Читать книгу: «DJAGER»

Глава 1

СПИСОК ТРИГГЕРОВ (ВНИМАНИЕ: ВОЗМОЖНЫ СПОЙЛЕРЫ!)

Прежде чем продолжить, знай: этот роман - не история о спасении. Он о том, как любовь, власть и насилие переплетаются в удушающий узел. Читательское согласие здесь важнее, чем желание узнать, «что дальше». Пожалуйста, береги себя.

1. Физическое и психологическое насилие

· Убийства (включая убийства несовершеннолетних и публичные казни)

· Пытки (медицинские эксперименты - в духе нацистской программы)

· Расчленение, ампутация

· Принудительные медицинские процедуры

· Кровь, раны, ожоги

· Нанесение увечий

2. Сексуальное насилие и принуждение

· Сцены с сомнительным/отсутствующим согласием («дубль-консент» - формально согласие есть, но в условиях тотальной власти)

· Секс без явного согласия, балансирующий на грани изнасилования

· Изнасилование

· Принудительная нагота, унижение, медицинский осмотр с вторжением в тело

· Использование сексуальности как инструмента власти и наказания

3. Специфические практики и фетиши

· Бладплей (игры с кровью, ножом, опасными предметами)

· Нидлплей (игры с иглами)

· Связывание, обездвиживание, удушение

· Снотворная игра (сомнофилия - сцена без сознания одного из участников)

· Использование оружия и орудий пыток в сексуальном контексте

· Унижение как форма близости

4. Запретные и деструктивные отношения

· Отношения «палач - жертва», «надзиратель - подопытная»

· Стокгольмский синдром как сюжетная ось

· Любовь через насилие, принуждение, страх

· Высокий контроль, изоляция, сталкинг

· Эмоциональные качели, газлайтинг, чередование жестокости и «заботы»

5. Психические расстройства и девиации

· ПТСР, панические атаки

· Диссоциативные состояния, галлюцинации

· Селфхарм (нанесение себе ран, членовредительство)

· Суицидальные мысли и попытки

· Садизм, мазохизм, нарциссическое расстройство с садистскими наклонностями

· Раздвоение личности

6. Жестокость по отношению к уязвимым группам

· Насилие над несовершеннолетними (похищение, пытки, убийства)

· Домашнее насилие

· Буллинг

· Пренебрежение потребностями ребёнка, эмоциональное и физическое насилие в семье

7. Социально-криминальные темы

· Торговля людьми (взрослыми и детьми)

· Преступления на почве ненависти и контроля

· Коррупция, сращивание власти и криминала

· Секта/организация с ритуалами, масками, иерархией и безнаказанностью

· Использование служебного положения для унижения и насилия

8. Сексуальные сцены

· Сцены от первого лица с подробными описаниями физиологии

· Смешение боли и удовольствия, унижения и нежности

· Эротические сцены с элементами БДСМ

9. Тяжелые детали

· Смерть домашних животных

· Чучела животных, таксидермия, в том числе детёнышей

· Насилие над беременными и женщинами

· Публичное унижение, вуайеризм, слежка

ВНИМАНИЕ: Эта книга содержит сцены, которые могут вызвать у вас сильную эмоциональную реакцию, спровоцировать приступ тревоги, паники или ретравматизацию. Автор не романтизирует насилие, но показывает его как часть мира, в котором оказались персонажи. Если вы не уверены, что готовы к такому содержанию - лучше отложите книгу. Если вы остаётесь - помните, что вы всегда можете остановиться. Ваше благополучие важнее любой истории.

Ну а любителям Dark Romance - добро пожаловать! Мне есть чем вас удивить.

Ссылка на канал: https://t.me/djager_book

Буду рада Вас видеть!

***

Разве мы не слышим ещё шума могильщиков, погребающих Бога? Разве не доносится до нас запах божественного тления? - и Боги истлевают! Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами - кто смоет с нас эту кровь?

Фридрих Ницше "Веселая наука"

«...» - Мысли героев.

"..." - Цитаты, названия.

*** - Начало нового эпизода.

Посвящается всем тем, кто вдохновляет,

поддерживает и верит в меня.

Эта книга посвящается всем тем моментам, когда жизнь бросала мне вызовы. Каждое препятствие сделало меня сильнее, каждый урок научил меня ценить самое важное.

Трудности формируют нас, помогают увидеть, что из какой бы то ни было ситуации можно найти выход.

Я благодарна за каждую пройденную в жизни тропу, за все уроки, которые принесли мне не только страдания, но и важные открытия о себе и окружающем мире.

Пусть эта книга станет напоминанием о том, что любая преграда - это лишь временное явление, и с любовью, настойчивостью и верой мы можем преодолеть всё.

Приношу благодарность тем, кто присоединился к этому путешествию.

Глава 1

2008 год.

Я - Эмма Ларсен, мне 22 года, и я потомственный криминальный психолог... Точнее, могла им быть, если бы не происшествие трехлетней давности.

Мои родители: Генрих и Эмилия, познакомились в камере предварительного заключения при опросе нового поступившего безумца. Обоих намеренно поставили работать в паре, ведь случай был запущенный. Однако их методы и характеры значительно отличались. Все началось с ненависти, некой гонки в выдвижении диагноза, странные игры, но все же... Они были профессионалами своего дела. Приезжие из разных штатов, их объединило здание психиатрической лечебницы и даже один этаж комнат. Оба заслужили свою популярность, работали со специальными службами и ФБР. У отца была очень редкая способность - он понимал убийц и психов, был консультантом на местах преступлений и ясно, словно все происходит прямо перед ним, видел, как действовал маньяк. Мама же была генератором безумных идей, она использовала интенсивную терапию и владела гипнозом, это позволяло пробираться в самую глубь сознания пациента, который, сам того не осознавая, блокировал свои воспоминания из-за пережитого страха или заменял их ложными.

Так их частое сотрудничество привело к осознанию значимости и признанию заслуг друг друга, к взаимному уважению. А чуть позже ненависть превратилась в страсть и любовь. Их тандем был грандиозен, следствия раскрывались общим упорством очень быстро, но это не продлилось долго...

Не знаю почему (хотя уже знаю), ведь это являлось табу в нашей семье, но что-то произошло между следственными органами, приближенными и друзьями, которым они доверяли. Под гнетом некоего скандала родители оставили профессию.

Успев заработать большое количество денег, отец купил особняк, окруженный лесом, где они с мамой и поселились, а после родилась и я.

Эмма - в переводе "Верная", верная в первую очередь своим родителям и их идеям.

Я воспитывалась обособленно от ровесников, вдали от города. Мной часто овладевала скука из-за одинакового пейзажа и запрета на возможности самореализации. Но впасть в депрессию мне не давала мама, она сама взялась за мое воспитание и обучение. Я росла полиглотом, с серьезными знаниями точных наук и стратегическим мышлением. В младших классах я изучала дома уроки по искусству быть провайдером, психологию эмоций и манипуляций. Родители вкладывали в меня все нажитые знания, так что я была гораздо умнее своих одногодок (хоть об этом и не знала).

Отец учил меня охоте и ведению хозяйства. Мы жили в поясе субарктического климата, и для отопления, столь большого по площади дома, часто ходили в лес за дровами. Чистый воздух, экологические продукты и частые физические нагрузки сделали меня здоровой и сильной девочкой. Бывало, когда отец рубил дрова, я стояла начеку с ружьем, благодаря наблюдению и слежке за обстановкой и потенциальной угрозой, у меня выработались острый слух и зрение. Пару раз выпадал шанс стрелять в нападавшего хищника - непередаваемые эмоции, словно время остановилось, и ты здесь сам Бог... Папа также научил меня разделывать мясо, я умела освежевать любую тушку и, соответственно, хорошо стреляла. Конечно, не все было так гладко, иногда отец спасал меня от опасности, когда я слишком долго не стреляла в надвигающегося зверя.

И все же я признательна родителям за всё: за то, что сделали меня такой, за все трудности и обиды я прощаю их. И искренне говорю, что люблю.

Правда нашей идиллии суждено было оборваться, родители нажили слишком много врагов...

2005 год.

В одно морозное утро я, девочка 19 лет, проснулась раньше обычного. Вчера у мамы с папой была годовщина свадьбы, они выпивали, поэтому, спустившись на первый этаж, я застала мирно спящую влюбленную пару.

Решив порадовать их при пробуждении, начала заваривать кофе и делать омлет с ветчиной. Пока еда шкворчала на плите, я как обычно смотрела на сугробы и лес на горизонте. Все было неизменно изо дня в день, картину отличал лишь протоптанный в разных местах грязный снег.

«Все одинаково, и так будет всегда», - со скучающим видом подумала я в тот момент, когда возле кромки леса что-то зашевелилось, далеко, но сумевшее привлечь мое внимание.

Из-за деревьев вышел человек, одетый в охотничью экипировку с ружьем наперевес. Его ботинки грозно утопали в снегу, засасывая ноги словно зыбучие пески. Но он рьяно продолжал шагать по направлению к нашему дому. И все бы ничего, мало ли заплутавших любителей адреналина в лесу? Но то, как он смотрел, как угрожающе шел, постепенно ускоряясь, наводило на дурные мысли...

По мере его приближения я смогла детально рассмотреть его одежду и самого незнакомца (сомнений не было - это был мужчина): черная водолазка и брюки, армейские тяжелые ботинки, поверх камуфляжная куртка нараспашку, из-под которой виднелась вздымающаяся грудь, вся опоясанная кожаными ремнями (портупеями) с ножнами, - нестандартный облик для простого охотника.

Но страшнее всего лицо незнакомца, а точнее его отсутствие благодаря скрывающей маске, которая представляла собой страшное гротескное лицо Ёкая - японского демона Они, мстительного духа, с клыками, рогами и узкими глазами, смотрящими прямо тебе в душу.

Я застыла на месте, не находя сил оторваться от этого человека. Теперь я понимала, что чувствовали жертвы, я сама сейчас была ослепленным от фар мчащейся машины оленем. Как же страшна угроза смерти и как же маняща эта неизвестность.

Из раздумий меня вывел вовсю кипевший чайник со свистком, впрочем, я не стала его выключать - надеялась, что его пронзительный писк, напоминавший тревогу, разбудит родителей. Сама же эгоистично, путаясь в собственных ногах, начала искать укрытие, отбегая как можно дальше от больших панорамных окон террасы.

Я думала, что отец сможет защитить мать, надеялась, ведь это он обучал меня самообороне, а значит я не могла быть опытней и сильней его, единственным моим преимуществом была лишь детская прыть, способность спрятаться где угодно и затаиться.

Как же я ошибалась тогда, не разбудив родителей...

Я укрылась в кладовке, которая была замаскирована, ведь находилась в пространстве между лестницами и была незаметна. Единственным источником света мне служила щель маленькой замочной скважины. Сквозь нее я и смотрела на то, как незнакомец пропал из поля зрения, но четко услышала щелчок открывающейся двери. Он был внутри.

Уверенный, непоколебимый - Ёкай шел по направлению к спальне родителей, его увесистые шаги раздавались по всему коттеджу. Я ничего не могла сделать, просто стояла и наблюдала.

В какой-то момент шаги стихли так и не достигнув порога. Я тут же припала к скважине и увидела невероятно странную картину: из спальни вальяжной походкой вышла наша кошка Альма, потянувшись у дверей она стала ластиться у ног незнакомца, делая восьмерку между его ног.

Альма - в переводе душа, была кошкой избирательной, не любила незнакомцев, чувствовала угрозу, исходящую от людей, их злобу, а потому была нелюдимой и преданной только нашей семье.

То, как она приняла этого охотника, было нелогичным. Но больше всего меня поразило и навсегда запомнилось, как он, отодвинув ружье, склонился к кошке, коротко, но нежно погладив ее вдоль спины и до самого хвоста, а потом взял на руки, оторвав мягкие лапки от пола, чтобы перенести ее в сторону, устроил ее на близстоящее кресло. И только после этого продолжил свой путь.

Дверь в спальню закрылась, и раздалась пара приглушенных выстрелов с глушителем. Точные, четкие, с минимальными очередями, в упор. Все звуки стихли, лишь в моих ушах все продолжало звенеть, а голова кружится. Такой контраст между поглаживанием и заботой о животном и хладнокровным убийством людей не укладывался в голове.

Мои родители были мертвы, это я знала точно. Холодный рассудок не отвергал восприятие этого факта и единственное, что мне оставалось, - это выжить самой.

Свист чайника не прекращался, казалось, что он вот-вот взорвется и зальет кипятком всю плиту. Не обращая на него внимания, я не отрывала взгляда от скважины. Шоковое состояние притупило слух, лишив меня осознания того, что я часто и громко дышу. Этим я и выдала себя.

Ко мне приблизился убийца. Опустившись на колени из-за своего роста, он тоже уставился на скважину в ответ. Наконец я смогла рассмотреть его глаз, все еще искусственно сощуренный маской. Я едва различила его цвет - серый, словно лишенный оттенка вовсе, с расширенным зрачком от адреналина и красноватыми капиллярами по краям.

Когда наши взгляды встретились, я ощутила тот же ступор, что и от момента с Альмой. А дело было в том, что я не чувствовала от него угрозы. Он смотрел на меня изучающе, в какой-то момент я даже уловила сочувствие, которое никак не могла соотнести с совершенным убийством.

Секундная задержка, и диалог взглядов закончился - незнакомец, распахнув дверь каморки, выволок меня за ногу в общий коридор. Вторая нога была свободной. Я попыталась сопротивляться. Попала ему между ног. И даже услышала сдавленный стон боли, видимо маска приглушала голос. К сожалению, мои попытки были смехотворными и напрасными. После удара он даже не шелохнулся, им не овладела злоба. Он представлял собой эталон самообладания. Единственное, что сделал, так это перевернул меня, подтянув к себе, и заткнул нос и рот тряпкой, пропитанной хлороформом.

Мое сознание помутилось, пропала боль от стиснутых конечностей и страх. Я даже начала принимать свою судьбу - пойти вслед за родителями... И пока я полностью не потеряла сознание, мне послышался мужской голос...

- Прости...

И я провалилась во тьму.

Глава 2

Глава 2

Сквозь дрему я ощущала мерное звучание двигателя, которое после сменилось тряской из-за въезда на грунтовую дорогу. А еще - проникающий ветер, обдающий холодом. Меня везли в кузове? И какой-то странный звук, который никак не удавалось распознать : капающая вода или плач?

Мой рот был заткнут кляпом, и единственное, что я могла, - это слушать. А после того как я очнулась и с моей головы сняли мешок, я смогла видеть.

Передо мной возвышались двое человек, чьи лица тоже были скрыты масками, как, впрочем, и всех находящихся в помещении. Только вот их маски разительно отличались от остальных: более реалистичные, поражающие своим сходством и качеством. Маски представляли человеческие черепа без глазниц, с впадиной на месте носа и выставленными на показ рядами ровных мелких зубов. Глаз людей под черепом видно не было, их скрывала натянутая черная сетчатая ткань, действующая по типу тонировки машины - ты всех видишь, а тебя за окном - нет. В черепах я узнала женщину и мужчину, их выдавали короны, надетые на скальп, - король и королева этого Ада. Они не разговаривали, лишь давали указания взмахами рук и на мое удивление их безмолвно понимали. Одеты они были в красные плащи из тяжелой ткани с накинутым капюшоном. Так же выглядели и их "слуги", только плащи были беспроглядно-черные, а маски - стерильно-белоснежные, с прорезями для глаз и вечно улыбающимся ртом. Все здесь были обезличены, от каждого исходила насмешка, кроме...

Я только сейчас заметила пристальный взгляд, прикованный ко мне - Ёкай. Он стоял по правую руку от королевы и не сводил с меня глаз. Я поняла это потому, как его голова отклонялась тогда, когда я меняла положение, сидя на коленях на полу. А вот те серые глаза что я видела сквозь скважину в доме оказались тоже закрыты тканью маски.

Прожигая его своей ненавистью, я еле сдерживала слезы, что помешали мне заметить, как королева положила свою ладонь в перчатке на его плечо. Ёкай получил приказ и заговорил со мной, однако голос был другим - измененным маской:

- Позволь тебе представить, это, - он указал рукой, - "Вершители судеб, они преследуют высшую цель, и мы все попытаемся реализовать ее в тебе и в твоих сверстниках. - Его фраза вызвала недоумение, и я обернулась. Сзади сидели другие связанные ребята. Почему-то им так и не соизволили открыть лица, но и это не мешало видеть, как намокает ткань от их слез. - Мы организация Джагер.

«Джагер, созвучное с Jægere - охотники с Датского» - сразу перевела я.

- Вы выбраны для участия в проекте «Сверхчеловек». Мы великодушно лишили вас всего того, что могло бы помешать вашему становлению. - Уверена, он говорит о наших семьях.

«" Великодушно лишили"? Да как этот ублюдок смеет говорить об этом так...так...» - Мне даже не хватает слов чтобы описать свою злость. Я слишком сильно стискиваю челюсти; кажется, еще немного, и раскрошу жевательные зубы.

Стоит пару раз подергать руки, перетянутые стяжкой, - на место злости приходит обреченность.

«Никто не будет меня искать. По линии отца в живых никого не осталось, а мама оборвала все связи с родственниками из-за разногласий. Они вообще знают о моем существовании?

Думаю, похожие ситуации и у других ребят, а может, и хуже...»

- К каждому из вас будет приставлен "Наблюдатель", он будет вашим наставником и палачом. - Завершил введение в курс организации этот монстр.

Король подозвал Ёкая, тот склонился к нему, раздался шёпот. Затем, Ёкай вновь обратился ко мне:

- Вершитель сказал, что возлагает на тебя большие надежды. Проявленная смелость и попытка дать мне отпор заинтересовали его. - Я лично буду твоим Наблюдателем. - Мне показалось, что он сказал это с издевкой.

«Хочу плюнуть в эту поганую морду... Стоп. Получается, другие дети не сопротивлялись. Они настолько убиты горем что и сейчас не предпринимают попыток. Их любимые безвозвратно мертвы. Уверена кто-то из них даже сходил под себя, а то я чувствую запах мочи. И мне кажется, или здесь, кроме меня, девушек нет?...»

По одновременному кивку Вершителей судеб люди в масках принялись расходиться, выбирая себе ребенка, за которого будут отвечать.

Мне, конечно, достался обещанный Ёкай. Схватив меня за локоть, он одним резким рывком поставил меня на ноги. Но в сравнении с другими, трогал менее болезненно.

«Наверное, из-за моей надобности Королю и Королеве.»

Предстояло понять - такое внимание на руку или нет?

Глава 3

Глава 3

Меня вели по узкому коридору. Плитка на полу была большой, гладкой и белой. Потом стало понятно, что белое здесь всё: и стены, обитые глянцевой непромокаемой тканью, как в психушке, и потолок.

Проходя дальше, я заметила на стене впереди табличку. Ёкай заставлял идти быстро, но я продолжала рассматривать её, даже удаляясь и поворачивая голову, и наконец смогла полностью прочесть надписи. В них я узнала бывшую психиатрическую клинику родителей — место, где произошло то, что вынудило их бросить работу.

В моей голове стали проноситься разнообразные мысли, одна теория сменяла другую:

«Может, всё это безумие — проект "Сверхчеловек" — было начато при родителях, и в связи с их несогласием с проведением данных экспериментов они ушли ... А клиника с этой навязчивой идеей превратилась в секту ... Это бы объясняло такое отношение ко мне Вершителей судеб, моё явное выделение из толпы других ребят: я дочь тех, кто отказался быть участниками, и сейчас я — их кровь и плоть — принудительно стала как раз-таки объектом исследования...»

Тишину размышлений прервал мой Надзиратель: — Понимаю, как ты меня ненавидишь и какими нелестными словами называешь у себя в голове, но впредь обращайся ко мне: Хельвед.

— Имя, означающее Ад, не сильно лучше того, о чём я думала, но оно тебе подходит, — огрызнулась я.

Мне показалось, что он удивился моей дерзости, но маска оставалась непроницаемой.

— И ещё кое-что ты должна знать: помимо известного тебе обстоятельства...

— Ты про смерть отца и матери? — влезла я.

— ...твой дом сгорел дотла. Газовая плита оставалась включённой, когда ты боролась со мной, еда давно пригорела, и началось возгорание. Полиция осмотрела вашу «хижину в лесу», но тел не обнаружила.

— Конечно, это ведь Джагер постарался.

Он промолчал.

«От моих родителей ничего не осталось... Я и не надеялась побывать на похоронах, ведь я пленница ... Однако то, что я не видела их в момент смерти и никогда не увижу после, опустошает. Всяко было бы лучше, будь они в цинковом гробу, а не пропавшими без вести или превратившимися в пепел ».

У меня есть привычка, сильно отличающая меня от других (иногда из-за неё меня называли жестокой, я же говорю про себя — хладнокровная), — быстро отпускать прожитое. Я не задумывалась о совершённых поступках, ведь их не вернуть и не исправить, не беспокоилась об ошибках, не обращала внимания на мнение людей и не скорбела о смерти. Мне не было наплевать, нет, но все стадии осознания приходили ко мне сразу, и я не проливала ненужных слёз. Я, как и все люди, приспосабливалась к новым условиям жизни — без чего-то или кого-то.

С детства я была предоставлена самой себе, и одиночество сыграло значительную роль. Моими друзьями стали книги — настолько серьёзного содержания и полные такого философствования, что значения некоторых слов в разговоре не знали даже взрослые. Да, я по-прежнему зависела от родителей и училась у них, но при этом имела свою точку зрения, хоть и невысказанную.

Я бы всё отдала, чтобы и дальше так жить! Ну почему мы начинаем ценить лишь тогда, когда теряем?

Глава 4

Глава 3

Дверь за мной с грохотом захлопнулась. Сквозь маленькое бронированное стекло я увидела Хельведа: он приложил указательный палец к компьютеру-сканеру у двери, и раздался щелчок замка.

«Так у них тут персональная блокировка с распознаванием отпечатков. Сколько же такая стоит и откуда у них эти деньги?»

Хельвед успел уйти, и я упустила, в какую сторону он направился.

«Не мешало бы ориентироваться в коридорах».

С его уходом я поняла, что в комнате-камере оказалась не одна. Маленький девичий силуэт едва проглядывался в приглушённом свете прикроватной лампы.

Тихий голосок заговорил: — Привет, я твоя соседка по комнате. Меня зовут Бетина, можешь звать просто Бети. Я здесь уже несколько минут, так что первая выбрала кровать, хотя они и не отличаются...

Она произносила слова быстро — видимо, переживала, поэтому тараторила, и что-то было даже неразличимо.

Я перебила её: — Эмма, — сухо представилась я, подошла ближе и протянула руку.

Она порывисто пожала её, вскочив на ноги. Это была хрупкая рыжеволосая девушка с кудряшками, бледной кожей, серыми глазами и веснушками. Одета она была в белый костюм из хлопковой ткани с кучей ремешков для быстрого обездвиживания. Поняв, что я подолгу её разглядываю, она кивнула в сторону свободной кровати.

— Тебе тоже следует переодеться, скоро придут забрать твою старую одежду.

И впрямь, на застеленной постели лежала стопка чистой одежды.

Вздохнув от бессилия, я сняла с себя вещи — единственное воспоминание о доме и прежней жизни. И с напускным безразличием кинула их на пол. Сев на свою кровать, принялась оглядывать помещение: голые стены с мягкой обивкой у изголовья (чтобы не мёрзнуть), кафельный пол, железные кровати, прикрученные к полу, непромокаемый матрас, плоская подушка и тонкое одеяло. Чуть поодаль от входной двери виднелась комнатка метр на метр с унитазом без сидушки, но без раковины и двери.

«Как в больнице», — подумала я, вспомнив единственную в своей жизни операцию, после которой отходила месяц в палате с пятью женщинами преклонного возраста. Это был единственный раз, когда я спала в одном помещении со столькими людьми. К моему удивлению, несмотря на разницу в возрасте, мы сходились во мнениях. Я и не припомню, чтобы так много разговаривала с кем-то, кроме семьи... Да и вообще ночевала вне дома.

Помимо кроватей, в комнате была одна тумбочка на двоих с разделёнными ящиками внутри. Открыв свой шкафчик, я обнаружила туалетную бумагу, деревянную зубную щётку, зубной порошок, маленькое полотенце и кусок мыла.

«Раковины нет, а принадлежности есть. Весело».

Как раз в момент моей «экскурсии» дверь запищала и открылась. Через порог переступил человек в белой маске Тэнгу.

(Стоит пояснить, кто это такие и откуда я это знаю. Тэнгу — демоническое существо из японской мифологии, напоминающее антропоморфное создание с неприятной улыбкой и слишком длинным носом. Они символизируют двойственность натуры и хаос. А о мифологии Древней Греции, Египта и Японии я знаю всё вдоль и поперёк из книг, доставшихся от покойной бабушки со стороны отца — мне перешла её библиотека.)

По-хозяйски пройдя вперёд и остановившись прямо передо мной, он наклонился, чтобы подобрать вещи. Увидев его, Бети замерла и, кажется, перестала дышать.

— Вижу, вы уже познакомились. Привыкайте друг к другу, вам вместе быть ещё очень долго... — Он засмеялся. Голос его был ужасно изменён: низкий, неживой, а смех вышел просто дьявольским.

Бети содрогнулась. Его фраза меня очень напрягла. Я сжала покрывало и процедила сквозь зубы: — Сколько... Сколько нас здесь будут держать?

— Целых три года кругов Ада, но всё во благо — если, конечно, вы выживете, — и он залился новым припадком смеха.

«Какой же мерзкий».

Мне стало дурно после озвучивания срока. Переводя дыхание, я спросила: — А что будет с нами спустя три года?

— Рано задавать такие вопросы, — резко ответил он, после чего отчеканил заученную фразу и ушёл: — Душ раз в три дня под наблюдением сопровождающего, можно и чаще, если испачкаетесь кровью после испытаний. Приём пищи три раза в день. Отбой в десять часов с полным отключением света. В коридорах ведётся видеонаблюдение, решётки в коридоре под напряжением. Наказание — в случае нарушения порядка. Приход персонала, уколы и капельницы — по указанию врача или с помощью кнопки вызова. Проверка помещения на посторонние предметы, замена белья и подъём в шесть утра.

Из всего его монолога мне больше всего не понравились два слова: «кровь» и «испытания».

«Вот это я попала».

Глава 5

Глава 5

Всю ночь Бети вздрагивала, а засыпая, плакала, но я не решалась её утешать. Для себя я решила, что наши слёзы — личное дело каждого. Естественно, я понимала её горести, все мы здесь были равны в своей потере. И никакими словами поддержки тут не помочь. Ближе к середине ночи она устала и заснула беспокойным сном; лишь пару раз я вставала укрыть её дрожащее тело сползшим тонким одеялом. Сама же всю ночь не смыкала глаз.

Просвет от зазора двери моё сознание превращало в языки пламени, комнату — в ловушку, а меня — в бессменную пленницу, которая в любой момент может отправиться вслед за родителями. Я даже не понимала, что заставляет меня хотеть жить... Но умирать было страшно. Как маленькая, я обнимала себя за ноги, сидя на кровати. И за всю ночь проронила лишь скупую одинокую слезу, наполненную всеобъемлющей печалью...

Как и было обещано, ранним утром за нами пришли. Разбудил шум за дверью. Бети подскочила на кровати, а я подняла голову с затёкшей шеей и невидящим взглядом.

