прямо под новый год Валерия объявила, что беременна, и делать аборт поздно. Какой аборт – я перебрался еще на пару небес ввысь! Я все рассказал родителям, и хоть такого тяжелого разговора с ними у меня еще никогда не было, под утро я получил благословение на брак. Свадьбу сыграли максимально скромно и тихо, а поскольку медовый месяц выпал на зимнюю сессию, то чтобы не завалить ее, решили пока пожить по-старому, каждый у себя. А через три недели Валерия со слезами на глазах рассказала, что была на приеме у гинеколога, который что-то неловко сделал при осмотре, и у нее случился выкидыш. Я взъярился конкретно бить врачу-неумехе морду, меня насилу успокоили. Но все равно оставлять это дело просто так я не намеревался, и попросил у Валерии ее бумаги по беременности. Неожиданно жена устроила мне истеричную сцену, основным лейтмотивом которой был слоган: «Ты что, мне не веришь?» Я не понимал, чему я могу не верить, и оставшись сам с собой, начал размышлять. Это выглядело так, как будто человек, что называется, «просыпался» – сам сказал то, чего говорить было нельзя, дабы не навести собеседника на след чего-то, что должно было оставаться тайной. Позже я узнал, что это именуется парапраксис, или «оговорка по Фрейду» – с языка слетает не то, что ты хотел сказать, а то, что ты подсознательно сказать боишься. Масла в мои сомнения подлил отец, выслушавший меня и уверенно заключивший: «Тут, похоже, фигня какая-то!» Не согласиться было невозможно, тем более, что медицинских бумаг обиженная Валерия мне так и не показала. Я вспомнил, что приятели что-то мне пытались сказать, извинился за посыл, и мне кое-что поведали. Оказалось, что у Валерии год назад был сумасшедший роман с однокурсником, и что она тоже, вроде как, забеременела, вот только жениться на ней однокурсник не стал, даже переведясь от греха подальше в другой ВУЗ. Беременность то ли рассосалась, то ли что, а девушка после этой истории взяла академку – очень похоже, для того, чтобы, вернувшись, уже не застать никого из очевидцев этой истории. И похожи мы были с этим однокурсником тем, что и у него, и у меня родители были людьми по тем временам небедными. Ну, да: ютилась Валерия с младшим братом и стариками в однушке в неблизкой Сходне, и наши трехкомнатные 88 квадратов должны были представляться ей Версалем. Я настоял на объяснениях, и Валерия долго упираться не стала. Сказала, что надоумила ее на все тетка – бывший народный заседатель, просила прощения. Я хоть и был в ступоре, но хватило ума решить, что нужно рвать сразу и сейчас. Она не возражала, и через два месяца мы оформили развод – тихо и мирно, и даже распрощались вполне по-приятельски. Жалея мое самолюбие, родители только довольно долгое время спустя поведали мне, что на самом сразу после того, как все вскрылось, тетка – заседательша взяла все в свои руки, заявилась к нам домой, шуршала какими-то бумагами, говорила, что Лерочка развода мне не даст, и уверяла, что «смерть ребеночка» так просто нам всем не пройдет. В ответ на сакраментальное: «А был ли ребеночек?» ничего, кроме большеглазого: «А как же?!» у заседательницы не было, и родители ее было интеллигентно, но твердо послали. Но та, уходя, так грозилась, что по здравому размышлению (или из патологического испуга людей, помнящих если не тридцать седьмой, то уж более поздние «посадочные» годы – точно) решили, что спокойнее будет откупиться. Да и исключения из комсомола и даже партии за всякого рода «аморалку» (часто просто притягиваемую за уши) были не редкость. Отец стоял в очереди на машину, и половина из накопленного на вожделенные Жигули перешло в карман моей новой бывшей родственницы. Хорошо, что предки скрыли это от меня- не знаю, что бы я мог тогда натворить. Потому что переживал я страшно, особенно из-за того, что понимал, за какого болвана я был в этом преферансе.

Опыт с Валерией надолго отбил у меня охоту искать в женщинах необыкновенность. Так надолго, что как только после начала обыкновенных, физических отношений моя новая подруга начинала мне нравиться в душевном плане, я сразу рвал с ней, инстинктивно боясь дальнейшего сближения. И мой брак с Галиной явился, пожалуй – как это ни парадоксально – результатом того, что, будучи на момент, когда я понял, что надо уже жениться, моей единственной сексуальной партнершей, она как раз не имела никаких шансов чем-то меня поразить. Она была простой девушкой, и в наших отношениях ее устраивало все, даже то, что после почти двух лет знакомства замуж я ее не звал, – по крайне мере, сама она эту тему не поднимала. А когда я сделал-таки ей предложение, она отнеслась к этому как к чему-то, настолько само собой разумеющемуся, что я даже немного обиделся. Но у всего есть свои последствия, и сейчас, после почти десяти лет брака я четко осознавал, что единственным – правда, весьма крепким – цементом, связывающим нашу с Галиной семейную жизнь, была наша дочь Юлька. Потому что Галина была… слишком уж проста и обыкновенна. Нет, поймите правильно: обыкновенна не для меня – «человека со звезды», нет! Просто, поставив себе когда-то в юности задачу по поиску чего-то необыкновенного я, даже больно обжегшись на этом, по прошествии лет начал скучать – даже не по этому, наверное, недостижимому необыкновенному идеалу, а по процессу поиска его. Да-с, диалектика, синьоры: движение – все, цель – ничто!

И вот сейчас чистой правдой было бы сказать, что у меня ничего такого необыкновенного в жизни не было. Можно было, конечно, на ходу придумать что-нибудь эдакое сногсшибательное, но врать принципиально не хотелось. И тут у меня родилась мысль, счастливая настолько, что я тут же поделился ею со всеми. Я сказал, что хотя к текущему моменту не могу с точки зрения темы беседы похвастать какими-либо выдающимися достижениями, но думаю, что к следующему слету за одним столом участников настоящей пьянки смогу отчитаться о существенных успехах в данной области. Потому, что как раньше в Греции, сейчас все есть только в одном месте – в Интернете, и я собираюсь прямо здесь и сейчас хочу разместить во «всемирной паутине» объявление о том, что ищу женщину, и не простую, а – не-о-бык-но-вен-ну-ю! Такое единодушие, какое было проявлено компанией в оценке моей идеи, бывает только по пьяной лавочке! Мое начинание было единогласно одобрено, и все принялись сочинять для меня текст объявления, уподобляясь запорожским казакам, пишущим оскорбительное послание султану. В общем, через пять минут все опять ржали до колик в боку. Мне ничего не оставалось, как собрать в кулак остатки трезвой памяти, и составить сообщение самому. Вот что у меня получилось: «Московский бизнесмен, зрелый годами (37) и взглядами на жизнь, ищет знакомства и общения со стройной белокурой, светлоглазой москвичкой 25–35 лет, необыкновенной во всех отношениях. Материальная поддержка в случае необходимости проблемой не является. Фото обязательно. Обыкновенных и профессионалок просьба не беспокоиться и не беспокоить». Потом, через несколько дней, когда Гоха напомнил мне о том, что я на той пьянке написал объявление, я даже удивился, как в таком состоянии я смог так четко и лаконично сформулировать мысль! Хотя – столько лет, что называется, париться на эту тему и ограничиться лишь формулировкой, пусть точной и лаконичной – невелико достижение! Более того: сочтя такое объявление пьяной глупой выходкой, я сначала хотел его к чертовой матери удалить, но потом, подумав, оставил. Что называется, на всякий случай. Но, понимая, что никаких таких «всяких случаев» в моем случае быть не может, о размещенном в интернете объявлении скоро напрочь забыл.

Хотя один раз через какое-то время я о нем все же вспомнил, и смеха ради решил проверить. Один ответ, как ни странно, таки был – от москвички 34-х лет от роду, которая оказалась фанаткой экстремальных восхождений, скалолазания, и спуска на байдарке с водопадов. Она была уверена в том, что полностью соответствует моим представлениям о женской «необычности», и писала, что матподдержка ей очень нужна – для приобретения новой байдарки взамен разбитой ею недавно на водопаде Ишкык на Алтае. Даже фото, как я требовал, было – высокий, тощий, как весло, нечеткий силуэт, снятый против солнца на фоне каких-то гор, скал и водопадов. Я тихо поплакал над посланием, отвечать не стал, и наличия ответов на мою объяву больше не проверял. Тем более, что вскоре забурлил мой неожиданный, фантастический роман с Жанной, и у меня появились все основания полагать, что она и есть та самая белокурая, светлоглазая и необыкновенная. Короче говоря, уже скоро год, как я этот свой почтовый ящик не открывал. До сегодняшнего дня.

Я зашел на свою страничку. Надо же, сообщения были – аж три штуки! Первое было от той самой водопадной байдаристки, в котором она в совершенно непечатных выражениях сетовала, как она во мне ошиблась, второе – от очень полной и явно не совсем нормальной женщины лет шестидесяти, недвусмысленно намекавшей, что она и есть самая необыкновенная женщина на свете. На снимке она была изображена в школьном передничке и в кукольно-белом парике с косичками. Меня передернуло, и я без какой-либо надежды, скорее, из привычки все доводить до конца открыл третье сообщение. Это было, как и предыдущие, короткое текстовое сообщение с вложенными фотографиями. Но уже с первых строчек я понял, что это послание – совсем не такое, как те, другие. Даже начиналось оно, вроде бы, совершенно обыкновенно, но в то же время как-то очень мило: «Здравствуйте, Антон!» Стоп, почему Антон? Ах, да, забыл рассказать, что когда на той пьянке я размещал свое объявление, Роман надоумил меня подписаться не своим именем. «Чтобы жена случайно не наткнулась», – пояснил он. «Моя жена? – переспросил я. – Галя?» Я представил себе Галину, рыщущую по интернет-ресурсам в поисках палева на собственного мужа, или – круче – размещающей объявления сомнительного свойства, и случайно натыкающуюся на мое сообщение, и мне стало смешно. «Не знаю, не знаю! – прокомментировал мою обструкцию этой меры предосторожности Роман, почему-то указывая пальцем куда-то вверх. – Все может быть!» Я с сомнением посмотрел на него – тогда еще я не знал, что жена Романа Жанна скоро станет моей любовницей, и попроси кто меня прокомментировать вероятность такого события, я бы твердо ответил: «Не может быть!» Тогда же я подумал: «Бред собачий!», но тем не менее – на всякий случай ли, под магическим ли воздействием указующего в небесные вышины Романова пальца объявление свое подписал не своим именем, а почему-то Антоном. «Очень похоже, что я и есть та самая стройная (172-52) москвичка, о которой Вы пишете. В подтверждение соответствия Вашим эстетическим запросам высылаю Вам свое фото – правда, в жизни я лучше. Что же касается необычности, то… может быть, об этом при встрече? Но я уверяю вас, что вряд ли вы когда-нибудь встречали девушку, более необычную, чем я. За предложенную посильную материальную поддержку заранее благодарю, однако каким-либо условием это не является. Жду звонка. Вита». И кроме этого – только номер мобильного телефона. Текст был совершенно непохож на любое из подобного рода объявлений, когда бы то ни было случайно или целенаправленно прочитанных мною. В коротком послании был и интеллект, и интеллигентность, и такт, и в то же время – глубокое чувство собственного достоинства. А слово «посильную» скрасило вроде бы однозначную фразу о принятии материальной поддержке доброй порцией иронии в адрес эту поддержку предлагающего. В предвкушении чего-то на самом деле необыкновенного у меня сладко заныло под ложечкой, и я поспешил кликнуть мышкой прикрепленную к письму фотку.

Глава 2. Перекресток полов

Пятница, вечер

Из ванной я вышел, подпоясав чресла махровым полотенцем, предусмотрительно повешенным там для меня, таким большим, как будто Талия знала мои габариты заранее. Я остановился на пороге комнаты, стряхивая с рук капельки воды. Талия была уже в постели и, дожидаясь меня, смотрела телевизор. Ниже пояса она была укрыта покрывалом, а вот выше из одежды на ней оставалась только повязка на шее, придававшая обнаженному торсу Талии еще больше соблазнительности. Невзирая на то, что после окончания предыдущего заезда не прошло и десяти минут, я ощутил, что снова становлюсь боеспособным, а ведь особыми достижениями в количественных вопросах секса я никогда не отличался. Черт, давно, очень давно женщины не производили на меня такого впечатления – пожалуй, что и никогда! Я с грациозностью племенного носорога нырнул в постель рядом с ней. Софа, к счастью, выдержала. Талия сразу же, щелкнув клавишей пульта, потушила телевизор и перевернулась ко мне. Теперь она лежала на другом боку, правая ее нога была полусогнута и не лежала на левой, колено зарылось в простыню, а изящное бедро закрывало всю панораму паха, так что, как и минуту назад, видна была только полудуга трусиков вокруг выступа тазовой кости. Правду говорят тонкие эротоманы, что желание увидеть возбуждает гораздо сильнее увиденного. Но дальше возбуждаться мне было уже некуда, и без того, чтобы увидеть, уже никак не могло больше продолжаться. Я положил ладонь Талии на бедро, провел ладонью по прохладной шелковистой коже от колена вверх до бедра, пальцами захватил резинку трусиков. Я, закрывая глаза, потянулся губами к ее губам, но на этой точке отработанный, десятки и сотни раз проверенный сценарий развития классической постельной сцены засбоил. Талия не ослабила мышцы бедра, а ее рука внезапно сжала, останавливая, мою кисть.

– Подожди, Антон, подожди, – услышал я ее шепот, и открыл глаза.

И по румянцу на скулах, по неглядению в глаза, по сжатым губам я понял, что она чем-то очень смущена! Господи, чего бы это ей было стесняться, если, по сути, все уже произошло, и предстоит самое что ни на есть банальное продолжение?

– Что случилось? – в недоумении спросил я. – Что-то не так?

– Кое что, – быстро ответила Талия, на секунду взглянула на меня, и снова отвела взгляд. – Антон, ты хорошо помнишь, что ты искал женщину необыкновенную?

Скрытый смысл этой фразы, самого понятия «необыкновенная женщина» нехорошим холодком прополз у меня по позвоночнику.

– Конечно, помню, – стараясь казаться совершенно спокойным, ответил я. – Как же мне не помнить того, что я сам написал.

– Так вот, я не совсем обыкновенная женщина, – подняла на меня глаза Талия. – Вернее, совсем необыкновенная. И сейчас как раз самое время поговорить об этом.

Ледяной и горячий душ обрушились на меня практически одновременно. Ну, конечно! Журнальчики, вопросики… Вот она, та необыкновенность, о которой, дескать, при встрече! Блин, надо же быть таким тупым! Весь ужас ситуации в одно мгновение и почему-то только в эту секунду стал мне совершенно очевиден. Если я правильно понимаю все эти ее недомолвочки, то рядом со мной, хоть и в виде совершенно офигенной телки, пусть и с очень красивой грудью и совершенно женской фигурой лежит такая же, как на журнале? То есть, не такая, а такой?! Да неважно, пусть будет даже «такая», но что она в таком случае скрывает от меня, в таком случае совершенно очевидно. Это что же получается – с мужиком, что ли, в койке-то я лежу? Мама дорогая! Нет: сорри, чувак – ой, то есть, экскюзе муа, барышня, но – хрен в штаны, ноги в руки! Оказывается, не настолько я прогрессивен в вопросах прогрессивности! Бежать, бежать! И, наверное, все эти мысли нашли на моем лице такое ясное отражение, что, когда я, наконец перестал пялиться на нижнюю часть тела Талии, и встретился с ней взглядом, то по выражению ее глаз сразу понял, что она поняла мои размышления абсолютно точно. И что в своих догадках я абсолютно прав.

– Так ты?… – не зная, как буду продолжать, начал фразу я.

– Да, я транссексуалка, – закончила за меня Талия. – Как ты очень образно выразился, чудо природы.

Я совершенно не знал, что говорить и что делать, а на Талию было просто больно смотреть. Минуту назад, когда я вышел из ванной, в ее глазах была милая улыбка и легкое кокетство, а сейчас ее глаза потухли, как будто свернулись лепестки только что радостно распустившейся было лилии, и вся сама она как-то сникла. Тем не менее она первая нарушила повисшее тягостное молчание.

– Да, конечно, у меня не было ни малейших оснований полагать, что в своих поисках ты подразумеваешь женскую необычность именно такого свойства, – умершим голосом произнесла она. – Но я надеялась, что может быть…

Внезапно я взъярился. «Да на чем, черт побери, основывалась такая твоя, блин, надежда! – захотелось бросить ей в лицо. – Предупреждать надо!» Я с трудом сдержался.

– Да ладно, чего уж там, – только хмуро и ответил я, снова запахнув свои чресла полотенцем, которое перед тем было уже совсем снял.

Начать собираться, что ли? Да, пожалуй, это самое верное.

– Ты уходишь? – вскинув на меня глаза, полные слез, вдруг как-то очень беззащитно прошептала Талия. – Не уходи!

Ну вот, пошли сопли! Как я этого не люблю! Но больше, чем собственно рыдающих дам, я не люблю свое абсолютное неумение отказывать им, когда они вот так распускают нюни. Ну как можно бросить девушку в таком состоянии? Да, это их оружие, знаю, но поделать ничего с собой не могу. И вообще, какого черта! Ну, не знал ты, что здесь найдешь. Да, ты здесь случайно, но чтобы точно не попасть в такую ситуацию, надо было, блин, домой ехать! А раз приперся, охотник за неведомым, так и гляди. А уйти сейчас – это как прямо сказать, что мне, мол, с тобой, с неведомой зверушкой, тошно и противно. Это как взять, и ни с того, ни с сего влепить во весь мах пощечину. Нет, джентльмены так не поступают, а я считаю себя джентльменом.

– Я не уйду, – сказал я ей в ответ.

Я улыбнулся, обнял Талию одной рукой за плечи, прижал к себе, и она, коротко вздохнув, как-то очень доверчиво свернулась калачиком в моих объятиях. Ее правая грудь совершенно естественно оказалась в другой мой ладони. Какая мягкая, но в то же время неподатливо – упругая. Так что же, это – не настоящее? Талия, словно прочитав мои мысли, сразу пояснила:

– Настоящая, настоящая, моя гордость, – немножечко торопливо начала рассказывать она, явно спеша увести разговор куда угодно, лишь бы подальше от только что прозвеневшей острой грани. – И огромная удача. Грудь начала расти сразу же, как я начала пить гормоны, но что вырастет такое, – она смешно подбросила одну грудь ладошкой, – нельзя было и мечтать! Врачи удивлялись, говорили, что это редчайший случай, когда такая грудь вырастает просто на общих гормонах. Ни у кого из наших нет такой груди, все сохнут от зависти.

– А они что, искусственные делают? – спросил я, догадавшись, о каких «наших» шла речь. – Силиконовые?

– Ну да, – кивнула Таша. – Если своя не растет, что остается делать? Хотя это и видно, что не настоящая, и небезопасно. Импланты, бывает, рвутся там, внутри, например, от случайного удара, авария там, или что еще. А это все, беда, операция, и ходи потом неизвестно сколько с одной, пардон, сиськой, представляешь?

Я представил. Выходило ужасно грустно, но Талия, на ресницах которой еще не просохли слезы, так весело и беззаботно рассмеялась своей шутке, что улыбнулся и я.

– Да, повезло, – сделал я вывод и, сообразив, что не вполне понятно, к чему мое замечание может быть отнесено, поспешил пояснить: – В смысле, тебе, с грудью.

– Ага, – закивала Талия. – Зато с другим немножко не повезло. Пришлось еще одну операцию делать.

И она дотронулась пальцами до повязки на шее.

– А-а, это!.. – догадался я, почему-то стесняясь вслух произносить такое мужское слово «кадык». – А почему не повезло?

– Это не всем нужно, – пояснила она. – У некоторых мужчин от рождения кадык вполне… женский, а у меня… В общем, выбора не было.

Она снова погрустнела.

– И что, много у тебя… подружек? – решил увести я тему от ампутационно-протезной тематики. – Ну, таких, как ты?

– В смысле, в мире? – оживилась Талия. – Сотни тысяч, думаю. А в Москве – тех, кто на виду, кто постоянно тусуется, человек тридцать. У нас это хоть давно уже не под запретом, как при совке, но отношение в обществе все равно такое, что человек, даже если и чувствует, что родился не со своим полом, сто раз подумает, прежде чем открыто объявить об этом, а уж чтоб решиться на операцию… Многие не идут на это хотя бы из-за гормонов.

– Да, а вот гормоны? – подхватил я, замечая, что не без интереса втягиваюсь в разговор. – Их что, нужно постоянно принимать?

– Нет, слава Богу! – всплеснула руками Талия. – Сначала приходилось пить постоянно, в огромных количествах, строго по схемам! Тошнило постоянно, говорят, как при беременности. Но зато сразу все пошло, видишь, грудь, бедра. А сейчас только для поддержания. Я только что сдала гормональный профиль, все нормально, тьфу, тьфу…

– И давно ты на этих гормонах?

– У-у, давно, еще со школы.

Еще со школы! Господи, сколько же всего перенесла эта хрупкая девочка, которую угораздило родиться таким же хрупким мальчиком! Каково ей, вернее, тогда еще ему, было – лет во сколько? в двенадцать, тринадцать? – начать осознавать, что с ним что-то не так, что он не такой, как все? Когда ее сверстников начинали волновать ночные поллюции, а сверстниц – первые менструации, что волновало этого подростка? Да уж, для неокрепшей детской психики – просто кошмар!

– Но еще предстоит глотать эту гадость в лошадиных дозах, – продолжила Талия.

– Зачем, если у тебя и так все в норме, – изумился я.

– Перед операцией, и после нее, – пояснила Талия.

А, вон оно как! Скоро это чудо природы превратится в обыкновенную женщину.

– И скоро операция? – острожненько так задал я вопрос, который почему-то меня очень заинтересовал.

– Неизвестно. Во-первых, врачи говорят, что чем больше до операции только на гормонах будут угнетены все мужские функции, тем лучше. Конечно, эрекции у меня уже нет…

Меня передернуло. Боже, эрекция! Куда я попал?! Но Талия не заметила и продолжала:

– … но всякие эпиляции еще приходится время от времени делать, чтоб не росли волосы, где не нужно, и все такое. Ну, а во-вторых, финансы. Я принципиально не хочу делать операцию здесь, а за бугром это – бешеные деньги! Дешевле всего в Тайланде, там это на потоке за десять-двенадцать тысяч. Но в юго-восточную Азию я тоже не хочу – и далеко, и климат не по мне. А в Европе это стоит от тридцати до пятидесяти тысяч. Такие деньги у меня пока, мягко скажем, не предвидятся. В общем, теперь ты знаешь, на что мне нужна материальная поддержка.

Она так неожиданно заговорила об этом, что я вздрогнул. Ее прекрасные чистые глаза смотрели на меня очень-очень грустно. Мне стало не по себе. Еще старый пошлый анекдот про «…трахаю и плачу, трахаю и плачу!» вспомнился – как раз в тему. Я еще обнимал ее за голые плечи, но руку с груди убрал.

– Не обращай внимания, – снова все очень правильно поняв, тут же спохватилась Талия. – Про деньги это я так. И потом, с тобой все совсем по-другому, не так, как бывало раньше.

– А как бывало? Кто-то относился к этому по-другому? – спросил я.

И подумал, – зачем спросил? Не иначе, комплименты понравилось получать?

– Да по-разному бывало, – невесело усмехнулась Талия, – Кто-то вел себя, как в зоопарке, а было раз – откровенно потешались. Меня это тогда по молодости так довело, что я чуть глупостей с собой не наделала, представляешь?

При этих воспоминаниях глаза ее потемнели.

– Козлы! – вырвалось у меня, и Талия сразу же сменила тему.

– Давай, я включу музыку? – полувопросительно сказала она, уже щелкая дистанционкой.

Магнитола на журнальном столике ожила, и я в который уже раз выпал в осадок. Конечно, после всего предыдущего общения я и не ожидал услышать Верку Сердючку или Децла, потому как глубоко убежден, что наличие ума и души проявляются прежде всего в том, какую музыку человек слушает. Но чтоб такое! По первым же аккордам я узнал волшебную «Wearing The Inside Out».

– Ты первая моя знакомая, которая слушает Пинк Флойд! – совершенно откровенно восхитился я. Талия расплылась в улыбке, весь ее вид говорил, что похвала ей приятна.

– Ты первый мой знакомый, который узнал эту музыку, – вернула мне комплимент она.

– «Division Bell» – мой любимый альбом, – продолжил шутливую пикировку я, одновременно решив проверить, насколько глубоки ее познания в дискографии музыкантов – может так, нахваталась по верхам и выделывается тут.

– The, – картинно высунув кончик языка между прекрасными белыми зубками, отчетливо произнесла английский определенный артикль Талия.

– Что? – сделал бровки домиком я.

– «The Division Bell», – добила меня она, исправив мою ошибку в названии пластинки. – Ты забыл определенный артикль. К сожалению, это не альбом, а сборник, их мелодичные вещи, а на другой стороне – Кинг Кримсон…

Господи, что же это за создание такое?! Сложную музыку King Crimson не каждый, считающий себя меломаном, имеет в фонотеке, а тут девчонка! Но я уже ничему не удивлялся, а просто еще раз посмотрел на нее. Господи, как же она была красива! И – женственна! Если бы я не знал точно, кто передо мной, то сколько бы ни искал в чертах ее лица, в линиях фигуры хоть какого-то напоминания о ее истинном естестве, – я бы не нашел. Внезапно я подумал, что все, о чем она тут мне наговорила может быть просто мистификацией. Ну, конечно же, – это просто розыгрыш! А что, разве не может быть, что эта умненькая девочка просто дурачится надо мной? Может быть, она так просто развлекается, а я и уши развесил! Надо же, про эрекцию наплела! Я собрался с этими неожиданными мыслями, и выпалил:

– Таш, а вообще все то, что ты тут мне наговорила- правда?

Талия как-то странно посмотрела на меня и встала на постели на колени ко мне боком. Трусики все еще были на ней и, как-то обреченно вздохнув, она резко спустила их вниз.

Не могу сказать, что после такой длительной теоретической подготовки я очень уж удивился тому, что увидел. Да удивляться особо было нечему – саму по себе открывшуюся мне картину я вижу так часто, как хожу в туалет или моюсь в душе. Но почему-то я чувствовал, что становлюсь красным, как рак.

– Теперь убедился? – тихо спросила Талия.

– Угу, – хрипло ответил я, отчетливо понимая, что все Ташины прелесть, красота, ум, обаяние и такт не перевесит для меня наличие у нее этого.

Таша в очередной раз угадала, о чем я думаю. На ее красивые глаза опять навернулись слезы. Господи, неужели я сам, или, по крайней мере, мое отношение к ней, было Таше небезразлично? Или это было обычное человеческое – в особенности, женское, стремление нравиться и простое огорчение, от того, что это не происходит? Хотя, какая, собственно, разница, ведь поделать с этим я все равно ничего не мог.

Минуту Таша просто тихо сидела на постели. Я уже начал опасаться, чтобы ее тонкие нервы не выкинули чего-нибудь, но ни ступора, ни истерики не последовало. Она вдруг провела рукой по лицу, как будто стирая с него грусть-печаль, и снова улыбнулась. Потом запахнулась в простыню и, проползя по кровати на коленках, опять прижалась ко мне. Я снова обнял ее за плечи.

– Можно, я задам тебе очень важный вопрос, – спросила она и, не дожидаясь дозволения, продолжила. – Если бы ты знал, что я… ну, не вполне женщина, но у меня уже не было бы всего этого, это как-то изменило бы твое отношение к сексу со мной, и вообще ко мне?

Да, серьезный вопрос! И отвечать на него надо серьезно, в соответствии с тем, что мой ответ может для этого существа значить. А значить он мог, кажется, очень много. Я взял Ташино лицо в свои руки, и сказал, абсолютно честно глядя в ее глубокие, как галактики, глаза:

– Таша, если честно, ты и так – самая красивая и самая женственная женщина, какую я встречал в своей жизни!

– Спасибо, – благодарно улыбнулась в ответ Таша. – На мой вопрос ты, правда, не ответил, но говорить женщинам галантности ты умеешь безупречно!

Ну, слава Богу, минор прошел, передо мною снова была прежняя остроумная Таша.

– Антон, может, ты сходишь в ванную, а я пока прибрала бы тут, – вдруг засуетилась она.

Ну, да, как всегда бывает, когда делать в гостях больше нечего, еще минуту, и неудержимо захочется убираться восвояси. Талия тонко почувствовала это, и решила мне помочь.

Я стоял в маленькой сидячей ванне за пластиковой шторкой в веселеньких корабликах, и поливал себя горячим душем. Мысли вяло, как осенние мухи, жужжали в голове, медленно, но неужержимо сливаясь в вопросы. Вопросы к себе самому. Первый был: ну, и кто ты после всего этого? Ах, что случилось? Случилось то, что секс, пусть только оральный, у тебя все-таки был? Был. Таша по своей половой принадлежности является биологическим мужчиной? Несомненно. Так дона теперь зовут Педро? Да какая разница! Верно – никакой, особенно если никто никогда ни о чем не узнает. Потому что в нашем обществе, как верно подметила Талия, к подобного рода вещам продолжают относиться немногим лучше, чем при ЭсЭсЭре, когда это была конкретная Статья121, до 5 лет. А если представить, что, не дай Бог, случиться одна из двух вещей, от которых в Расее издавна не рекомендовано зарекаться, а именно, «тюрьма»… А что, мало ли? Сбить кого-нибудь на дороге – запросто! Попасть под какую-нибудь налоговую кампанию – тока так! Р-раз – и ты на нарах! А там если вдруг каким-то образом станет известно про сегодняшнюю эскападу – все, статус «опущенного» со всеми вытекающими неудобствами обеспечен. Несмотря на горячий душ, по спине прополз холодок. Хотя, пока я, слава Всевышнему, на свободе, и подобные инфернальные перспективы реальны не больше, чем комиксы-страшилки про ходячих мертвецов.

Второй вопрос, собственно, был не вопросом даже, а – наоборот – констатацией, но от того не становился менее сложным. Дело в том, что после того, как в моих отношениях с Жанной запуржил снежок, в душе моей опять, как и до начала общения с ней, начало становиться пусто и холодно. До того, как в конце концов оказаться с ней в постели, я знал Жанну много лет, потому, что по злющей иронии жизни она по совместительству была женой того самого Романа – когда-то моего хорошего знакомого и даже компаньона по бизнесу. Нравилась она мне всегда, потому что внешне была все тем же типом высокой красивой блондинки с немного грустными глазами. Долгие годы я имел полную возможность тихо хотеть Жанну с расстояния, определяемого ее семейным статусом. Потом мужик ейный, с которым мы к тому времени не только дел совместных уже не вели, но и были из-за его финансовой нечистоплотности в делах в категорических контрах, куда-то крупно, что называется, «влетел», был под следствием и какое-то время даже скрывался. Я как-то естественно стал по мелочи помогать Жанне, оставшейся чуть ли не без средств к существованию, как жене человека все-таки не совсем чужого. То ли из-за этих его проблем, а, может, и по какой другой причине, в семье у них все посыпалось, природного цементирующего звена – детей – у них не было, и как-то раз Жанна обмолвилась, что другого выхода из ситуации, кроме развода, она не видит.