В комнату вошли двое. Первый, с неспешной поступью и прямой спиной, — всё в нём говорило о его значимости в проекте и величии перед нами. Движения его рук были плавными, как ветер, и сопровождались шорохом ткани атласной накидки, а голос приводил в чувство, как ледяная вода, — невероятный контраст. Это и был Хельвед. Второй — в маске демона Тэнгу, тот самый, что вчера забирал у меня вещи; оказалось, его приставили к Бети.

Даже не знаю, кто из них хуже. Хельвед был немногословным, но жестоким. Он напоминал цепного пса: выполнял всё, что ему говорили, но всё ещё считался диким, а потому было непонятно, что он сделает в следующую секунду — приведёт в исполнение зловещий приказ или извратит его своим больным мозгом. Тэнгу же был двуличным, сочетал в себе мерзкого и жалкого человека. Проявлялось это в его лебезении перед высшими и пренебрежении к низшим — то есть к нам.

Они прошли в комнату, держа в руках небольшие коробки. Можно было только догадываться, что в них находилось... Хельвед подошёл ко мне и положил коробку на кровать рядом, затем отошёл на некоторое расстояние, насколько позволяло помещение. Конечно, я не горела желанием прикасаться к ней, а тем более узнавать, что там, поэтому демонстративно отодвинулась от предмета подальше.

— Открывай, — раздался его рокочущий голос.

Наклонившись так, чтобы из-за спины надзирателя разглядеть соседку, я увидела, что Бети уже открыла свою коробку. Она кивнула мне, и я под гнётом пустых глаз маски демона сдалась. В коробке оказался очень странный набор: сверху лежали пара обуви и носки, а под ними я обнаружила резинку для волос, платок, бинты, спирт, йод и заживляющий крем.

— Это чтобы мне было чем утереть свои слёзы? — словно яд выплюнула я Хельведу, размахивая перед ним платком, как красной тряпкой перед быком.

«Мне твои подачки не нужны».

Бессонная ночь давала о себе знать: чувство страха притупилось, сменившись внезапной вспышкой агрессии. Очень хотелось задеть своего Надзирателя, причинить ему хоть малую долю той боли, что причинил он мне.

Хельвед угрожающе шагнул вперёд.

— Именно для этого. Будь благодарной, особенно за медикаменты. Я лично запрашивал на них разрешение, предугадывая твою безрассудность, которую ты демонстрируешь сейчас, и дальнейшие раны. Поэтому закрой свой рот, обувайся — и на выход.

Я проглотила ком в горле. Бети заторопилась, чтобы не попасть под удар, а стоявший рядом Тэнгу ухмыльнулся: его явно забавляла ситуация.

Высокие армейские ботинки со шнуровкой идеально подошли.

«Вероятно, они узнали размер по забранной одежде и обуви», — успокаивала я себя, а сама гадала, что они могли делать, пока мы находились без сознания... Тем не менее вся одежда сидела как влитая. На мне был белый комбинезон из плотной ткани с кучей ремешков по всему телу, чтобы в случае чего они могли связать руки и ноги. Свои длинные русые волосы я собрала в тугой пучок резинкой Хельведа.

Вышедшие до этого в коридор мужчины отсчитывали минуты на сборы, а затем взяли нас под локти и вывели наружу. На этот раз Ёкай сжимал руку крепко — видимо, всё ещё злился на мои слова. По мере продвижения по лабиринту здания перед нами открывались всё новые и новые двери, из которых выводили других ребят. Все двигались чётким строем, в ногу с Палачами. Все они выглядели одинаково, за исключением Хельведа: его маска была ярко-алого цвета, напоминающего кровь, тогда как у остальных — белые, лишь изредка отличающиеся формой, как у Тэнгу. От осознания его исключительности среди остальных мурашки бежали по коже.

«В таком месте могут выделить только самых больных ублюдков».

С сокамерницей нас завели первыми. Мы оказались в ярко освещённом пространстве. Комната была большой, с одним французским окном. Естественно, на нём стояли решётки, но они нисколько не мешали насладиться видом на зимний лес и уходящую вдаль тропку. Это напомнило мне о доме, и на душе стало тяжело. Радость от вида солнечных лучей сменилась саднящей болью.

«Интересно, как далеко от дома я нахожусь?»

Хельвед провёл меня к стулу около огромного прямоугольного железного стола с прикрученными к полу ножками и гладкой поверхностью. На нём лежали стопки бумаг и карандаши. Всех одновременно усадили за предоставленные места. Подумав наперёд и во избежание моего протеста, Хельвед надавил мне на плечи, пригвоздив к месту. За этот жест я смерила его тяжёлым взглядом, но он оставался непроницаемым. Так и не убрав ладони в кожаных перчатках, он начал объяснения:

— Итак, ваше первое испытание на способности — это самые обычные тесты: IQ, личностный опросник Айзенка, многофакторный личностный опросник Кеттелла, тест Векслера, матрицы Равена. Похвалу получит тот, кто наберёт наибольшее количество баллов за IQ-тестирование. Однако тот, кто наберёт меньшее количество баллов, будет освобождён... Результаты других исследований передадут на рассмотрение наших специалистов.

Воцарилась тишина. Я в непонимании переглядывалась с Бети, сидящей напротив.

— Что подразумевается под «освобождён»? — прошептала я.

— Скоро ты сама всё увидишь и наконец поймёшь, как нужно себя вести, — наклонившись, тихо сказал Ёкай мне на ухо и отпустил мои плечи. — Приступайте, — Хельвед хлопнул в ладоши, и ребята взяли в дрожащие руки карандаши. Пространство наполнилось шелестом бумаг.

Я была слишком расслаблена на фоне всеобщего напряжения. Дело было в том, что я сама проходила эти тесты очень много раз — таким образом мама проверяла мой прогресс в обучении и развитии. Поэтому я со скучающим видом, подперев голову рукой, как во время обычного урока, выбирала варианты ответов или нужные изображения. Завершив тестирование раньше других, я принялась рассматривать детей вокруг и отметила, что занятие отвлекло их от страхов: их руки больше не тряслись, а взгляд был сосредоточен, хоть и не слишком осознан. Я совершенно не переживала за свои результаты, ведь знала, что точно не глупее сверстников (думаю, мы примерно одного возраста), а может, и взрослых, находящихся здесь.

— Пора сдавать! — рявкнул Ёкай. Все дети подняли руки вверх, показывая, что закончили и больше не прикасаются к работе. Листы забрали, предварительно скрепив. Один из подчиненных унёс их в отдельную комнату для проверки.

Отсутствие часов лишало чувства времени, и мы мучились в ожидании. Я смотрела в окно, когда в комнату внесли результаты. Хельвед покинул свой пост за моей спиной и подошёл к вошедшему. Они шептались о чём-то; демон долго ознакамливался с бумагами, изредка поднимая голову, чтобы взглянуть на нас.

«Он запоминает, кому принадлежат какие баллы...»

Наконец он захлопнул досье и вернулся на своё место.

— По итогам результатов мы готовы объявить одного лучшего и одного счастливчика, который нас покинет.

Все Надзиратели сделали шаг вперёд, приблизившись к нам. Я смотрела на испуганную Бети: вцепившись в край железного стола, она до смерти боялась, что её насильно куда-то утащат; её глаза были расширены, а нижняя губа дрожала.

«Бедная девочка, ей здесь не место, как и всем нам...»

Из-за пазухи надзиратели вынули пистолеты. Свободные плащи скрывали оружие, так что мы не имели и намека на его существование. Синхронно поднялись руки под углом девяносто градусов. Дуло упёрлось мне в затылок, как и всем остальным ребятам в комнате.

— Страшно? — тихо произнёс Хельвед.

Я не стала отвечать. Это был не вопрос, а утверждение факта. Побоявшись пошевелиться или дёрнуться, мне пришлось проглотить ответ.

И вновь ожидание. Все отсчитывали прошедшие секунды, и именно тогда, когда никто не ожидал, раздался выстрел... Оглушительный, с яркой вспышкой вылетевшей пули. Запахло порохом, палёной плотью и кровью. Мне на руки брызнула алая густая жидкость. Опустив взгляд, я увидела бланки, которых не замечала до этого: они тоже были испачканы, а в нижнем правом углу расплывалось самое большое пятно, попавшее прямо на мои результаты.

— IQ 146, достойно высокой похвалы для твоего возраста. Ты хороший исходный материал, — раздался голос Ёкая прямо над моим ухом, и я ощутила его горячее дыхание.

Я повернула голову. Сбоку от меня, по правую руку, лицом на стол повалился мальчик. Его пробитый затылок был обращён к соседям, а выходное пулевое отверстие — ко мне. И слово «отверстие» — это ещё мягко сказано: лицо превратилось в месиво, кожа раскрылась, как кожура банана, едва удерживая раздробленные кости и части мозга.

«Пистолет был с экспансивной пулей. Такие боеприпасы легко расширяются в теле жертвы, что увеличивает их поражающую способность. Мы с отцом тоже иногда использовали подобные для охоты и самообороны. Сейчас же эффект от такого выстрела был рассчитан на устрашение. И это сработало».

Бети плакала, закрывая лицо руками, остальных детей мучили пустые рвотные позывы. Каждый понимал, что мог оказаться на его месте.

Взяв себя в руки, я повернулась к Хельведу: — Вот, значит, какое у вас «освобождение»? — я была в ярости.

— Он по-настоящему счастливчик, уж поверь, — избавили мы его от мучений, с которыми вам только предстоит столкнуться, — совершенно спокойным тоном пояснил демон. И это ужасало. Так легко убить ребёнка, который просто не подошёл под какие-то выдуманные критерии.

— Вы все здесь настоящие монстры! — не выдержав, закричала я, и горячие слёзы обожгли щёки. — А маски вам нужны лишь для того, чтобы скрывать прогнившие души. Уверена, под ними вы невероятно уродливы!

— Заткнись, сучка! — кинулся ко мне Тэнгу. Хельвед попытался его остановить, но не успел.

Хлёсткая мужская пощёчина заставила меня слететь со стула, я больно приземлилась на ладони.

— Как ты смеешь, ничтожество?! — зашипел Ёкай на подчинённого. — Ты хоть представляешь, что будет за нанесённые ей раны до начала экспериментов? Этот экземпляр не должен быть бракованным!

— Я не вещь... — тихо прошептала я, утирая слёзы, но разгорячённый мужчина не обращал на меня внимания, отчитывая человека в маске.

Закончив свою тираду, он щёлкнул пальцами, и провинившегося увели прочь. Сам Хельвед резко обернулся ко мне. Стало по-настоящему страшно. И вроде я должна была радоваться своей неприкосновенности, но с другой стороны понимала, что она не вечна и дальше будет только хуже.

Демон схватил меня за локоть и поднял на ноги, но, обессиленная и находящаяся в состоянии шока, я упала обратно на пол.

— Я думал, что пример этого мальчишки покажет тебе явную угрозу, но тебе мало! Пойми ты наконец: всё происходящее реально! Здесь ты не главная героиня любовного романа, у тебя нет запасных шансов вернуть время вспять. Это жизнь! Если не будешь как остальное серое стадо, общество тебя пережуёт и выплюнет. Всем насрать на твоё мнение, твой голосок для людей свыше — комариный писк, вызывающий лишь раздражение. Пойми это...

Вздохнув, он устало потёр виски сквозь капюшон. А затем внезапно подхватил меня на руки и понёс через всю комнату под изумлённые взгляды ребят.

— Эмма! — воскликнула Бети: она боялась, что я больше не вернусь. Да я и сама боялась...

— Куда ты меня несёшь?! — негодовала я и даже предприняла попытки бить его кулаками.

— Господи, ну за что ты мне на голову свалилась... — бубнил себе под нос демон.

— А я думала, ты не веришь в Бога.

— Верю, я политеист. Однако верю не в его существование, а в то, что Бог мёртв.

— И как же ты это выяснил?

— Если бы он был жив, то не позволил бы происходить этому... — Он явно не договорил нечто важное, что осталось лишь в мыслях демона. Забывшись, с кем разговаривает, он поспешил сменить тон : — Будь добра, помолчи и перестань меня бить, иначе лишишься рук.

«А ведь это был наш первый самый нормальный разговор. И вместо того, чтобы воспользоваться этим и узнать полезную информацию, я потратила его на тупые вопросы... Какая же я дура».

Глава 6

Глава 6

Ёкай принес меня в помещение, напоминающее комнату отдыха, только пространство вокруг было намного больше. Я отошла, чтобы оглядеться: высокие потолки, белая плитка и на полу, и на стенах — как сплошной Кубик Рубика. Замкнутое пространство давило, но этот дискомфорт был слишком незначительным, чтобы обращать на него внимание. Чуть сбоку стояли кожаный потрепанный диван, стол и узкий шкаф с полками за прозрачным стеклом.

— Раздевайся, — сухо потребовал демон.

— Что?

— Снимай одежду, — чуть более недовольно повторил он.

Всего пара слов. А я ошарашена даже сильнее, чем в момент убийства.

— Ч-что ты имеешь в виду?

— Ты меня прекрасно поняла, не прикидывайся дурой. Мне напомнить твой IQ? Чтоб ты знала, он даже выше, чем у того придурка, который тебя ударил. Мы сами часто проверяемся, здесь не держат глупцов. За все проступки следует наказание.

— И вас тоже расстреливают? — с сомнением спросила я.

Ёкай молчал, но это молчание было красноречивым. Мне даже показалось, что в какой-то момент его передернуло.

— Я ненавижу повторять. Раздевайся по-хорошему, или я сорву с тебя все тряпки.

— Зачем мне раздеваться?

— Взгляни на себя, ты вся в крови.

Я осмотрела себя, и впрямь: кровавые подтеки шли от груди и дальше к бедрам. И только сейчас я поняла, что ткань неприятно липла к коже.

— Это, — демон махнул рукой, — общая постирочная, ванная комната и медпункт. Здесь все участники организации приводят себя в порядок после наблюдений и проведения экспериментов. А там, — он указал на дверь, которую я до этого не замечала, — ванная, в которую ты должна зайти.

Меня мучили сомнения, но желание очиститься победило. Кивнув самой себе, как бы соглашаясь с этим решением, я самостоятельно двинулась по направлению к ванной. Она оказалась совсем маленькой: все та же белая плитка, раковина на стене, железная полка с полотенцами и одинаковыми черными накидками — атрибутами всех участников «Джагер». И, конечно, душевая кабинка в брутальном мужском стиле — из темного железа и со стеклами с матовым напылением.

Зайдя в комнату, я развернулась, чтобы закрыть дверь, но Ёкай подпер ее ногой и зашел следом. Я попятилась, не понимая, что еще ему нужно, и отступила, чтобы увеличить пространство между нами.

— Сам же сказал мне идти мыться. Зачем ты здесь?

— Ты сделаешь это при мне.

— С какой стати? — Я выгнула бровь.

«Мало того, что убивает, так еще и надругается над жертвами...»

— Так сказано в протоколе, — ответил он. — Все Надзиратели следят за поведением наблюдаемого в ванной. Тем более это ванная ученых и экспериментаторов, а не наблюдаемых. Здесь условия лучше, но много предметов, запрещенных вам к использованию, поэтому я не могу оставить тебя одну и не позволю, чтобы тебя со мной здесь увидели. А самое главное — попытки суицида. От безысходности люди разбивали стекло душевой и резали вены, пытались душить себя железным шлангом от душа, разбивали головы о стены. Один даже попытался проглотить мыло, чтобы задохнуться. Так как большинство наблюдаемых мужского пола, обычно это не вызывает проблем. Однако вы с сокамерницей — первые девушки в эксперименте. Вершители явно довольны результатами, твоими так точно, однако это не отменяет того факта, что к женщинам будут относиться по-другому. Меня как лучшего приставили следить за тобой, и, поверь, я совершенно не горю желанием видеть тебя в каком-либо виде. Так что смирись с этим. Я буду здесь находиться, а ты — мыться. Поняла?

— Да...

Я больше не хотела быть упрямой. Родительское воспитание отразилось на мне, сформировав твердый характер и высокую самооценку, но здесь меня подавляли. Я понимала, что мне нужно смириться и выполнять приказы, но это не означало, что я лишусь права голоса или стану беспрекословной шестеренкой. Я просто не стану нарываться на неприятности... Чем-то приходится жертвовать. Судьба и без того лишила меня всего, остается только цепляться за собственную жизнь.

Я утешала себя, когда снимала обувь, расплетала волосы и расстегивала комбинезон. Так хотелось плакать, но я себе запрещала.

«Слезы — это слабость», — говорили родители. И я сдерживала порывы разреветься.

«Вода смоет мои слезы, и он этого не заметит...»

— Чего ты медлишь? — разъяренно проговорил Ёкай.

— Молния... — проскулила я.

«Долбаная застрявшая молния как насмешка напоминала натянутую нить моих нервов».

К моему удивлению, демон тут же сменил тон. Он нагнулся ко мне и развернул к себе спиной. Движения уверенные, касания короткие, но заставляющие меня задерживать дыхание. После нескольких рывков запутавшиеся нити вышли из-под ползунка, и молния поехала вниз.

— Дальше я сама, — забеспокоившись, я остановила его руку, но он только сжал мои пальцы и, проигнорировав слова, продолжил спуск застежки до начала моих ягодиц.

Я остолбенела, а он, подцепив мой лифчик, ловко расстегнул и его.

Нагнувшись, пояснил: — Это чтобы ты и здесь не замешкалась. А теперь в кабину. — Он грубо подтолкнул меня вперед.

Разутая, я вошла в кабинку, закрыла стеклянную дверь и только здесь сняла комбинезон через ноги. Приоткрыв створку, я выставила его вместе с нижним бельем наружу.

Открыв кран, я содрогнулась и коротко вскрикнула. Полившаяся сверху вода оказалась ледяной.

Ёкай ухмыльнулся: — Думала, понежишься в теплой воде? Ее здесь включают по расписанию.

Делать было нечего, и я начала оттирать уже свернувшуюся кровь ногтями из-за отсутствия какой-либо губки. Шампунь мне заменил маленький кусок мыла. В холодной воде кровь смывалась хуже, а мои движения становились отрывистыми от дрожи, бившей все тело. Хуже всего были даже не промокшие волосы, с которых, как с сосулек, падали капли, обжигая кожу и забирая с собой остатки моего тепла. Хуже было осознание пристального взгляда Ёкая. Перепада температуры внутри кабины не было, а значит, не было пара и конденсата на стенках, способных меня скрыть. Стекло не было прозрачным, однако как я улавливала расплывчатый силуэт демона, так и он видел мое тело — на белом фоне плитки силуэт просматривался чуть лучше.

Мне даже казалось, что глаза его маски светятся — так четко я могла определить их местоположение.

Я мылась вполоборота и почти закончила стирать кровь, как дверь кабины распахнулась, и порог быстро пересек Ёкай. Он зашел внутрь с невероятной скоростью. Среагировав, я резко развернулась к нему спиной, вжавшись грудью в охлажденную плитку.

— Что ты делаешь?! Выйди немедленно...

Договорить я не смогла: он закрыл мне рот. На этот раз на нем не было перчатки, и моя кожа столкнулась с грубой, сухой мужской ладонью. Я попыталась его укусить, но он лишь сильнее вжал меня своим телом в стену. В поясницу больно врезалась пряжка его ремня, я почувствовала жесткую ткань брюк. Все рецепторы обострились: я чувствовала его дыхание, тепло рук, близость тела... О, как же я ненавидела себя за это! За человеческие желания, возникавшие сами собой к этому тирану и убийце. Я знала о Стокгольмском синдроме и сейчас всей душой презирала его существование.

Некоторое время он стоял неподвижно, намокая под включенной струей воды вместе со мной. Его спасал лишь капюшон, но боковым зрением я видела ручейки капель, пробегающих по его маске.

— Сюда кто-то идет. Не выходи, пока я не скажу.

Перед тем как вновь скрыться, Ёкай накинул мне на плечи и голову их накидку. Я укуталась в нее и выключила воду. Замерев, я думала о странном, возникшем только что чувстве и его последствиях...

Минут через десять Ёкай вернулся. Я увидела его силуэт в открывшейся двери.

— Выходи.

— Кто это был?

— Заносили Надзирателя твоей сокамерницы, который поднял на тебя руку.

— В каком смысле «заносили»?

— Его наказали, а после приволокли сюда, чтобы отмыть. Только, в отличие от тебя, он испачкан своей кровью. Я сказал им прийти позже.

«Значит, они и своих не жалеют...»

— Вот, возьми. — Демон протянул мне полотенце.

Я повернулась к нему спиной, распахнула накидку, обернулась полотенцем и только потом сняла саму накидку, чтобы отдать ее Ёкаю.

Вздохнув, он прошел к полке, взял оттуда другое полотенце и, подойдя ко мне, стал бережно протирать пряди моих волос. Так аккуратно, что я залюбовалась... Я совершенно не понимала этого мужчину и частые смены его поведения. Каждый раз он вызывал смешанные чувства, каждый раз заставлял нервничать, размышляя о его дальнейших действиях. Его лицо под маской казалось сосредоточенным: мышцы расслаблены, глаза пустые, а мысли отрешенные.

Я разглядывала его периферийным зрением.

Заметив это, он пояснил: — Часто я так ухаживал за своей матерью. Ты похожа на нее.

— Она в «Джагер»? Тоже работает на Вершителей?

— Она мертва, — резко ответил он, прервав откровение. — Бери свою обувь, скоро сюда придут. Я отведу тебя в комнату, где ты немедленно наденешь сухую одежду. Поняла?

— Что за забота?

— Всего лишь слежу, чтобы ты не заболела раньше времени.

— «Раньше времени»?

— Меньше вопросов, скоро все узнаешь.

Всю оставшуюся дорогу в коридорах я думала о его словах.

«Может, его вспышки некой нежности и заботы лишь из-за того, что я напоминаю ему мать?»

Почему-то мне хотелось, чтобы это было не так.

Глава 7

Глава 7

После ледяного душа той же ночью меня лихорадило. Я лежала в кровати, и мне казалось, что я все еще нахожусь в той душевой кабине и никак не могу выключить льющуюся сверху холодную воду. У меня был жар, и Бети периодически накрывала меня своим одеялом, чтобы я пропотела и согрелась. Но я каждый раз скидывала его, чтобы она сама не спала голая в неотапливаемой комнате. Смирившись, она изредка подходила к моей постели и клала на лоб платок, намоченный водой из маленькой питьевой бутылки. Это был тот самый платок от Ёкая, и почему-то, когда меня накрывало новой волной озноба, я вспоминала его близость, принесшую непередаваемое тепло...

«Какие же бредовые мысли меня посещают. Надеюсь, их рождает мой больной мозг».

Когда наступило утро, нас выстроили в общем зале для переклички и ознакомления с дальнейшим заданием.

— После прохождения IQ-теста вы уже должны были понять, где находитесь и насколько все серьезно, а также запомнить: организации не нужны бракованные исходники, — раздался над строем механический голос Ёкая. — Вы не совершенны, но мы сделаем из вас идеалов. Цель «Джагера» — изучить возможности человеческого организма и повысить их до максимума. Выносливость, скорость, регенерация, устойчивость к болезням и ядам, невосприимчивость кожи и всего организма, а самое главное — крепкая психика и быстрая приспособленность к новым условиям. Вы — будущие сверхсолдаты. Высококвалифицированные киллеры. И стать лучшим из вас сможет только один. Отбросьте все привязанности, здесь каждый сам за себя. Сегодня мы начнем проверку вашего здоровья: выясним группу крови, хронические заболевания, проверим зрение, слух, прочность костей, нервную систему, реакцию, иммунитет и так далее. Каждый будет вызываться по одному, по списку, начиная с парней. Покидать свое место в строю запрещено. Нарушение порядка и тишины приведет к расстрелу. Будьте паиньками.

Закончив речь, Ёкай развернулся и прошествовал мимо. Последнюю фразу он произнес, нарочно глядя прямо на меня. Но я не собиралась рисковать. Я выживу ему назло и отомщу. Обязательно.

Время шло невыносимо долго. Мы с Бети стояли плечом к плечу и даже не смели переговариваться, чтобы не нарушить порядок. Ноги болели, конечности затекали, болезнь давала о себе знать свинцовой усталостью. Я не понимала, что можно так долго делать в медицинском кабинете, но, слегка наклонившись, осознала причину — все дело было в количестве людей. Не поленившись, я насчитала тридцать девять человек, включая нас с Бети. Если прибавить убитого мальчика, то выходило ровно сорок — столько прибыло в организацию одновременно.

«Какая же большая клиника, с учетом размещения в комнатах по двое. И сколько же всего опытов предстоит, раз в конце должен остаться только один, лучший?» — такие мысли крутились в моей голове, пока наконец не настала моя очередь.

— Удачи, Эмма... — прошептала мне Бети вслед.

Подхватив под локти, меня повели по коридору, но не в направлении медпункта, как я предполагала, а в совершенно противоположную сторону. Открылись двойные двери, и я оказалась в большой операционной. Меня тут же окружили люди в масках, хирургических очках, шапочках, перчатках и халатах — полная конспирация. Посередине стояла кушетка, над ней — огромная белая лампа, по бокам — столики на колесиках с блестящими инструментами. Я стала нервничать и вырываться.

— Вы перепутали! Меня не должно здесь быть! Спросите Ёкая!

Я бегло оглядела пространство, но его нигде не было. Мои руки и ноги намертво приковали кожаными ремнями к кушетке, лицо накрыли кислородной маской. Подключили наркоз, а в вену ввели иглу с катетером. Жидкость неприятным холодом продвигалась по руке, и, хотя я отчаянно боролась с сонливостью, вопреки воле глаза закрылись.

Невыносимая боль и непривычная тяжесть. Вокруг темнота — это мои закрытые веки. Все происходило словно в замедленной съемке: ресницы дрожали, я едва сумела разлепить глаза, но почему-то не могла пошевелиться. К горлу подкатила тошнота — я всегда плохо переносила наркоз, однако двухдневное голодание не позволяло пустому желудку исторгнуть содержимое.

Полностью придя в себя, я поняла, что нахожусь уже в другом помещении. В нос ударил резкий запах хлорки. Это была маленькая герметичная комната, полностью выложенная белым кафелем. Я, словно жалкая гусеница, висела подвешенной к потолку. Не слишком высоко, но ноги беспомощно болтались в воздухе. На мне была другая одежда — что-то вроде ночной сорочки или свободного платьишка без рукавов и с коротким подолом, опять же белого цвета...

За узким длинным стеклом впереди, как в комнатах для допросов, включился свет. И я увидела того, в чьем присутствии так нуждалась некоторое время назад. Перед Ёкаем располагалась панель управления с множеством кнопок. Он зажал большую красную клавишу, и динамик в моей комнате ожил, транслируя его измененный, механический голос:

— Добро пожаловать на первый круг Ада.

— А как же проверка здоровья?! — крикнула я, дергаясь в путах.

— Все нужные исследования мы провели, пока ты была без сознания. Не переживай.

— Ты говоришь это той, кого в прямом смысле подвесили к потолку?

— Тебе еще повезло, что твои руки не связали за спиной, как в «висящем аэроплане», иначе под весом собственного тела ты бы уже давно вывихнула плечевые суставы.

— Огромное спасибо, — с презрением выплюнула я.

Он проигнорировал мою колкость.

— Слышала ли ты когда-нибудь высказывание: «Все болезни берутся от отсутствия внутреннего баланса»?

— Не знаю... — Мне очень не нравилось то, к чему он вел.