Мы общались все больше и больше. За это время я открыл для себя, что когда Жанна не скована рамками статуса «мужней жены», она, оказывается, легкий и изящный в общении человек, и весьма неглупа – для женщины, конечно. Через какое-то время я уже просто не мог без наших ежедневных, хотя и совершенно платонических пока встреч. Насчет ее семейных дел по ряду событий я вполне мог предположить, что у них на самом деле все чуть ли не на грани разрыва, что некоторым образом успокаивало меня в морально-этическом плане. Выяснил я также, что и сам я для нее как минимум не отвратителен, и тут уж удержать себя, чтобы не распустить павлиний хвост обаяния, я просто не смог. Короче говоря, в один прекрасный день наше общение переместилось-таки в горизонтальную плоскость. Постель с ней оказалась настолько хороша, что меня буквально переклинило. Хотя скоро я выяснил, что несмотря на натянутые семейные отношения, Жанна серьезных планов на развод с Романом не держала, разорвать такую в высшей степени двусмысленную связь я был уже не в состоянии. Потому, что я банальнейшим образом влюбился, чего от себя в своем возрасте уже никак не ожидал, да еще имел глупость объясниться Жанне в этом. В общем, весь последний год по настоящему в этой жизни меня интересовала только она. Она казалась мне тем самым идеалом, который я так долго искал. И столько лет он, этот идеал, на самом деле был рядом! Ведь мы, было время, дружили семьями, а Галина с Жанной шесть лет назад даже ездили вместе отдыхать в экзотическую Кению. У меня наступил натуральный психоз. Несколько раз я прокололся дома, чего ранее не допускал никогда в жизни, да и на бизнесе мои сердечно-яичные страдания не могли не отразиться. Дошло до того, что я всерьез стал задумываться о том, чтобы развестись с Галиной и броситься в омут третьего своего брака, хотя умом четко понимал, что третий раз ставить на проигрышный цвет по меньшей мере глупо. Но потом все пошло как-то по нисходящей. Вернулся из бегов Роман, у Жанны стало гораздо сложнее со свободным временем. У меня тоже ужесточился график работы, и хотя я еще снимал квартирку в Нагатино, где мы, бывало, проводили в генитальных утехах дни напролет, но пользовались мы ею уже все реже и реже. Еще все с виду было по-прежнему, мы слали друг другу страстные письма по электронной почте и эсэмэски с мобильных, но уже явно стало холодать. Не оживляемые ежедневными встречами, наши отношения стали тухнуть. Становилось очевидно, что ничто, кроме постели, на самом деле нас не связывало. Мы оказались слишком несовместимыми людьми – и по знакам Зодиака, и по жизненным интересам. Все чаще и чаще что-нибудь в общении с Жанной начинало меня раздражать, а особенно – сеансы ли нашего совместного общения с ее лучшей и, по сути, единственной подругой Люсей.

Люся была странным существом нездоровой худобы и неопределяемого с виду возраста. У нее был огромный набор каких-то совершенно невероятных проблем – мать при смерти, дочь с задержками в развитии от неизвестно куда девшегося мужа, брат с какими-то отклонениями, проблемы с собственным здоровьем, в общем, все тридцать три несчастья. На наших совместных посиделках за чашкой кофе или кружкой пива всем этим в манере, не более естественной, чем золотой зуб во рту годовалого младенца, Люся перманентно грузила Жанну, а с ней «до кучи» – и меня. Именовала она меня почему-то вообще не иначе, как «мой дорогой», что меня просто бесило. На мой взгляд, ничего общего у Жанны – воплощенного изящества, с этой в высшей степени странной, постоянно непричесанной и вообще неприятной особой просто и быть-то не могло. Но что-то явно и очень сильно связывало Жанну с ней. Я не мог понять, что, но от этого раздражение мое только усиливалось.

В общем, как говорят наши братья к западу от нас, – коханя вмэрло. Я еще по привычке звонил Жанне почти каждый день, еще говорил ей автоматически «целую» в конце телефонных разговоров, которые становились раз от разу все короче и короче, но не виделись мы уже недели три, а когда последний раз, пардон, трахались, точно и не припомню. И стоило ли форсировать ситуацию в попытке все вернуть, я абсолютно не был уверен. Но воспринимал ситуацию эту я очень болезненно, душа привыкла к общению с Жанной даже больше, чем тело хотело постели с ней. Внутри меня начала нахолаживаться такая пустота, что иногда хотелось выть на луну. Ни работа, ни дом, ни даже бутылка водки не могли заглушить эту постоянно ноющую боль внутри. Она стояла последние пару месяцев постоянно каким-то настолько осязаемым комком в горле, что у меня возникла мысль, не хроническая ли это простуда, и хотел уже пойти к ЛОРу. Хорошо, что не пошел, потому что сейчас четко ощущал – комок ушел, и лекарством стало общение с Талией. Именно общение, именно духовное, а не телесное, потому, что телесного-то, собственно, хм, и не было – почти. Из этой констатации проистекал третий вопрос.

Я не верю в любовь с первого взгляда. Даже раньше, в юности, когда с восприятием любых вещей все было как-то попроще, для того, чтобы почувствовать к человеку хоть какие-либо чувства, кроме индифферентного и вежливого безразличия, нужно было время. Но с Талией все выходило не по теории. Я четко осознавал, что слабых мест в простом определении: «Этот человек мне нравится», просто нет. Мне нравилось в ней все – внешность, запах, голос, интонации, взгляд на некоторые проблемы, которые так или иначе сегодня затрагивались. Нравилось, как она занимается оральным сексом и нравилась музыка, которую она слушает. Нравилось, что мое полотенце синее, а ее красное, и нравится, какое мыло лежит на раковине. Мне даже, к ужасу моему, нравилось, что Талия сейчас – не вполне женщина, и нравилось то, что в скором будущем она может стать, скажем так, практически полностью женщиной, что позволило бы отношениям с нею стать совершенно полноценными. Ну, почти. Так что же, передо мной очередной кандидат в идеалы, да еще такой необыкновенный? Господи, далеко же занесли тебя в очередной раз твои поиски, Глеб Аркадьевич?!

Ладно, и последний на сегодня, четвертый по счету вопрос. Что же, черт тебя дери, из предыдущих трех вопросов вытекает? «А хрен его знает!» – неожиданно громко вслух ответил сам себе я и выключил воду. Утро вечера мудренее; глядишь, время чевонть покажет. Пока надо птицей лететь домой, срочно включать мобилу, а то благоверная моя Галина сейчас начнет задавать гораздо более простые и конкретные вопросы, на которые ответить будет гораздо труднее, чем на все нагромождение философско-этических турусов, которые я тут себе понастроил. Я вытерся, вылез из ванны, мельком взглянул на себя в зеркало – стареющий, толстеющий, лысеющий, но очень еще даже ничего мужчина с интересной проседью в темных волосах и синими, как номерные знаки на ментовских лайбах, глазами. Подмигнул своему отражению и вышел из ванной.

Талия, уже одетая в тот же домашний и очень милый наряд, в котором встречала меня несколько часов назад, сидела в кресле нога на ногу и курила. Из динамиков магнитолы неторопливо лились фантастические гитарные пассажи.

– Сантана? – улыбнулся с порога ванной я.

– Ты просто меломан, или…? – туша в пепельнице сигарету, вернула мне улыбку Талия.

– Просто, а ты? – переспросил я.

– А я – просто музыкальная школа, консерватория, отборочный тур конкурса имени Чайковского и…все, – рассмеялась Талия, но глаза при этом у нее были грустные-грустные. – Пришлось уйти с третьего курса.

– А на каком инструменте ты играла? А почему не продолжаешь учиться? А что конкурс – не прошла? – закидал ее вопросами я, потихонечку одеваясь.

– Нет, почему не прошла? – задумчиво ответила Таша. – Прошла в финальный тур. Но он начинался еще через несколько месяцев, а тут как раз начали происходить такие изменения в организме, что я утром не узнавала себя вчерашнюю в зеркале. Представляешь, я к тому времени уже года три принимала гормоны, и все как-то без толку. Я уже отчаялась, если честно, а тут как начала грудь расти – буквально как на дрожжах. За три месяца на три размера. Скрывать не стало никакой возможности. Сокурсники стали поглядывать подозрительно. В общем, пришлось выбирать между музыкой и собой. Так и ушла в бессрочную академку. Ну, и выступить в финале соответственно, не пришлось. А училась я по классу скрипки.

Боже, еще и скрипачка! Фантастика! Ведь талант извлекать из человеческих душ эмоции посредством музыки я всегда ценил выше всех прочих дарований, таких как способности к живописи или литературствованию.

– А почему не восстанавливаешься сейчас? Ведь у тебя все стабилизировалось? – от души недоумевал я.

– Как ты себе это представляешь: ушла в академку мальчиком, вернулась девочкой? – опять невесело усмехнулась Таша. – Там еще полно народу, с кем я училась, преподаватели. Да это будет не учеба, а кунсткамера сплошная! Нет, в этой стране мне уже не играть.

Я слушал эту исповедь молча, забыв, что застегивал рубашку. Боже, какая драма! Таша уже давно закончила рассказывать свою невеселую историю, а я все стоял, теребя пальцами пуговицы.

Она улыбнулась, подошла ко мне, и сама застегнула оставшиеся пуговицы.

– Совсем загрузила я тебя, – улыбнулась мне она. – Не бери в голову.

– Как не брать в голову, когда тут буквально Ванесса Мэй тебе рубашку застегивает, – отшутился я, находясь, на самом деле, все еще под впечатлением всей истории короткой жизни Талии.

– Ванесса Мэй неплохо играет, – хмыкнула та, застегивая последнюю пуговицу. – Но на конкурсе, где я вышла в финал, она вряд ли прошла бы дальше второго круга. Ну вот, туалет его величества завершен.

– Спасибо, – поблагодарил я ее, положил ей руки на плечи и поцеловал в пробор на голове.

Ее волосы пахли одуряющее. Надо было идти, но не хотелось. Так бы и стоял вечность, полуобняв это непонятнополое существо с грустными глазами доброй волшебницы.

– Иди, Антонушка, тебе пора, – первой нарушила молчание Талия.

– Вообще-то, меня зовут Глеб, – неожиданно для себя самого сознался я.

– Иди, Глеб, – совершенно не удивилась Талия. – Хотя я уже так привыкла к имени Антон, и идет, по-моему, оно тебе больше, чем Глеб.

Я вынул кошелек, достал двести долларов и положил их на стол, подоткнув краешки бумажек под пепельницу.

– Спасибо, – поблагодарила Талия и добавила, опустив глаза: – Знаешь, мне не хотелось бы, чтобы ты думал, что деньги – главное для меня.

– Я так и не думаю, – серьезно и искренне воскликнул я.

Таша в ответ наградила меня таким благодарным взглядом, что я расцвел. Потом подошла ко мне и сказала, заглядывая в глаза:

– Мне очень хорошо и легко с тобой, Антон, то есть, Глеб. Я очень благодарна тебе. Может быть, еще увидимся когда-нибудь?

Непонятно как-то это прозвучало, – не приглашением, а, скорее, просто допущением… И глаза ее были полны грусти. Все-таки странная она…Хотя – и неудивительно. Я обнял ее за плечи, ободряюще улыбнулся:

– Конечно, увидимся! К сожалению, завтра я занят…

– Да и меня не будет всю следующую неделю, – со смехом поддержала шутку она. – Если хочешь, оставь мне свой номер для связи, я позвоню тебе сразу же, как вернусь.

Хотел ли я? Если честно, то сейчас, обуреваемый ураганом противоречивых эмоций, я не знал, но все же нацарапал ей на клочке бумаги номер своего мобильного. Больше, к сожалению, задерживаться не было ни одной причины. Надо было идти. Я наклонился, чтобы на последок чмокнуть Талию в щеку, но она подставила губы. Прощальный поцелуй, казалось, длился вечность, но и он кончился.

– Ну все, беги, – прошептала она.

Я еще минуту стоял и смотрел на нее, потом повернулся и пошел к выходу. Открыл дверь, вышел на лестничную клетку. Талия, как давеча, встала в проеме, прислонившись плечом к косяку.

– Я буду скучать, – сказала мне она на прощанье.

В ответ я сделал ей дебильное чао ручкой и через ступеньку побежал вниз по лестнице. Звук закрывшейся двери донеся до меня, только когда я был уже на первом этаже.

Глава 3. Галина

Пятница, ночь

Когда я вышел из благоухающего все теми же ароматами подъезда на свежий воздух, мои часы показывали одиннадцать. На улице было темно, тепло и тихо. Как в мае, пахло липами. Наверное, именно эти минимум полувековые великаны создавали во дворе этот специфический микроклимат, когда даже в такие жаркие дни в квартирах пятиэтажек, не дотягивающихся крышами до верха даже самых низкорослых деревьев, было свежо и прохладно. Я включил телефон, и сразу же раздался звонок. Определитель, разумеется, высветил домашний номер. Голос Галины дрожал от гнева.

– Глеб, где ты? – без лишних формальностей типа «привет» спросила супруга, но, слава Богу, не дождавшись ответа и не заставив меня лишний раз врать, перешла от вопросительной части своего монолога к повествовательной. – Ну как можно так долго быть не на связи, мы все извелись, ну сколько может это продолжаться, когда ты будешь, в конце концов?

Как хорошо, что при таком количестве последовательных вопросов отвечать можно только на последний. Тем не менее я уже был готов дать разгневанной супруге развернутую версию того, почему мой телефон в течение четырех последних часов не работал:

– Галюш, ну что ты нервничаешь, ты же знаешь, что у Сереги в офисе телефон не берет, мы тут сидим с шести часов, кумекаем, как быть дальше с работой, я вот только вышел, еду домой, Серега вот тебе кланяется.

В роли моего якобы партнера по бизнесу Сереги, которого я выдумал исключительно для «отмазок» перед Галиной, сейчас выступал драный уличный кот непонятной масти, усевшийся у моих ног в ожидании подачки. По крайней мере, передавая Галине привет от несуществующего Сереги, я смотрел именно на это хвостатое существо.

– Кланяйся, – шепнул я ему, и котяра в ответ непонимающе мяукнул.

– Ну, слава Богу, – сразу перешла на октаву ниже Галина, – а то я уже извелась вся. Передавай привет Сергею, и быстро домой, хорошо? Надеюсь, вы не выпивали?

– Конечно, нет, – ответил я тоном, которым говорят: «Конечно, да». Теперь мысли Галины будут плотно прикованы к вопросу, пьяный ли я еду за рулем или не очень. Того мне и надо, пусть думает об этом, а не о том, где я на самом деле был. Я передал коту Сереге привет от жены, сел в машину и поехал домой.

Со Щелчка в мои родные Медведки так поздно вечером быстрее всего, ясно, по МКАДу. Подсвечивая себе дорогу одинокой фарой (вторую недавно расколотил вдребезги каменюка из-под колеса прущегося впереди КамАЗа), долетел по практически пустой уже Кольцевой за каких-то пятнадцать минут, и всего-то в половине двенадцатого подъехал к дому, находясь в прекрасном расположении духа. Поднявшись на лифте, коротко звякнул в дверь, чтобы не разбудит Юльку.

– Кто? – послышался приглушенный дверью голос Галины.

– Кто, кто? Жан Кокто, – скаламбурил я, запоздало сообразив, что вряд ли я рассказывал Галине про этого великого французского режиссера и драматурга.

Галина открыла дверь, мрачная, как тень отца Гамлета, и я широко улыбнулся ей навстречу.

– Рада, что у тебя хорошее настроение, – саркастически усмехнулась Галина.

– Не вижу причины, чтобы оно у меня было плохим, – парировал, разуваясь, я. – Что-то случилось?

Тут Галина открыла рот, и не закрывала его все следующие минут пять, в течение которых я ходил по нашей маленькой квартирке и раздевался. Начала она с того, что рассказала мне, что она устала от моих проблем на работе, от безденежья (всем бы гражданам Российской Федерации такого безденежья!), что предстоящей зимой ей не в чем ходить, в то время, как у Риты (Рита – это у нее как Фима Собак при Эллочке Щукиной), три (!) норковых шубы.

– Копеешных! – вставил с трудом я, но на Галину моя реплика не произвело никакого впечатления, однако изменить направление генерального наступления заставила:

– У Юльки проблемы в саду, – продолжала она уже на полтона выше, как будто я не только имею непосредственное отношение к тому, что хулиганка Юлька опять что-то натворила в саду, но и являюсь прямым ее соучастником.