— Это формулировка теории Гиппократа о четырех телесных жидкостях: крови, слизи, желчи и черной желчи. На протяжении многих веков учение об этом равновесии практиковали в медицине. Благодаря ему вывели многие средства для испражнения, рвоты и кровопускания. Последним мы сегодня и займемся. Гордись, ты будешь в числе людей, подвергшихся кровопусканию наравне с Моцартом и Джорджем Вашингтоном... Правда, они от этого и погибли. Но мы живем в другое время.

— А совершаем те же ошибки, — перебила его я.

— Их исход был вызван заражением крови и чрезмерным ее выпущением. Ты же находишься в стерильном помещении, в высококвалифицированной клинике.

— Да о чем ты?! Эта клиника уже давно не выполняет своих функций, здесь нашли свое пристанище убийцы! И ты — худший их представитель!

Динамик замолчал: демон отпустил кнопку. То, что я выводила его из себя, явно не шло мне на пользу, но я не могла иначе — лишь в самые крайние моменты мне удавалось смолчать. Руки затекли, тугая веревка больно впилась в кожу, и в этот момент мне отчаянно хотелось сбросить пару килограммов, чтобы казаться легче и уменьшить страдания.

Отвлекшись на телесные мучения, я не заметила, как свет за стеклом погас и Ёкай исчез из вида.

«Вот и договорилась...»

Тяжелая дверь в мою камеру с грохотом распахнулась, и вошел Ёкай. Он катил перед собой столик на колесиках, на котором с неприятным металлическим звоном перекатывались тазики и инструменты. Демон был очень зол. Наспех надев перчатки и небрежно накинув белый халат прямо поверх черного плаща, он подошел ко мне вплотную.

— Я сам проведу эксперимент. Может, так ты станешь послушнее, — схватив меня за волосы, он наклонил мою голову к себе и прошептал прямо в лицо: — И только посмей закричать. Давай условимся: превышаешь норму громкости — и я углубляю лезвие.

Откинув мокрые пряди с моего лица, он взял медицинские тазики и расставил их прямо под моими руками и ногами.

— Ну что? Порежем вену или перейдем сразу к артерии? Так твои страдания прекратятся быстрее.

Он откровенно издевался, а я ничего не могла сделать. Однако его смех оборвался, едва я, извернувшись и подняв голову, плюнула в него — прямо в маску. Ёкай замер. Затем молча взял висящую на поясе тряпку и тщательно протер испачканную поверхность.

— Ты забываешься. Все должно быть стерильно… Но раз ты хочешь по-другому...

Он легко подцепил пальцами предмет, напоминающий скальпель, повернулся ко мне лицом и слегка приподнял нижний край маски. Я увидела часть его лица: пухлые губы, острые скулы, волевой подбородок с небольшой щетиной и хищный, пугающий оскал. Демон злорадно и медленно провел кончиком языка по острому лезвию. На стали тут же проступили темные капельки его собственной крови. Вновь надвинув маску, он сделал шаг ко мне.

— Заражение крови считай обеспечено. Начнем. А чтобы тебе было не так скучно, я буду называть каждую вену, которую собираюсь вскрыть.

— Нет! Нет! — Я отчаянно задергалась из стороны в сторону.

— Я же предупреждал насчет громкости... И не шевелись, а то отрежу то, что не нужно.

— Как ты можешь быть таким спокойным?! Как можешь требовать спокойствия от меня?!

— Издержки профессии, — хмыкнул он.

Холодный металл прикоснулся к моей коже.

— Этот инструмент называется ланцет. Я сделаю им пару надрезов, а затем возьму другой. Эксперимент строится на проверке утверждения «Кровь — это жизнь». Наша задача — выяснить, какое максимальное количество крови ты способна потерять и при этом не умереть. Колебание объема зависит от твоего телосложения, веса, рациона, питьевого режима, иммунитета и, естественно, от группы крови, ее свертываемости, а также от состояния самих эритроцитов, лейкоцитов и тромбоцитов. Полученные результаты мы сравним с другими, чтобы сделать вывод о лучшем сочетании этих составляющих. Сам же объем необходим для понимания, сколько ты сможешь пожертвовать при донорстве, а также во избежание потери летального количества крови при ранении.

На протяжении всего монолога он не отводил от меня лезвия ланцета. С каждым его словом мне казалось, что сталь вот-вот погрузится в плоть, поэтому я испуганно задерживала дыхание. И когда воздух в легких окончательно закончился, Ёкай вдруг отстранился и повернулся к тележке. Как оказалось, у нее было фальшивое дно. Надавив на скрытую защелку, он выдвинул потайной ящичек, в котором лежал противогаз.

— Это еще для чего?

— Тебе рассказать о предназначении этого предмета? — Он взял противогаз в руку и замер в позе Гамлета, держащего череп бедного Йорика. Не выходя из образа, он прошествовал к двери, возле которой находилась большая кнопка. Со словами «Быть или не быть?» он нажал на нее.

Раздалось шипение, и из маленьких отверстий под потолком повалил густой дым. Одновременно с попытками осознать происходящее я сделала вдох. Воздух наполнился горьковатым, приторно-сладким и тяжелым запахом. Ёкай тем временем отвернулся. Я поняла, что он снимает маску: бережно отложив ее, демон надел противогаз. Однако перед этим я успела услышать его глубокий, чистый вдох.

«Если этот газ предназначен для меня и причиняет вред, зачем он сам его вдыхает?»

— Расслабься, это всего лишь опиум, — донесся глухой голос из-под резиновой маски противогаза. — Он заглушит твою боль и расслабит мышцы. Другим повезло меньше. Выяснилось, что среди парней есть десяток человек с чересчур густой кровью. Им для проведения этого опыта будут наносить не надрезы, а прикреплять живых пиявок.

— Что?..

— Это называется гирудотерапия, мы же с тобой занимаемся флеботомией. Секрет эффективности пиявок кроется в веществе, которое они вырабатывают, — гирудине. Он обладает сильным обезболивающим свойством, так что их укус практически незаметен. Но второе его свойство — разжижение крови для предотвращения ее свертывания. Пиявка — настоящая машина по высасыванию жидкости: у нее три челюсти и целых десять желудков. «Джагер» же для улучшения эффекта надрезает саму пиявку после присасывания. Таким образом она продолжает сосать, но не может насытиться, и кровь беспрепятственно вытекает из нее прямо в подставленные емкости. Несколько веков назад таким способом вполне могли убить, ведь на тело цепляли до пятидесяти особей за раз. После их удаления раны продолжали кровоточить часами из-за неспособности тромбоцитов сформировать сгусток, и человек погибал от кровопотери. Что ж, экскурс в историю окончен, приступим.

Он полностью поправил противогаз и шагнул ко мне. Поток опиума в комнате усилился. У меня сильно закружилась голова, я обмякла. Тело странно реагировало на газ: дыхание замедлилось, веки стали свинцовыми, а чувствительность кожи практически исчезла — я больше не ощущала даже врезавшихся в запястья веревок.

Без лишних промедлений Ёкай снова взял ланцет.

— Локтевая вена.

Он резко погрузил острие в мою плоть. Лезвие вошло легко, словно в подтаявшее масло, но неглубоко — он тут же выдернул инструмент обратно. Темный густой поток заструился вниз по руке. Это течение ощущалось теплым, но глубоко неприятным — не из-за боли, которой я почти не чувствовала под опиумом, а из-за липкого осознания, что это моя жизнь вытекает наружу. Кровь размеренно спускалась по предплечью, опутывая пальцы причудливым узором, скапливалась под ногтями и с глухим стуком капала в подставленный тазик.

Я больше не сопротивлялась, растеряв остатки сообразительности, и просто завороженно наблюдала. Рука окончательно онемела.

Ёкай подошел еще ближе. В моем подвешенном положении наши тела оказались на одном уровне. Он медленно расшнуровал ворот моего платья и приспустил ткань на одно плечо. Его прикосновения были на удивление нежными: он едва касался кожи, словно вырисовывая на ней невидимые знаки.

«Наверное, это просто галлюцинации от опиума...»

— Подключичная вена.

В этот раз лезвие вошло ощутимо, и я допустила серьезную ошибку — дернулась. Кончик ланцета с противным звуком наткнулся прямо на выступающую кость ключицы. Эту боль невозможно передать словами: это было ощущение живого ножа, вбитого прямо в скелет.

Демон грязно выругался, отшвырнул окровавленный ланцет на пол и неожиданно стал меня утешать.

— Прости, это моя вина... Зашел не под тем углом, — глухо бормотал он.

Он гладил меня по голове, даже не пытаясь остановить кровотечение, ведь эксперимент должен был продолжаться. Этот резкий болевой шок на миг вернул мне ясность сознания. Качнув головой, я смахнула набежавшие слезы и тихо проговорила:

— Всегда, когда мы остаемся наедине, ты совершаешь то, что в принципе не поддается прощению, но все равно просишь его. Эта черта совершенно не вяжется с твоей ролью моего палача.

Он мгновенно понял намек. Его руки застыли на моих волосах. Я напомнила ему его первое «прости», произнесенное в гостиной после убийства моих родителей.

«Наверняка его ступор вызван тем, что он считал, будто я тогда была без сознания и ничего не слышала. Что ж, я очень злопамятная».

Он медленно отстранился.

— Можем продолжать? Ты в порядке?

— Жива... Пока еще.

Он коротко кивнул, соглашаясь с какими-то своими мыслями, и снова отошел к тележке.

— Давай ускорим процесс с помощью флебота, — он продемонстрировал странное квадратное приспособление с прорезами. — Внутри находится сразу несколько коротких лезвий на пружинах. Работает по принципу степлера: одно нажатие — и лезвия мгновенно протыкают кожу.

— Звучит не очень обнадеживающе, — тихо произнесла я, оглядывая свой паршивый вид. Белое платье уже успело пропитаться кровью и тяжелым грузом липло к телу, окончательно потеряв свой первоначальный цвет.

— Это не так болезненно, и здесь ошибок быть не может.

— Ты то же самое говорил и про ланцет.

Он пропустил замечание мимо ушей, опустился на колени возле моих безвольно висящих ног и насборил мокрый подол, подняв его до самых бедер.

— Я буду удерживать твои ноги, чтобы не было резких движений, — сказав это, он крепко обхватил обе мои лодыжки одной рукой, а свободной прижал прибор к коже. — Бедренная вена.

Холодная металлическая пластина коснулась бедра, раздался резкий щелчок, и по ощущениям не менее восьми лезвий разом вонзились в плоть. Ёкай тут же вскочил и зажал мне рот ладонью, перехватывая готовый вырваться крик. Большая мужская рука накрыла мое лицо. Из глаз хлынул град горячих слез, которые вовсю стекали по его коже, но он не отстранялся, удерживая меня.

— Тише, тише... Остался всего один прокол, и мы закончим.

Я его почти не слышала. На этот раз крови хлынуло слишком много, и мне становилось все хуже. Я одновременно ощущала свинцовую тяжесть и странную, пугающую легкость; конечности стали ледяными и абсолютно неподвижными. Невидимые тиски сжали виски, я бессильно уронила голову на грудь, а липкие пряди волос упали на лоб, залитый холодным потом.

Ёкай заметно ускорился.

— Задняя большеберцовая вена.

Еще один сухой щелчок проколов. На этот раз боли почти не было — лишь потому, что сознание стремительно покидало меня.

Послышался глухой звук разрезаемой веревки: демон торопливо орудовал ножом, освобождая мои запястья от потолочных пут. Глаза закрылись. Мое тело камнем рухнуло вниз, но в тот же миг сильные руки подхватили меня, не дав коснуться холодного кафельного пола.

— Ты молодец, отдыхай... — тихо донеслось до меня перед тем, как я окончательно провалилась в темноту.

Глава 8

Резкий вдох вернул меня в чувство. Я подскочила на кровати и тут же рухнула обратно — благо подушка оказалась под головой, иначе бы точно заработала шишку. Но гипотетическая шишка не шла ни в какое сравнение с тем, как ощущалось все мое тело. Каждая конечность казалась неподъемной и ледяной, а голова была налита тяжелым свинцом.

Я повернулась, чтобы осмотреть знакомую комнату. Оказалось, все это время за мной молчаливо наблюдала Бети. Встретившись со мной взглядом, она слабо улыбнулась и хриплым от волнения голосом произнесла:

— Как ты себя чувствуешь?

— Если бы я знала, что такое похмелье, я бы описала его именно так, — решила я отшутиться, но тут же разразилась сухим кашлем.

Во рту пересохло, подташнивало, хотя в то же время внутри разливалось глухое чувство голода. Но желаемого эффекта я добилась — Бети тихонько хмыкнула.

— А я тоже ни разу не пила алкоголь, хоть уже и совершеннолетняя... — с легкой грустью призналась она.

— Да мы с тобой просто святые и целомудренные, — рассмеялась я и тут же поморщилась от слабости. — Не переживай, обещаю: когда мы выберемся отсюда, я отведу тебя в самый шикарный клуб с самыми горячими стриптизерами. Закажу тебе просекко, потом шот «Б-52», а вишенкой на торте станет настоящая русская водка!

— А какая она на вкус? И этот шот тоже?

— Если честно, без понятия. Просто вспомнила звучные названия. Но говорят, вещь убойная.

— Надеюсь, в хорошем смысле...

— И я надеюсь. Всяко лучше, чем то, чем нас накачивают здесь.

Приподнявшись, я осмотрела свои руки и ноги. Откинув одеяло, заметила, что на мне чистая одежда, а каждый порез аккуратно закрыт марлевой повязкой. Ключица все еще стреляла острой болью и неприятно тянула шею, из-под бинта выглядывал обширный сине-фиолетовый синяк. Затем я переместила взгляд на предплечье: в отличие от остальных надрезов, этот был стянут ровным хирургическим швом с тонкими рассасывающимися нитями.

«Странно... Не помню, чтобы Ёкай делал надрез именно здесь».

Бети оживилась, поднялась с постели и, свесив ноги, дотянулась до тумбочки. Извлекла оттуда маленькую бутылку воды и аккуратно покатила ее по одеялу в мою сторону:

— Лови.

— Но это же наш общий запас, непонятно на какой срок, — запротестовала я. — Я не могу выпить ее одна.

— Пока ты была без сознания, надзиратели принесли две бутылки, тебе и мне. Это минеральная вода. По их словам, она поможет быстрее восстановить баланс жидкости и полезных веществ после кровопотери.

Обрадовавшись, я перехватила бутылку и жадно припала к горлышку, выпив все до последней капли. Газированные пузырьки приятно обожгли пересохшее горло, а в желудке наконец воцарилась долгожданная прохлада. Утолив жажду, я почувствовала себя неимоверно посвежевшей и улеглась поудобнее, повернувшись лицом к подруге.

«Как же мало нужно человеку для счастья — всего лишь глоток чистой воды...»

Сокамерница аналогично расправилась со своей порцией и, выглядя заметно бодрее, перехватила инициативу в разговоре:

— Тебя приходил навестить Хельвед. Сказал, что Вершители очень довольны твоими результатами: один литр и семьсот граммов. Это тридцать пять процентов потери объема циркулирующей крови. Что-то между средней и тяжелой степенью.

— Какие потрясающие новости, — саркастично протянула я, мысленно адресуя этот ответ самому палачу. — А сколько выкачали из тебя?

— Всего лишь литр двести.

— Но это тоже огромная цифра!

— Помню, когда я была помладше, родители очень пеклись о моем здоровье, и я ежегодно проходила целый консилиум, — вздохнула Бети. — Помню, как-то назначили анализ крови из пальца. Вроде бы пустяк, но у меня с этим вечная проблема — кровь слишком густая. После прокола она наотрез отказалась течь. Пришлось долго растирать палец, греть его у батареи... А когда медсестра наконец набрала пробирку и я вышла в коридор, за спиной раздался звон разбитого стекла. Женщина грязно ругнулась, открыла дверь и с елейной, фальшивой улыбкой попросила меня вернуться на повторную процедуру. После этого мой палец стал глубокого синего цвета, а я была готова задушить эту растяпу. Так что представь, в каком состоянии я сейчас... Эх, ладно. Подскажи, а сколько я вообще спала?

— Около двенадцати часов.

— Вот почему я такая голодная...

— Ну, вообще-то, прошло уже достаточно времени с нашего последнего приема пищи, — заметила Бети. — Но нас скоро должны покормить.

— Это тебе тоже Хельвед сказал?

— Нет, про ужин громко объявляли в коридоре, когда проходили мимо двери. Судя по всему, есть мы будем в общей столовой.

— Тогда у нас как раз есть время узнать друг друга получше, моя подруга по несчастью, — с нежностью произнесла я, придвигаясь ближе. — Расскажи про своих родителей... Я пойму, если ты не захочешь.

— Все нормально, я расскажу, — тихо ответила Бети. — Но взамен ты поделишься историями о своей жизни.

— Идет!

Бети мечтательно устремила взгляд в потолок, и ее лицо тут же приняло странное выражение — болезненный коктейль из глубокого сожаления и... глухой ненависти.

— Я выросла в неполной семье. Отец бросил нас почти сразу после моего рождения, когда стал отчетливо виден цвет моих волос. В нашем роду никогда не было рыжих, да и глаза сильно отличались от родительских. Он обвинил мать в измене, устроил скандал и навсегда ушел. Мать возненавидела меня за то, как я выглядела. За то, кем я была — живым напоминанием о человеке, превратившем ее жизнь в кошмар. Она регулярно вымещала на мне злость. В порыве гнева могла схватить огромные портновские ножницы и гоняться за мной по всей квартире, крича, что сострижет эти «проклятые волосы».

Бети приподняла несколько прядей — они действительно сильно отличались по длине, оборванные и неровные.

— После того как одна такая погоня закончилась глубоким порезом уха и вырванными клочьями кожи на затылке, я перестала сопротивляться. Просто терпеливо сносила весь ее гнев, принимая любые удары и оскорбления. Меня никогда не называли по имени или «дочкой». Только сучкой, стервой, дрянью...

В ее глазах заблестели крупные слезы, но она упрямо продолжала, хоть голос ее и дрожал:

— Я старалась как можно реже выходить из своей комнаты. Покидала ее, только когда мать кричала, чтобы я принесла ей еды — сама она сутками не отходила от телевизора. Я постоянно ходила в глубоком капюшоне, но стоило хоть одному рыжему волоску показаться наружу, как в ее глазах вспыхивал яростный огонь.

Я все больше корила себя за то, что попросила ее об этом рассказе. В груди болезненно защемило от жалости и сопереживания. Моя расслабленная поза исчезла, я неосознанно начала заламывать пальцы — верный признак сильного стресса.

«А я-то считала тебя хрупкой, изнеженной девушкой, — проносилось у меня в голове. — Оказалось, весь этот затаенный страх в твоих глазах — лишь отчаянное желание защитить окружающих от боли, похожей на твою».

— Я не видела ее смерти, мне сообщили об этом уже здесь, — глухо закончила Бети. — Меня саму похитили с парковки университета. Я учусь на заочном и в тот вечер приходила на сдачу зачета. Накрыли рот какой-то вонючей тряпкой и запихнули в фургон. На парковке было темно, камер поблизости не оказалость, как и моих родственников. Я просто пропавшая без вести девочка... — Она горько улыбнулась. — Но знаешь, почему-то мне совсем не жаль маму. Надеюсь только, она умерла быстро и без мучений. Я признательна ей хотя бы за то, что она не выбросила меня в младенчестве и дала крышу над головой... Что ж, если вкратце, это все. Теперь твоя очередь.

Бети повернулась ко мне всем телом, выжидающе глядя на меня. Если честно, после ее исповеди мне было трудно сфокусироваться на чем-то светлом, но я послушно начала:

— Эм... А что именно ты хотела бы услышать?

— Ну, может, какую-нибудь историю о том, как вы проводили время вместе?

— С отцом я с самого детства ходила на охоту, — улыбнулась я воспоминаниям. — Мы гоняли зайцев, выслеживали огромных лосей, чьи рога цепляли ветви деревьев... А однажды даже набрели на целое семейство диких кабанов. Кто-то из ближайшей деревни повадился свозить пищевые отходы вглубь леса, вот кабаны и облюбовали это место. Нам не повезло столкнуться с ними нос к носу. Пришлось спасаться бегством: огромная кабаниха посчитала нас угрозой для своих детенышей. В таких ситуациях лучшее решение — бежать изо всех сил и не нарываться. Мой дед тоже был заядлым охотником. Пока был жив, часто навещал нас и всегда привозил подарки собственного изготовления — чучела животных. Так наш дом постепенно обставлялся тематическими картинами, резными поделками и стал напоминать настоящую охотничью хижину. Чучела дедушки меня искренне завораживали. Мне нравилась сама идея своеобразного увековечивания существ, поэтому со временем я всерьез занялась таксидермией.

Я сделала небольшую паузу, переводя дух. — Окружающие твердили, что это занятие совсем не подходит для девушки, но родители, наоборот, всячески меня поощряли. Мне даже выделили отдельную рабочую комнату. Отец на охоте старался как можно меньше повреждать шкуру животного и приносил туши на мой специальный стол. Там мы сливали кровь, отделяли шкуру от мяса, из которого мама потом готовила ужин, и проводили химическую обработку. Потихоньку я оттачивала мастерство. Препарирование приносило мне странное успокоение: скальпель или нож в руке ощущались приятной прохладой и лежали как родные. Я полюбила сама разделывать мясо. Единственным минусом, которого я жутко стыдилась, были мои руки. Они покрылись мелкими шрамами и химическими ожогами от дубильного состава. Тот раствор был настолько токсичным, что буквально выжигал отпечатки пальцев. Из-за этого мои ладони стали сухими и грубыми, как у мужчины...

Я тяжело вздохнула и обвела взглядом мрачные стены нашей камеры:

— Находясь здесь, я понимаю, каким глупым и ничтожным был этот комплекс. Слушай, Бети... А после того эксперимента с кровопусканием... есть выжившие? Все справились?

Бети отвела взгляд, и ее плечи поникли.

— К сожалению, нет. Двое парней с плохой свертываемостью крови, которым ставили пиявок, умерли от критического обезвоживания и открытых ран.

— Сукин сын... — процедила я сквозь зубы, вспоминая свои разговоры с Ёкаем. — А ведь уверял меня, что с пиявками никто не переборщит!

— Их убили намеренно, — тихо отозвалась Бети. — У них изначально были худшие показатели здоровья.

— Так странно... Мне провели эту процедуру, когда я буквально горела от лихорадки.

— Твоя болезнь не повлияла на итоговые маркеры. Эксперимент признан успешным. К тому же твое психологическое состояние оказалось куда менее удручающим, чем у некоторых парней.

— «Психологическое состояние»... — прошептала я, и в этот момент меня осенила внезапная догадка. — Бети, возвращаясь назад... Раз у тебя были такие сложные отношения в семье, скажи: вы когда-нибудь обращались к психологам? Семейным или личным?

Бети на секунду задумалась, покусывая губу:

— Дай-ка вспомнить... Да, несколько лет назад мы посещали семейную пару психологов. Они выступали нашими наставниками по налаживанию климата и сепарации. Мне это действительно немного помогло, я стала лояльнее относиться к вспышкам матери. А вот сама она, едва истек оплаченный курс, тут же растеряла весь прогресс, и нападки возобновились с новой силой.

— Курс? А как вы вообще вышли на эту пару? Кто-то порекомендовал?

— Нет, нам просто подбросили в почтовый ящик анонимное письмо с визиткой. Поначалу мы подумали, что ошиблись адресом, но на конверте были четко указаны наши данные.

— И тебя не насторожила такая таинственность?

— Я тогда предположила, что кто-то из соседей устал слушать вечные крики из нашей квартиры и таким образом деликатно подсунул «помощь».

— Я понимаю, что прошу почти невозможного, но все же: ты помнишь их имена или фамилии?

— Нет-нет, почему же, вопрос вполне обычный. Я хорошо помню. Это была супружеская пара Симонсенов.

В моей голове со щелчком пазл наконец сложился воедино.

Симонсены. Друзья и коллеги моих покойных родителей. Точнее, они притворялись ими. Они изредка приходили к нам в гости и вели себя, мягко говоря, странно: постоянно переглядывались, словно общались на каком-то ментальном уровне, а их натянутые, фальшивые улыбки вызывали у меня глухое тошнотворное чувство. Мои родители видели это — я знала наверняка, но почему-то упорно игнорировали. У меня о них сложилось четкое впечатление: расчетливые манипуляторы и лжецы, преследующие исключительно собственную выгоду. И теперь я понимала, что такие люди без зазрения совести могли копаться в чужих головах ради целей организации.

Исходя из моей теории, «Джагер» перед похищением подростков проводил глубокое исследование их личных дел через этих психологов-кукловодов. Те, в свою очередь, на сеансах ненавязчиво задавали вопросы, интересовавшие организацию. На приеме от уязвимого ребенка было проще простого узнать, когда он остается один дома, каков рабочий график его родителей и есть ли близкие родственники, способные поднять тревогу. Так они выбирали идеальных кандидатов, за которыми никто не придет.

Эту догадку еще предстояло подтвердить, но я была счастлива, что мне удалось нащупать первую реальную зацепку. Во что бы то ни стало я найду всех, кто причастен к убийству моей семьи.

Наши рассуждения прервал резкий скрежет открывающейся двери. В комнату вошли двое крепких мужчин в камуфляжной форме.

— На выход. Пришло время приема пищи, — приказал тот, что был повыше.

Прежде чем вывести нас в коридор, на моем запястье с сухим щелчком захлопнулся тяжелый стальной наручник, вторая часть которого длинной цепью тянулась к руке конвоира. То же самое проделали и с Бети. Только ее надзиратель оказался куда наглее: он грубо толкнул девушку в спину, заставляя идти быстрее.

«Надо не забыть вылить на этого урода что-нибудь горячее при удобном случае. Или вилку в глаз воткнуть. Пусть не расслабляются», — мысленно злорадствовала я, едва сдерживая гнев.

Попутно в голове крутилась другая мысль: «Общая столовая — это же идеальное место для бунта! Нас тридцать четыре человека, почти все — совершеннолетние парни. Почему никто даже не пытается сопротивляться?»

Коридор привел нас на этаж ниже, в холодное, просторное помещение. Справа располагалась зона раздачи еды, представляющая собой глухую кирпичную стену с массивной дверью и полукруглым смотровым окошком. Слева ровными рядами тянулись тяжелые железные столы и приваренные к полу стулья.

Едва переступив порог, мой конвоир без лишних слов перестегнул цепь от своего запястья к руке подошедшего Ёкая. Тот, не церемонясь, потащил меня к раздаче, попутно подхватив со стола поднос и столовые приборы. Приборы оказались металлическими — и это не могло не радовать. Какая-никакая, а гарантия, что нам не придется пилить пищу хлипким пластиком. Да и в качестве холодного оружия тяжелая ложка подходила куда лучше. Жаль, ножей не было.

Едва поспевая за его широкими шагами, я заговорила на повышенных тонах:

— И тебе привет, надзиратель. Что, даже слова не проронишь? А мне тут птички на хвосте принесли, что ты у нас такой заботливый — аж приходил проверить свою «любимую» подопечную, пока та была в отключке...

Вокруг послышались тихие, испуганные смешки со стороны других пленных.

— Закрой свой рот, — коротко и глухо бросил Ёкай.

Я осталась довольна результатом. Я добивалась именно этой вспышки раздражения, но почему-то привычного удовлетворения это не принесло.

Демон наконец обернулся ко мне лицом:

— Тех, у кого зафиксированы лучшие результаты в экспериментах, ждет поощрение. В виде трапезы за одним столом с администрацией.

— Какая неописуемая честь... — Я демонстративно закатила глаза.