– Что, опять? – обозначил, однако, родительский интерес к теме я.

– Да, опять! – воскликнула Галина. – А отец неизвестно где!

Совершенно бронебойная логика. Я вздохнул. Мы с Галиной женаты уже скоро десять лет, и я давно уже привык к такой ее манере поведения. Если ей вожжа попадает под хвост, остановить ее может разве что бульдозер. Но, слава Богу, Галина – не бегун на длинные дистанции, она – ярко выраженный спринтер. Я точно знаю, что скоро спонтанно возникший праведный гнев моей дражайшей пойдет на убыль, а потом и вовсе сойдет на нет. Главное, попав под ее горячую руку, выдержать первые пять минут. По моим ощущениям, заканчивалась четвертая.

– Галюш, милая, ну ты же знаешь, – заученной репликой прервал ее бенефис я, снимая брюки. Что говорить дальше, я не знал, но я знал, что дальше говорить ничего не нужно, у Галины еще минута, она подхватит. Со вступлением она не запоздала:

– Весь вечер звонила твоя чокнутая тетка Эльмира, я дала ей твой мобильный, но ты был недоступен, поэтому она перезвонила и полчаса пудрила мне мозги по поводу этой своей безумной идеи.

Да, вот это уже серьезно. После разговора с моей тетушкой Эльмирой даже у человека с гораздо более крепкими нервами, чем у Галины, может появиться желание по полной отомстить виновнику. Боюсь, что пятью минутами сегодня может не обойтись. Но я уже разделся, и главное, что мня сейчас беспокоило, так это, чтобы Галина не обратила внимания на то, что после такого жаркого дня я почему-то не настолько взмылен, как хотел казаться.

– Можно, я пойду помоюсь? – с видом невинного агнца спросил я. – Я так устал.

Все-таки моя жена – святая, ей Богу, женщина. Стоит только показать, что ее избраннику, отцу ее ребенка, тяжело, у нее сразу встречаются такой вселенский материнский инстинкт, что куда там матери Терезе!

– Конечно, милый, – мгновенно сменила гнев на милость она. Еще секунду назад это была разъяренная пума, а сейчас, спрятав когти, пума превратилась в пушистую домашнюю кошку. – Будешь ужинать?

– Естественно, – милостиво согласился я и отправился в ванную.

На ужин, если можно назвать ужином трапезу в первом часу ночи, был мой любимый гуляш с макаронами, а есть хотелось страшно. Я набросился на еду, как узник концлагеря. Пока я насыщался, Галина сидела рядом, подперев кулаком подбородок, и умильно наблюдала за мной, а время от времени бросал на нее благодарные взгляды, не забывая при этом орудовать вилкой и работать челюстями. Наконец, голод был утолен.

– Спасибо, дорогая, очень вкусно, – поблагодарил я жену, зная, что подобный подхалимаж действует на нее безотказно. – Что опять натворила дщерь наша?

Я хорошо изучил одну особенность манеры общения своей благоверной со мной. Если вечером Галина встречает меня как сегодня – канзасским торнадо, это может говорить не только о том, что она раздражена моим поздним возвращением домой и вообще не уверена в правдивости версии о моем пребывании последние несколько часов у компаньона Сереги. Вполне возможно, что она срочно хочет излить на меня какую-то проблему, которая целиком и полностью ею в данный момент владеет, хотя сама она предпочитает термин «обсудить». Поэтому в таких случаях я терпеливо играю отведенную мне роль «собеседника», вернее, слушателя, а благодарная супруга отвечает мне тем, что такое неистребимое желание общаться на серьезные темы возникает у нее не чаще раза в квартал. Вот и сейчас, несмотря на позднее время и сменившее чувство голода здоровое желание отойти ко сну, я предпочел первым начать обсуждение. В предположении, что темой дня являются проблемы нашей дочки Юльки, я тоже не ошибся. Галина сразу же с места взяла в карьер.

Сейчас Юльке – шесть. После свадьбы нам в течение почти трех лет никак не удавалось сделать нашу «ячейку общества» полноценной – с точки зрения наличия в ней детей. Так что когда это, наконец, случилось, нашей общей радости не было предела. Юлька появилась на свет долгожданным ребенком. Наверное, неудивительно, что в такой ситуации в воспитательном процессе мы что-то упустили. Хотя, «мы» – это, пожалуй, излишне самокритично. Я целыми днями работал, поднимая это долбанный бизнес, а вот Галинина оценка своих педагогических талантов, по-моему, оказалось сильно завышена. Нет, она не воспитала Юльку избалованной капризой, – наоборот, наша дочь росла ребенком на редкость спокойным и очень, очень развитым. Но в один прекрасный момент мы стали замечать в ее поведении некоторые странности. Ее перестали, в общем-то, так и не начав, интересовать куклы, а во дворе она с удовольствием отнимала у сверстников их мальчишечьи игрушки. «Пацанка!» – метко и емко окрестили ее соседи. А кроме того, она начала молча протестовать против попыток заставить ее делать что-то, чего она делать не хотела, строя исподтишка заставлявшему изощренные пакости. Нас с Галиной это, слава Богу, не касалось, и наши распоряжения, даже самые непопулярные, она выполняла неукоснительно. Проблемы начались в детском саду, куда год назад мы ее определили, и где Юлька сразу же начала изводила воспитательниц и нянечек, как могла.

Не знаю, но мне кажется, что вся система дошкольного воспитания, корнями и восходящая к самым махровым советским временам, во главу угла ставит принцип коллективно-хороводного нивелирования детских личностей. Кто не хочет браться за руки, чтобы образовать круг, или дружно дрыхнуть после обеда, тот белая ворона, и подлежит заклевыванию. Юлька по-детски непосредственно и категорично не хотела выполнять команды садовских менторов. Воспитательницы, естественно, платили за непослушание строптивой пятилетней девчонке взаимностью, потихоньку ущемляя ее. И тогда в помещениях группы стали происходить всякие странности. Начали исчезать лампочки из светильников, у нянечек пропадали тряпки и раствор хлорной извести из ведер для мойки полов, но особенно страдали нелюбимые Юлькины куклы. Расследование быстро установило злоумышленника. Разумеется, это было Юля Неказуева. Маме Гале было поставлено на вид. Галина провела с дочерью строгий разговор, но все ее доводы и увещевания разбились вдребезги об одну единственную Юлькину фразу. «Мама, они же меня просто не любят!» – со слезами на глазах воскликнул ребенок. Проработку пришлось закончить. Правда, портить инвентарь, необходимый для воспитательных целей, Юлька после этого перестала, но выяснилось, что она просто перешла к более тонким методам подпольной борьбы. На прошлой неделе утром группу не смогли открыть, потому, что замочная скважина оказалась намертво залеплена жвачкой. Кто это сделал, хотя дверь накануне закрывала уходившая, как положено, последней, воспиталка, я догадался сразу. В тот день – редкий случай – забирал ее я. Юлька была последней, потом, уже в машине, она под предлогом того, что «кажется, что-то забыла» минут десять копалась в вещах, а потом заявила, что «жутко хочет писать» и я отпустил ее сбегать в общий туалет. Тогда-то, ясный перец, она и совершила диверсию с дверным замком. Доказательств не было, но подозрения все равно пали на Юльку, тем более, что особо-то она и не отпиралась. Галине стало окончательно ясно, что дочь не просто хулиганит и вредничает, она протестует и гнет линию к тому, чтобы мы оказались вынуждены забрать ее из ненавистного сада.

И вот сейчас Галина мне поведала, что сегодня Юлька залепила жвачкой все краны в своей группе, да так глубоко, что всем полдня пришлось ходить мыть в соседние туалеты. Короче говоря, воспитательный процесс был сорван аж в трех группах. Юлька честно и не без гордости призналась в содеянном. Пока Галина в абсолютно растрепанных чувствах ходила взад и вперед по кухне и рассказывала мне о последних дочкиных подвигах, я сидел и тихо умирал со смеху.

– Как ты можешь! – вспылила наконец она. – Надо что-то делать!

– Давай прекратим покупать ей жвачку, – с серьезным видом предложил я, вытирая выступившие слезы.

На Галину страшно было смотреть. Казалось, что она сейчас взорвется от негодования, или как минимум расскажет все, что на самом деле обо мне думает. Ни одна из этих перспектив меня не прельщала. Я понял, что ерничать надо прекращать.

– Ладно, извини, дорогая, – извиняющимся тоном начал я собственно обсуждение проблемы. – Так ты считаешь, что Юльку надо сто пудов переводить из этого сада?

– Ну, конечно, – устало произнесла Галина, опускаясь на стул.

Так бывало всегда. Стоило мне показать, что я принимаю точку зрения Галины, как весь ее наступательный пыл тихо выходил в свисток.

– Ты уже решила, куда? – спросил я.

– Да, открылся новый частный сад в двух шагах от моей школы, очень удобно. Маленькие группы, прекрасные воспитатели, психологи. Может быть, они разберутся с ее проблемами?

Ее лицо выражало крайнюю озабоченность. Она, конечно, все уже решила.

– Да нет у нее никаких проблем, – отмахнулся я. – Абсолютно нормальный ребенок. Но переводить Юльку из этого сада, я согласен, надо. Сколько? – задал ключевой вопрос я.

– Триста, – с ужасом подняла на меня глаза Галина.

– Круто! – крякнул я.

«Засранец, на девку, да не на девку даже, а на черт знает кого, две сотни баксов за раз тебе ничего, а на родную кровиночку триста в месяц круто! Заработаешь!» – усовестил меня внутренний голос, и я сдался:

– О'кей, я тоже считаю, что так будет лучше.

Я сам себе нравился в этот момент. Глаза Галины светились счастьем. Единственная на самом деле интересовавшая ее тема была исчерпана, можно было отправляться спать. Я зевнул:

– Что нужно было тетушке Эльмире? – спросил по пути в спальню я.

– Как обычно, – пожала плечами Галина. – Можешь завтра сам позвонить ей и выяснить.

Понятно, – тема моей единственной родной тетки Эльмиры ее, похоже, интересовала в этот момент чуть меньше, чем падение Тунгусского метеорита в начале прошлого столетия. Вполне можно было отправляться спать, но Галина все что-то сидела за столом, задумчиво подпирая подбородок рукой. Господи, какую еще сентенцию он готовится мне выдать? Но все, к счастью, оказалось вполне безобидно:

– Кстати, Глебушка, а ты помнишь Люсю? – не снимая подбородка с руки, и поэтому как-то сквозь зубы спросила жена, задумчиво глядя куда-то мимо меня.

Я уже было совсем расслабился, тем более, что обращалась ко мне «Глебушка» последние годы Галина крайне редко, и только в состоянии очень-очень глубокой благорасположенности ко мне, поэтому чуть было не пропустил скрытой в невинном вопросе каверзы. Я уже открыл было рот, чтобы ляпнуть: «Да, конечно», и только в последнюю микросекунду поймал эти слова за хвост. Дело в том, что с Люсей, лепшей Жанниной подругой, первая из нас двоих познакомилась вообще-то Галина. Случилось это лет шесть или семь назад на отдыхе в Кении. Мы с Жанниным муженьком Романом тогда работали вместе, дела шли, денег было валом, и мы, как-то сговорившись, отправили наших скучающих и канючащих от безделья жен отдыхать в экзотическую африканскую страну. Там они и познакомились с Люсей Зайцевой, которая поехала в дорогущую поездку за счет своей туристической фирмы, раскручивавшей тогда это направление. Ну, познакомились и познакомились, только Галина сразу почему-то невзлюбила Люсю, а вот с Жанной та, напротив, сошлась накоротке. Настолько, что на следующий год Люся и Жанна поехали отдыхать туда же вместе. Галина была тогда уже вовсю беременна Юлькой, и ни о каких югах для нее и речи быть не могло, но все равно она смертельно обиделась на Жанну за то, что, мол, та даже не позвонила предложить, как в прошлом году, отдохнуть вместе. А ведь, между прочим, Кению тогда для них с Жанной «нарыла» именно Галина, она же настояла, чтобы ехать именно туда, а не в какую-нибудь Турцию. В общем, с тех пор между Галиной и Жанной в лице Люси пробежала черная кошка, которую моя благоверная с той поры вообще возненавидела. Применительно же к теперешнему моему с женой разговору все это имело то отношение, что формально я с Люсей Зайцевой никогда в жизни не встречался. А поскольку за последний год с небольшим на самом деле я общался с ней сто-пятьсот раз, сопоставить все это в моем расслабленном состоянии за короткое время, отведенное для ответа на вопрос даже в такой вялой по темпу беседе, мне было достаточно непросто.

– Как-к-кую Люсю Зайцеву? – все-таки удалось в результате, деланно заикаясь, выкрутиться мне.

– Ну ту, Кенийскую, – раздражаясь моей несообразительности, недовольно ответила Галина.

– Плохо, говорят, когда не знаешь, да еще и подзабудешь, – назидательно проговорил я, глядя на жену ясным взором. – Я никогда не видел твоей Люси Зайцевой.

– Она такая же моя, как и твоя, – отрезала Галина. – Во-первых, откуда мне знать, что ты не встречался с нею, когда носился, как с писаной торбой, со своей Жанной по делам ее муженька? А, во-вторых, даже если ты ее никогда не встречал, это не мешает тебе помнить о ее существовании, верно? Я ведь именно так спросила? Не надо разговаривать со мной, как с дурой!

Ого! Комнатная комфортная температура резко поднялась до точки кипения. Я счел за благо спустить пар, пока не рвануло:

– Ну конечно, Галь, в этом смысле помню, – прекратил ехидничать я, тем более, что результат был достигнут – в компрометирующих контактах с Люсей Зайцевой ни уличен, ни даже заподозрен я явно не был. – Так что с ней?

– Я уже не помню! – соглашаясь на примирение, смешно вскинула брови Галина, и мы рассмеялись. – Да, так вот. Я сегодня встретила Люсю в метро, вернее, увидела ее издалека. Слушай, она так похудела!

– М-да? – промычал, обозначая интерес к этой вечной Галининой заморочке с похуданием, я. На самом деле я соображал, с какой тележкой Люся могла рассекать сегодня по метро, и что делала в метро моя жена Галина, которая в любую точку, находящуюся внутри круга ее жизнедеятельности, ездила на автобусе, так как подземку не переносила напрочь, страдая легкой формой клаустрофобии. Наконец до меня дошло, что речь шла о супермаркете Метро, который недавно открылся на Ярославке у Северянинского моста. Ну да, от нас – относительно недалеко, но что там было делать Люсе? Она же живет где-то напротив Павелецкого, как-то раз уже давно мы с Жанной ее туда подвозили. Ну да, старый, наполовину отселенный дом-колодец в глубине Татарских переулков. Или нет? А, там живет, или, вернее, жила ее мать – разбитая параличом старуха, недавно, вроде, умершая. Правильно, Люся живет на Проспекте Мира рядом с Алексеевской. В самом начале, когда я еще не снял для встреч с Жанной квартиру на Коломенской, мы ведь даже были с нею там, то есть, не просто были, а резвились вовсю, просто я не знал, что это Люсина квартира. А сказала мне об этом Жанна много позже, когда самой Люсе понадобилась для аналогичных целей наша съемная хата, и Жанна просила у меня для подруги ключи от нее. Или это все-таки не ее квартира? Год прошел, я уж и не помню. Да какая разница! Интересна мне эта Люся? Меня Жанна с ней одно время достала, а теперь еще и жена родная!

Тем временем Галина откуда-то извлекла альбом с фотографиями и принялась яростно его листать.

– Вот, посмотри, какая она была! – победоносно воскликнула Галина, тыча мне в нос пыльный альбом.

Я посмотрел. На снимке Галина, Жанна и Люся сидели за столом, закутанные в белые махровые полотенца, видимо, после бани, так как такие же белые полотенечные тюрбаны были накручены на их головы, а перед каждой стояло по открытой бутылке Хейнекена. Подружки, блин! Да, на самом деле – семь лет назад Люся была не просто упитанной, а просто толстенной бамбарой-чуфарой с помидорными щеками и двумя подбородками, гораздо обширнее тоже не самой худой в то время сидящей рядом с ней Галины.

– Как раз в тот день после бани мы взвешивались, – продолжила жена. – Я тогда весила семьдесят пять, Жанка – пятьдесят семь, а Люся – восемьдесят восемь!

– Ну и что? – разыграл равнодушие я, на самом деле поражаясь тому, что Жанна за последние семь лет не поправилась ни на грамм. Не то, что Галина, которая могла фанатично сидеть месяц на какой-нибудь новомодной диете, изнемогая от голода, а потом, сбросив килограмм пять, за неделю наесть все обратно.

– Может, спать, дорогая? – предложил я, и Галина кивнула, со вздохом захлопывая альбом.

Мы улеглись в постель и уже как-то привычно повернулись друг к другу спиной.

– Спокойной ночи, милая, – попрощался с женой я.

– Завтра на дачу? – спросила меня в ответ милая.

– Угу, – утвердительно промычал я, проваливаясь в объятия Морфея.

Пожелала ли мне Галина спокойной ночи, я уже не услышал.

Глава 4. Тетка Эльмира

Суббота, утро

Как ни рано обычно в день отъезда на любимую дачу встает и начинает хлопотливо собираться Галина, но тетка Эльмира позвонила еще раньше. Еще не было восьми, как сонную тишину субботнего утра разорвало телефонное блеяние. «Черт, надо было выключить проклятого на ночь», – подумал я, в сомнамбулическом состоянии плетясь к телефону и снимая трубку.

– Глеб, мальчик, это я, – услышал я бодрое контральто любимой тетушки. – Как хорошо, что ты еще дома.

Тетка явно заблуждалась в отношении моего рабочего графика, очевидно, полагая, что я работаю, как пахарь в поле, с петухов и до зорьки. Я не стал ее разубеждать.

– Да, тетя Эля, – протирая глаза, поприветствовал я ее в отместку за прерванный сон, – тетка терпеть не могла, когда ее имя сокращали.

– Какие у тебя сегодня планы, нам с тобой в три часа нужно быть на Димитрова, и не называй меня тетей Элей! – совершенно слитно и с безаппеляционностью школьного учителя, разговаривающего с неразумными учениками, заявила тетушка.

В этой фразе – вся она.

– Здравствуй, тетя Эльмира, – поправился я. – Вообще-то сегодня суббота, выходной, мы уезжаем на дачу. А какие коврижки раздают сегодня в три на Якиманке, что там надо быть?

– Вы что с Галиной, не общаетесь? – продолжила тетушка. – Я вчера битый час растолковывала ей, что завтра, то есть сегодня, ровно в пятнадцать часов нам надо быть на Димитрова (тетка упорно не хотела употреблять новых, в смысле старых названий московских улиц), где находится юридическая фирма, занимающаяся нашими делами, я тебе сто раз говорила об этом, мальчик мой.

Я вспомнил. Да, юридическая фирма. Но что делать там в субботу, оставалось неясным. Все уважающие себя юридические фирмы по субботам отдыхают. Но Галина-то хороша! Получалось, что тетка четко ей объяснила, что мне надо сегодня где-то быть, а хитрюга Галина выманила у меня обещание ехать сегодня на дачу. Черт, баба есть баба!

– Теть Эльмир, а тебе не странно, что это все в субботу? – начал было пытаться развести тетку я.

– Ничего странного, просто по счастливому стечению обстоятельств в Москве находится представитель швейцарской адвокатской конторы, которая занимается нашим наследством, и он сам настоял на встрече сегодня, потому, что завтра он улетает.

– Постой, что за «наше наследство», – недоуменно спросил я, одновременно навострив как-то уши.

– Я тебе не говорила? – изумилась тетка, но тут же меня простила: – Ну ладно. Если все так, как я планирую, то ты являешься наследником крупного состояния из Америки.

– Прости, насколько крупного? – съязвил я.

– Несколько мильёнов, – совершенно спокойно ответила тетушка.

Тут совершенно необходимо буквально сказать буквально пару слов о моей тетке Эльмире, хотя, несомненно, ее фигура заслуживает куда более подробного описания, чем возможно сделать на страницах этой книги. Возможно даже, что кто-нибудь когда-нибудь вообще напишет про нее отдельную книгу, потому что Эльмира Всеволодовна Чайковская, в девичестве Неказуева, старшая сестра моего покойного бати, царствие ему небесное, безусловно, личность в высшей степени неординарная, а жизнь прожила, мягко сказать, небезынтересную. В 47-м, когда забрали ее отца, моего деда Всеволода Владимировича, она, тогда пятнадцатилетняя девчонка, осталась одна с семилетним братом на руках. Правда, нашлась очень дальняя родня матери, приютили, но и только. Люди рисковали уже тем, что взяли детей репрессированного к себе, а не отдали в детдом, как предлагали представители компетентных во всех вопросах органов. Так что, как говорится, и на том спасибо. Жили родственники тесно и бедно. Вопрос, как прокормить и во что одеть себя и брата, Эльмира была вынуждена решать сама. Маленький Аркаша как раз пошел в первый класс, а она закончила восьмилетку. Эльмира мечтала учиться дальше, и через два года поступать в МГУ на инъяз, потому, что с самого детства мечтала в оригинале прочитать своего любимого Дон Кихота. Но она оставила школу, пошла работать и только в двадцать лет поступила на заочное отделение. Все годы, пока младший брат не окончил школу и не стал зарабатывать сам, Эльмира впахивала сначала на Парижской коммуне, потом на Красном Октябре, а по вечерам штудировала иностранные языки, русскую и зарубежную литературу, а также работы классиков марксизма-ленинизма, без чего о вузовском дипломе в те годы нельзя было и мечтать. Последнее давалось ей тяжелее всего. Потом она шутила, что имя ей дали не со смыслом, а с «антисмыслом».

Дело в том, что ее отец Всеволод Владимирович Неазуев к моменту рождения дочери, был совершенно убежденным марксистом-ленинцем, активным комсомольцем и кандидатом в члены ВКП(б). Поэтому для первенца, а это должен был быть, по его мнению, обязательно сын – наследник, отец придумал имечко не из святцев. Вполне в духе той эпохи коллективизации и индустриализации одной шестнадцатой части планеты он решил назвать сына Элмиром. Первая буква в имени означала – Энгельс, вторая – Ленин, третья, как вы, должно быть, уже догадались, Маркс. Вдобавок еще и мир во всем мире. Ничего себе, конечно, имечко, но все лучше, чем сплошь и рядом рождавшиеся тогда Вилены, Вилоры, Марлены и даже Трактора. Кстати, его супруга – моя бабка Екатерина, видимо, не была такой фанатичной комсомолкой и сына хотела назвать каким-нибудь более человеческим именем – ну, хотя бы Аркадием, в честь суперпопулярного тогда Аркадия Гайдара, но деду удалось жену убедить. Да вот незадача, родилась дочь. Бабка моя, должно быть, облегченно вздохнула, но идея настолько крепко сидела в голове молодого большевика, что отказаться от нее он не мог. Любые паллиативы назвать дочь в честь Розы Люксембург или Надежды Крупской были отвергнуты. Добавив в середине имени мягкий знак для благозвучности, родитель обозвал-таки дочь в соответствии со своими идеалами. Так девочка стала Эльмирой.

Антисмысл же, заключенный в имени, состоял в том, что после ареста и расстрела отца вера девочки в светлые идеалы коммунизма сильно пошатнулась. Правда, несмотря на это, она с блеском сдала выпускные экзамены, в том числе и по истории партии. К моменту окончания МГУ ей было двадцать пять. Уже несколько лет, как не было в живых отца всех народов. Свободное владение испанским и английским вдобавок к университетскому диплому и снятие всяких ограничений из-за страшного раньше клейма «член семьи врага народа» в итоге привело Эльмиру Неказуеву в штат переводчиков Министерства иностранных дел. Перед девушкой открывались широкие перспективы.

Они и наступили. После прихода к власти на Кубе прокоммунистически настроенных бородачей, Эльмира в составе многочисленного контингента советских специалистов оказалась на Острове Свободы. Несмотря на молодость, она быстро стала одной из главных переводчиц в частом общении нашего представителя, а потом и посла, с верхушкой кастровского руководства. Говорят, второй человек после Фиделя Кастро – его брат Рауль признавал только ее перевод. Скоро ее повысили, она стала главным нашим представителем по культурным связям с Кубой. Все очень напоминало начало блестящей карьеры. Надо было только вступить в партию.

Но все дело в том, что после разоблачения на XX съезде «культа личности» и, особенно, после «Одного дня Ивана Денисовича» и других публикаций эпохи оттепели, в специфической атмосфере кубинского представления о пути развития принципов коммунизма, Эльмира постепенно стала… ну, не диссиденткой, конечно, но сильно сомневающейся в правильности того, что происходило, да и продолжало происходить на ее родине. Заявление в партию, как ей настойчиво предлагали, она так и не писала. Боле того, она имела неосторожность что-то сказать по поводу этих своих мыслей в тесном кругу кубинских товарищей, и «стук» раздался незамедлительно. Ее вызвали в Москву, и обратно она уже не поехала. Все кончилось. Ее уволили из МИДа, и долгое время она вообще не могла найти работу. Наконец, ей разрешили преподавать. Тридцатилетняя Эльмира стала школьной учительницей, тихо проживая в крохотной однокомнатной квартирке на тогдашней черемушкинской окраине Москвы.

В середине шестидесятых она познакомилась с Павлом Чайковским. Был он нигде не работавшим музыкантом, повернутым на сочинительстве какой-то странной музыки. Сам он называл себя «непризнанным талантом и, по совместительству, потомком Петра Ильича». Насчет первого все было точно, насчет таланта – вряд ли, последнее же было вообще ниже всякой критики. Однако вопросом поиска доказательств родства с великим предком Павел заразил жену конкретно. Прожили они вместе недолго. То ли на почве непризнанности, то ли домашнего неуюта композитор запил, быстро спился вовсе и помер. В наследство от него у тетки Эльмиры остались контакты с андеграудной московской музыкально-литературной богемой, и страсть к поиску исторических корней. Не только покойного мужа, так как то, что никакого отношения к числу потомков Петра Ильича он не имеет, выяснилось довольно быстро. Тетка озадачилась вопросом своей собственной и, соответственно, моего отца Аркадия Всеволодовича, генеалогии. На каком, собственно, основании? Что найти в истории предшествующих поколений рассчитывала дочь репрессированного советского ученого, в юности фанатичного комсомольца, а в детстве беспризорника и детдомовца? А вот что.

Всеволод Владимирович Неказуев, мой дед, к концу войны, несмотря на совсем еще молодые года – было ему тогда чуть за тридцать, был видным уже ученым – химиком, доцентом кафедры. Соответственно, жил он с детьми – бабка моя умерла при родах младшего, моего отца – в хорошей квартире, имел паек и прочие привилегии. От фронта его защищала бронь, тетка рассказывала, что отец воевать даже вроде рвался, да не пустили, сказали, что он нужнее родине и партии в тылу. Сейчас уже никто не расскажет, почему уже после Победы личность деда привлекла внимание органов. Член партии, на отличном счету, за границей никогда не был. Однако случилось. Деда отстранили от закрытых разработок, приказали тему диссертации передать другому, вызывали на Лубянку, где задавали мутные какие-то, расплывчатые вопросы. Никакой конкретики, никаких обвинений. Потом вроде оставили в покое. А в апреле 47-го арестовали.

Тетка Эльмира рассказывала, что дед чувствовал, как сгущаются над ним тучи, и арест предвидел. Так и случилось. Пришли скорее ранним утром, чем поздней ночью, перевернули все вверх дном и увели. Потом была только бумажка на бланке НКВД, что приговорен к двадцати пяти годам без права переписки. Это значило – расстрелян. Но перед тем, меньше, чем за месяц до ареста, Всеволод Неказуев разбудил спящую крепким сном пятнадцатилетнюю дочь и привел на кухню. На кухонном столе все было как всегда, только почему-то на расстеленной чистой белой тряпке стоял флакон с черной тушью, а рядом с ним лежала кисточка, почему-то скальпель и несколько простых иголок для шитья. Отец усадил Эльмиру на табурет, налил ей крепкого чая, и рассказал следующую историю.

Зимой 1918-19 годов Севе Неказуеву было примерно года четыре с хвостиком, или пять без. Почему так примерно? Да потому, что метрику ему выправляли не при рождении, как положено, а гораздо позже, в 21-м году, когда он оказался в одном из киевских детдомов. А в детдом он попал из приемника-распределителя, а туда в свою очередь, прямиком из легавки. А в легавке, то есть в милиции, он оказался потому, что сотрудники милиции и ОГПУ провели полномасштабную комплексную зачистку, как теперь принято говорить, а по-тогдашнему, шмон и облаву, по всем злачным подвалам города Киева. В результате было задержано огромное количество беспризорной шантрапы. Накрыли и шайку Хромого, в которой не последнюю роль по части стырить и стибрить играл босяк по кличке Севка-Черт. Из легавки вместе с еще десятком таких же грязных оборвышей его дальше отправили в приемник-распределитель, где вымыли, остригли наголо, провели дезинфекцию и повели записываться. Поскольку в бумагах, пришедших из милиции, было написано, что откликается, мол, на прозвище Севка-Черт, вопросов с именем новенького не возникло. Записали – Всеволод. Возраст определили на глаз, потому, что этого не знал, как правило, ни один из бывших беспризорников. Пацан был рослый и развитый, – написали – восемь лет. А вот на вопрос, как фамилия, только мотал толовой и бормотал: «Не скажу, не скажу». Говорил он тихо, а двух передних зубов у него не было, видно, выбили в драке, и получалось что-то вроде «Неказу». Неказу, так неказу. Так Неказуевым и записали. Отчество – Владимирович, в честь В.И.Ленина, организатора революции и «отца» всех беспризорников. О происхождении татуировки в виде православного креста со странной надписью «IHRI» у него на спине мальчик тоже ничего не знал, по крайней мере, не говорил. Ну, а потом случилось так, что Сева потянулся к знаниям, школу закончил отлично, и был по комсомольской путевке отправлен учиться дальше, в университет. Там встретил и полюбил студентку Катю Скоробогатову, мою бабку. Чернявый волосом дед был парнем видными очень красивым. Катя тоже полюбила его, и они поженились, еще будучи студентами. Скоро родилась Эльмира, и Катя учебу бросила. А вот Всеволод закончил химфак киевского университета с отличием, и пошел в науку.

Но только никогда мальчик, а потом уже и не мальчик Сева Неказуев не забывал, что до того, как попасть в шайку Хромого, он просил милостыню с нищими на порогах церквей какого-то другого южного украинского города. Он помнил это смутно и невнятно, как сон, почти полностью забытый при пробуждении. Но – почти, да не совсем. Помнил Сева, что раз в неделю с паперти, где, побираясь, днями просиживал с другими нищими малыш, его забирал одноногий дядька и долго вез куда-то на тряской телеге. Мальчик всю дорогу спал, а когда просыпался, они были уже в какой-то деревне. Там в тесной хате, крытой соломой, на кровати лежала девушка или молодая женщина, очень бледная, но от этого не менее красивая. Что-то подсказывало мальчику, что это – его сестра. Сестра в основном была без сознания, наверное, сильно болела. Но как-то раз она пришла в себя, обняла мальчика руками, в которых совсем не было силы, и прошептала обметанными губами, чтобы если она умрет, никому чтоб он не говорил своей фамилии – тут она совсем неслышно назвала фамилию, – и чтоб помнил о кресте. И опять потеряла сознание. О кресте, вернее, о том, что он значит что-то важное, мальчик с тех пор помнил, а вот фамилию забыл. Да и не расслышал он тогда фамилию-то, слаба слишком была та девушка, что почему-то запомнилась ему старшей сестрой. Но наказ никому не говорить забытую фамилию тоже помнил крепко – так и не сказал. А на следующий день тот же дядечка, который вроде как был хозяином этой хаты, рано-рано утром опять посадил его в телегу, отвез в город и сдал тем же нищим на паперти. А потом на нищих налетела улюлюкающая шпана, избила, отняла деньги и зачем-то прихватила с собой мальчонку. Так Сева Неказуев попал в беспризорники.