Когда подошла наша очередь, из окошка раздачи выдвинулись глубокие тарелки, полные ароматного, исходящего густым паром супа, а следом — тарелки с сытным гарниром и крупными кусками мяса. У меня непроизвольно выделилось колоссальное количество слюны, и я судорожно сглотнула. Еще утром от одной мысли о еде меня воротило — ее запах слишком напоминал мне кровь из операционной. Но сейчас истощенный организм буквально кричал о необходимости восполнить энергию.

Расставив все четыре тарелки и два стакана сока на подносе, Ёкай двинулся в сторону дальнего обособленного стола. Все присутствующие в зале пленники провожали его напряженными взглядами. И только после того, как демон опустился на свое место, остальным конвоирам было дозволено разрешить своим подопечным приступить к еде.

Стоя у стола, я быстро огляделась. Все пленные, включая Бети, замерли неподвижными изваяниями над сидящими надзирателями. В глазах конвоиров они выглядели ничтожнее болотных блох. Им не позволяли есть, заставляя молча наблюдать за тем, как их мучители набивают свои желудки. Это был изощренный, психологический способ каждый раз напоминать нам, какое место мы занимаем в этой иерархии. Лишь двоим парням и мне была предоставлена сомнительная привилегия оказаться за этим столом на правах «равных».

Ёкай с противным металлическим скрежетом выдвинул для меня стул. Опустившись на него, я полностью сфокусировала внимание на кипящем наваристом бульоне. Взяв в руку ложку, я вдруг на автомате выпалила:

— Приятного аппетита. — И тут же испуганно зажала рот ладонью.

«Дура! Нашла кому желать приятного аппетита! Какой позор...»

— Извини... Случайно вырвалось, — пробормотала я, утыкаясь взглядом в тарелку.

— Ты очень странная, — тихо прошептал Ёкай.

Я подняла глаза и заметила, что он едва уловимо улыбается. Это был второй раз, когда он слегка приподнял нижний край своей маски, обнажая лишь губы. Остальные надзиратели за столом поступали точно так же — конфиденциальность в организации оставалась в приоритете.

«Жаль, что он произнес это шепотом, — подумала я, зачерпывая суп. — Мне бы очень хотелось услышать его настоящий, не измененный прибором голос. Может, тогда я смогла бы идентифицировать его на допросе в полицейском участке... Если бы нам вообще представился такой шанс».

Помимо этих рациональных мыслей, где-то глубоко внутри шевельнулось неприятное, пугающее чувство: я ловила себя на мысли, что мне просто искренне хочется узнать, какой он человек на самом деле.

Ложка, наполненная горячим бульоном, уже была на пути к моему рту, как вдруг Ёкай резко потянул свою руку вперед. Из-за короткой цепи наручников моя рука дернулась в противоход, и жидкость, расплескавшись и обдав меня брызгами, вернулась обратно в тарелку. Диссонанс заключался в том, что стоило мне поднести ложку к лицу, как он совершал аналогичное движение, и цепь натягивалась. Так повторилось несколько раз. Сама я не решалась намеренно дергать руку — хотя в глубине души отчаянно хотелось сделать так, чтобы он обжегся. И только после того, как моя и без того грязная от разводов крови водолазка покрылась еще и жирными маслянистыми пятнами, я бросила эти бесплодные попытки.

«Ладно. Легче просто дождаться, пока этот демон закончит со своими блюдами».

У двух других награжденных парней ситуация складывалась иначе. Один из них открыто и дерзко дискутировал со своим надзирателем, а тот в ответ намеренно ел издевательски медленно, затягивая процесс. Второй паренек оказался амбидекстром — он одинаково хорошо владел обеими руками, поэтому без труда и лишней спешки ел свободной левой. Он сидел неподалеку от Бети и то и дело бросал на нее полные искренней жалости взгляды. Девочка продолжала безмолвно стоять у него за спиной, едва держась на ногах.

Когда Ёкай наконец закончил трапезу и поднялся со своего места, его подчиненные синхронно повторили это движение, оставив свои тарелки. Демон вернул маску в исходное положение, зашел ко мне со спины, быстрым движением отстегнул наручник от своей руки и с громким щелчком зафиксировал его на тяжелой железной спинке моего стула.

— Приятного аппетита, — нарочито громко и ехидно поддразнил он меня, обращаясь при этом ко всему залу. Теперь нам официально дозволялось есть в одиночестве.

Надзиратели строем удалились из столовой, предварительно приковав всех своих подопечных к массивным железным перегородкам и стульям. Объедки в тарелках — вот и вся еда, которая досталась тридцати двум оставшимся пленным. Все, что надзиратели не успели доесть, пока не встал Демон, переходило им. Бети едва сдерживала беззвучные слезы: так жестоко с ней не обращалась даже родная мать. Ее конвоир сожрал абсолютно все, не оставив на тарелке ни крошки.

«Вот же урод!» — внутри меня все закипело от праведного гнева.

Я порывисто вскочила, намереваясь пододвинуть ей свою практически нетронутую порцию, но мой стол стоял слишком далеко от остальных, стул был намертво приварен, а длина цепочки не оставляла мне ни единого шанса дотянуться.

Вместо меня Бети неожиданно поддержал тот самый парень-амбидекстр. Он аккуратно отодвинул стоявшую перед ней пустую грязную тарелку, пододвинул свою порцию и протянул чистую ложку.

Я изо всех сил напрягла слух, пытаясь разобрать их тихий диалог сквозь общий гул голосов:

— Меня зовут Лиам, — парень лучезарно и открыто улыбнулся, глядя на испуганную девушку. — Поешь, пожалуйста. Здесь ровно половина, ни ты, ни я не останемся голодными.

Бети окончательно разрыдалась, но на этот раз — от переполнявшего ее чувства благодарности. Теперь у нее появился хоть кто-то, готовый позаботиться о ней в мое отсутствие.

— Ну что ты, все хорошо, не плачь, — мягко произнес Лиам и принялся осторожно гладить ее по спине.

Остальные пленники в зале молча наблюдали за этой сценой. В их взглядах читалось явное неодобрение зарождающейся сплоченности. Все присутствующие здесь разительно отличались друг от друга, но у каждого на лбу был негласно выжжен главный девиз этой дыры: «Каждый сам за себя». На всех, кроме нашей троицы.

Чтобы немного отвлечь Бети и дать ей возможность спокойно поесть, Лиам решил продолжить разговор. Однако девушка с набитым ртом перебила его. Это была удивительно умилительная картина: красные от слез глаза, шмыгающий носик и круглые щечки, измазанные в соусе — вылитый рыжий хомячок.

— А какая у тебя была семья? — тихо спросила она.

Вероятно, ей жизненно необходимо было слушать чужие истории. Может, она подсознательно искала подтверждение тому, что она не одинока в своих детских страданиях. А может, напротив, пыталась впитать крупицы чужого тепла и хороших воспоминаний, пускай и принадлежащих другим людям.

Для меня этот вопрос тоже сыграл на руку: биография еще одного узника могла стать важным кусочком в моем расследовании.

Лиам тяжело вздохнул, явно не ожидая такого прямого вопроса в самом начале знакомства. Было заметно, как сильно ему не хотелось ворошить прошлое.

— Я не знал своей матери, она умерла в муках прямо во время родов, — после затянувшейся паузы начал он. — Меня в одиночку воспитывал отец. Но сколько себя помню, я всю жизнь остро, до боли нуждался в материнской любви... Отец работал на износ. Он в буквальном смысле разрывался между кучей предприятий и подработок, каждую секунду рискуя просто умереть от инфаркта прямо на рабочем месте. Он безумно перегружал себя обязанностями, хватался за любое, самое унизительное предложение — главное, чтобы оно приносило хоть какие-то деньги. Настоящей, непозволительной роскошью для нас был поход в простую забегаловку на мой день рождения, просто чтобы я мог съесть крошечный кусочек торта и задуть праздничную свечку. Отец искренне старался баловать меня так, как позволяли его скромные силы.

Парень сглотнул подступивший к горлу ком:

— Из-за нашей бедности надо мной жестоко издевались в школе. Это был настоящий, беспощадный буллинг. Мой школьный портфель постоянно пачкали грязью или обливали лимонадом, тетради и учебники рвали в клочья или поджигали прямо в туалете. Учителя сознательно закрывали на это глаза, ведь зачинщиками выступали дети очень богатых и влиятельных родителей. Мой папа был абсолютно бессилен перед этой системой. Ему приходилось раз за разом покупать мне новые вещи на последние деньги, а сменить школу мы не могли — у нас банально не было средств на переезд и взносы. Я своими глазами видел, как день за днем угасает единственный родной мне человек. Сам я держался из последних сил, молча терпя издевательства. А когда порча вещей переросла в регулярные побои, я до последнего врал отцу, что все в порядке, а синяки — это просто случайные ушибы на физкультуре. При ударах я всеми силами закрывал лицо, подставляя под удары спину и ребра, лишь бы он ничего не заметил. Но один раз скрыть травмы не удалось. Мне сломали несколько ребер, и осколок одного из них едва не проткнул легкое. В состоянии глубокого шока я кое-как доковылял до дома и упал прямо на пороге перед отцом, кашляя темной кровью.

Лиам на мгновение закрыл глаза, и его кулаки до белых костяшек сжались на краю стола:

— Это был последний день, когда я видел своего папу живым. Не выдержав вида моего истощенного, избитого тела на больничной койке, он окончательно сломался. Папа осознал, что, несмотря на все свои титанические усилия, он так и не смог меня защитить, обеспечить и подарить нормальное детство. В те последние дни он почти не спал, практически ничего не ел... Я замечал в его поведении странности: он признавался, что ему мерещатся слуховые галлюцинации, жаловался на навязчивые, пугающие мысли. Жизнь окончательно доконала его. В день моей госпитализации он... он выбросился из окна шестого этажа. Прямо из окна моей палаты, за несколько минут до того, как я пришел в сознание. Из-за трубки искусственной вентиляции легких в моем горле я не смог даже закричать. Не смог предупредить его, что я жив, что со мной все будет хорошо... А потом с улицы раздались истошные крики испуганного медперсонала. Я забился в неистовой истерике прямо на подушках, и каждый всхлип приносил мне дикую, разрывающую боль — как в сломанных ребрах, так и в моем израненном сердце. Обычно родители учат своих детей, как правильно жить. Мои же... с самого рождения познакомили меня со смертью.

Закончив свой страшный рассказ, Лиам оторвал взгляд от невидимой точки на столе и мягко посмотрел на Бети. Девушка завороженно таращилась на него, приоткрыв рот от ужаса, но перед этим все же успела доесть предложенную порцию.

«Значит, его похитить было проще всего, — цинично констатировал мой внутренний голос. — У него изначально не осталось близких. Нужно только нащупать его связь с той загадочной клиникой и четой психологов... И еще, это странно. Он рассказывает о таких чудовищных вещах удивительно спокойно и ровно. Либо у Бети феноменальный дар вызывать людей на предельную откровенность, либо... он уже неоднократно делился этой историей с кем-то, кто помог ему перешагнуть через эту травму?»

— Прости меня, пожалуйста! Я не хотела ворошить такое страшное прошлое! — испуганно пролепетала Бети.

— Все в порядке, ты же не знала, — грустно улыбнулся Лиам. — Это моя жизнь. Здесь уже ничего не исправишь.

Бети понуро опустила голову и тихо, едва слышно проговорила:

— Все мы с самого детства находились в непрекращающихся мучениях. Я наивно верила, что рано или поздно этот кошмар закончится, и наше долгое терпение обязательно вознаградится счастливой, белой полосой. Но все плохое только продолжается... И вот мы здесь.

Внезапно под потолком раздался резкий, оглушительный зуммер, заставивший всех нас вздрогнуть. Он подозрительно напоминал школьный звонок.

— Время на прием пищи окончено! Всем немедленно разойтись по своим комнатам! — скомандовал вошедший в зал дежурный охранник. — Рекомендую хорошенько выспаться. С завтрашнего дня стартует следующий этап эксперимента.

И снова перед нами замелькали бесконечные лабиринты серых коридоров, приведшие в комнату, которая за столь короткий срок успела стать нам родной, но от этого не перестала быть нашей клеткой.

Лиам

(Сразу после посещения столовой)

Едва нас отстегнули от тяжелых железных стульев, мы с парнями, дезориентированные и уставшие, побрели по коридору в сторону жилого блока. Поначалу строй держался относительно ровно — точно так же, как когда нас вели на этот ужин. Но стоит только толпе осознать, что за нами никто пристально не следит, а в промежутках между жилыми секциями отсутствует вооруженная охрана, как моментально рождается хаос.

Самый рослый на вид парень — и, судя по всему, самый непроходимый идиот в нашей партии — внезапно решил провозгласить себя лидером сопротивления. Издав дикий боевой клич (чем громче орешь, тем страшнее — видимо, так работал его мещанский мозг, хотя подобные правила применимы разве что в мире диких животных), он поверил в себя и повел за собой стадо таких же недалеких парней брать штурмом кухонный блок.

Персонала в столовой к тому моменту оставалось немного. Я искренне не понимал, какие шестеренки крутились в головах этих болванов. Возможно, они наивно полагали, что если прирезать безоружную повариху, то в карманах ее фартука волшебным образом обнаружатся ключи, открывающие все бронированные двери этого бункера? Или они надеялись разжиться на закрытой кухне нормальными разделочными ножами? Последнее звучало бы относительно разумно, если бы эти ножи не противопоставлялись автоматическому огнестрельному оружию.

Разумеется, я в этой самоубийственной авантюре участвовать не собирался.

Да, в тот момент на меня смотрели как на последнего труса. Да, меня грубо оттолкнули плечом и — о Боже! — обозвали ничтожеством. Но, как по мне, жертвовать собственной шкурой имеет смысл только тогда, когда план просчитан до мельчайших деталей и когда тебе действительно есть ради кого умирать. А совершать глупый суицид ради чужих амбиций — увольте.

Сквозь распахнутые двери я из коридора хладнокровно наблюдал за развитием событий. Этот верзила умудрился подхватить тяжелый железный поднос и за счет эффекта неожиданности (удивительно, как ему это вообще удалось после его громогласного вопля) с размаху вогнал его острый край прямо в незащищенное горло оставшегося в зале надзирателя. Того самого, который еще пару минут назад лениво отстегивал нас от стульев, а после вовсю флиртовал с раздатчицей.

Повариха завизжала, как резанная свинья, и судорожно ударила ладонью по скрытой кнопке тревоги под прилавком — о существовании которой ни один из этих гениев восстания, естественно, не догадался.

Впрочем, пуля, с глухим хлопком украсившая лоб предводителя с подносом, оказалась значительно быстрее подкрепления.

«Засада», — мгновенно пронеслось у меня в голове.

Я успел среагировать и присесть на корточки за секунду до того, как из темного кухонного пролета показалась фигура в камуфляже и зловещей красной маске. Оперативник хладнокровно держал сектор под прицелом.

Вообще я на миг предположил, что сейчас этот палач просто перестреляет здесь всю толпу к чертовой матери, поэтому постарался как можно глубже вжаться в стену за косяком двери. Но нет. Он ограничился лишь одним точным, показательным убийством зачинщика, чего с лихвой хватило, чтобы мгновенно остудить пыл всей остальной оравы.

«Ну конечно, — цинично подумал я, осторожно поднимаясь. — Мы для них — дорогостоящий биоматериал, каждый подопытный на счету. Так глупо и массово истреблять нас им попросту невыгодно. А вот намеренно спроектировать ситуацию, в которой мы почувствуем призрачный глоток свободы, чтобы оперативно вычислить вольнодумающего лидера и прилюдно его ликвидировать — это стратегически гениальный ход».

— По комнатам. Быстро, — повторил глухой голос из-под красной маски.

И этого короткого приказа вполне хватило. Все оставшиеся в коридоре придурки, включая тех, кого щедро окропило кровью их незадачливого товарища, мгновенно развернулись и, сверкая пятками, в панике попрятались по своим норам.

«Хорошо хоть Бельчонок не видела этого ужаса, — подумал я, заходя в свою секцию и закрывая за собой дверь. — Надо будет обязательно узнать ее настоящее имя...»

Глава 9

За нами долго не приходили. Я лежала в постели, устремив взгляд в белоснежный потолок, и нервно размышляла. «Что-то тут не так, они должны были прийти еще семь часов назад». Часы показывали 13:00.

Бети оказалась соней, жившей по принципу: «Спи, пока не разбудят». Я же была слишком напряжена. Поняв, что лежанием ничего не добиться, я решила встать и одеться, чтобы быть готовой ко всему. Этот выбор оказался как раз кстати: стоило мне начать натягивать свободные хлопковые штаны — нашу ежедневную форму, — как дверь резко отворилась.

Хельвед вошел без помощников. Мой вид его смутил: я застыла в странной позе, удерживая ладонями ткань на талии, чтобы штаны не спали и не оголили бедра, — зашнуровать пояс я просто не успевала. Демон медленно прикрыл за собой дверь и отвернулся.

«Он что, дает мне возможность одеться?»

Его взгляд был устремлен на кровать моей соседки. Услышав, что я перешла к ботинкам, он обернулся.

— Обувь не надевай. И не буди девушку, за ней придут позже.

— Почему? У нас раздельные испытания?

— Угадала. Комнат для нового эксперимента всего восемнадцать, по одной на человека.

— И чем же будет заниматься оставшийся напарник?

— Переживаешь, что с тобой не разделят мучений? — Хельвед хмыкнул. — Другие будут изучать искусство ведения боя, а после вы поменяетесь местами, и на эксперимент пойдет твоя напарница.

— А зачем нам уметь драться? Хотите повторить ошибки города Капуя при восстании Спартака?

— Во-первых, не драться, а защищаться. А во-вторых, вы не сможете сбежать или противостоять нам.

— Лентул Батиат так и говорил.

— Кто это такой? — с раздражением уточнил Демон.

— Глава гладиаторского дома.

— Любишь историю? Сегодня я тебе её преподам.

Он грубо перехватил мой локоть и поволок вон из комнаты. Бети так и не увидела моего исчезновения, а я не знала, когда мы вновь встретимся и встретимся ли вообще.

Я оказалась в крошечном помещении, которое уступало размерами даже нашей спальне. Стены были выкрашены в угольно-черный цвет, на потолке лениво покачивалась голая лампочка на проводе, а пол представлял собой обнаженную железную стяжку, не до конца залитую цементным раствором. Посередине стоял прикрученный к основанию крохотный табурет. В самом центре дальней стены зияла большая дыра, уходящая в темноту и перекрытая решеткой.

Ёкай прошел вслед за мной.

— Добро пожаловать на второй круг Ада. Он представляет собой целый комплекс, но все исследования сводятся к одному — влиянию бессонницы и её последствиям.

Произнеся слово «бессонница», Хельвед словно погрустнел.

— Я проведу инструктаж перед началом эксперимента, а ты должна будешь сделать правильные выводы, чтобы суметь выжить.

— Для чего ты это делаешь?

— Я сделал тебе больно в прошлый раз

— Это твоя работа.

— Это моя ошибка. И ты мне еще нужна живой.

«В каком плане — нужна?» — пронеслось в голове.

Прервав заминку, Демон сухо перешел к объяснениям: — Итак, пагубное и смертельное воздействие будет происходить из-за инфразвука, электрического тока, продолжительного одиночества, темноты и, конечно, депривации сна. Пройдемся по порядку.

Инфразвук — это колебания, имеющие низкую частоту и большую длину волны, из-за чего наши барабанные перепонки к ним не восприимчивы. Однако это не мешает ему разрушительно влиять на весь организм, заставляя внутренние органы и сердце сокращаться в чуждом, навязанном ритме. Высокое звуковое давление генерируется с подачи огромного динамика, — он указал рукой на отверстие в стене, — частота звука которого кратна длине волны. Через герметичную комнату осуществляется прокачка большого объема воздуха с резонатором. Всего будет три стадии увеличения волны: первая — 120–130 Децибел, вторая — 154 Дб, и третья — 180–190 Дб.

Далее — электрический ток. В нашем случае постоянный, он будет циркулировать по кабелям, которые ты видишь на полу. Разберем виды возможных травм.

Термические — подразделяются на некроз кожных покровов, мышц, тканей и костей, а также повреждение внутренних органов, кровеносных сосудов и нервных клеток.

Электрические — заключаются в изменении химического состава крови и лимфатической жидкости, что ведет к необратимым последствиям в организме: мутации ДНК, бесплодию и многому другому.

Биологические — раздражение живых тканей, связок и мускулатуры, приводящее к жестоким судорогам, в том числе гладких мышц стенок внутренних органов, например, бронхов и сердца. При длительном воздействии это выливается в паралич.

Механические — расслоение, растрескивание или разрывы мышечных волокон, кровеносных сосудов, легочных тканей и костей.

Есть еще металлизация кожи — крайне неприятная штука, возникающая из-за проникновения мелкодисперсных частичек расплавившегося металла в эпидермис. В конечном итоге смерть может наступить от фибрилляции желудочков сердца, паралича дыхательных мышц или обширных ожогов.

Последствия продолжительной изоляции: усиление глубинных психотравм, развитие тяжелой депрессии, патологии сердечно-сосудистой системы, хронический стресс.

Из-за тотального нарушения сна возникают скачки артериального давления и язвенная болезнь, учащаются панические атаки. Через трое суток ты станешь частично недееспособной, через пять — появятся стойкие галлюцинации, а спустя семь суток наступит терминальная стадия: пропадает способность формулировать речь, исчезает реакция на внешние раздражители, утрачивается функция узнавания окружающих.

Чаще всего подопытные сталкиваются именно с галлюцинациями. Они делятся на зрительные, слуховые, обонятельные, реже — осязательные. Последние проявляются в тандеме с остальными как осязаемое «нечто», что трогает тебя или пытается причинить вред. Бывают псевдогаллюцинации и истинные галлюцинации. Первые проецируются во внешнее пространство и воспринимаются как реальные объекты, вторые — происходят исключительно внутри сознания, как, например, внутренние голоса. Существуют еще гипнагогические и гипнопомпические — обман восприятия во время перехода ко сну или сразу после пробуждения, в народе это зовется «сонным параличом», хотя у этих феноменов есть различия.

Все это приводит к критическому снижению иммунитета, синдрому дефицита внимания, эмоциональным вспышкам, а затяжное пребывание в таком состоянии влечет за собой необратимое замедление мышления и потерю кратковременной памяти.

Все время, пока он говорил, я терпеливо ждала, чтобы спросить о кое-чем, по-настоящему меня зацепившем. Заметив мой взгляд, Хельвед прервался.

— Что такое?

— Можно задать вопрос?

Я пофантазировала о том, как в удивлении взметнулись его брови под маской, но Демон лишь ответил глухим молчанием.

— Почему ты вдруг стала такой послушной?

— Перед смертью не надышишься. И раз уж я останусь здесь одна на несколько дней, хочу узнать то, что меня интересует, чтобы было о чем поразмыслить в темноте.

— Ты умрешь не сегодня и не в этом эксперименте, — отрезал он, проигнорировав остальную часть моих слов.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я этого не допущу.

Теперь в недоумении замолчала я. И хотя он произнес это с привычным безразличием, для меня эта фраза прозвучала весомо, многозначительно.

— Спрашивай, что хотела, — вернул меня к реальности его голос.

Собрав мысли в кучу, я озвучила свой вопрос:

— Когда ты говорил о бессоннице Ты описывал её так, будто знаешь все на личном опыте.

— Заметила Готова послушать историю из моей жизни? — горько усмехнулся Ёкай.

— Да. Конечно.

Он подошел и тяжело опустился на табурет, словно немощный старик, на которого в один миг навалились все тяготы мира. Было видно, с каким трудом ему дается подбор слов.

— Людям хочется быть уникальными даже в своем горе. Старики меряются плохим здоровьем, взрослые — количеством переломов, а дети — болью от выдранного зуба. Все мы хотим просветить других в своем несчастье, понять, что ты не один такой страдалец, или, наоборот, — абсолютно одинок Когда мне было пять лет, в моей жизни кое-что произошло. Это привело к тяжелому депрессивному эпизоду, который растянулся на следующие семь лет. Уже тогда, будучи маленьким ребенком, я полностью потерял доверие к родителям. От меня отмахивались, мне не верили, не хотели решать проблему или хотя бы просто поговорить на волнующую тему. Поняв, что помощи ждать не от кого, я справлялся сам. Это было невыносимо, мне казалось, что я умираю, но я никогда не думал о прекращении мучений путем самоубийства — я слишком любил саму жизнь и остро ощущал, что обязан родителям за то, что они мне её дали.

Тем не менее справлялся я паршиво. Из-за перманентного стресса посыпался весь организм. Появились провалы в памяти. Когда мама забирала меня из детского сада и задавала обычные вопросы: «Как прошел день? Что вы учили? Что ты ел?» — я судорожно копался в голове и не мог вспомнить ровным счетом ничего. Все существовало в виде рваных отрывков, будто в эти мгновения я просто выпадал из реальности. От этого осознания становилось жутко. Я начал закатывать истерики, кричал, что мне нужна помощь, врач, лекарства! Но мне снова не поверили. Тогда мама просто сходила в аптеку, принесла обычный мармелад с витаминами и сказала, что это «таблетки от всех болезней». Я верил, принимал их Не помню, был ли эффект от самовнушения, но родителям стало спокойно — моих слез они больше не видели.

Настроение постоянно скакало, мне было трудно заводить друзей, я рос молчаливым, замкнутым и глубоко депрессивным ребенком. Меня было легко вывести из себя. Чтобы не портить отношения с семьей и окружающими, я занялся селфхармом — направлял агрессию на самого себя. Сперва это проявлялось в расчесывании мелких ран, царапин, сдирании свежих корочек. Позже я стал выжигать на теле глубокие язвенные воронки, до пяти миллиметров в глубину, которые просто не успевали затягиваться. Я калечил себя в скрытых местах: на сгибах конечностей или на голове, пряча болячки под волосами.

Вот на этом я и попался. Окружающие стали замечать у меня непроходящую «перхоть», хотя на самом деле это были ороговевшие частицы подсыхающих корок. Когда в школу нагрянула ежегодная проверка на кожных паразитов и грибок, все пальцы сразу указали на меня. Я вспылил, яростно сопротивлялся, ведь прекрасно знал, в чем дело. Но против меня были все. Учителя грозили сделать меня изгоем и силой заволокли в медкабинет, где врач осмотрел мою голову под лупой. Он пришел в ужас. Тотчас вызвали родителей, а остальным детям соврали, что я чист.

Мама тут же дома занялась моим «лечением». Было адски больно: специальный шампунь разъедал израненную кожу, а вода жгла сильнее, чем спирт, залитый в открытую рану. И тогда у меня появился новый способ причинять себе боль. Я намеренно ошпаривал поврежденную кожу кипятком, чтобы кровь сворачивалась быстрее. Это грозило образованием тромбов, но мне было плевать. С тех пор я привык как к экстремальному закаливанию, так и к намеренному термическому воздействию, что сделало мою кожу в разы менее чувствительной к ожогам.

Но все это меркло по сравнению с главным кошмаром, который изувечил мою нервную систему на всю оставшуюся жизнь. Бессонница.

Я даже не помню, с чего именно все началось. Просто накопившиеся переживания вылились в хроническую неспособность засыпать. Я не боялся темноты — нет, я её ненавидел. Когда мы всей семьей смотрели телевизор перед сном, и я бросал взгляд на часы, внутри все сжималось от понимания: пора ложиться. В моей голове набатом стучала часовая стрелка, а мамин голос, желавший мне «доброй ночи», доносился словно из-под толщи воды. Я заранее знал, как пройдет эта ночь, как вновь начнется моя изнурительная борьба с невидимым врагом. Я физически не мог уснуть. Организм отключался лишь от глубокого переутомления, но это был настолько поверхностный, пограничный сон, что я продолжал слышать все вокруг: определял, кто встает ночью и сколько раз, о чем бормочут соседи сверху А когда открывал глаза, то не понимал, спал ли вообще и сколько времени прошло. Тело не получало отдыха.

Состояние усугублялось днем, я стал терять сознание прямо на уроках. Какое-то время учителя прикрывали меня, пару раз даже благородно позволяли втихую дремать на парте, но потом все же доложили родителям, подозревая затяжной семейный конфликт.

Затем пришли яркие, пугающие галлюцинации. Стало почти невозможно отличать объективную реальность от порождений воспаленного разума. Пару раз я гнался за незнакомцами, которые растворялись в глухих тупиках, со мной разговаривали чужие голоса, слышные мне одному. В такие моменты невероятно трудно делать вид, что ты в порядке. Когда я все-таки решился рассказать об этом матери, единственное, что изменилось — её пронзительный, подозрительный взгляд. Она постоянно ловила меня во время очередного помутнения, вычисляя его по моим бегающим зрачкам, когда я судорожно выискивал в пространстве невидимую фигуру или источник звука.

Потеря кратковременной памяти, аппетита и сна, истощенный иммунитет на фоне общего психоза в конце концов привели меня в кресло психолога, а позже — к сомнологу. Первичным диагнозом подозревали «Фатальную семейную бессонницу» — редчайшее, неизлечимое и крайне опасное генетическое заболевание. Из-за слабой изученности феномена диагноз так и не подтвердили официально, и каким-то чудом мне удалось подавить дальнейшее развитие симптомов. Тем не менее этот ад нанес колоссальный урон моему растущему организму, нервной системе и восприятию мира. А чуть позже стал одним из главных стимулов для моего маниакального физического развития

Молча слушая его пугающую искренность, я думала: «Одно здание собрало под своей крышей людей со сломленным, ужасным прошлым Все мы когда-то обращались к психологам Но одни из нас стали беспомощными подопытными, а другие — жестокими тиранами-экспериментаторами. И кто, черт возьми, за всем этим стоит? Как происходило это распределение? Слишком много вопросов».

Глава 10

Хельвед, проинформировав меня и излив душу — за что я в глубине души была ему благодарна, — покинул помещение. Первый день эксперимента начался.

Едва за Демоном захлопнулась дверь, вся система ловушки ожила. По комнате разлился странный, всепоглощающий гул. Невозможно было определить, откуда он доносился: шёл ли от стен или вибрировал внутри меня самой. Впрочем, я отбросила догадки, стоило мне бросить взгляд на дыру в стене, скрывающую мощный динамик.

Меня окружала почти кромешная темнота, которую едва разбавлял приглушенный ультрафиолетовый свет лампочки. Комната была полностью изолирована: я не слышала ничего извне, и никто снаружи не услышал бы меня. Здесь шутки закончились. Мой дух еще не был сломлен, но я четко осознавала — помощи ждать не от кого.

Сиденье прикрученного к полу табурета казалось довольно просторным, но это едва ли могло спасти ситуацию: от усталости ноги могли отказать в любой момент. По полу уже пробегали едва заметные искры, вспыхивавшие ярче в местах переплетения кабелей на оголенной стяжке — признак постоянного циркулирующего тока.

Аккуратно присев, я опустила руку вниз, досчитала до трех и коснулась пальцем оголенного провода.

Боль пронзила мгновенно. Легкая, но уродливая и неприятная, она прокатилась волной по предплечью и заземлилась где-то в корпусе, взбудоражив нервные окончания. Правое веко тут же дернулось в резком тике — мерзкое ощущение. Около двух секунд я физически не могла оторвать руку от пола: мышцы сковал кратковременный паралич. Казалось, неведомая сила намертво удерживает пальцы на металле, а затем, словно в насмешку, резко отпускает, да так, что мне пришлось изловчиться, чтобы не рухнуть кубарем.

— Ток порядка сорока-пятидесяти миллиампер, — выдохнула я в темноту.

Это была первая, самая щадящая стадия. Непонятно только, через какое время мощность решат увеличить.

Родители, конечно, учили меня в детстве не совать пальцы в розетку, но сейчас это был единственный доступный способ проверки. Повторять его не хотелось, но расчет был необходим.

— Это всего лишь палец. Его потеря, если что, поможет спасти все остальное тело. Я докажу им, что я не глупая девчонка, я сообразительная. Я выживу всем назло.

План состоял в том, чтобы попытаться уснуть прямо сейчас. Настоящее безумие, учитывая, что их главная цель — депривация сна. Однако пока сила разряда невелика, я могла урвать немного сил на предстоящие сутки. Даже если я упаду, вероятность получить тяжелые увечья сейчас гораздо ниже.

Свесив ноги с табурета, я уперлась стопами в перекладины, соединяющие деревянные ножки между собой.

— Повезло нам с Бети. Рост меньше, чем у парней, ноги короче — значит, можно зацепиться. Им-то явно придется все время стоять на весу, напряжение на суставы сильнее, и усталость скосит их быстрее.

Бети Ей действительно повезло. Когда я выберусь отсюда, то смогу дать ей четкие инструкции, как выжить, когда мы поменяемся местами и на тренировку отправлюсь уже я.

«Еще и одели как шлюху. Точнее — почти полностью раздели», — с негодованием подумала я, осматривая себя в фиолетовом полумраке. Привчную форму сменили на подобие ультракоротких льняных шорт и куцый топик, который был мне откровенно мал. И больше ничего.

— Ублюдки. Хотят, чтобы при падении как можно большая площадь кожи соприкоснулась с полом. Чувствую, количество смертей здесь скоро прибавится Хорошо хоть Хельвед никак не отреагировал на мой вид. Наверное И почему меня вообще волнует мнение этого палача?!

И хотя сегодня этот Демон впервые показал себя человеком, я все равно не понимала его. Наверное, потому что сама не переживала того ада, через который он прошел в детстве. И все-таки ему нет оправдания за то, что он творит здесь и кого поддерживает. Мне его жаль, ведь он чудовищно ошибается Или ошибаюсь я?

Я бормотала это себе под нос, постепенно проваливаясь в тяжелую дрему. Тело сгорбилось, вес головы переместился на подставленные локти, и глаза закрылись.

Через несколько часов мои предплечья медленно, но верно поползли в стороны. Потеряв точку опоры, я ласточкой полетела вниз, прямо на оголенные кабели.

Падение было резким, и лишь когда боль достигла своего апогея, я с диким криком открыла глаза. Зацепившись ногами за перекладины табурета, я из последних сил пыталась оторвать ладони от пола. В воздухе мгновенно разлился приторный, тошнотворный запах паленой плоти. Все искры, что до этого лениво бегали по проводам, казалось, стянулись к моим рукам, выжигая кожу до костей. Я видела, как эпидермис на кистях отслаивается и лопается, словно я была рептилией, сбрасывающей старую шкуру — вот только вместе с ней уходила живая ткань.

Комнату заполнил не только усилившийся инфразвук, напоминающий мерзкий свисток или нарастающий до звона шум в ушах, но и мои собственные крики отчаяния. Слезы струились по щекам, капали с подбородка и с шипением испарялись на раскаленной электрической ловушке, словно капли воды на сковороде с маслом. Собрав всю волю в кулак и закричав что есть мочи, я сумела рвануть корпус назад и вырвать ладони из плена парализующего тока.

Поднеся их к лицу, чтобы оценить масштаб катастрофы, я содрогнулась. Мои кисти и без того были испещрены старыми шрамами от занятий таксидермией, но теперь поверх них зияли глубокие обугленные борозды с сорванными лоскутами эпидермиса. Правду говорят, когда сравнивают хрупкость человеческого тела с листом бумаги: моя кожа сейчас напоминала тонкую, влажную салфетку с небрежно оборванными, сочащимися краями.

Мной завладел сильнейший шок. Дыхание перехватило, глаза безумно бегали по собственному телу, подгоняемые жалостью к себе и подступающей, сокрушительной болью. Руки крупно дрожали. На месте ожогов ткань на глазах надувалась, покрываясь уродливыми водянистыми волдырями. Помня правила первой помощи, которым учил отец, я знала: вскрывать их ни в коем случае нельзя.

— Ожог второй степени, — прошептала я сквозь зубы, с трудом сдерживая стон.

Крепче зафиксировав ноги на перекладинах, я нагнулась всем телом вперед, дотягиваясь до края шорт. Перехватив зубами тонкую льняную ткань, резко дернула головой. Ткань с треском поддалась, лопаясь по шву вдоль бедра и ягодицы. Кое-как, помогая себе зубами и уцелевшими пальцами, я принялась туго оборачивать полученную полосу вокруг левой ладони. Затем проделала ту же мучительную процедуру для правой.

Странно, но в эти секунды сознание оставалось абсолютно чистым. Не хотелось никого материть, не было злости на весь мир — существовала лишь одна первостепенная задача: защитить себя, чтобы выжить. Главным правилом в любой экстремальной ситуации было не поддаться панике и заставить себя успокоиться.

Вот только моему успокоению мешал инфразвук. Судя по всему, ловушка переходила со первой стадии на вторую, увеличивая давление до 154 децибел.

Пульс зашкаливал, боль полностью подчинила себе конечности, кожа под импровизированными бинтами горела так, что хотелось разодрать её ногтями. Пронзительное, невидимое давление разрушительно влияло на внутренние органы: накатила неконтролируемая, животная паника, артериальное давление поползло вверх. Все тело вибрировало в унисон с частотой волны. Сердце, казалось, сорвалось со своего места и теперь бешено колотилось по всему организму, отзываясь пульсацией то в животе, то в горле. Кровь тяжелыми толчками прилила к вискам, но я даже не могла помассировать их из-за покалеченных пальцев. Хотелось выть от собственного бессилия.

«Так, соберись, тряпка Возьми себя в руки».

— Исходя из того, что ток и инфразвук увеличились, можно считать, что пошел второй день, — хрипло констатировала я, разглядывая обмотанные ладони и осторожно шевеля пальцами. — Из плюсов: нервные окончания вроде бы целы, ожог не обширный, и я успела немного поспать. Из минусов: Хельвед не уточнил, сколько продлится этот ад. И, судя по всему, еды и воды здесь не предвидится. Значит, я проторчу тут максимум дней семь — предел для человеческого организма без влаги. И какого хрена этот Демон не упомянул обезвоживание, когда перечислял побочные эффекты?! Ладно. Один день позади

Время тянулось неимоверно долго. Дремать или, тем более, пытаться уснуть желания больше не возникало. Надежным предохранителем служили зудящие ладони, отзывавшиеся непрекращающейся болью, похожей на укусы сотен огненных муравьев.

Чтобы отогнать навязчивые мысли, которые так хорошо были знакомы мне по годам одиночества в родительском коттедже, я принялась вспоминать все известные стихотворения, цитировать вслух любимые книги и даже тихонько петь.

Я всегда любила петь. В детстве я тяжело страдала от астмы и долгое время не могла носить обтягивающие вещи, даже простые девичьи топики и бюстгальтеры — любое сжатие грудной клетки вызывало панику, перерастающую в удушье. Сейчас-то я понимаю, что это была чистой воды психосоматика, но тогда, будучи ребенком, я яростно спорила с отцом, который заставлял меня устраивать тяжелые пробежки по лесу, бывшие мне не под силу.

Так начался мой путь борьбы и развития дыхательной системы. Я росла перфекционисткой, всеми силами старалась заслужить одобрение родителей, поэтому все, что казалось мне несовершенным или недостойным их внимания, я предпочитала скрывать до тех пор, пока не доведу до идеала.

Огромный пустой дом и частое отсутствие матери с отцом идеально подходили для тайных репетиций. Сперва тихо, затем все увереннее и громче я училась переступать через свои страхи. В конце концов те сложные вокальные партии, на которые мне раньше банально не хватало воздуха, подчинились. Я перепевала их снова и снова, мой голос с точностью до тональности, пауз и резонанса копировал оригинальное исполнение певиц. Вот только я так и не набралась смелости выступить перед мамой и папой А теперь уже не выступлю. Никогда.

«Ну вот, опять скатилась в жалость к себе»

Попытка занять мысли разговорами с самой собой сделала только хуже. Во рту мгновенно пересохло, легкие горели — количество кислорода в герметично запертом помещении стремительно снижалось.

И в ответ на мои мысли о детской астме, словно по закону подлости, мощность инфразвука снова скакнула вверх.

Дышать стало невыносимо тяжело, голова закружилась, все тело забилось в крупной дрожи, будто я оказалась на палубе попавшего в шторм корабля, где меня швыряло из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Из-за этой ментальной «морской болезни» к горлу подступили резкие рвотные позывы. От мысли, что сейчас наружу выйдет единственная питательная база и я просто умру от истощения, я попыталась судорожно подавить спазмы. Еще большим стимулом стало осознание того, какой запах заполнит эту герметичную коробку на все оставшиеся дни, если желудочный сок попадет на провода и подпалится током, пустив едкий вонючий дым.

В довершение всего меня накрыло удушье. Кислородное голодание мозга было столь сильным, что я балансировала на грани безумного бреда и глубокого обморока. Все это время мои израненные, сочащиеся сукровицей руки сквозь содранную ткань мертвой хваткой цеплялись за края табурета, как за единственный спасательный круг в этом черном океане.

Глава 11

Глава 11

Свежий, морозный, бодрящий поток воздуха ласкал мое лицо, принося с собой редкие снежинки. Тая на коже, они дарили обманчивое чувство умиротворения и абсолютной свободы.

— Эмма! Долго тебя еще ждать?

Я обернулась. Навстречу мне, настороженно озираясь по сторонам, шёл высокий мужчина в теплой камуфляжной куртке с меховым капюшоном. При виде ружья в его руках все мое естество непроизвольно содрогнулось, хотя в тот миг я не поняла причин этой подсознательной судороги. Подняв взгляд выше, я натолкнулась на болезненно знакомые черты: угловатое лицо с резко очерченными скулами, благородная седина, пробивающаяся сквозь густую щетину, и тяжелые надбровные дуги, из-за которых его вид всегда казался хмурым. Однако этот суровый образ полностью опровергали озорные глаза цвета заката, переходящего в глухую ночь.

Я уставилась на него так, словно мы не виделись долгие годы. «Как же ты постарел…»

Глубокая вертикальная морщина залегла у него на переносице, три волнообразные складки параллельно друг другу рассекали кожу лба, а некогда гладкие каштановые волосы теперь напоминали жесткую солому.

«…А может, ты всегда был таким? Просто мне хотелось помнить тебя лучшим, чем ты есть на самом деле».

— Ну ты чего зависла? — окликнул он. — Я только что набрёл на свежий волчий след. Пошли, пока зверь не ушёл глубже в чащу.

— Да, папа.

Это был мой отец, Генрих Ларсен.

Я послушно двинулась за ним, поудобнее перехватывая свое гладкоствольное ружье двенадцатого калибра. Отец обучил меня стрелять практически из любого оружия, имевшегося в нашем доме, но для охоты я предпочла именно этот вариант. Двенадцатый калибр оказался легок в освоении и часто «прощал» ошибки прицеливания, а доступность гильз изрядно помогла сэкономить на моих тренировках. Единственным серьезным минусом оставались сильная отдача и ощутимый подброс ствола — при быстрой стрельбе можно было конкретно отбить плечо.

Отец же сегодня нёс двадцатый калибр — оружие с отличной кучностью пулевой стрельбы, практически не оставляющее подранков. Оно не пользовалось широкой популярностью, поскольку предъявляло жесткие требования к навыкам стрелка.

— Либо ты попал белке в глаз, либо полностью промазал, — любил повторять он.

Зато такое ружье привлекало низким расходом пороха и дроби, малым весом и компактными габаритами.

Не прошло и получаса, как я едва не налетела на его спину: Генрих резко пригнулся, изучая и ощупывая примятый снег.

— Никаких резких движений и звуков. Он совсем рядом, — монотонно проговорил отец. Он произнес это так обыденно, словно сидел дома за обеденным столом и читал привычную вечернюю молитву.

Мое сердце испуганно подпрыгнуло к самому горлу, я судорожно сглотнула вязкий ком. Наказав мне оставаться на месте, отец бесшумно прошел вперед на несколько метров.

Внезапно звук его отдаляющихся шагов поглотил другой шум — стремительное, тяжелое приближение крупного хищника. Слева от меня, ломая кусты и мелькая между стволами деревьев, мчался волк. Я оторопела. В жизни я не видела столь величественного существа. Это была крупная волчица с невероятно густым, пушистым мехом — белоснежным, со слегка сероватым отливом то ли от налипшей грязи, то ли от природного окраса. Единственным изъяном в её дикой красоте было глубоко разорванное ухо. Без сомнения, это была она.

Мое сознание швырнуло меня на много лет назад, в день, когда к нам приехал дедушка с подарком.

— Это поистине особенный дар, моя дорогая Эмма, — говорил тогда старик. — Он — символ абсолютной преданности, силы духа и материнства. То, к чему ты должна стремиться.

Откинув тяжелую атласную ткань, дедушка отошел в сторону, и моему взору предстал крошечный щенок с глазками-бусинками и забавным крючковатым хвостиком. Неуклюжий, с короткими толстыми лапами и мокрым носом. Был лишь один леденящий душу нюанс в моей детской радости… Малыш не был живым.

— Это чучело мне пришлось отвоевывать у его матери, совсем молоденькой волчицы.

— Ты отнял волчонка прямо у его мамы?! — ужаснулась я.

— Ты не должна их жалеть, Эмма, это естественный порядок вещей. Люди, как и любые другие существа, находятся в пищевой цепочке. «Выживает сильнейший» — этот закон известен всем.

«Только вот ни одно животное в мире не стало бы убивать чужого детеныша ради того, чтобы сделать из его трупа куклу», — подумала я тогда.

Проигнорировав его поучения, я тихо спросила:

— А где его мама?

— Она жива, не беспокойся.

— Почему же ты не убил и её?

— Она заслужила право на жизнь.

«А волчонок, значит, нет?» — мысленно огрызнулась я.

— В каком смысле — заслужила?

— Любопытная девчонка. Что ж, слушай. В былые времена я любил охотиться в одиночку. Был жутким единоличником. Мне не хотелось ни с кем делить добычу, соперничать за право первого выстрела. К тому же «аккуратного» убийства, предполагающего минимальные повреждения шкуры ради качественной таксидермии, сложно добиться, когда твой товарищ палит дробью куда попало или мажет, разрывая мех. Когда ты предоставлен самому себе, ты, как истинный хищник, слышишь лишь собственные шаги и стук своего сердца. Правда, однажды такая самонадеянность чуть не стоила мне жизни…

Как-то раз я неделями выслеживал волчицу. Она намеренно путала следы, уводя меня как можно дальше от своего логова, потому что там прятались новорожденные щенки. И я загорелся идеей заполучить одного из них, чтобы сделать безупречный, уникальный экспонат. Маленькие дети тяжело переживают потерю питомцев — от крошечного хомяка до преданной собаки. Я же увековечиваю любое создание. Это бессмертный друг, даже больше — это осязаемый предмет твоего личного триумфа.

Выслеживание, охота, бескомпромиссная борьба за выживание, убийство и последующее создание куклы — чертовски увлекательные занятия, которым я посвятил всего себя. Мое хобби — досконально понимать повадки зверей, просчитывать их шаги наперед, чтобы в итоге обернуть эти знания против них самих. Что-то вроде работы двойного агента.

Вообще, человечество почти всё позаимствовало у дикой природы. Кошки помогли нам создать светоотражатели благодаря уникальному строению сетчатки их глаз, а также натолкнули на идею выдвижных лезвий. Изучение строения совиных перьев, содержащих тончайшие волокна и микроскопические деления, позволило изобрести высококлассный звукоизоляционный материал — ведь именно эта анатомическая особенность позволяет совам бесшумно подлетать к жертве. Пауки с их нитями стали прообразом для создания прочных сетей и эластичных бинтов. Даже самые, казалось бы, незначительные твари под влиянием среды развивают феноменальные способности. Омары из-за колоссального давления на глубине обрели способность видеть сквозь предметы — и у человека появился рентген. Инфракрасные датчики подсмотрели у змей. Роботизированный манипулятор и протезы — копия слоновьего хобота. Принципы GPS — миграция перелетных птиц. Я уже молчу про авиацию и закрылки, полностью скопированные с пернатых. Человечество всегда будет использовать животных в своих целях, поэтому я не считаю себя палачом.

— Но почему ты так неистово захотел заполучить именно волчонка? — не унималась я.

— Видишь ли, хрупкие, новорожденные организмы невероятно сложно потрошить. Снимать скальп и набивать их так, чтобы сохранить первозданную анатомию и не деформировать пропорции — это высший пилотаж. Все посредственные таксидермисты гордятся огромными макетами медведей, кабанов или лосей. Но истинное мастерство проявляется исключительно в мелочах.

Так вот, спустя недели мне удалось распутать ложные петли волчицы, и я вышел прямиком к логову. Это была небольшая, залитая солнцем поляна, в глубине которой лежало старое поваленное дерево с вывернутыми корнями, послужившее основой для убежища. На самом видном месте резвился крошечный щенок. Он увлеченно играл с обглоданной костью: подкидывал её вверх, ловил, неуклюже валился на бок и принимался грызть добела. Когда косточка, точно живое существо, выскальзывала из его лап, он грозно, но совсем по-детски рычал, вскакивал и снова нападал на «беглеца». Его взгляд был еще глупым, пушистый мех и носик испачканы в грязи, а оскал крошечных молочных зубов походил на широкую улыбку. Прелестное создание.

Я бесшумно перезарядил ружье. Матери поблизости не было. Медленно подошел к припорошенному снегом кусту у самого края поляны. Малыш не обращал на меня внимания, пока я случайно не задел стволом ветку. Осыпавшийся снег оголил дуло, просунутое сквозь ветви. Волчонок вскочил, привлеченный движением. Кость была забыта. Робко, но с задорным любопытством, еще не ведая, что такое danger, он стал приближаться ко мне. Вероятно, ему почудилось, что в кустах затаилась птица, и он, как будущий кормилец стаи, крался на полусогнутых лапках прямо к моему оружию. Я даже опешил от такой картины: затаив дыхание, смотрел, как его мокрый носик в упор обнюхивает металл. Запах пороха его не смутил, он приподнялся на задние лапы, потянулся выше, оголив беззащитное пузико и хрупкую вздымающуюся грудь. Короткое движение ствола и выстрел — прямо в сердце. Маленькое тельце отлетело от удара назад, упав на поляну рядом со своей косточкой.

Ярко светило солнце, озаряя место жизни волчьей семьи, место смерти щенка и моего будущего лучшего экспоната. Его лапки еще несколько секунд содрогались от посмертных мышечных сокращений, веко с густыми ресницами смотрело в никуда, и казалось, будто из глаза выкатилась слеза… Из хлюпающей раны толчками вытекала густая кровь, окрашивая шерсть малыша, которая жадно впитывала тепло, словно не желая его отпускать.

Так его и обнаружила мать — умиротворенно лежащим в собственной багровой луже.

Волчица вышла на поляну в тот самый момент, когда я показался из кустов, чтобы забрать трофей. В зубах она несла крупную дикую птицу. Увидев своего мертвого детеныша, она непроизвольно разжала челюсти — добыча выпала, а мать стремглав бросилась к остывающему телу.

Я поспешно отступил назад, старася вновь укрыться за ветками. Передо мной развернулась жуткая картина. Волчица, склонившись над щенком, принялась отчаянно утыкаться носом в его бок, пытаясь перевернуть и заставить встать — остаточные судороги лап ввели её в заблуждение, она до последнего верила, что он жив. Затем она привычно принялась вылизывать его, очищая испачканный мех, но вместо привычного запаха своего дитя натыкалась на соленый вкус и резкий металлический шлейф свежей крови. Стоило этой крови оказаться у неё на языке, как хищница резко отшатнулась. Её глаза странно блеснули, зрачки сузились до точек — в ней пробудился первобытный инстинкт. Мать, которая совсем недавно родила и всю себя отдавала заботе о ребенке, сейчас, предельно истощенная, вдруг вкусила теплую кровь. Она жалобно заскулила, заметалась в экстазе отчаяния, борясь с диким соблазном растерзать плоть собственного волчонка.

Вскинув голову, она пронзительно, оглушительно завыла. Этот звук настолько напугал меня, что я сделал неосторожный шаг назад. Под моим сапогом с треском лопнула сухая ветка. Вой мгновенно оборвался. Обернувшись, безумная от горя мать обнаружила убийцу. Меня.

Зарычав, она бешено ощетинилась, готовясь настигнуть меня в один прыжок — расстояние вполне позволяло. Но я опередил её: вскинул ружье и открыл беглый огонь. Я знал, что, скорее всего, промажу, но череда оглушительных выстрелов спасла мне жизнь, обратив волчицу в бегство. Она уходила в чащу, но до последнего мгновения продолжала оглядываться на остающееся на снегу тело своего ребенка…

Я вложил всё свое мастерство в изготовление этого чучела. Волчонок получился именно таким, каким я его запомнил: полным жизни, беззаботно играющим на залитой солнцем поляне. Его кукольная морда выражала радость, из приоткрытой пасти виднелся мягкий искусственный язычок, а глаза-бусинки заменили качественные стеклянные протезы. Расположение смертельной раны на шерсти я замаскировал безупречно. Оставалось лишь прибить лапки к деревянной подставке, но я сильно устал и решил перевести дух, оставив работу на вечер.

Моя мастерская представляла собой пристройку к дому с просторным крытым навесом. Из неё внезапно донесся странный, шуршащий шум. Насторожившись, я поспешил туда. Дверь оказалась распахнута настежь. Переступив порог, я внимательно осмотрелся. Меня встретили четыре стены с декоративной кирпичной кладкой, два уютных кресла-качалки с бархатной обивкой, расстеленная на полу шкура медведя и камин с поленницей. Чуть поодаль стоял демонстрационный подиум, на который я обычно водружал готовые туши, чтобы любоваться своим трудом под бокал хорошего виски из бара. Рабочая зона находилась во второй половине здания, а здесь располагалась выставка для покупателей. На стенах висели мои любимые работы, с которыми я не мог расстаться: лоси, косули, лисицы, волки и огромные медведи.

На подиуме меня должен был дожидаться готовый волчонок, однако пополнить коллекцию решила его мать.

Видимо, всё это время она неотступно шла по моим следам и каплям крови своего щенка. Бедняжка до последнего надеялась, что её детеныш жив. Я лишь усмехнулся такой звериной глупости. Она стояла посреди зала в окружении мертвых чучел, крепко держа свое выпотрошенное дитя за холку, и глухо, предупреждающе рычала. Удерживать его в зубах ей удавалось с трудом: набитое опилками и химикатами тело больше не было податливым, поэтому она широко разевала пасть, лишь бы не выронить ношу.

При мне не было оружия, но и волчица из-за своего груза оказалась неповоротливой — её главные инструменты защиты были заняты. Пересилив страх, ведь показывать слабость перед хищником нельзя, я двинулся прямо на неё. Но звериная реакция оказалась быстрее. Отскочив в сторону, она мощным корпусом повалила несколько моих дорогих экспонатов, забаррикадировав ими проход, а сама молнией выскользнула в открытую дверь и скрылась.