Тут отец замолчал, куря неизвестно уже какую по счету папиросу. Эльмира слушала отца, не перебивая… Она понимала, что отец говорит ей что-то ужасно важное для него и боялась даже дышать. Но, воспользовавшись паузой, спросила:

– Папа, а о каком кресте говорила та женщина?

Отец посмотрел на нее, затушил сигарету, и молча стянул через голову рубашку. Он повернулся к дочери спиной, и Эльмира увидела у него чуть пониже левой лопатки, прямо напротив сердца татуировку в виде растянувшегося и поэтому несколько непропорционального православного креста с надписью нем. Буквы и вовсе расплылись и смазались, но все равно без труда узнавалось INRI – Эльмира, хоть и была вполне советской девочкой, но что значит IESVS NAZARENVS REX IVDAEORVM, знала. Вот только при внимательном рассмотрении было видно, что втора буква не просто N, а N, перечеркнутая горизонтальной линией, не то N, не то H, так, что получалось то ли INRI, то ли непонятное IHRI.

– У этой женщины на спине была такая же. – сказал отец, снова натягивая рубашку. – Я видел, она показала мне тогда.

Отец опять надолго замолчал. А потом рассказал, что его, скорее всего, скоро арестуют. Он сказал, что если это произойдет, она и Аркашка должны верить, что он никакой не враг народа. Девочка верила, но ей хотелось плакать. Еще отец казал, что может быть когда-нибудь, когда Эльмира вырастет, ей удастся найти эту женщину и узнать у нее, какая их, Неказуевых, настоящая фамилия и, вообще, кто они. Правда, сказал отец, в нашей стране это неважно и, может быть, даже опасно. «Но, может быть, что-то изменится», – добавил с надеждой он. А еще он хотел бы, чтобы у дочери на спине была бы такая же татуировка, как у него, причем в точности, с ошибкой, которая, как был уверен отец, имела особый тайный смысл. Иначе как Эльмира докажет, что она родственница той женщины, даже если найдет ее? Девочке было страшно, но она согласилась. Отец хотел, чтобы дочь выпила для обезболивания полстакана водки, но девочка не смогла. Так и пришлось рисовать по живому. Он накалывал на спине девочки кожу по абрису рисунка иголкой, потом прорезал между проколами скальпелем. Потом мягкой кистью закрашивал разрезы тушью. Чтобы кровь не вымыла краску из ранок, красил кистью снова и снова и опять надрезал. Вся большая тряпка была красной от крови и черной от туши. Было очень больно, все лицо Эльмиры было залито слезами, но она не проронила ни звука. Отец закончил только под утро. Татуировка, сделанная неопытной рукой, получилась так себе, но на оригинал была похожа. А через месяц отца взяли.

Долгие годы этот разговор с отцом, эта ночь боли лежала где-то очень глубоко в тайниках сознания Эльмиры Неказуевой. Только в начале семидесятых она в практической плоскости вспомнила его, и то потому, что занялась копанием в первоисточниках в поисках линии родства покойного мужа с великим композитором. Поскольку она очень быстро абсолютно установила, что муж был отпрыском совершенно другой ветви довольно старого рода Чайковских, нежели его великий однофамилец, ей, чтобы не бросать понравившееся занятие, пришлось плавно перейти к раскопкам истории со своим собственным родством. Весь день она вдалбливала в голову непослушных учеников английские неправильные глаголы и испанские падежи, а после работы летела в библиотеки и, если повезет, в немногочисленные открытые архивы и сидела там до ночи. Три года упорных поисков были вознаграждены. Тетка Эльмира практически точно установила, что такой крест – с именно такой перечеркнутой N в аббревиатуре INRI – это часть родового герба одной из ветвей князей Нарышкиных. Последний в этой ветви князь Нарышкин – Георгий, умер при невыясненных обстоятельствах в своем имении в Воронежской губернии в 1918 году. У князя была, судя по документам, то ли племянница, то ли свояченица по имени Ольга, судьбу которой проследить не удалось. Вполне возможно, что это и была та самая молодая женщина, про которую рассказывал ей отец? Но кто тогда сам он, ее отец? У князя Нарышкина официальных детей и наследников не было, и даже женат он не был. Правда, один раз встретилось невнятное упоминание в письме одного поместного дворянина из тех же краев, что, дескать, сосед его, старый князь Нарышкин, совсем умом тронулся, взял, да и женился на старости лет на цыганке, и вроде как она, цыганка эта, от него, старика, понесла. Письмо датировалось осенью 1913 года. Стало быть, рожать цыганке этой было в году 1914-м, возможно, летом, как раз к началу Первой Мировой. С возрастом Всеволода Неказуева плюс – минус год с поправкой на отсутствие метрик сходится. Стало быть, Нарышкины мы?

К этому моменту тетка Эльмира по своим взглядам давно уже была убежденной антисоветчицей. Андеграундный кружок, куда ввел ее в свое время покойный супруг, стал, по сути, клубом московских диссидентов. И тут начались репрессии. Кого-то выслали, а кого и посадили. Тетка Эльмира опять попала в поле зрения органов. Ее вызвали на Лубянку и сказали, что с такими элементами, как моя тетушка, разговор может быть коротким. Напомнили, как десять лет назад она маялась по Москве в поисках работы. Спросили, хочет ли она еще такой жизни? Тетка не хотела. Она испугалась, бросила все поиски и затаилась, кроме всего боясь на самом деле навредить еще и военной карьере брата, моего отца.

Но грянула перестройка, потом почил в бозе «союз нерушимый», казалось, не при делах стал всесильный Комитет, и тетушка отмерла. К тому же искать и находить свои дворянские и купеческие корни стало модно Отец к тому времени уже год, как погиб в автомобильной катастрофе. Тогда в первый раз тетка Эльмира обратила свои генеалогические надежды на меня, и подробно рассказала мне историю с самого начала. Мне сама по себе идея, что я наследник знатного рода, показалась в высшей степени невероятной, но в соответствии с веяниями эпохи, аллергии и отторжения не вызвала. Но когда я вполне серьезно пересказал тетушкину информацию Галине, ее сарказму не было предела. Мы разве что не поругались. С тех пор наше с теткой «дворянство» стало для Галины темой нескончаемых шуточек и насмешечек. Это еще больше сблизило меня с тетушкой на почве ее изысканий.

И вот сейчас – не знаю, что именно – то ли ее убежденный тон, то ли это старомодное «мильёнов», но все это вместе произвело на меня настолько сильное впечатление, что я твердо пообещал, что поеду. А чтобы сжечь за собою мосты, сам предложил заехать за теткой в четверть третьего в ее Зюзино, чтобы дальше двигаться в юридическую фирму вместе. Тетушка Эльмира любезно распрощалась со мной, видимо, вполне довольная племянником. Черт, даже если это наследство оказалось бы несколькими миллионами рублей, это было бы ой как неплохо. Кажется, смысл поехать был.

Но теперь появилась другая проблема, и в течение последних слов нашего с теткой разговора эта проблема в лице моей жены Галины стояла в дверях, и смотрела на меня взглядом, не предвещавшем ничего доброго.

– Я так понимаю, мы никуда не едем? – точно так же, как и вчера вечером, с места в карьер понесла моя супруга: ни с добрым утром, дорогой, ни как спалось тебе, милый.

– Послушай, Гал, но ведь тетка, похоже, что-то там нарыла серьезное, – с извиняющейся физиономией начал я попытку укротить зверя, пока он еще не взбесился. – Если хоть десять процентов того, что она говорит, правда, то мы станем богатыми людьми!

Для вящей убедительности я развел в стороны руки и растянул рот в улыбке. Черт, зубы бы хоть почистить. Но Галина – не руки, ее так легко не разведешь.

– Ни одного, ни одного процента нет в бреднях твоей ополоумевшей тетки! – взревела моя благоверная.

Сцена, последовавшая за этим, была тягостной. Собственно, это был один большой, коронный, бенефисный, я бы сказал, монолог Галины Алексеевны Неказуевой, в девичестве Мироновой. Вчерашняя пятиминутка казалась легким вступлением к собственно основному произведению. В течение примерно сорока минут Галина металась по квартире и рассказывала, что она думает обо мне, о тетке Эльмире, о нашем, как она выразилась, «с понтом» дворянстве, о теткиных поисках и о нашем наследстве. Она так и сказала: «вашем наследстве». Я заикнулся было, что по праву моей жены она имеет право на половину этого наследства, но только еще больше распалил ее. По ходу повествования досталось и моим товарищам и компаньонам, и их женам, и моим друзьям детства. Такого полного, всеобъемлющего анализа всего отрицательного и мерзкого, что сосредоточено во мне самом, в моих родственниках и вообще во всем моем окружении, я никогда еще не слышал. В коротких перерывах в своем выступлении Галина подняла хнычущую Юльку, умыла ее и умылась сама, приготовила завтрак – только себе и ей – они поели, жена одела дочку и оделась сама. Она явно собиралась ехать с Юлькой и немалым количеством шмоток и провизии не дачу без меня, своим ходом! Моя робкая попытка предложить отвезти их на машине, а потом вернуться в Москву на встречу была подвергнута мгновенной и яростной обструкции:

– Ха, ты не успеешь! – голосом артистки Ханаевой из фильма «Отпуск по семейным обстоятельствам» произнесла Галина. – Ты ведь обещал быть у нее в Зюзине в пятнадцать минут третьего!

Галина права. Как не спеши, а по субботним утренним «дачным» пробкам до нашего товарищества минимум два с половиной часа ходу, не успеть никак.

– Может, хоть до электрички подвезешь, а то мы опаздываем? – с неподражаемым сарказмом глядя на меня, уныло сидевшего на стуле, неожиданно промолвила Галина.

Я вскочил, как ошпаренный. Ну что, трудно было сказать десять минут назад?

До платформы Лианозово долетели за пятнадцать минут. По дороге Галина не проронила ни слова.

– Когда за вами приезжать? – кротко спросил я. – Завтра к вечеру?

– Наверное, нет. Не знаю. Я позвоню, – буркнула в ответ Галина.

Я смотрел, как они поднимаются по ступенькам платформы. Юлька потешно задирала ножки и подпрыгивала при каждом шаге. Уже наверху ребенок обернулся и помахал мне рукой. Галина даже не повернула голову в мою сторону. Неудивительно, что домой я вернулся в просто препохабнейшем настроении и, так и не почистив зубы, улегся досыпать. Как ни странно, я почти сразу же уснул, мне даже приснился сон.

Кругом была природа, что-то вроде большой зеленой поляны на опушке дубового леса. Почему дубового, был непонятно, потому что дубов как таковых в лесу не наблюдалось. Странно, дубов нет, но опушка леса именно дубового. Такой сон. Но самое интересное происходило на поляне. Поляна была зеленой травой, но не такой, как в природе – разной, короткой, длинной, цветочки там, лютики, а короткой, очень ровной и жесткой, как на поле для гольфа. Хм, можно подумать, что я хоть раз бывал на поле для гольфа! И вот на этой самой траве разворачивалось престранное действо, представлявшее из себя здоровый хоровод из, наверное, нескольких десятков девиц. Хоровод был такой исконно русский, как во времена Снегурочки, Леля и бога Ярилы. Это было очевидно, потому что девицы в такт движению своего круга напевали что-то вроде половецких плясок из оперы Князь Игорь, – в общем, музычка вполне соответствовала. Волосы у девиц были распущены, а на головах красовались венки из цветов полевых с превалированием желтых одуванчиков. Девицы то шли ровным шагом, то начинали приплясывать с коленцами, как танцоры на полотне Шагала. Сходство с картиной усиливало то, что ничего, кроме венков, на девицах не было. То есть, они были совершенно голые! Вот это да! Черт, а где же я? Меня во сне как бы не было, то есть вроде бы я был, и мог за всем этим обнаженным великолепием сколько душе угодно наблюдать, но меня никто из девиц не видел, как будто я был накрыт шапкой-невидимкой. А девки-то все были как на подбор – все стройные, сисястые и ногастые. Я загляделся прям на их развесистые прелести, но тут начал различать, что это – не просто девки, а все знакомые мне лица! Батюшки святы! Вон высокая красавица – это Жанна, а рядом с ней – Галина, то есть лицом явно она, а вот длиннющей фигурой и голенастостью – прямо модель! А это кто – спиной ко мне? Гладкие волнистые светлые волосы до лопаток, красивые округлые бедра. Девица, как почувствовав мой взгляд, оглянулась. Это была Талия. Не знаю, увидела ли она меня, невидимого, но именно в ту секунду, когда я увидел Талию, совершенно точно увидела меня Галина. Увидела, бросила вниз руки, разорвав хоровод, который сразу же остановился. Музыка смолкла. А Галина всплеснула вдруг руками, и запричитала громко-громко и как-то очень по-деревенски, тыча пальцем в Талию: «Глебушка, да что же ты на кого позарился-то? Да что ж, тебе настоящих баб да девок не хватает? Да как же я теперь людям в глаза смотреть-то буду?» Я не выдержал прямоты поставленных передо мною вопросов и проснулся. Часы показывали час дня. Раздумывать о странном сне времени не было, надо было ехать к тетке.

Суббота, вторая половина дня

К шестнадцатиэтажному дому в муниципальном районе Зюзино, где после сноса ее хрущобы получила очень приличную однокомнатную квартиру тетка Эльмира, я подъехал в два десять и сразу увидел монументальную тетушкину фигуру, стоящую у подъезда, и уже высматривающую меня, приложив руку козырьком ко лбу. Со своим гренадерским ростом, стоя на широко расставленных ногах, она напоминала сейчас Колосса, освещавшего в древности кораблям вход в бухту Родоса. Одета она была в какой-то немыслимый кремовый балахон, на плечах у нее была белая шаль из плотной не по сезону ткани, а на голове – розовая широкополая шляпа от солнца. На сгибе локтя у нее болтался белый лаковый ридикюль, а в другой руке она крепко сжимала старомодный остроконечный зонт.

– Глеб, мальчик мой! – увидев меня, закричала тетушка на весь двор. – Я заждалась совсем. Мы не опоздаем?

Я уверил тетушку, что времени у нас просто валом, помог ей, шляпе и зонту не без труда разместиться на тесном заднем сиденье моей «десятки» (на переднем пассажирском месте тетка не ездила, как не делала многого джругого, из принципа), и мы отправились.

По дороге тетка вкратце рассказала мне основные вводные. Оказалось, что ехали мы в контору с несколько странным на мой взгляд названием «Московский Законник». Я не стал растолковывать тетушке, что слово «законник», кроме своего основного значения – «блюститель закона», на блатной фене означает еще и «вор в законе» и вообще любой, живущий «по понятиям». Но самому мне название юридической фирмы как-то резануло слух. Там нас ждал директор фирмы некто господин Шуляев, с которым тетка Эльмира лично хорошо знакома, правда, общались они только по телефону. «Шуляев, Шуляев, – вспоминая, наморщил лоб я. – Нет, наверное, не знаю». Уже около года тетка вела телефонные переговоры с «Московским Законником», который по поручению швейцарской адвокатской конторы «Бернштейн и Сын» разыскивал на территории России наследников некоего князя Нарышкина. Тетка даже передавала «Московскому Законнику» большое количество ксерокопий документов для подробного изучения темы вопроса. Больше точно тетушка ничего не знала, кроме того, что вчера уже под вечер ей позвонил сам господин Шуляев и попросил быть ее вместе со мной сегодня в три у них в конторе, потому, что, как он сказал, «вопрос решен» и что дело осталось только за тем, чтобы во всем убедился сам господин Бернштейн, который по счастливой случайности как раз сейчас находится в Москве. «Все остальное ты сможешь увидеть сам», – сказала в заключение тетка и замолчала. Как раз мы и приехали. Я приткнул машину у обочины, причем с трудом нашел место между десятком Мерседесов и БМВ, припаркованными у дома с номером 12/5.