Заминка вышла из-за того, что я был легко одет и совершенно не собран, пришлось снаряжаться на скорую руку. Как я ни старался, нагнать её по горячим следам не удалось. Стремительно темнело, начался буран, заметающий пазы. Я шёл с керосиновой лампой в руке, освещая знакомый путь. Подойдя к тому самому кусту у поляны, погасил огонь и стал вглядываться в ночные силуэты. Поляна, которая днем разлучила семью, теперь воссоединила её — но лишь в воспаленном сознании матери.

Она прекрасно понимала, что логово раскрыто и здесь небезопасно, но рисковала жизнью из-за ударившего мороза. Опустив на окоченевший снег набитую куклу, она бережно вылизывала её шерсть, содрогаясь от стойкого запаха человека. Её глаза светились в темноте безумным, материнским счастьем.

Полностью погруженная в заботу об иллюзии живого сына, волчица не заметила моего приближения. Я вырос прямо за её спиной, на расстоянии каких-то двух метров. Ствол ружья был нацелен ей четко в загривок. Внезапно ветер переменился, донеся до неё мой запах. В долю секунды навострив уши, она резко обернулась и метнулась в сторону. В этот раз я не колебался и нажал на спуск. Её тело рухнуло на снег. Скуля от невыносимой боли, она всё равно из последних сил подгребала к себе чучело волчонка, ластилась к нему, отчаянно пытаясь почувствовать хоть капли прежнего тепла. Хищница судорожно выгибала лапы, борясь с наступающей смертью, и непрерывно терлась носом о его стеклянные глаза. От её движений во все стороны летела песчаная пыль и сухой снег, в лунном свете эта сцена казалась пугающе интимной. Я возвышался над ней, не решаясь произвести добивающий выстрел. А она всё скулила, дико крутя мордой, будто слышала звуки, недоступные моему слуху. Только когда я очнулся от этого гипнотического оцепенения, то с удивлением заметил, что под волчицей совершенно нет крови, как нет и видимой раны на теле.

Мое промедление обошлось слишком дорого. Волчица просто была оглушена — пуля лишь начисто срезала ей верхнюю часть уха. Вспыхнув яростью, она мгновенно вскочила и мертвой хваткой вцепилась в мою ногу. Челюсти сомкнулись прямо на лодыжке, прошивая мышцы и сухожилия до самой кости. Сила укуса дикого зверя — колоссальные четыреста пятьдесят фунтов на дюйм, это не домашняя собака с её скромными возможностями.

Всё мое тело прошил разряд дикой, парализующей боли. Хищница возвращала мне всю причинённую ей муку и явно не собиралась останавливаться на одной ране. Её глаза по-прежнему сияли в темноте, но теперь это был блеск чистой, первобытной ярости. Она неистово мотала головой, трепля мою ногу из стороны в сторону и погружая клыки всё глубже. Я рухнул на то самое место, где секунду назад она сама корчилась от шока. Она не отпускала. Тогда я стал со всей силы бить её свободной рукой по морде, но волчица стойко принимала удары. Пальцами я судорожно цеплялся за промерзшую землю, чувствуя, как от натуги с корнем отрываются ногти. Она пыталась затащить меня вглубь поваленных корней, чтобы устроить окончательную расправу — оттуда я бы точно не вернулся. Вложив в финальный удар всё свое отчаяние, я точным пинком попал ей в чувствительный нос. Челюсти с хрустом разжались, и она с воплем отшатнулась.

Только благодаря этой заминке я сумел подобрать ружье, слетевшее во время падения. Руки крупно дрожали, тело не слушалось от болевого шока, я стремительно терял кровь, но из положения полулежа всё же сумел вскинуть ствол и выстрелить. Пуля с глухим стуком угодила прямо в чучело щенка — мать в последний момент закрыла его своим корпусом.

Оглушительный грохот в упор не испугал её. Напротив, она застыла как вкопанная. Морда была испачкана моей кровью, а в глазах застыло неизмеримое горе. Её взгляд был прикован к кукле, из пулевого отверстия в которой шёл легкий дымок — внутри не было крови, не было движения. Волчонок не заскулил, не позвал на помощь маму. И больше никогда не позовет. В этот миг она окончательно всё поняла. Как поняла и то, что теперь единственное, что ей нужно делать — это спасать себя.

Бросив на меня последний взгляд, полный почти человеческих слез, она растворилась в ночном лесу. Бежала, поджав хвост и прижав простреленное ухо, навсегда покидая место своего разрушенного счастья и сам смысл своей жизни.

Кое-как доковыляв до дома, я занялся раной. Из лодыжки был вырван внушительный кусок плоти, едва не обнажая кость, разорванные пласты кожи свисали лохмотьями, а само месиво было густо покрыто грязью вперемешку с подтаявшим снегом. Я промыл рану ледяной водой, а затем, зажав зубами деревянный брусок, сел в любимое кресло и щедро залил её крепким алкоголем из бара. На этом всё лечение и закончилось. Конечно, я периодически менял повязки, но не уделял укусу должного внимания. А ровно через неделю проявились первые симптомы.

— Мы как раз приехали с отцом навестить дедушку в тот период, — тихо продолжила Эмма, чей голос теперь звучал в такт затихающему бреду в камере. — Дед был слишком горд, чтобы просить о медицинской помощи. Все началось с банальной слабости и легкого недомогания, и мы решили остаться до его полного выздоровления. На общих обедах, сидя напротив него, я стала замечать странные вещи: непроизвольные подергивания пальцев и резкие мышечные спазмы. У него постоянно скакало давление, пульс зашкаливал. По утрам, застилая его постель, я обнаруживала, что простыни насквозь пропитаны липким потом. Через три дня он уже едва передвигался, его колотила жуткая лихорадка. Но худшее ждало впереди. Из-за колоссальной потери жидкости и невозможности её восполнить у него развился тяжелый спазм глотательной мускулатуры, началось обильное слюнотечение. Терминальной стадией стал жестокий паралич лицевых мышц, сковавший его лицо в так называемую «сардоническую улыбку». Спустя две недели дедушка умер в страшных мучениях от столбняка. Инфицированную рану врачи обнаружили только на вскрытии — до последнего вздоха он не подавал виду, что искалечен. Из-за анаэробных условий под стянувшейся грязной коркой бактерии развивались в тепле, превратив укус в гниющую язву. Последнее, что от него осталось — то самое чучело волчонка, испачканное его кровью и с пулевой пробоиной в боку. Оно перекочевало в мою комнату, став, как и завещал дед, символом мужества и самопожертвования. Вот только не его мужества, а той несчастной волчицы с простреленным ухом.

И вот, спустя столько лет, на охоте с отцом история повторилась. Словно в замедленной съемке: я перепрыгивала поваленное дерево, когда из чащи на меня коршуном рухнула эта самая белая хищница.

Где-то сбоку истошно кричал отец, но его команды тонули в оглушительном стуке моего собственного сердца. Волчица сбила меня с ног на снег, намертво прижав мои плечи к земле тяжелыми лапами.

— Стреляй! Ну же, стреляй, чего ты ждешь?! — надрывался он.

Мной завладел годами натренированный рефлекс: на стрельбище нажатие спускового крючка всегда было синхронизировано с резким приказом Генриха. Повинуясь этой слепой команде, я нажала на спуск.

Издав протяжный, глухой хрип, волчица рухнула прямо на меня. Её приличный вес отозвался тяжелым давлением — не столько физическим, сколько душевным. Я убила ту, о ком думала каждый вечер, глядя на её искалеченного детеныша. Я так страстно желала их воссоединения, и прямо сейчас своими руками отправила душу несчастной матери к её давно погибшему сыну.

Её крупная морда покоилась у меня на груди, язык безжизнечно свесился из пасти — точь-в-точь как у того экспоната из моего детства. А глаза были такими человеческими, уставшими… У неё отняли всё, но, умирая, она словно обретала долгожданное, выстраданное умиротворение.

Момент святости грубо оборвал отец. Он бесцеремонно отшвырнул тушу хищницы в сторону, приподнял её над снегом и принялся деловито осматривать: прощупывал плотность меха, забирался пальцами в пасть, оценивая состояние зубов.

— Хороший улов. Поздравляю, Эмма, это твое первое настоящее убийство!

«Да. Это была первая фраза, которую выдавил из себя мой отец после того, как его единственную дочь едва не загрыз дикий зверь. Он не помог мне подняться, не спросил, цела ли я, как себя чувствую. В этом был весь Генрих Ларсен — такой же черствый, эмоционально кастрированный и бессердечный, каким был и его собственный отец».

Глаза застилали горячие слезы, но я упрямо сдерживала их. Я смотрела на безжизненную волчицу в его руках и отчетливо понимала: «Мы похожи… Не знаю как, но мы с ней одинаково изранены».

Закинув тяжелую тушу на плечо, отец размеренным шагом побрел в сторону дома. Вот так просто.

«Мы такие разные с тобой…» — едва слышно прошептала я, глядя на его удаляющийся камуфляжный силуэт.

— Эмма, ну ты там идешь? — донеслось издалека.

Это был единственный раз в моей жизни, когда мне было физически противно разделывать мясо и заниматься препарированием. Я кожей чувствовала, что совершаю кощунство по отношению к ней, но, поднимая взгляд, видела, как искренне счастлив отец этому моему «крещению кровью», и продолжала резать. Не без его помощи чучело белой волчицы было завершено и водружено в моей спальне прямо рядом с её маленьким сыном.

— Ты большая молодец, — похлопав меня по плечу, отец вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Только тогда я позволила плечам бессильно опуститься и медленно упала на колени перед их подиумом. Оставшись одна в звенящей тишине, я наконец дала волю рыданиям. Я неистово терла лицо ладонями, стараясь не издать ни единого звука, чтобы отец не услышал мою слабость. Я смотрела на застывших волка и волчицу, уносясь мыслями в их призрачный рай. Я представляла, как они наконец встретились там, где нет людей: счастливые, они резвятся на бескочной солнечной поляне, мать бережно вылизывает его мягкую пушистую шерстку, на которой больше нет ни капли крови, ни дыры от пули, а малыш ласково трется о её морду своим мокрым, теплым носиком…

— Каким бы прекрасным был этот мир без человеческой жестокости… — прошептала я, теряя сознание от удушья в реальной, темной камере.

Глава 12

Глава 12

Сознание возвращалось медленно и неохотно. Всё это время я бредила, увязая в липкой ностальгии по прошлому. Прохладный ветерок и хлопья снега, чудившиеся в беспамятстве, оказались лишь иллюзией, вызванной мощными потоками инфразвука и выступившим на лице холодным потом. Но видение окончательно развеялось, и я очнулась.

Меня сильно мутило, тело била крупная дрожь. Пальцы до побелевших костяшек судорожно впились в края табурета. Поднялась высокая температура, рот иссушила невыносимая жажда, дыхание сбилось. Казалось, глухие стены камеры медленно сжимаются, а темнота вокруг таит в себе осязаемую опасность. В этом кошмаре только жесткое сиденье под согнутыми ногами оставалось моим единственным спасательным кругом.

Я полностью потеряла счет времени. Блеклого свечения лампы катастрофически не хватало — в полумраке едва угадывался силуэт собственных ладоней. Я сидела, низко опустив голову и крепко обхватив руками прижатые к груди колени. Поза была крайне неудобной: легкие сдавило, дышать становилось всё труднее, но именно это неестественное положение парадоксальным образом приносило мысленное успокоение. Легкое удушье дарило резкий вброс адреналина, заставляя мозг цепляться за реальность.

Некоторое время спустя меня накрыло новое осознание, от которого кровь стыла в жилах: я оглохла. Наступившая абсолютная тишина парализовала страхом. Я поняла это, когда попыталась сменить позу, но не услышала привычного шуршания одежды и скрипа дерева. В панике я закричала, срывая связки:

— Хельвед!

Это имя — первое, что вспыхнуло в затуманенном разуме. В глубине души я всё еще по-детски надеялась на волшебное спасение, но реальность оставалась глуха и жестока.

— Мама, папа… Кто-нибудь! Помогите!

Я не слышала собственного голоса. Виски и уши сдавило колоссальным давлением, голова налилась свинцовой тяжестью, словно меня швырнули под толщу воды на огромную глубину. Я точно знала, что говорю, ведь мои губы двигались, а челюсть послушно открывалась, но совершенно не осознавала, с какой громкостью и интонацией произношу слова. Я была заперта в беззвучном вакууме, где фразы формировались лишь внутри черепной коробки, и именно это угасающее подсознание оставалось моей последней нитью к рассудку.

Я сидела, уткнувшись лицом в колени, и остро ощущала себя ничтожной, беспомощной куклой. Всю сознательную жизнь меня держали взаперти. Родители искусно создавали видимость того, что я свободна и принадлежу самой себе, но на самом деле это было лишь красивым синонимом вынужденного одиночества. Я росла в золотой клетке. Отец с матерью искренне не понимали моих жалоб и меланхолии, ведь у нас был роскошный дом, и я имела всё, что только могла пожелать, по крайней мере, в материальном плане. Но в этом и крылся мой личный ад. Меня окружали исключительно неодушевленные, холодные предметы. Мне катастрофически не хватало живого человеческого общения, я медленно разучивалась испытывать искренние эмоции, а позже некоторые важные качества личности и вовсе атрофировались за ненадобностью…

Я так неистово молила небо, чтобы этот затянувшийся затворнический кошмар закончился! Мечтала оказаться среди сверстников, завести настоящих друзей, обрести первую любовь… И вот итог: я действительно заперта здесь, среди одногодок, как и хотела. Я даже успела познакомиться с Бети. Но какой, боже, какой чудовищной ценой…

Приподняв тяжелую голову, я принялась всматриваться в густую темень. Холодный пот ледяными дорожками скатывался по спине и груди. Соображать становилось всё труднее, мысли путались и рассыпались на бессвязные фрагменты, а грудную клетку вновь тисками сдавил липкий ужас.

Вдруг в беззвучном пространстве комнаты раздался отчетливый, резкий звук.

«Я… Я снова слышу?!»

Шум повторялся с пугающей, размеренной очередностью. Он до боли напоминал скрежет острых когтей по бетону — отвратительный, скребущий и совершенно нереальный для этого стерильного места.

Глаза, давно привыкшие к полумраку, судорожно искали источник шороха. Я медленно опустила взгляд вниз и оцепенела…

Прямо у моих ног находилось странное существо, сплошь покрытое грязной, свалявшейся шерстью. Размерами оно едва достигало десятилетнего ребенка. Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, тварь зашевелилась и сквозь прорехи в густом меху приоткрыла подобие глаз. Они были огромными, величиной с чайное блюдце, и зловеще светились в темноте тусклым фосфорическим светом. Эти бельма напоминали зрачки абсолютно слепого человека, затянутые плотной, мертвенно-белой пленкой.

Сердце пустилось в безумный галоп, готовое пробить ребра. Мозг отказывался понимать, что происходит, конечности онемели. Я могла лишь завороженно смотреть на этот кошмар. Путей к отступлению не было: весь пол вокруг табурета по-прежнему находился под смертельно опасным высоким напряжением, вот только эту тварь электрические разряды почему-то совершенно не трогали.

Из-за отсутствия зрачков было невозможно разобрать, куда именно направлен её мертвый взор, но шестое чувство подсказывало — она смотрит прямо мне в душу.

Некоторое время чудовище не шевелилось, продолжая гипнотизировать меня своими жуткими блюдцами. Странно, но даже в кромешной тьме я отчетливо видела контуры его уродливого тела, словно от шерсти исходила слабая, едва уловимая неоновая аура, подсвечивающая силуэт.

Оно не уходило, но и не делало попыток приблизиться. Постепенно, поддавшись этому оцепенению, я даже начала немного успокаиваться, и сковывающий страх уступил место больному профессиональному любопытству таксидермиста.

Однако с каждой минутой удерживать фокус внимания становилось невыносимо трудно. Сказались дикая усталость, стресс и многочасовая бессонница. В какой-то момент веки отяжелели, и я ненадолго прикрыла глаза. А открыла их вновь только от резкой, пронизывающей боли.

Тварь была вплотную. Она яростно полосовала мои обнаженные ноги. Из-под густого подшерстка высунулись скрытые до этого момента маленькие, сморщенные ручки с четырьмя суставчатыми пальцами, увенчанными острыми загнутыми лезвиями. Я истошно, до хрипа закричала, но в ушах по-прежнему царила мертвая тишина — я снова не услышала себя. Чего нельзя было сказать об этом выродке. Совершенно не реагируя на мои крики и попытки отпихнуть его, существо лишь уродливо оскалилось. Шерсть на его продолговатом, вытянутом черепе плавно разошлась в стороны, точно театральные кулисы, обнажая пасть. Его зубы не имели ничего общего с челюстями известных науке хищников: это были идеально ровные, часто посаженные и остро выточенные треугольники из пожелтевшей кости. Зловещая, безумная улыбка растянулась во всю ширину морды, делая его похожим на инфернального Чеширского кота.

Напоследок одарив меня этим оскалом, монстр резко отдернул лапы и с оглушительным, тяжелым грохотом бросился под табурет. Мне показалось, что намертво прикрученные к полу металлические ножки ходили ходуном под весом этого создания, невзирая на то, что сверху сидела я.

И всё стихло. Вновь воцарился беззвучный покой. Пересилив тошнотворный страх, я низко согнулась, рискуя потерять равновесие, и заглянула под сиденье. Там было пусто. Я лихорадочно осмотрела каждый угол тесной камеры в поисках малейшего движения, но обстановка оставалась неподвижной и мертвой. Я пребывала в полном замешательстве, не понимая, что это было — изощренная галлюцинация воспаленного ума или осязаемая реальность.

Приняв исходное положение, я надолго погрузилась в тяжелые думы. Нижняя губа мелко подрагивала, зрачки расширились от выброса гормонов. Я принялась судорожно переплетать забинтованные пальцы, намеренно надавливая на свежие ожоги. Острая, пульсирующая боль от этих прикосновений парадоксальным образом возвращала мне рассудок, даря спасительное чувство реальности.

Я не находила логических объяснений происходящему. Включилась защитная стадия отрицания, которая заставила мой мозг поверить в самые худшие теории: что я нахожусь не просто в каком-то фильтрационном лагере, а в секретной экспериментальной лаборатории, в чьих застенках и появилось на свет это генетическое чудовище. Но интуиция подсказывала — что-то в этих рассуждениях в корне неверно…

Между тем темнота вокруг продолжала стремительно сгущаться. Поначалу мне почудилось, что лампа под потолком просто барахлит, но реальность оказалась хуже — источник света с равными интервалами неумолимо терял свою мощность, погружая комнату в кромешный мрак.

К горлу подступил удушливый, леденящий комок. Начиналась паническая атака.

Я слишком хорошо помнила свой первый раз. Это случилось дома, глубокой ночью. Я допоздна читала книгу втайне от бдительных родителей — точнее, уже перелистывала последние страницы. Роман был в жанре суровой антиутопии, но финал оказался нетривиальным, оборванным на полуслове, словно требующим обязательного продолжения и раскрытия покалеченных судеб героев.

Когда я закрыла переплет и собралась лечь спать, в густой темноте спальни, под влиянием роящихся в голове тревожных мыслей, меня внезапно настиг первобытный ужас. Он ворвался в сознание так стремительно и мощно, что я не успела выставить ментальный щит. Легкие сковало, я начала задыхаться, из глаз непроизвольно хлынули горячие слезы. Ломая ногти, я распахнула окно и долго сидела на подоконнике, жадно глотая прохладный ночной воздух, мочила кусок ткани ледяной водой и исступленно протирала лицо. В тот миг мне искренне казалось, что я умираю. Было невыносимо страшно.

Поняв, что удушье не проходит, я принялась наощупь пробираться на кухню, где в одном из верхних шкафов пряталась семейная аптечка. В обычной жизни я всеми силами избегала приема любых медикаментов, свято веря, что молодой организм и сильный иммунитет обязаны самостоятельно справляться с любым недугом. Я не пила банальное обезболивающее, а уж тем более психотропные или успокоительные средства, но сейчас шла именно за ними.

Холодный свет луны блекло освещал мой путь. Я бесшумно раздвинула тяжелые шторы на кухне. Заветный шкафчик примыкал к боковой стене прямо возле оконного проема. Лекарств внутри оказалось огромное количество: блистеры и коробки были разбросаны в хаотичном беспорядке, и скудного лунного сияния явно не хватало, чтобы разобрать мелкий шрифт показаний к применению или названий на упаковках.

Стойко вынося эту внутреннюю агонию, я перерыла полки и отправилась к другому стеллажу, где хранился маленький ручной фонарик. Но удача отвернулась от меня: батарейки внутри почти полностью разрядились, и прибор светил тускло, с постоянными перебоями. Кое-как мне удалось идентифицировать два блистера с известными названиями сильных седативных средств. Однако профессиональная дотошность побудила меня досконально изучить аннотацию, и единственное, что я в панике не смогла разобрать в мерцающих лучах — это точную дозировку. Боясь сделать себе только хуже и вызвать опасную передозировку, я дрожащими руками извлекла и выпила всего одну капсулу.

Мне никогда в жизни не было так плохо. Я едва сумела проглотить несчастную таблетку из-за вставшего поперек горла спасительного кома. Тот приступ длился долгие, мучительные тридцать минут. Всё это время я действовала в абсолютном одиночестве, отчаянно стараясь не разбудить родителей и не показаться слабой. Так прошла моя первая паническая атака.

На моей памяти за всю жизнь я пережила всего две такие вспышки. Сейчас, в этой проклятой камере, неумолимо начиналась третья. Симптомы были идентичными, страхи — такими же глубокими, но привыкнуть к этому адскому чувству беспомощности было невозможно…

Глава 13

По моим самым скромным подсчетам, в этой камере я коротала уже четвертый — или начало пятого дня.

Паническая атака настигла меня в самый неподходящий момент. Окончательно потеряв контроль над собственным разумом, я так и не сумела подчинить себе предательски ослабевшее тело. Дикая тахикардия на фоне критически подскочившего давления спровоцировала сильное носовое кровотечение и острую, стреляющую боль в ушах. Разрушительное воздействие инфразвука привело к тотальному нарушению функций внутренних органов, а главное — легких. Нехватка кислорода и судороги окончательно подкосили меня, и я рухнула с табурета прямо вниз.

Окровавленные, сорванные пальцы бессильно разжались, и дрожащее тело повалилось вперед. На долю секунды мне наивно показалось, что благодаря смене позы и распрямлению спины я наконец-то смогу вздохнуть полной грудью. Но это сладкое заблуждение мгновенно испарилось, стоило мне лицом к лицу столкнуться с раскаленной добела поверхностью пола.

Я упала на бок. Раскаленная железная проволока напольной стяжки прошла сквозь мою плоть, словно через кусок мягкого масла. С диким шипением металл застрял где-то в глубоких слоях голени и намертво впился в кость локтя, на который я инстинктивно попыталась опереться, чтобы удержать тело на весу.

В камере раздался мой истошный, нечеловеческий вопль. Вместе с этим криком пришло жуткое ощущение лопнувших барабанных перепонок — но зато сквозь пульсирующую боль в уши со свистом вернулись звуки.

В нос мгновенно ударил тошнотворный, едкий запах горелой плоти и паленых волос. И в этот самый момент — момент моего абсолютного отчаяния, беспрерывных слез и немых мольб — глухая железная дверь камеры наконец с грохотом распахнулась…

Ко мне, ломая шаг, бежал Хельвед. Позади него маячили двое вооруженных конвоиров. Обернувшись к ним на ходу, ёкай яростно закричал:

— Чего уставились, идиоты?! Срочно зовите дежурного врача и тащите сюда носилки! Готовьте операционную, живо!

Сознание стремительно покидало меня, мир вокруг расплывался в багровых тонах. Я из последних сил удерживала тело в положении судорожной планки. Проходящий подо мной электрический ток нещадно обжигал открытый участок живота, но самих ожогов я уже практически не чувствовала — конечности полностью онемели, превратившись в чужеродный груз.

— У тебя сильнейший болевой шок, но, пожалуйста, не отключайся! Слышишь меня? Скоро боль пройдет, — хрипло проговорил Хельвед, опустившись рядом на колени и легонько ударяя меня ладонью по щекам, чтобы хоть как-то взбодрить.

В комнату, тяжело дыша, влетел доктор. Это был пожилой, крайне щупленький мужчина с миниатюрным пенсне на кончике носа, аккуратной лысиной посреди головы и густыми седыми бакенбардами. Его белоснежный медицинский халат, надетый в спешке, не был застегнут ни на одну пуговицу; он явно был велик старику — плечи уныло провисали, а подолы волочились по грязному полу. Темные брюки были небрежно подвернуты вверх, доктор шёл, забавно колыхаясь в огромных ботинках, которые ему, судя по всему, выдали прямо у входа в блок. Разумеется, обувь оставалась незашнурованной.

«Вот почему их не бьет разрядами… У них специальная обувь с толстой диэлектрической подошвой», — вяло подумала я.

Еще больше меня потрясло то, что старик не скрывал своего лица под маской.

— Доктор, как ей помочь? Как её вытащить? — с нескрываемым, живым переживанием в голосе спросил демон.

Старичок опустился на корточки, придерживая полы халата подальше от пола, и принялся бегло осматривать мои раны.

Тонкая струйка крови, беспрерывно бегущая из носа, теперь смешивалась на подбородке с холодным потом. Но мне хотя бы стало немного легче от того, что инфразвук и проклятый ток наконец-то отключили. В камере вспыхнул полноценный, яркий свет, а из открытого дверного проема внутрь стал проникать прохладный, чистый воздух, который хоть немного перебивал удушливый запах горелого мяса.

— Вы вовремя выключили систему, пол уже начинает остывать, — деловито заговорил доктор, поправляя пенсне. — Её нужно высвободить прямо сейчас, сию секунду! Иначе раны остынут, и она намертво прилипнет к металлу стяжки. Придется действовать жестко. Начнем одновременно: я аккуратно потяну за руку, а вы, молодой человек, высвобождайте ногу.

Врач осторожно обошёл меня, встав со стороны спины.

— Мисс, ухватитесь вашей здоровой рукой за мое предплечье и позвольте мне взять вашу вторую ладонь.

Хельвед устроился с противоположной стороны.

— Дыши глубже, Эмма. Будет очень больно, — едва слышно прошептал он мне на ухо.

— На счет три, — скомандовал старик. — Один…

Я судорожно зажмурилась до боли в глазах и изо всех сил втянула живот.

— Два…

Перед закрытыми веками бешено заплясали неоновые огоньки, шоковое оцепенение начало медленно отступать, обнажая чистую, первобытную боль.

— Три!..

Хельвед резко потянул меня на себя, одним мощным рывком поднимаясь из полуприседа в полный рост. Его ладонь намертво обхватила мою лодыжку. Он рванул с такой колоссальной силой, что хрупкому доктору даже не пришлось прикладывать встречных усилий со своей стороны.

Опустив взгляд на собственную ногу в это мгновение, я до крови закусила губу и мертвой хваткой впилась ногтями в плотную ткань рукава доктора. Я просто не могла не смотреть…

Моя кожа на голени была буквально разорвана в клочья. Из глубоких квадратных ран, оставленных стяжкой, с влажным треском выходили железные прутья, унося с собой обугленные кусочки человеческого мяса. Кожа вокруг закоптилась дочерна, в некоторых местах она свернулась уродливыми валиками, а где-то мгновенно набухли водянистые волдыри. Крови, как ни странно, было немного — она толчками хлынула только в момент извлечения проволоки, поскольку остальные мелкие сосуды были наглухо прижжены раскаленным металлом.

Сложно было с ходу определить, где дела обстоят хуже: на многострадальной голени или на локте. Рука всё это время находилась в судорожно согнутом состоянии, и я понятия не имела, какие связки повреждены, однако после освобождения мне так и не удалось разогнуть её. Место ожога нестерпимо жгло. Сквозь обугленные до коричневой корки края раны отчетливо виднелась обнаженная, сероватая костная пластина локтевого сгиба.

Хельвед бережно, словно хрустальную вазу, поднял меня на руки. Доктор тут же принялся раздавать строгие приказы подоспевшим санитарам, попутно помогая уложить меня на брезентовые носилки.

— Термический ожог четвертой степени, — на ходу диктовал старик. — Пораженный участок голени — около пятидесяти сантиметров, локтя — десяти. Степень погружения проволоки в мягкие ткани — от одного до полутора сантиметров в глубину. Ожог сопровождается глубоким некрозом кожи с вовлечением костных структур. Требуется экстренная операция!

Бесконечная паутина больничных коридоров замелькала перед глазами. Скорость была бешеной, счет шёл на секунды. И всё это время мой надзиратель ни на мгновение не отпускал мою руку, крепко сжимая ладонь.

Носилки с разгону врезались в двойные двери уже знакомой мне хирургической палаты. Внутри нас во всеоружии ожидали еще трое специалистов.

— Потребуется проведение свободной кожной пластики с использованием аутотрансплантата, — скомандовал Добрый Доктор, оглядев масштабы катастрофы. — Донорский лоскут берем с ягодиц.

— Посторонним немедленно покинуть операционную! — пронзительно взвизгнула медсестра в стерильной маске и шапочке.

Хельвед в последний раз нежно огладил мои пальцы, прежде чем выпустить их и скрыться за массивной дверью.

— Рана хорошо иссечена и ограничена, подготавливаем выкройку трансплантата. Дайте наркоз!

— Вы отлично держались, мисс. Теперь можете спокойно отдохнуть, — мягко произнес над ухом знакомый старческий голос.

Медсестра плотно накрыла мое лицо ларингеальной маской. Глубокий вдох — и я провалилась в спасительное небытие.

Меня поместили в изолированную одиночную палату, чтобы исключить малейший риск инфицирования свежих швов. Оперирующий хирург оказался первым, кого я увидела, едва открыв глаза после тяжелого сна.

— Доброе утро, мисс. Как ваше самочувствие? Может, вы чего-то хотите?

— Воды… Пожалуйста, — прохрипела я и сама испугалась собственного голоса. Он звучал невероятно глухо, грубо и надсадно, словно я молчала несколько долгих лет.

Заметив мою панику, врач поспешил успокаивающе улыбнуться: — Острая дегидратация организма и потеря жидкости — это вполне естественное следствие воздействия глубокого наркоза, а также длительного предоперационного голодания, связанного с вашим… экспериментом. Сильные обезболивающие, которые мы вам вводим, тоже изрядно влияют на водный баланс. К тому же у вас критически снижен уровень глюкозы. Но как бы страшно всё это ни звучало, главная новость в том, что операция прошла успешно. Ближайшие сутки уйдут на первичную адаптацию. Мы пересадили здоровый пласт кожи с ягодицы на голень и поврежденный локоть. Пожалуйста, ни в коем случае не пытайтесь снимать повязки и не вздумайте чесать раны. На руках, кстати, тоже. Вам необходимо выпивать не менее двух — двух с половиной литров чистой воды в день. Ваш надзиратель уже распорядился на этот счет, бутылки будут регулярно доставлять прямо к вам в комнату.

— Вы хотели сказать — в камеру. Мы ведь здесь обычные подопытные крысы, — ядовито выплюнула я, кривя губы от боли.

— Только не для меня, дитя, — мягко возразил старик. — Пускай у меня и нет выбора, здесь я просто честно выполняю свою работу. Вредить вам — значит усложнять жизнь самому себе.

— Скажите… почему вы такой? Почему вы единственный ходите без этой уродливой маски, не скрываете лица? Что вас здесь вообще держит?

Доктор тихо, беззлобно рассмеялся, отчего его седые бакенбарды забавно зашевелились.

— Как много вопросов. У тебя, маленькая мисс, ярко выраженная тяга к знаниям и к жизни. Прошу тебя, не потеряй её в этих стенах. Понимаешь… я слишком стар и слаб, чтобы пытаться бежать отсюда. Мне даже не платят жалования, поскольку организация полностью содержит меня здесь, на всем готовом. Изначально меня держало здесь нахождение моего внука… Теперь же я просто привык. Я отчетливо понимаю: если я уйду, число погибших ребят возрастет в разы. Каким бы жутким ни было это место, чем бы здесь ни промышляли, если твои уникальные навыки востребованы — ты останешься и будешь полезен. А скрываться мне нет никакого смысла, да и неудобно это — носить глухую маску на всё лицо. Она банально снижает производительность во время тончайших хирургических манипуляций. А насчет того, почему во мне осталось это… Человечность, видишь ли, способна выжить даже тогда, когда ты сам на себе ставишь крест. Уверяю, я знаю, о чём говорю — у меня неоперабельный рак. Я могу умереть в любой момент, мои ассистенты ловят каждое мое движение во время операций, но адекватной замены моему опыту у них пока нет.

Дверь палаты осторожно приоткрылась, в щель заглянула медсестра.

— Сэр, к подопытной пришёл посетитель. Разрешите впустить?

«Видимо, далеко не во всех сотрудниках жива человечность, раз они продолжают называть нас "подопытными"», — мысленно резвилась я.

— Ты кого-то ждешь? — добродушно подмигнул мне дедуля.

— Конечно, — в тон ему усмехнулась я.

— Хочешь его увидеть?

От этого простого вопроса я внезапно занервничала и принялась здоровой рукой судорожно перебирать край больничного одеяла.

— Думаю… да.

— Вот и славно, девочка. Впустите его.

Врач поднялся со стула в тот самый момент, когда Хельвед переступил порог палаты.

— Можно последний вопрос? — крикнула я вдогонку удаляющемуся старичку. Он обернулся у самого выхода. — Как вас зовут на самом деле?

— Называй меня просто Добрый Доктор. До встречи, маленькая мисс.

Шутливо, по-актерски откланявшись, он вышел, уводя за собой излишне любопытную медсестру.

Хельвед под моим тяжелым, испытующим взглядом неуверенно замер у порога, а затем медленно приблизился к постели. Я слегка похлопала ладонью по матрасу рядом с собой, приглашая его сесть. Поняв жест, ёкай аккуратно опустился на край кушетки.

Первые секунды тянулись невыносимо неловко. Никто из нас не решался нарушить воцарившуюся тишину первым. Наконец парень негромко откашлялся и заговорил:

— Как ты?

Его голос звучат непривычно тихо, а интонация казалась странно смешанной — словно он одновременно испытывал и глубокое сомнение, и мальчишеское смущение.

— Нормально.

Снова повисло тяжелое молчание. «Надо сказать что-то еще. Думай, Эмма, иначе он просто встанет и уйдет! Спроси что-то действительно важное…»

— Значит… у вас специальная обувь для защиты от высоких температур и тока? — выпалила я.

«Гениально, Эмма! Браво! Самый "важный" вопрос в твоей жизни».

— Да, — Хельвед слегка расслабился. — Мы надеваем полное защитное обмундирование, когда выносим тела из комнат. Тебе крупно повезло, что ты была еще жива, когда мы открыли дверь.

— А как ты вообще понял, что я ранена? Что я упала на пол?

— Вообще-то, никак, — он смущенно потер затылок. — Я же говорю, тебе просто повезло. Камера абсолютно герметична в плане звукоизоляции, из коридора тебя бы никто не услышал при всем желании. Просто я решил прервать твой эксперимент досрочно. Так как это был финальный день и до официального завершения оставалось всего пара часов, руководство разрешило мне закончить досрочно.

Он низко опустил голову. Плотный черный капюшон послушно скользнул назад, оголяя густые каштановые волосы. По чисто выбритым вискам тянулась тонкая кожаная веревка, удерживающая маску и туго затянутая на затылке. Волосы парня слегка вились на концах и на вид казались невероятно ухоженными и мягкими. Я поймала себя на дикой, абсурдной мысли, что отчаянно хочу прикоснуться к ним пальцами. А еще сильнее хочу дернуть за этот узел и наконец-то сорвать с него маску.

— На самом деле… я неотрывно следил за тобой, — после долгой паузы тихо добавил он.

— Ты звала меня, Эмма.

— Как ты узнал? — я похолодела. — Я что, говорила это вслух?

— Я тайно установил в твоей камере скрытый микрофон и камеру ночного видения.

Я судорожно сглотнула вязкую слюну. «Боже… Что именно он слышал? Как я бредила и пела? Смотрел, как я секунда за секундой получала ожоги? Видел, как я столкнулась с тем жутким существом? Как задыхалась от панической атаки?..»

— Скажи… что ты там увидела в темноте? — Хельвед внимательно всмотрелся в мое лицо. — Наблюдая за тобой в ту ночь, я в какой-то момент едва не уснул, но мое внимание к монитору привлекли странные помехи — камера то и дело шла рябью и отключалась. Пока я лихорадочно разбирался, в чем поломка, связь восстановилась. И я увидел, как ты вся трясешься в неестественной позе, исступленно царапаешь собственные колени до крови и с ужасом смотришь куда-то вниз, под табурет…

— Что?.. — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Он с глубоким сочувствием посмотрел на меня — я поняла это по тяжелому, прерывистому вздоху сквозь прорези маски.

— Этого просто не может быть! Я отчетливо видела в комнате какую-то шерстяную тварь! Это чудовище сидело у моих ног и полосовало мне кожу когтями!

— Эмма, послушай меня, это не так, — он аккуратно, но настойчиво взял меня пальцами за подбородок, заставляя заглянуть в свои скрытые глаза. — У тебя была мощнейшая, пугающе реалистичная галлюцинация. Никакого монстра в камере не было и быть не могло, иначе бы он мгновенно сгорел там от колоссального напряжения на полу. Скажи, его хоть раз ударило током?

— Н-нет…

— Вот в этом и кроется ответ. Его физически не существует. Это закономерные последствия длительной бессонницы, депривации и тотального переутомления нервной системы, о которых я тебя честно предупреждал перед началом.

— Ты… ты тоже видел подобное? Правда? — с отчаянной мольбой в голосе спросила я, цепляясь за его рукав. — Мне казалось, что я окончательно схожу там со ума. Скажи, что я не одна такая безумная! Вы ведь именно этого добивались, да? Это и есть главная цель вашего проклятого эксперимента — полностью сломать нашу психику?!

— Ты и впрямь далеко не первая, кто сталкивается с подобным, — глухо отозвался Хельвед. — Другие наблюдатели рассказывали о своих подопытных страшные вещи. В некоторых камерах творился самый настоящий ад: люди напоминали диких одержимых, кричали, бились о стены. Большинство из тех, кто погиб, умерли вовсе не от разрядов тока, а от умышленного самоповреждения в бреду…

— Сколько… сколько человек скончалось? — тихо спросила я.

— Ваша первая группа понесла потери в пять человек. Выживших осталось всего тридцать два.

— Первая группа… Значит, есть и вторая. Конечно… Бети! Ей там ни за что не выжить, она же хрупкая!

— Ты не можешь знать этого наверняка, — отрезал парень. — У неё опыт вынужденной бессонницы явно побогаче твоего. Знаешь, сколько ночей ей пришлось коротать в своей жизни — либо скрываясь от припадков собственной матери, либо просыпаясь по первому её безумному слову…

— Откуда… откуда ты всё это знаешь про неё?!

— А ты думаешь, за вами всеми не велась плотная слежка до того, как вы попали сюда? Наша организация отобрала каждого из вас далеко не случайно. Все вы идеально подходите под строго определенные параметры.

Хельвед резко поднялся на ноги. Черный капюшон окончательно соскользнул на спину, и парень нервным, заученным движением поспешил вновь накинуть его на голову, скрывая волосы.

— Что ж, сегодня у тебя законный разгрузочный день, тревожить тебя больше никто не будет. Но ровно через неделю начнутся твои полноценные тренировки.

— Но моя кожа физически не успеет прижиться за такой срок! Швы еще совсем свежие!

— Считай, что ты попала в элитную армию, Эмма, а ты — боец на поле жесткой битвы. Отлеживаться в теплом госпитале тебе никто не позволит, если надо — будешь ковылять на одной ноге. Степень физической нагрузки будет увеличиваться строго по мере заживления тканей.

— В чем вообще состоят эти тренировки?

— Оставь лишние вопросы. Отдыхай, — жестко бросил он и стремительно вышел из палаты.

Последующие дни тянулись невыносимо, непосильно долго. Врачи категорически запрещали мне покидать пределы изолированного бокса. Бети я больше не видела, и было по-настоящему страшно даже гадать, через какой ад она проходит прямо сейчас в застенках экспериментального блока.

«Удивительно… Наверное, во мне впервые за долгие годы проснулось искреннее сострадание к чужим людям. До попадания сюда я была настолько асоциальной и замкнутой, что мне было абсолютно плевать, что творится в жизнях окружающих, да и во всем мире в целом. Главное теперь — чтобы эта внезапная привязанность к Бети не сделала мне только хуже».

Вся моя больничная постель была постоянно смята: я спала крайне беспокойно, часто просыпаясь в холодном поту от кошмаров. Каждую ночь послеоперационные боли становились всё невыносимее. Дежурные медики регулярно кололи мне сильные анальгетики, но по ощущениям они практически перестали помогать — организм стремительно привыкал к химии. В первые трое суток после хирургического вмешательства я и вовсе слегла с изнуряющей температурой под тридцать восемь градусов.

— Не переживай так, ты обязательно поправишься. Это всего лишь естественная реакция иммунной системы на чужеродное вмешательство, скоро организм примет новую кожу как родную, — мягко успокаивал меня Добрый Доктор во время утренних обходов.

Когда я в первый раз увидела свою обнаженную ногу во время перевязки, мне стало невыносимо грустно. Я впервые в жизни искренне пожалела саму себя, было до слез обидно видеть части собственного тела в таком изуродованном, жалком состоянии. Я никогда не была изнеженной девчонкой и в каком-то смысле даже соглашалась с известной поговоркой о том, что «шрамы украшают», но это явно был не мой случай.

Голень непрерывно горела и сильно опухла, в некоторых местах образовались обширные иссиня-черные гематомы с подкожными кровоподтеками. Донорский пласт кожи с ягодиц был наглухо закреплен на ноге металлическими медицинскими скобами, а на локте — грубыми хирургическими швами. Из-за такого хаотичного разброса болезненных очагов лежать в постели было неприятно абсолютно в любой позе, поэтому, смирившись с тем, что обычные обезболивающие меня не берут, врачи стали давать мне мощные снотворные. В локтевой сгиб был установлен специальный пластиковый дренаж для выведения скапливающегося экссудата, а сами швы и плотный бинт были затянуты настолько туго, что полностью распрямить руку я физически не могла.

Радовало во всей этой ситуации хотя бы то, что в местной столовой тем подопытным, кто сильнее всего пострадал во время испытания, выдавали двойную порцию — для ускоренной регенерации. Оказалось, что мы с Лиамом были в одной группе. В ходе эксперимента парня преследовали жуткие галлюцинации с пауками, поскольку он с детства страдал тяжелой формой арахнофобии.

— Бегающие по полу неоновые огоньки тока казались мне их светящимися спинками, — тихо рассказывал он мне за обедом, бездушно ковыряя вилкой в тарелке. — Они были повсюду, Эмма. Я был зажат в кольцо, натурально слышал их непрерывное шевеление, и это сводило меня с ума… Мерзкий звук тысяч крошечных лапок, перебирающих в твою сторону по бетону…

В ходе этого безумия Лиам получил глубокие ожоги ступней второй степени, поэтому сейчас в столовой сидел не на обычном стуле, а в инвалидном кресле. Выглядел он из рук вон плохо: лицо хмурое, осунувшееся, взгляд задумчивый и пустой.

— Тоже непрерывно переживаешь за Бети, — высказала я скорее как очевидный факт, чем как вопрос.

— Конечно, — глухо отозвался он. — А у тебя… у тебя вообще есть по кому искренне скучать там, за пределами этой проклятой клиники?

— На ум приходят только родители.

— Ну, в нашей ситуации это применимо практически ко всем. А есть ли у тебя дома еще хоть одна живая душа?

— Только кошка Альма… Но я понятия не имею, удалось ли ей выбраться из нашего горящего дома в ту ночь. А даже если она сбежала — высока вероятность, что она уже погибла на улице от голода и дикого холода. Ты, наверное, можешь меня понять… У тебя самого были домашние питомцы?

Лиам грустно усмехнулся, его взгляд унесся куда-то в прошлое.

— Была в детстве собака… Порода такса, звали Розетта, но мы ласково звали её просто Рози. Невероятно умное, преданное и послушное существо. Летом я часто выходил с ней во двор на детскую площадку погулять. У неё был старый резиновый мячик, который она просто обожала повсюду таскать за собой, иногда даже мне не отдавала — любила его так, словно это был её собственный ребенок. И вот как-то раз я слишком сильно и далеко швырнул этот мяч, и он случайно выкатился через кусты прямо на проезжую часть. А Рози… Рози всегда беспрекословно добивалась своей цели, и в тот момент главной задачей её жизни было принести мне этот несчастный мяч. Сломя голову она бросилась за ним на дорогу, совершенно не обращая внимания на яростный клаксон летящей машины. Помню, как её длинные уши смешно взметнулись вверх от бега… А в следующую секунду её тело с глухим стуком отлетело в сторону, встретившись с тяжелым железным бампером. А мячик… мячик просто покатился дальше и остановился прямо у моих ног. Смерть была мгновенной. Чуть позже я на автопилоте нес её обмякшее тело на руках домой, где несколько часов в обнимку с трупом собаки дожидался возвращения отца с работы…

— И почему в нашей жизни абсолютно всё так ужасно и сломано? — тихо выдохнула я.

— Я бы не стал так категорично утверждать, — Лиам качнул головой. — Наверное, нужно до последнего оставаться оптимистом и благодарить судьбу хотя бы за то, что мы имеем прямо сейчас.

— И что же ты имеешь, находясь в этом концлагере?

— Жизнь, Эмма.

— Надолго ли?..

После этого удручающего диалога мы оба синхронно уткнулись в свои тарелки. Местные стены словно целенаправленно выцепляли из глубин памяти самые мрачные, болезненные воспоминания, на корню блокируя любое проявление счастья.

Хельвед не появлялся на моем горизонте всю неделю моего условного «отдыха». В столовую меня теперь сопровождал другой, совершенно незнакомый надзиратель. Про себя я окрестила его Тенью. Мужчина был патологически молчалив, никогда не отвечал на мои реплики и не шёл ни на малейшие уступки в бытовых просьбах. Он почти никогда не прикасался ко мне, а во время обедов ел на удивление мало и медленно, так что я без проблем успевала расправиться со своими двойными порциями.

— У него начисто отрезан язык, так что можешь даже не распинаться — он тебе не ответит, — вальяжно пояснил мне как-то раз надзиратель Бети, сидевший за соседним столом. Вместо того чтобы добросовестно следить за своей подопечной по камерам, этот тип нагло прохлаждался в общей столовой, вдоволь набивая свой огромный живот.

— Как это произошло? — нахмурилась я.

— Он заслужил это суровое наказание из-за грубейшего нарушения внутренних правил Джагер. Вершители Судеб проявили неслыханную милость исключительно за его былую долгую службу. На их месте я бы эту шкуру просто пристрелил без лишних разговоров.

Я заметила, как стоящий рядом со мной Тень до побелевших суставов стиснул кулаки.

— А не тебя ли, ублюдок, буквально на днях избили до полусмерти за наглую попытку нападения на меня? — громко, с явной угрозой в голосе съязвила я, намеренно выделив интонацией последние слова. — На твоем месте я бы держала язык за зубами, а свои грязные руки — при себе. На месте Вершителей Судеб я бы тебе его уже отрезала.

«Он не посмеет тронуть меня здесь, при камерах и свидетелях. А заступившись за Тень, я имею отличный шанс обрести в этих стенах молчаливого, но верного союзника».

И я оказалась чертовски права, когда дала жесткий отпор этому высокомерному мерзавцу. Тень действительно стал относиться ко мне куда более лояльно и мягко: он терпеливо помогал мне привыкать к тяжелому деревянному костылю, а когда приходилось передвигаться без него — аккуратно подавал свою крепкую руку. Он даже без лишних слов выходил из душевой комнаты, позволяя мне помыться в абсолютном одиночестве, и то же самое касалось туалета. Я, в свою очередь, никогда не торопила его во время трапез, прекрасно видя, как тяжело ему справляться с твердой пищей без языка, особенно при глотании.

Однажды во время обеда он незаметно протянул мне крошечный клочок бумаги. На нем аккуратным почерком было выведено всего одно слово: «Эриксон». Поймав мой недоуменный взгляд, Тень едва заметным кивком указал в сторону надзирателя Бети.

— Значит, этого подонка зовут Эриксон… Спасибо, теперь буду знать, — тихо поблагодарила я.

— Чего это вы там милуетесь, а? — внезапно крикнул Эриксон через два стола от нас. До этого он вальяжно сидел, закинув ногу на ногу, но теперь поднялся и медленным, развязным шагом направился к нам. — Ты бы его еще с ложечки покормила, сердобольная, — ухмыльнулся он, обращаясь ко мне, а затем резко повернулся к моему сопровождающему: — А ты, калека… смотри, как бы высшее руководство случайно не узнало о твоих слишком нежных отношениях с подопытным материалом. Уверен, их это изрядно огорчит. До боли знакомая ситуация, не находит на тебя дежавю, а?

Вены на шее Тени мгновенно набухли от ярости, он резко вскочил со своего места, опрокинув тяжелый металлический стул с оглушительным грохотом, и мертвой хваткой схватил Эриксона за шиворот. Тот лишь нагло оскалился прямо ему в лицо:

— Что, не можешь ничего ответить? Проглотил язык? Или боишься, что эту девку настигнет абсолютно та же участь, что и предыдущую?

После этих слов Тень медленно, бессильно опустил руки. В этот миг он выглядел по-настоящему уничтоженным и ничтожным. С каждым новым пересечением с Эриксоном он стремительно терял остатки своего титанического терпения. Накопленная за долгие годы глухая злоба никак не могла найти законный выход, но беспощадно рвалась наружу. И вот однажды вечером, в тишине моей одиночной палаты, он наконец решился на полное откровение.

Заведя меня в комнату после ужина, он плотно притворил за собой дверь, воровато огляделся и достал из-под своей форменной накидки несколько сильно смятых листов бумаги, протянув их мне вместе с огрызком карандаша. Я разгладила листы на коленях и принялась читать:

«Не пытайся узнать моего настоящего имени, я его больше не заслуживаю. В скором времени я собираюсь окончательно отомстить Эриксону и раз и навсегда освободить себя от этих многолетних мучений. Ты должна четко понимать, почему я так поступаю. Несколько лет назад в нашу организацию на обучение прибыла молодая девушка. На тот момент столь жестокие эксперименты, как над вами, еще не проводились, а у наблюдателей были не "подопытные", а официальные ученики, последователи. Нашей главной задачей было воспитать их по нашему образу и подобию для полноценной замены в будущем. Она была невероятно усердной, с сильным, несгибаемым характером — очень похожа на тебя. Но она совершенно не понимала, на что себя обрекает и на кого на самом деле работает. И я во что бы то ни стало решил защищать её от этого дерьма. Я полюбил её. И это, разумеется, не осталось незамеченным. Любые романтические отношения среди сотрудников Джагер строжайше запрещены — это критически понижает работоспособность, а наличие привязанности в нашей структуре приравнивается к слабости.

Помимо теоретического обучения в лабораториях, ребята обязаны были ежедневно тренировать силу духа и тела. Несколько раз в год устраивались показательные сражения на арене для демонстрации навыков. Ей, как единственной девушке в потоке, было невыносимо тяжело, но она всегда искусно держала маску непоколебимости. Выбор соперника на турнире всегда определялся вслепую — тянули жребий. То же самое было и с выбором оружия. И вот ей выпал воспитанник Эриксона, а в качестве оружия — боевые кинжалы. Мне было физически больно наблюдать за этим жестоким сражением из ложи. В какой-то момент я просто не выдержал, потерял контроль и выбежал прямо на арену, чтобы силой прекратить эту бойню. Но мое глупое действие роковым образом отвлекло её… В эту секунду кинжал противника глубоко полоснул её прямо по горлу. Я заметил эту страшную рану, только когда сам оказался рядом и она обессиленно упала мне на руки, заливая всё вокруг кровью. А Эриксон… этот ублюдок хладнокровно добил её через пару минут прямо у меня на глазах, сославшись на правила боя.

Позже выяснилось, что он лично подговорил мальчишку, детально показав ему, какие именно удары гарантированно станут смертельными ради стопроцентной победы его подопечного. Это было строжайше запрещено, но благодаря влиятельной семье Эриксона всё в итоге списали на мою трагическую ошибку и вмешательство в поединок. В качестве наказания меня приказали казнить, однако Вершители Судеб умалили приговор и просто начисто отрезали мне язык — чтобы я вечно молчал о том, что случилось на самом деле. С тех пор у меня больше не осталось друзей среди коллег, со мной полностью перестали разговаривать и даже есть за одним столом. Я стал абсолютным изгоем. Но и этого Эриксону показалось мало — он продолжал изощренно издеваться надо мной каждый день, а с твоим появлением в блоке стал при каждой встрече намекать на мой прошлый проступок. Твой личный надзиратель, Хельвед… я отчетливо вижу в нем самого себя прежнего. Однако и ему тебе ни в коем случае не стоит слепо доверять. Его появление в Джагер было слишком неожиданным для всех. Несколько лет назад Вершители Судеб привели с собой в штаб маленького мальчика. Все поначалу думали, что это их законный сын, но всё оказалось иначе. Это лично отобранный ими воспитанник, прямой наследник и правая рука Королевы. А сейчас он — наш главнокомандующий и главный ответственный за проведение всех этих жестоких экспериментов. В частности, Хельвед является их непосредственным создателем…»

— Хельвед… сам разработал эти опыты? — тихо спросила я, чувствуя, как сердце на мгновение буквально замерло в груди. — Вот, значит, почему он настолько досконально знает их изнутри и постоянно консультирует меня насчет того, что нас ждет и как выжить…

«Может ли быть так, что он сам когда-то в детстве прошёл через весь этот ад?..»

— Можно задать тебе еще несколько вопросов? — повернулась я к мужчине.

Присев рядом со мной на край кровати, Тень повернулся спиной к прикроватной тумбочке, взял карандаш и, быстро перевернув исписанные страницы на обратную сторону, размашисто начертал: «Да».

— Подскажи, почему некоторые сотрудники здесь носят абсолютно одинаковые маски, а у других они совершенно разные и уникальные?