Он-то нам и был нужен. Это оказался трехэтажный особняк стандартных для центра Москвы бело-желтых цветов, судя по архитектуре – постройки старинной. Однако видно было, что совсем недавно весь дом подвергся капитальному и весьма дорогому ремонту. Фасадная стена здания по обе стороны от темно-коричневой резной входной двери была вся улеплена блестящими желтыми табличками – вывесками с названиями фирм, располагавшихся в стенах этого особняка. На самой большой из этих табличек было выгравировано: «Российский региональный союз адвокатов. Адвокатская контора «Московский Законник». Да, арендовать площади в таком особняке могли позволить себе только о-очень солидные конторы. Мои опасения, вызванные неблагозвучным названием фирмы, улетучились, и я нажал кнопку переговорного устройства на входной двери. Домофон мелодично блямкнул, и тотчас же прожужжала и уставилась на нас черным блестящим, как маслина, глазом, миниатюрная камера вверху под козырьком. «Простите, вы к кому?» – раздался из динамика вежливый металлический голос. «Мы в фирму «Московский Законник», к господину Шуляеву», – ответила, прижавшись губами чуть не к самой решетке домофона, тетка Эльмира. «Проходите», – через секунду произнес тот же робо-голос. Щелкнул электрический замок, и дверь приоткрылась. Я взялся за большую удобную латунную ручку с намерением галантно распахнуть дверь перед теткой, но обычное с виду деревянное дверное полотно на поверку оказалось толстенным и тяжеленным, так что открыть его мне стоило немалого труда. Похоже, дверь была не просто стальная, а бронированная, – к вопросам безопасности в особняке явно относились весьма серьезно. Сразу за дверью оказался просторный прохладный вестибюль, пол и стены которого были облицованы красивым бело-розовым мрамором. В глубине вестибюля начиналась ведущая на верхние этажи широкая мраморная же лестница, по обе стороны от которой стояли высокие кованые антикварного вида торшеры с завитушками. К лестнице вела, и дальше змеилась по ступеням старомодная бордовая ковровая дорожка. Все выглядело богато и в высшей степени респектабельно. Пока я глазел по сторонам, тетка Эльмира деловым шагом направилась вперед. Навстречу ей из-за деревянной конторки у входа на лестницу поднялся рослый детина, одетый по стандартной охранной манере – черный костюм и белоснежная сорочка и с черным же галстуком – селедкой. «Вы к кому?» – трубообразным басом, похожим на сигнал локомотива, угрожающе прогудел цербер. Тетка, как минуту назад перед дверью, по второму разу рассказала монстроидальному охраннику, к кому мы, но на этот раз пришлось еще и представиться. Охранник долго шелестел какими-то списками, пока, наконец, не пропустил нас, рукой, визуально тяжелой, как шлагбаум, указав на путь вверх по лестнице. Мы поднялись на второй этаж, и без труда нашли дверь с такой же, как внизу, табличкой «Московский Законник».

Адвокатская контора занимала половину этажа. «Ай-яй-яй, сколько зелени слюнят адвокаты хозяевам здания ежемесячно!» – позавидовал я. Новенький, с иголочки, евроремонт, все обставлено стильной итальянской офисной мебелью. Круто, черт побери! И почему батя отдал меня в МВТУ, а не на юридический? А тем временем, как давеча внизу, навстречу нам поднялась на этот раз уже потрясающая брюнетка-секретарша с ногами, как Останкинская телебашня. «Господа Неказуевы? – с обворожительной улыбкой обратилась к нам офис-дива. – Присаживайтесь, я сейчас доложу Вадиму Львовичу». И она с грацией участницы гран-дефиле прошествовала, бесшумно ступая высокими шпильками по мягкому ковролину, к одной из трех дверей, выходивших в приемную, табличка на которой гласила: «Адвокат Шуляев Вадим Львович».

– Он здесь главный, – шепнула мне тетка Эльмира, усаживаясь на одно из двух свободных кожаных кресел, видимо, специально предназначенных для ожидания клиентами аудиенции у господ адвокатов.

Секретарша скрылась за дверью и, не пробыв там и десяти секунд, вышла и, сопроводив слова: «Прошу вас!» приветливым жестом, пригласила нас вовнутрь. Мы вошли в кабинет.

Он оказался не таким большим, как я его себе представлял, но все же достаточно просторным для очень большого Т-образного переговорного стола, пары книжных шкафов, заполненных цветными корешками многочисленных фолиантов, и прочей мелочи в виде гигантского телевизора Сони и напольных часов в рост высотой. За столом сидели три человека. Вернее, один – упитанный и очень белолицый, лет сорока с небольшим, с маленькими глазками и прилизанными остатками волос вокруг огромной лысины, сидел за столом на председательском кресле с высокой спинкой. Видимо, это и был хозяин кабинета адвокат Шуляев. Одет он был в белоснежную сорочку с дорогущим даже на вид галстуком с золотой заколкой. Второй – старый и высохший, своей худобой и жилеткой в мелкую полоску под сюртучного вида пиджаком страшно напоминал дядю Сэма с карикатур Бориса Ефимова или Кукрыниксов семидесятилетней давности. Он сидел рядом со столом на стуле, к которому сбоку была прислонена трость с золоченым набалдашником. Так, должно быть, это – господин Бернштейн из Швейцарии. Третий – моих лет чернявый смуглый живчик крепкого сложения с челентановскими ужимками подвижного лица, немного не по сезону одетый в толстый твидовый пиджак, сидел на столе, облюбовав для своего седалища край толстой деревянной столешницы. Интересно, а это что за тип? Всех их троих, таких разных, объединяло одно – они внимательно смотрели на нас с теткой Эльмирой. Мы остановились у входа, как в храме. Висела пауза, только чуть слышно шумели кондиционеры под потолком, да тикали часы. Наконец, пухлый председатель, слегка наклонившись вперед в своем кресле, соблаговолил к нам обратиться:

– Прошу вас, господа, – сказал он, жестом приглашая нас садиться на стулья, стоявшие к этой тройке лицом, как будто для экзаменующихся перед авторитетной комиссией. – Итак, это у нас господа Неказуевы, Эльвира Всеволодовна и Глеб м-м… Аркадьевич?

Голос у него был высокий и с какими-то ларингитными привизгами. Хотя эти слова он произнес, обращаясь с легким полупоклоном к мумифицированному дяде Сэму, тетка Эльмира приняла их на наш счет, и активно закивала, начала поправлять, что только она, дескать, Эльмира, а не Эльвира, и по мужу Чайковская, а не Неказуева, но ее никто не слушал. «Что за черт, ни здрасьте тебе, ни добрый день!» – моментально начал заводиться про себя я, раздражаясь на барство хозяев кабинета и на теткину бестолковость, однако решил до поры сдерживаться и послушно уселся рядом с теткой. Дядя Сэм как бы в ответ на слова пухлого слегка наклонил голову, и в выцветших стариковских глазах его мелькнул живой интерес. Пухлый продолжил, обращаясь все так же к мумифицированному:

– Мы тщательно изучили все бумаги господ Неказуевых, и сделали вывод, что они имеют все основания претендовать на родство с миссис Ольгой и, соответственно, на ее наследство. Мы хотели только, если вы помните, сличить ксерокопии представленных нам ранее документов с оригиналами, которые должна была принести Эльмира Всеволодовна. И, главное, убедиться в наличии знака.

Слово «знак» он произнес с пиететным благоговением в голосе. Бернштейн опять кивнул. Интересно, мумия только понимает по-русски, или и говорить может тоже?

– Да, я привезла все бумаги, – важно начала тетка Эльмира, но Шуляев беспардонно перебил ее:

– Лорик, возьмите бумаги, пусть в техническом их сейчас же посмотрят.

Живчик в пиджаке, которого Шуляев назвал чудным именем Лорик, перестал сверлить нас глазами, оторвал задницу от стола и подошел к нам. Тетка суетливо закопалась в ридикюле, извлекла оттуда пачку бумаг, по-стариковски упакованных в пожелтевший полиэтилен, и протянула их ему. Лорик как-то очень активно – не взял, выхватил бумаги из ее рук и вышел. У него была крепкая шея, треугольный торс, а двигался он легко и бесшумно, как кошка, – все это выдавало в нем недюжинную тренированность.

– Вот только процедура, так сказать, осмотра знака, – продолжил, несколько запнувшись, Шуляев, – представляется мне не совсем проработанной.

И тут во всей своей красе выступила тетка Эльмира:

– Вам нужно увидеть татуировку? Никаких проблем!

С этими словами она встала со стула, вышла на середину комнаты, повернулась к сидевшим в партере спиной и артистически широким жестом сдернула с плеч свою белую шаль. Ткань, подобно мулете в руке опытного тореро, нарисовала в воздухе замысловатый вензель, и упала на пол, а тетка застыла в картинной позе, обхватив себя руками за плечи. Ее бежевый балахон, спереди закрытый под горло, сзади, оказывается, имел вырез чуть не до талии. В этом наряде, в своей широкополой шляпе тетка выглядела сейчас, как Грета Гарбо или Марлен Дитрих в свои лучшие годы. Даже я был зачарован, на господина же Бернштейна теткин полустриптиз произвел, видимо, совершенно убойное впечатление. Он даже привстал со своего стула, опершись на свою трость, а дальше по инерции и вовсе поднялся и, легкий, как сухой лист, влекомый ветром, засеменил к неподвижной, словно античная статуя, тетке. Однако во время этого короткого путешествия он успел извлечь из кармана своего старомодного полупиджака – полусюртука какую-то бумагу. Я наблюдал за этой сценой, так сказать, не из зрительного зала, а из-за кулис, и поэтому видел только, как, достигнув статуи тетушки, швейцарский дядя Сэм принялся сличать что-то, нарисованное на его бумаге, с достославной наколкой на тетушкиной спине, да так внимательно, что зрачки его глаз метались туда-сюда с немыслимой скоростью. Через минуту, видимо, полностью удовлетворенный результатами своих исследований, он неожиданно вскричал старческим фальцетом на хорошем русском: «Совпадает по всем пунктам!», и победно вскинул вверх руку с зажатой в пальцах бумагой. А потом началось совсем уж невообразимое. Бернштейн не без труда наклонился до пола, поднял теткину шаль и водрузил ее обратно ей на плечи, причем для этого ему пришлось подниматься на цыпочки. Затем он галантно поцеловал тетушке пальцы и, поддерживая ее за эти пальцы, как в старомодном менуэте, сопроводил на место, усадив опять на стул рядом со мной. Неузнаваемо изменился и пухлый Шуляев. Лунообразное лицо его вместо давешнего безразличия лучилось теперь такой любезностью и дружелюбием, что в этих солнечных волнах можно было просто захлебнуться. Все это время я сидел молча, в этой интермедии чувствуя себя статистом, но уже понимая, что, кажется, в моей жизни начинает происходить что-то архиважное. А тетка Эльмира была невозмутима, и только улыбка легкого торжества витала на ее губах.

Бернштейн же, прекратив приплясывать по кабинету в шаманском танце, вернулся, наконец, на свое место. Из кожаной папки с золотым тиснением, лежащей не краю Шуляевского стола, он извлек еще одну бумагу, уже официального вида, водрузил на нос – подумать только! – пенсне и, вернув себе прежний серьезный вид, открыл было рот, но тут отворилась дверь, и в кабинет вошел Лорик. «Оригиналы полностью совпадают с ксерокопиям», – произнес он, но Шуляев махнул на него рукой, – дескать, и так ясно, не мешай! Бернштейн, стоя, начал читать по бумаге, и голос его звучал уже твердо и громко. Не сговариваясь, мы с теткой Эльмирой тоже встали. Текст бумаги гласил, что в соответствием с законами Швейцарской конфедерации я, российский гражданин Неказуев Глеб Аркадьевич, как старший представитель мужского пола, объявляюсь в соответствии с завещанием гражданки США Ольги Апостоловой-Эдамс, скончавшейся такого-то числа 1979 года, единственным наследником суммы, отписанной завещателем своему без вести пропавшему племяннику Алексею, которое за вычетом всех налогов и расходов фирмы «Бернштейн и Сын», капитализации и процентов, к настоящему моменту составляет шесть миллионов пятьдесят две тысячи четыреста пятьдесят один доллар США, которую сумму означенный наследник может получить в любом виде, для чего ему необходимо прибыть в офис фирмы «Бернштейн и Сын» в Женеве… Дальше я ничего уже не слышал, все неожиданно поплыло у меня перед глазами, колени стали ватными, и я бессильно опустился на стул. Все сразу засуетились, Лорик схватил кожаную папку и начал усиленно обмахивать меня ею, подбежал Шуляев и холодными пальцами начал щупать мне запястье, видимо, пытаясь обнаружить пульс, а Бернштейн принялся зачем-то трясти мою руку в активном рукопожатии. Только тетка Эльмира, оставшись невозмутимой, пробасила у меня над ухом: «Глеб, мальчик мой, я же тебе говорила!» Странно, но именно теткин голос вернул меня к действительности. Да, она же на самом деле все мне говорила! И почему я только подумал, что денег несколько миллионов рублей, а не долларов? Я открыл глаза, обнял тетушку за шею и поцеловал. Все зааплодировали.

Дальше встреча перешла в совершено неофициальное русло. Распили бутылку настоящей «Вдовы Клико», много говорили, шутили и смеялись. Один я сидел в легком состоянии гроги, и мечтательно глядел на тетку Эльмиру, а все подшучивали надо мной и хлопали руками по плечу. Бернштейн, которого в обиходе Шуляев и Лорик называли просто мсье Серж, предложил продолжить торжество сегодня вечером в ресторане отеля Балчуг-Кемпински, где он жил. В восемь вечера он ждал нас у себя. Время было уже четыре, и тетка Эльмира сразу засобиралась, ведь нужно было еще разъехаться по домам, переодеться, и потом съехаться вновь. Мсье Серж попрощался с нами в высшей степени учтиво, а Шуляев – даже с некоторым почтением. Лорик вызвался нас проводить, и мы втроем отправились к выходу. Когда мы вышли из кондиционированной прохлады особняка на полыхавшую зноем улицу, вместе с прощальным рукопожатием Лорик протянул мне свою визитную карточку, сопроводив это действие каким-то малопонятным: «На всякий случай, а то вдруг чего…» Из визитки следовало, что Степанов Лориэль Шаликович является начальником службы безопасности «Московского Законника». Подивившись про себя редкому сочетанию русской фамилии, непонятной этимологии имени и грузинского отчества, одновременно я нашел объяснение некоторым непонятностям в облике и поведении Лорика. Настырный нагловатый взгляд у безопасников, – это профессиональное, хотя, по-моему, все они несколько неумно таким взглядом бравируют. Совсем не летний прикид тоже стал понятен – скорее всего, под пиджаком просто скрыта наплечная кобура. Да уж, опасный тип! Я рад был поскорее с ним распрощаться, сел в машину, где уже пару минут плавилась тетка Эльмира, и мы уехали. Всю дорогу я ехал совершенно на автомате, машинально и невпопад отвечая без умолку болтавшей тетушке. Господи, неужели все это не сон? Почему же ты не чувствуешь себя счастливым, Глеб Аркадьевич Неказуев, или как там тебя, – Нарышкин? Ответа не было.

Глава 5. Мсье Серж рассказывает

Суббота, вечер

Без трех минут восемь вечера мы с тетушкой Эльмирой подъехали к началу самой короткой в Москве улицы Балчуг, на которой углом с Софийской набережной расположился фешенебельный отель, принадлежащий к гостиничной системе Кемпински. Поскольку машину в преддверии пьянки пришлось оставить дома, до тетки и потом вместе с нею – до отеля пришлось добираться на перекладных, то есть на убитой частной «шахе», которая спасибо, что не развалилась по дороге, а только закипела, так что остаток пути нам пришлось проделать с включенной на всю в салоне печкой. Мне, вырядившемуся по случаю визита в приличное заведение в единственную свою пиджачную пару, это было в самый раз. Когда мы, наконец, подъехали к фасаду супер-отеля, обставленному частоколом флагштоков, я выгрузился из машины настолько испаренный и измочаленный всем этим днем, что даже не обратил внимания, как из кондиционированной темноты салона подъехавшего буквально вслед за нами Мерседеса вылез крахмально – прилизанный Шуляев в шикарном светлом летнем костюме из тончайшего итальянского льна. Полностью в стиль на нем была надета черная шелковая майка под горло, черные мокасины, а на запястье руки, в которой он держал черный несессер, у нас чаще именуемый барсеткой, красовался явно швейцарский хронометр на черном же ремешке. Ничего не скажешь, адвокат выглядел весьма изящно. Пока я таким образом откровенно завидовал законченности и стильности прикида на нем, тот, источая парфюмно – приветливую улыбку, направился к нам, на ходу протягивая мне руку. Походка у него была мелко-семенящая, а рукопожатие – на удивление вялым.

– Добрый вечер, уважаемый Глеб Аркадиевич! – произнес Шуляев, как-то особо тщательно выговаривая мое отчество.

– Здравствуйте, Вадим Львович! Вы, я смотрю, один, без Лориэля Шаликовича? – ответил я, в отместку столь же тщательно перемолов во рту все завитки странного имени-отчества Шуляевского безопасника.

– Не по чину ему будет, – просто ответил Шуляев, извлек свою ладошку из моей руки, и засеменил к тетушке Эльмире.

Подскочил к ней эдаким гоголем, галантно чмокнул тетке пальцы, и со словами: «Позвольте, я сопровожу вас!» под ручку повлек ее к дверям отеля. Тетка от такой обходительности вполне по-бабски вся расплылась, и великодушно позволила увлечь себя, на полголовы возвышаясь над спутником. Я посмотрел им вслед, и со злости на Шуляевскую шустрость сравнил его с мелким портовым катером, увивающимся вокруг величавой каравеллы. Я повеселился про себя сравнению, однако же самому мне ничего не оставалось, как последовать за ними в кильватере. И тут же я споткнулся. Видимо, это было наказание за насмешку, потому, что на абсолютно ровной поверхности проезжей части под козырьком отеля и споткнуться то было не обо что, тем не менее я не просто споткнулся, а еще и умудрился подвернуть голеностоп, так что щучкой полетел вперед, размахивая руками и страшно шлепая не поспевающими за туловищем стопами. Но все мои усилия удержать равновесие были бы тщетны, и бороздить бы мне, чем повезет, асфальтовые просторы улицы Балчуг, если бы не сам объект моих издевательств. В мгновение ока я настиг успевшую уже достичь дверей отеля пару, и с размаху врубился в льняную спину Шуляева. Удар был настолько силен, что Шуляев чуть не воткнулся носом в стеклянную входную дверь, с трудом удержав равновесие. Зато я остался на ногах.

– Дико извиняюсь, Вадим Львович! Споткнулся, знаете ли, – смущенно извинился я перед изумленно взиравшим на меня Шуляевым.

– Понятно, а то я уже терялся в догадках, когда это вы успели накопить против меня столько личного? – поиздевался надо мной в ответ Шуляев и, кинув презрительный взгляд на мои ботинки, добавил: – Кстати, лучшее средство от спотыкания – приличная обувь. Я, например, всегда ношу только «Балли». Рекомендую.

И он, смахнув невидимую пылинку с того места, где я фамильярно обхватил его за плечи, с победоносным видом повлек мою тетушку – каравеллу внутрь отеля через услужливо разъехавшиеся в стороны двери.

В просторном холле отеля сразу обволокла приятная прохлада как раз в меру кондиционированного помещения. Шуляев сразу целеустремленно направился к рисепшн, что-то спросил, и один из отельских, вежливо перегнувшись к нему через широкую стойку, принялся ему что-то объяснять. Через минуту, в течение которой мы с тетушкой с интересом обозревали черно-терракотовый мраморный с золотом интерьер самого дорогого в Москве отеля, он нетерпеливо замахал нам рукой. Выяснилось, что для нашего ужина заказан отдельный кабинет в одном из ресторанов на втором этаже, куда можно было подняться по лестнице или на лифте. По последней антитеррористической моде проход к этим коммуникационным путям преграждала арка металлодетектора с дежурившими при ней парой дюжих охранников с рациями, предложившим нам перед прохождением через рамку прибора выложить на стол все металлические предметы. У тетушки это оказались только ключи от квартиры, у меня – еще ручка, мобильный и часы, а вот Шуляев из своей барсетки вслед за таким же, как у меня, джентльменским набором, извлек самый что ни на есть натуральный пистолет. Охранник, сказав, что с оружием нельзя, пистолет забрал, взамен выдав Шуляеву что-то вроде гардеробного номерка.

– Это настоящий? – округлила глаза тетушка.

Шуляев слегка покраснел, скорее польщенно, чем смутившись:

– Почти. Газовый, но точная копия боевого. – И добавил, обращаясь почему-то ко мне: – Ношу постоянно после одного случая.

Я понимающе улыбнулся в ответ, поерничав про себя, что случаи, конечно, разные бывают, и по широкой мраморной лестнице мы направились на второй этаж.

В уютном кабинете, отделанном в цветах бордо с золотом, был накрыт и сервирован на четверых большой овальный стол. Мсье Серж уже ожидал нас. Он учтиво поцеловал ручку тетушке, и очень тепло и приветливо поздоровался со мной. С Шуляевым же они обменялись таким мимолетным рукопожатием, как будто расстались полчаса назад. Затем хозяин предложил рассаживаться.

Напротив мсье Сержа по длинной диагонали, вроде как тоже во главе стола, усадили меня, таким образом тетушка Эльмира оказалась визави с Шуляевым. В двери заглянул уже знакомый нам метрдотель и спросил, обращаясь к Бернштейну, можно ли подавать. Тот кивнул. Моментально появилось двое официантов, ловко расставляя между фарфором и стеклом приборов блюда с деликатесно благоухающей снедью.

– Я выбрал традиционную русскую кухню, – улыбнулся мсье Серж: – Но шампанское предлагаю все же французское.

Никто, разумеется, не возражал. Пенный напиток из пузатых бутылок, ловко откупоренных услужливыми официантами, шипя, перелился в высокие узкие бокалы. Мсье Серж сказал тост:

– За успешное окончание восьмидесятипятилетней одиссеи, за вас, Эльмира Всеволодовна и Глеб Аркадьевич, и за наше знакомство!

Я с наслаждением выпил вино, отличающееся даже от самого лучшего отечественного шампанского, как мед от уксуса. Официанты сразу же снова наполнили всем опустевшие бокалы и, как по команде, испарились.

– Друзья, я предлагаю вам пока слегка закусить, а к выбору меню перейти чуть позже, потому что мне хотелось бы вкратце рассказать вам историю Ольги Апостоловой и собственно завещания, – сказал мсье Сержи добавил, обращаясь к тетке: – Не возражаете, Эльмира Всеволодовна?

– Конечно, нет. Нам с Глебом очень интересно знать все о нашей родственнице! – за нас двоих ответила тетка.

Ничего не евший с самого утра, я, конечно, сначала предпочел бы меню, а потом рассказ, но сказать такое не представлялось ни малейшей возможности, и я смирился, хотя что-то подсказывало мне, что «вкратце» у старого швейцарского адвоката не получится. А тот тем временем, прокашлявшись и вытерев губы платком, начал.

* * *

Нарышкины была одна из самых именитых русских дворянских фамилий. Еще в 13-м веке некий витязь прозванием Нарыш за храбрость и доблесть во время Ледового сражения с ливонскими рыцарями получил от великого князя Александра ЯрославовичаНевского земельный удел. С Нарыша этого и ведут Нарышкины свою родословную. За без малого семисотлетнюю свою историю Нарышкины были и воеводами, и думскими боярами, и приказами руководили. При Иоанне Грозном, правда, как и многие другие боярские роды, Нарышкины попали в немилость и чуть было не были под корень изведены государевыми опричниками, но при Борисе Годунове снова поднялись. А при любвеобильном Алексее Михайловиче, взявшем себе в жены Наталью Нарышкину, и при сыне ее Петре Первом и вовсе расцвели. Так продолжалось и при всех последующих самодержицах и самодержцах российских. За безупречную службу и заслуги перед отечеством были Нарышкины жалованы при разных государях и орденами, и званиями, и новыми огромными землями в Воронежской губернии, и тысячами душ крепостных. В 19-м веке на этих землях Нарышкины стали заниматься льноводством и скоро фантастически на этом разбогатели. В год гибели от бомбы народовольца Греневицкого царя Александра II Освободителя, так же, как и он, почив в бозе, предпоследний князь Алексей Нарышкин оставил своему единственному сыну и наследнику Георгию огромное состояние в более чем миллион тогдашних полновесных золотых рублей, гигантское хозяйство и наказ – не пустить все по ветру, а накопить и преумножить.

Удивительно, но мот и жуир в чине кавалерийского ротмистра, по случаю мирного времени проматывавший в злачных заведениях Санкт-Петербурга за ночь, бывало, деньги, равные среднему тогдашнему состоянию, Георгий Нарышкин после смерти батюшки моментально преобразился. Более того, с головою уйдя в дела промышленно-денежные, Георгий быстро превзошел покойного отца и в деловой хватке, и в капиталах. Основой того послужило знакомство Георгия с одним совсем молодым, лет на десять себя младше, американским джентльменом по имени Майкл, представлявшем в Российской столице деловые интересы своего отца – Джона Эдамса, видного американского промышленника из Чикаго. Последнего интересовали поставки в Россию сельскохозяйственного и текстильного оборудования, а также встречные закупки в Штаты льна в противовес хлопку с американского Юга. Оба сына при своих миллионерах – отцах в Санкт-Петербурге вели жизнь вполне достойную капиталов своих родителей, то есть прожигали жизнь направо и налево. По стечению обстоятельств Джон Эдамс умер в тот же год, что и старый князь Нарышкин. Майкл, оставшись в российской столице без достойного собутыльника и отягощенный встревоженными телеграммами компаньонов отца из Америки, так же как и Георгий, свернул на тропу бизнеса. Георгий и Майкл списались и встретились в Воронеже. Сколько было удивлений, что сыновья за туманом кутежей даже не предполагали при жизни своих родителей, что интересы бизнеса последних совпадали на сто процентов. Шестеренки деловых отношений между Воронежской губернией и штатом Иллинойс закрутились с бешеной скоростью. Скоро из Америки в Россию пошли суда, груженые станками и машинами, а в обратном направлении – хлебом и льном. Состояние Георгия Нарышкина за какой-то год удвоилось, потом утроилось, то же происходило и с капиталами Майкла Эдамса. К началу нового века Нарышкин стал одним из богатейших промышленников России.

Полное погружение в «дела», как тогда называли бизнес, не могло не отразиться на личной жизни князя, и в качество одного из самых завидных женихов Российской империи, так и не найдя достойную подругу жизни, Георгий Нарышкин проходил аж до 1913 года. Князю к тому времени было уже под шестьдесят. Большую часть времени он проводил в обеих столицах по «делам», и лишь пару месяцев в году отдыхал в своем огромном воронежском поместье. В это время он полностью отходил от дел, и никто, даже самые близкие партнеры, даже Майкл Эдамс, не беспокоили его. Единственным близким и родным человеком в время таких уединений была его двоюродная сестра Ольга Нарышкина – Апостолова – дочь родной сестры его отца Елены и курского поместного дворянина Павла Апостолова. Оба они безвременно умерли, и Ольга с десяти лет жила у старшего двоюродного брата Георгия, называя его из-за большой разницы в возрасте «дядей». Нельзя сказать, что дела матримониальные не интересовали престарелого князя вообще. Напротив, вопрос о том, что с его смертью, фамилия Нарышкиных может прерваться, его беспокоил все больше и больше.

Осенью 1913 года, как бывало и в прежние года, рядом с имением Нарышкиных встали табором цыгане. Князь не мешал им давать свои представления, благо, что крестьяне любили слушать цыганские песни и глазеть на их пляски. В семье цыганского барона в тот год блистала семнадцатилетняя красавица-цыганка Настя. Собственно, цыганкой была она очень условно, – каштановые волосы и светлые глаза ясно говорили о том, что девочка скорее всего была в младенчестве цыганами у кого-то украдена, да так и прижилась в таборе, из-за редкой красоты став дочерью в семье барона. А красоты она была просто фантастической. Пришедший посмотреть на первое представление князь, увидев Настю, влюбился в нее сразу и бесповоротно. Через два дня одетый в парадный офицерский мундир князь Георгий появился в шатре у цыганского барона. О чем они разговаривали почти три часа, осталось тайной. Известно только, что после этого барон призвал в шатер Настю и прямо спросил ее, пойдет ли она замуж за старого князя. Юная цыганка потупила очи, и щеки ее зарделись. Оказалось, что ей тоже приглянулся моложавый осанистый князь, так смотревший на нее во время ее танцев. Он был так не похож на всех мужчин ее племени, и на всех других мужчин, которых она встречала за свою короткую жизнь во время странствия табора по городам и весям. Она была согласна. На следующий день батюшка местной приходской церкви окрестил цыганку Настю православным именем Анастасия, а еще через неделю обвенчал ее и раба божия Георгия. Дружкой невесты на венчании была Ольга Нарышкина – Апостолова. Кроме нее, да цыган из табора, об этом браке никто и не знал.

После женитьбы Настя быстро понесла, и князь, вынужденный вернуться к «делам» и уехать, оставил ее в имении на попечение Ольги. Будучи практически ровесницами, девушки сразу искренне полюбили друг друга. Ольга взялась обучать неграмотную невестку чтению и письму. Настя демонстрировала потрясающие успехи, еще раз подтверждавшие, что она не была цыганкой по крови, и безумно радовавшие князя. Но радость его была недолгой. В конце лета 1914 года, за несколько дней до начала Первой мировой войны Настя родила сына, сама же при родах умерла. Князь был безутешен, хотя, памятуя о том, что и его матушка скончалась вскоре после того, как он, Георгий Нарышкин, появился на свет, так и не перенеся тяжелых родов, не был очень-то удивлен. Просто подтверждалось старое нехорошее поверье, по которому женщины в их роду уж больно часто умирали, либо рожая наследника, либо непосредственно после родов. Маленького Алешу вскармливала одна цыганка из Настиного табора, у которой ребенок родился мертвеньким, а молока было, хоть отбавляй. Цыганку эту нашла Ольга, она же взяла на себя все прочие, кроме кормления, заботы о ребенке и, заменив умершую подругу, практически стала матерью Алексеюшке – Сеюшке как, сюсюкая, звали все маленького. Гремела война. Дел у Георгия Алексеевича Нарышкина было невпроворот, но в те редкие дни, когда он вырывался домой, он видел, что даже родная мать вряд ли лучше бы справлялась с ращением и воспитанием его сына, чем Ольга. Князь Георгий, всегда прекрасно относившийся к младшей двоюродной сестре, после этого вообще начал буквально боготворить ее.

Наступил 1917 год, грянула Февральская революция. Князь Георгий был совершенно убежденным монархистом и отречение государя Николая Александровича и приход к власти Временного правительства воспринял, как начало конца тысячелетней Руси и предзнаменование наступления в стране скорой смуты. А поэтому, удрученный, с одной стороны, тяжелыми мыслями о судьбе отечества, а с другой – нежной любовью к трехлетнему сыну и Ольге, выбрал для себя последних. С согласия Майкла Эдамса он начал сворачивать в России их совместную деловую деятельность, распродал весь свой бизнес, а вырученные деньги перевел в США. К октябрьскому большевистскому перевороту из имущества с родиной князя связывало только воронежское имение, на которое в такое просто не нашлось более или менее достойного покупателя.