Тень быстро забегал грифелем по бумаге: «Маски в Джагер официально означают твое текущее положение в иерархии организации. Они напрямую соотносятся с внутренней силой их носителя. Чаще всего это маски различных животных. Чем сильнее и опаснее зверь, чем более высокое положение он занимает в дикой цепи питания, тем больше авторитета и реальных возможностей у его хозяина. Редкими исключениями являются маски человеческих черепов или мифических существ — как у твоего надзирателя. Костяные маски черепов у рядовых сотрудников носят те, кто позорно терял кого-то из своих подчиненных во время миссий; таких людей в штыки презирают за некомпетентность. Однако маски-черепа наших Короля и Королевы, наоборот, безумно почитают — для них потери сотрудников являются обыденностью, а каждая унесенная жизнь — лишь очередной шаг на пути к глобальной цели. Я сам когда-то с гордостью носил маску благородного оленя…»

— А маска Хельведа? Что она значит?

«У мифических существ в Джагер своя отдельная, высшая иерархия. Они стоят на голову выше всех обычных животных, но, разумеется, на ступень ниже Коронованных особ».

— А как все эти маски в итоге отразятся на нас? Зачем нам вообще знать чужую силу?

Тень на секунду задумался, а затем твердо вывел: «Вы — принципиально новое поколение. Вас воспитывают совершенно не так, как предыдущие потоки. Намного более жестоко и бескомпромиссно, поскольку на вас возлагают колоссальные надежды. Тем не менее вы уже являетесь частью организации — её будущие элитные работники, выпускники и профессиональные убийцы, тайно служащие скорее не конкретному государству, а отдельным теневым деятелям. Точно так же, как и у всех нас, в скором времени у каждого из вас появится своя собственная маска».

— И за что именно она дается? — с придыханием спросила я.

Тень пристально посмотрел мне прямо в глаза, а затем медленно, четко написал всего три слова: «За убийство человека».

Мои глаза непроизвольно расширились от шока, я испуганно приоткрыла рот, но так и не смогла подобрать нужных слов. В горле мгновенно пересохло.

Тень молча поднялся с кушетки, бережно забрал у меня листки и стал медленно приближаться к двери палаты.

— Постой! — в легком отчаянии негромко выкрикнула я ему вдогонку. — Ты… ты точно всё досконально обдумал? Ты действительно хочешь этого?

Мужчина на секунду замер у самого порога, а затем уверенно, твердо кивнул головой.

— Тогда… тогда я не стану тебя останавливать. Спасибо тебе за всё. За этот короткий промежуток времени ты стал мне по-настоящему дорог. Ты хороший человек.

Тень на мгновение приложил правую руку к сердцу и отвесил мне легкий, уважительный поклон. Уже у самой двери я решилась на последний вопрос:

— Скажи напоследок… а как ты сам вообще изначально попал в эту организацию?

Мужчина вновь достал свои листы, приложил их к стене коридора как к удобной опоре и быстро начеркал карандашом короткую строчку, повернув её ко мне:

«Меня продали».

И тяжелая дверь палаты с глухим щелчком закрылась.

Глава 14

Я беспокойно ждала в одиночной палате, прислушиваясь к звукам за дверью в ожидании суматохи. Одно было ясно: Тень больше не вернется. Что бы он ни сделал с Эриксоном, его поступок расценят как предательство.

Прошёл час, но ничего так и не произошло. Я уже отсчитывала минуты до ужина, однако никто не приходил. Перед самым сном замок щелкнул, и в комнату вошел Хельвед.

Его появление оказалось неожиданным. Обладая новой информацией, я совершенно не знала, как теперь себя вести — этот демон предстал передо мной в совершенно ином свете.

«И как я могла забыть, что он сделал с моими родителями, с моей жизнью… Сумасшедший ублюдок и тиран…»

Внезапная злоба утихла, уступив место тревоге. По поведению мужчины было заметно, что он принёс дурные вести и теперь мучительно обдумывает, как их преподнести.

— Не подбирай слов, скажи как есть.

Глубоко вздохнув, он глухо произнес:

— Подменяющий надзиратель, известный тебе по маске оленьего черепа — Ривен, — приговорён к казни. Приговор приведут в исполнение послезавтра. Сейчас все силы медицинского блока заняты поддержанием жизни надзирателя твоей сокамерницы. Его имя — Эриксон.

— Что Ривен сделал?

— Напал на Эриксона, когда тот шёл в столовую. Затащил его в безлюдный коридор и попытался вырвать язык, попутно разорвав ему рот с правой стороны. Эриксон в тяжёлом состоянии, к утру сюда прибудет его семья. Тебя вызовут для дачи показаний как возможную соучастницу и последнего человека, контактировавшего с Ривеном.

— Как он сам? Что с ним?

— После неудавшегося нападения — его успели заметить и оттащить — Ривен предпринял попытку этим же ножом перерезать себе горло, но его скрутили. Повреждений, опасных для жизни, у него нет. Почему тебя интересует его судьба больше, чем собственная? Тебе ведь тоже грозит опасность.

— Хуже, чем сейчас, уже не будет. Эриксон это заслужил. Хорошо, что когда Бети выйдет, у неё уже будет другой надзиратель.

— Так сильно в неё веришь?..

— Сам же сказал: в плане бессонницы она явно лучше меня справится.

— Будем на это надеяться.

— А тебе какое дело до её жизни?

— Если бы мне было плевать на вас, я бы давно всех расстрелял. Вы еще нужны. Если она продержится, то перейдет на следующий этап эксперимента, и так далее, пока не будет готова. Как и ты.

— О ней есть новости?

— Скорее всего, да, но не думаю, что Эриксон сейчас в состоянии что-то сказать. Если вообще когда-нибудь сможет.

— Ты сказал, Ривена казнят. Как именно?

— Способ выберет семья Эриксона, согласовав его с Вершителями. Так или иначе, он мертвец.

— Но ведь быстрая смерть лучше пыток…

Наступило неловкое молчание. Темы для разговора иссякли, как и последняя надежда на спасение Тени.

— Почему тебя не было все это время? Где ты был? — осторожно, полушепотом спросила я. В груди всё еще теплилась горькая обида.

— Мне было поручено задание, я уезжал из города.

— А мне кажется, дело еще и в другом.

Он на мгновение задумался и с неохотой признался:

— Я не хотел видеть тебя такой. Не хотел проявлять заботу.

В этот момент я буквально закипела:

— Я что, по-твоему, после травмы стала калекой?! Уродиной? Инвалидом? Ты не хочешь дальше меня тренировать, потому что я теперь обуза?!

— Нет-нет, ты не так поняла.

— И что же я не так поняла?!

Я резко закатала штанину, оголяя грубые скобы на пласте намертво пришитой кожи.

— Смотри! Ну же, посмотри! Ты хоть представляешь, каково это было — там, в камере, гореть заживо? Каково это, когда меня в прямом смысле отдирали от пола?! Ты же видел это, ты сам делал это со мной! Вырвал мне куски плоти и глазом не моргнул, а после этого взял и пропал! Ты серьезно?! Видеть меня не хотел? Мне было так паршиво после операции, да и сейчас не лучше. Бети нет рядом, а ты вместо того, чтобы поддержать, прислал замену. И этого человека скоро убьют! Ты просто не захотел брать на себя ответственность. А ведь Ривен всё это время защищал меня от нападок Эриксона, а я защищала его. Знай: его смерть будет на твоей совести. Это твоя трусость довела его, столкнув лоб в лоб с этим уродом!

Хельвед слушал меня не перебивая. Плотная маска полностью скрывала его эмоции, а сам он стоял передо мной непоколебимой изваянием.

— Помнишь, когда я помогал тебе высушить волосы в ванной? — тихо заговорил он. — Я сказал, что это напоминает мне о матери. Она была неизлечимо больна. И когда я оказываю кому-то помощь, то мгновенно вспоминаю, как ухаживал за ней перед смертью. Это ранит меня, я всячески избегаю подобных чувств. Я не хотел видеть тебя нуждающейся и беспомощной, поэтому и запросил задание на время твоей реабилитации. И только сейчас понял, что поступил неправильно... Мне сложно примириться с прошлым, не проецируя его на настоящее. Поэтому я прошу у тебя прощения.

Хельвед слегка склонил голову, ожидая моей реакции.

— Почему тебя вообще волнует мое мнение?

— Я твой надзиратель. Если у нас сложатся плохие отношения, возникнут ненужные проблемы.

— Вот именно, ты надзиратель. Тот, кто приводит в исполнение приговор. Ты палач, но никак не друг.

— Ты права лишь в одном: мы не друзья. И да, если мне прикажут от тебя избавиться, я сделаю это без колебаний. Но ты не должна об этом задумываться, твоя задача — смиренно выполнять указания.

— Ты просишь невозможного — не думать о смерти, — я на секунду замолчала, обдумывая его слова. — Ладно. Я прощу тебя, если ты поможешь Бети выйти из её испытания максимально невредимой.

— А ты просишь меня поставить собственную жизнь на кон и пойти против Организации. Так сильно хочешь, чтобы я разделил участь Ривена?

По его измененной интонации было совершенно непонятно, злится он или скрывает усмешку.

— Хорошо, я что-нибудь придумаю. Ты точно меня простишь?

— Подумаю об этом, когда увижу Бети живой.

— Хитро, — в этот раз он точно усмехнулся. — Тогда до встречи. Зайду за тобой утром. Спокойной ночи.

— Ночь уже точно не будет спокойной.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы выкроить пару часов сна: я понимала, что грядущий день будет долгим, а мне необходим абсолютно здравый рассудок.

Рано утром Хельвед вошел в палату, держа в руках продолговатую коробку.

— Что это?

— У нас будут гости. Ты должна выглядеть подобающе.

— Они приехали специально, чтобы поглазеть на казнь Ривена? Верх дикости.

— Переодевайся молча.

Внутри коробки оказалось платье. Простое, белоснежное платье с длинными облегающими рукавами, глубоким V-образным вырезом на груди и плиссированной юбкой, подол которой спускался чуть ниже колен.

— Серьезно? Платье?

— Просто надень его, — с нажимом повторил он и демонстративно отвернулся к стене.

Скинув пижаму, я натянула непривычную ткань.

— Кто его выбирал?

— Я. По пути с задания меня уведомили о происшествии. Я купил эту одежду тебе… и похоронный костюм для Ривена.

— Значит, у него изначально не было ни единого шанса…

— Да. Какую бы безупречную службу он ни нес перед Вершителями, семья Эриксона в любом случае стерла бы его в порошок.

Я всегда полагала, что главная резиденция руководства должна находиться на самых верхних этажах здания — что вполне логично, как символ возвышения над обычными людьми и всем миром. Однако Хельвед вел меня всё ниже и ниже, вглубь подземных уровней.

— Ты ведь не собираешься меня убить?

— С чего такие мысли?

— Ведешь меня какими-то темными заулками. Мы вообще в нужном направлении идем?

— Суд будет проходить в бункере под основанием здания.

— В бункере? Зачем он вам? От кого вы прячетесь?

— Враги есть у каждого. Да, у Организации свои люди в правительстве, но дополнительная перестраховка никогда не помешает.

По мере нашего продвижения двери вдоль стен попадались всё реже. Последняя комната, которую мы миновали, оказалась слегка приоткрыта. В узкую щель мне удалось разглядеть светящиеся мониторы видеокамер и странные приборы, похожие на локаторы, по экранам которых хаотично бегали красные и белые точки. Большего рассмотреть не удалось — Хельвед шел быстро.

Вскоре коридор сузился, упершись в увесистую, монолитную железную плиту.

— А где ручка?

— Дверь сканирует отпечаток указательного пальца. Доступом обладают лишь избранные, включая меня. Ты проходишь сюда сегодня исключительно под мою ответственность.

Внутри всё выглядело совершенно иначе. Подземное убежище было обустроено с кричащей, тяжелой роскошью: просторный зал с невероятно высокими потолками, с которых почти до самого пола свисала массивная винтовая люстра. По бокам стояли винтажные диваны и кресла, обтянутые дорогой темной кожей. По центру возвышался массивный переговорный стол с изящными резными ножками, установленный на огромном ковре с замысловатыми восточными узорами. На стенах вместо холодных панелей висели тяжелые гобелены с изображениями диких животных.

Нас уже ждали. На одном из диванов вольготно расположились двое мужчин. Чуть поодаль стоял знакомый мне доктор, а прямо напротив них — Вершители Судеб. В тяжелых оковах, прямо на коленях перед ними, на полу сидел Ривен.

— Мы вас заждались, — заговорил Король. Его голос, как и у остальных присутствующих, был сильно искажен модулятором маски.

— Маленькая мисс, — учтиво и приторно кивнул доктор.

Хельвед аккуратно помог мне пройти вперед, крепко придерживая за локоть — ходила я всё еще с большим трудом и болью.

— Позвольте представить наших сегодняшних судей, — Король небрежно махнул рукой в сторону сидящих мужчин. Те даже не удосужились встать или хотя бы кивнуть.

Первый незнакомец носил маску Красного японского дракона. В руках он сжимал массивную золотую трость — да так сильно, что её позолоченное изголовье хрустело под натиском пальцев. Одет он был в безупречный чёрный костюм с багровой окантовкой лацканов; из нагрудного кармана вызывающе торчал платок-паше, а на галстуке поблескивала брошь в виде бабочки «Мертвая голова». Второй мужчина, в коричневом костюме с распахнутым пиджаком, серым жилетом и дорогими часами на запястье, скрывал лицо под маской Адского пса, или Цербера.

«Наверное, его подчинённый или близкий соратник? Маска пса тоже на это намекает. Карателями должна была выступить семья пострадавшего… Значит, Дракон — это отец Эриксона? Судя по его пренебрежительному отношению к Королю, он по должности стоит выше самих Вершителей. Хотя такое поведение можно списать на слепой гнев за покалеченного сына. Только вот почему у столь влиятельного отца сын оказался на побегушках в рядах рядовых надзирателей, непонятно где? Если он младший отпрыск или позор семьи — тогда всё сходится. Но отец явился сюда без промедлений, едва узнав о случившемся, и сейчас едва сдерживает ярость перед тем, кто изуродовал его ребенка. Эриксон — его любимец. Правда, непонятно, за какие такие заслуги».

— Присаживайся, побереги силы, — обратилась ко мне Королева.

Я опустилась на диван прямо напротив мужчин, а Хельвед встал позади меня, превратившись в безмолвную тень.

— Теперь все в сборе, — продолжила Королева. — Доктор, доложите, как именно всё произошло. Какие травмы нанесены, каковы последствия и прогнозы на восстановление?

— Да-да, конечно, — засуетился доктор. — Итак, как вам всем известно, Эриксон подвергся зверскому нападению. Во-первых, хочу заверить, что его жизни более ничего не угрожает. Первым делом мы предотвратили аспирационную асфиксию, которая неминуемо возникла бы из-за массивного затекания крови в дыхательные пути и легкие. Также удалось купировать дислокационную асфиксию: поскольку корень языка был частично рассечен и смещен назад, он давил на надгортанник, полностью перекрывая вход в гортань. Общее состояние на данный момент можно описать так: наблюдается умеренное зияние раны с обширным кровоизлиянием в окружающие ткани. Оно образовалось в связи с резким превышением физиологической способности тканей к растяжению — проще говоря, Эриксон начал кричать, когда щека уже была разрезана, из-за чего плоть продолжила рваться дальше. Кровоподтеки вызваны богатым кровоснабжением лицевой зоны и наличием значительного количества рыхлой жировой клетчатки. Нанесены серьезные повреждения слизистой оболочки полости рта и тела языка, глубоко затронута ветвь лицевого нерва. Последнее повлечет за собой частичную потерю чувствительности, паралич мимической мускулатуры и стойкое затруднение речи. Однако, как я уже упомянул, зияние рваной раны не критично; несмотря на неровные края, обилие лоскутов и дефекты мягких тканей, функции глотания и приема пищи снизятся незначительно. Герметизм ротовой полости не нарушен. Так что прогноз относительно положительный. По крайней мере, не худший из возможных.

Во время этого детального анатомического отчета Дракон всё сильнее вымещал ярость на своей трости. В какой-то момент я заметила металлический блеск: он попытался обнажить спрятанное в основании трости скрытое лезвие, явно намереваясь прямо здесь полоснуть поникшего Ривена. Однако его порыв резко укротил Цербер — он властно положил тяжелую ладонь на колено товарища и сжал его. После короткой безмолвной дуэли взглядов лезвие со щелчком вернулось в ножны.

— Эмма, вы вызваны сюда как свидетель, — подал голос Король. — Ривен назначался вашим временным надзирателем. Поделитесь, какое мнение у вас о нем сложилось?

Тень едва заметно повернул голову в мою сторону и совершил едва уловимое отрицательное движение подбородком.

«Поняла. Лишнего не болтать».

— Наше сотрудничество было слишком коротким, — ровно произнесла я. — Могу лишь сказать, что он не показался мне отталкивающим и изрядно выполнял свои обязанности. Ривен — крайне немногословный человек. И я убеждена, что на подобный шаг он пошел абсолютно обдуманно. Вопрос об их личной неприязни с Эриксоном стоит адресовать присутствующим здесь господам.

Ривен мимолетно, едва заметно кивнул мне.

«Благодарен за то, что я утаила правду о Бети…»

— Спасибо за ваше мнение, — отозвался Король.

После моих слов тяжелый, пристальный взгляд Цербера оказался буквально прикован ко мне.

«Заинтересованность? Или подозрение?»

— Насчет состояния Эриксона всё ясно, однако приговор должен быть приведен в исполнение, — Король повернулся к мужчинам и протянул руку Дракону. — Уважаемый друг, позволь преподнести тебе жизнь моего слуги как частичное возмещение ущерба. Я лично прослежу за реабилитацией Эриксона. В этих стенах он пробудет неделю, после чего будет переведен в лучшую городскую клинику, опять же под моим строгим присмотром.

Дракон устремил тяжелый взгляд на товарища. Цербер едва заметно кивнул. Только после этого Дракон повернулся и скрепил уговор рукопожатием с Королем.

«Интересно. Его мнение весомо, но в этой иерархии он явно ведомый. Правая рука? Доверенное лицо? Или все-таки старший сын, приехавший поддержать отца?»

— Замечательно, — подытожила Королева. — Осталось только утвердить способ казни.

Она передала Королю увесистую папку с файлами, а тот вальяжно опустил её на стол перед гостями.

— Здесь собраны все виды казней, которые наша Организация способна воссоздать и предоставить в ваше распоряжение.

Цербер раскрыл папку и принялся бегло перелистывать страницы. Жуткие фотографии сменяли друг друга — сотни изощренных способов лишения жизни, все накопленные ужасы человечества, задокументированные на бумаге.

«А он разглядывает это месиво, издавая смешки, словно листает детский альбом с памятными фотографиями. Господи, здесь абсолютно все безумцы…»

Глядя на проплывающие мимо страницы, мне до тошноты хотелось зажмуриться. Мельком я успевала выхватывать страшные картины: заживо освежеванные люди, отрубленные конечности, гноящиеся язвенные раны, разрубание, четвертование, повешение, растягивание на дыбе, сожжение и варка в кипятке, заживо погребенные, растерзание дикими зверями, сажание на кол и распятие на колесах… «Наверное, самое адекватное и гуманное, если вообще применимы эти слова, — это обычный расстрел или утопление. Всё остальное — слишком вычурно, вульгарно и садистски жестоко». «Даже представить страшно, каково было всё это время самому Ривену. Ожидание собственной участи — пожалуй, самая изощренная пытка».

Мои судорожные мысли прервал резкий хлопок — Дракон бесцеремонно захлопнул папку, прервав увлеченное любование своего протеже.

— Достаточно. Я выбрал.

— И что же это? — с искренним, почти детским любопытством подался вперед Король. То ли его действительно волновала тяжесть кончины преданного слуги, то ли он просто жаждал кровавой зрелищности. Я склонялась ко второму варианту, иначе он не стал бы лично приносить эту энциклопедию пыток.

— Гаррота.

— О, интересный выбор.

— Сможете организовать?

— Разумеется, — после этих слов Король поднялся и подошел к неподвижно сидящему Ривену. — А в знак залога примите его маску — символ абсолютного могущества хозяина над подчиненным. Теперь она ваша. А после казни вам достанется и его голова.

Король грубо задрал подбородок Ривена вверх и одним четким, отработанным движением разрезал завязки на его затылке. Он сдернул костяной лик и передал его Дракону, а тот брезгливо перекинул трофей своему дружку.

На полу, лишенный маски и словно оставшийся абсолютно нагим, сидел молодой парень. В этот момент он, должно быть, прокручивал в голове собственную смерть, всё совершенное им на земле, всю свою недолгую жизнь. Что останется после его кончины? Ничего. Лишь мимолетная память пары десятков людей, которые предпочтут поскорее его забыть. Он преданно служил, будучи когда-то проданным сюда, смирился со своей долей, но сумел заслужить уважение. Даже сейчас, когда в его глазах стояли беззвучные слезы, он оставался символом сломленного, но мужества. Вероятно, он думал о скором воссоединении с любимой — той самой, ради которой в коридоре пошел на преступление и попытался собственными руками оборвать жизнь обидчика, чтобы избежать этого судилища.

«Гаррота» — какое мерзкое, сухое слово. Я не знала точного значения, но интуиция подсказывала, что в нем нет ничего хорошего. А может, для него так действительно будет лучше? Ведь его окружали чудовища, готовые стереть его в порошок за малейшее неповиновение. Он был точно таким же заложником, как и я. Это нападение — его единственный акт бунта, первый и последний поступок в жизни, который он совершил, исходя из собственного желания. Но разве иллюзия свободы стоит такой страшной смерти?

Когда-то он с гордостью носил маску благородного оленя, теперь же сам стал похож на её бледный костяной облик. Белый как простыня, с померкшим, некогда ярко-голубым взглядом, с иссохшими, посиневшими от хлынувшего к сердцу страха губами. И всё же, вопреки всему, он был красив. В самом расцвете сил, отлично сложенный, коротко выбритый, с легкой проступающей щетиной. Русые волосы в сочетании с пронзительными глазами делали его внешность какой-то трагически возвышенной.

Из-за поврежденного языка ему с огромным трудом удавалось сглатывать подступающую слюну. Он не мог даже облизать пересохшие губы, не говоря уже о том, чтобы вымолвить хоть слово наперекор судьбе или озвучить последнее желание смертника.

Ривен был одет в чистую, свежевыглаженную белую рубашку — ни следов побоев, ни открытых ран видно не было.

«По крайней мере, перед судом его не избивали».

Дракон сдержанно кивнул. Ношение масок имело для этих людей глубокий, сакральный смысл.

Внезапно я вздрогнула — кто-то мягко прикоснулся к моей щеке. Широкая, грубая мужская ладонь медленно огладила кожу возле глаз.

— Почему ты плачешь? — это были первые слова, которые Цербер произнес за всё время нашего пребывания в бункере. Его голос оказался на удивление приятным, бархатистым, несмотря на искажение модулятора.

Я дрожащими пальцами коснулась собственного лица — по коже и впрямь вовсю текли горячие, беззвучные слезы.

— Не прикасайся к ней! — Хельвед резким, яростным движением отшвырнул его руку.

Такая бурная реакция была ему совершенно несвойственна. Человек, который всё это время безучастным истуканом стоял позади моего дивана, сейчас буквально дышал контролируемой яростью.

В прорезях маски Цербера опасно сверкнули глаза.

— Вновь хочешь забрать то, что тебе никогда не принадлежало? — едва слышно, практически на ультразвуке прошептал Хельвед, адресуя это послание лично Церберу. Но я, оказавшись между ними, отчетливо расслышала каждое слово.

— Вновь не можешь забыть старые обиды? — мгновенно парировал тот.

По помещению прокатился резкий, сухой звук — Дракон с силой ударил тростью об пол, пресекая назревающую потасовку. Переглянувшись через маски, мужчины замолчали и разошлись по своим местам.

«Они знакомы? Интересно, какое общее прошлое их связывает…»

— Раз уж мы обо всем договорились, встречаемся завтра на рассвете, — Король и Дракон обменялись крепким рукопожатием. Руками, которые только что окончательно затянули петлю на шее несчастного Ривена.

Глава 15

Хельвед ушел вслед за гостями, исполняя приказ увести Тень под стражу.

«Видимо, помимо изощренных пыточных, здесь у них имелось и подобие тюрьмы. Какое же детально спланированное, страшное здание. Судя по всему, вниз уходит сразу несколько подземных этажей: потайные комнаты, бункер, пуленепробиваемые стекла, бронированные двери с блокировкой по отпечаткам пальцев, скрытые системы прослушки и круглосуточные видеокамеры. В таком месте впору не подростков пытать, а запирать государственных преступников особой опасности.

К этому Дракону все относились с такой подчеркнутой учтивостью, вылизывали его, как только могли. Не удивлюсь, если для них сейчас будет в порядке вещей удалиться в кабинет, чтобы раскурить дорогие сигареты и выпить коллекционного виски — и это сразу после вынесения смертного приговора! На нем костюм идеального индивидуального пошива, у напарника он из точно такой же ткани… Эти господа явно не из бедных. Они по-крупному вкладываются в этот комплекс. Иначе откуда Вершителям брать столь колоссальные деньги? Только вот какая им выгода от спонсорства? Лишь нахождение сына в этих стенах? Но тогда почему сам Эриксон не на высшей должности, а на побегушках?»

Мои мрачные размышления прервал Доктор, с которым меня оставили до возвращения Демона.

— Смотришь в одну точку, задумалась, — негромко произнес он, поправляя манжеты халата. — Если есть что спросить, не стесняйся, может, смогу подсказать.

— Как удачно, Доктор! У меня действительно есть вопросы. Для начала объясните, пожалуйста, что вообще такое гаррота?

— Об этом тебе лучше твой надзиратель расскажет, — мягко уклонился старик.

— Тогда скажите, как думаете, какую цель преследовал Ривен? Почему он нанес Эриксону именно такие увечья?

— Очевидно, что главной его целью было полностью удалить язык. Ривен хотел, чтобы Эриксон на себе прочувствовал собственную шкуру, чтобы осознал всю жестокость своих бесконечных насмешек и своего ядовитого, злого языка. Сообразив, что он банально не успевает проделать этот маневр до прихода охраны, Ривен не просто рассек ему щеку, заставив кричать и тем самым разрывать плоть дальше. Он изящно унизил его. Ведь оставшийся у Эриксона шрам будет ни чем иным, как клеймом позора. В криминальном мире такое уродование называется «Улыбкой Глазго».

— «Улыбка Глазго»? — переспросила я, почувствовав, как по спине пробежал холодок.

— Именно. Оно возникло и широко распространилось в период Промышленной революции, примерно в 1830–1880 годах, в шотландском городке Глазго, а точнее — в его самых нищих, криминальных трущобах. «Бритвенные банды» — так назывались жестокие преступные группировки, которые полностью контролировали ту уличную империю. Всех «языкастых», стукачей, предателей и должников они помечали именно так, полосуя бритвой от уголков рта до ушей. Чуть позже это жуткое шрамирование переняли некоторые карательные отряды. А в 1927 году небезызвестный нью-йоркский маньяк Альберт Фиш по прозвищу «Бруклинский вампир», обвиняемый в жестоких пытках, убийствах детей и последующем каннибализме, точно так же расправился с одной из своих жертв. В 1974 году в Лос-Анджелесе было найдено тело Элизабет Шорт, оставшейся в истории под именем «Черная Георгина». По словам очевидцев и записям коронеров, несчастная была разрезана пополам в районе талии, присутствовали многочисленные ножевые ранения, а лицо изуродовано: щеки разрезаны до самых ушей, обнажая ряды зубов в жутком оскале. То убийство было делом рук уже другого психопата, его так и не нашли. Однако, как видишь, эта кровавая мода успешно совершила свой ход по миру.

— Вот почему его отец так в ярости… — прошептала я, осознавая масштаб содеянного Тени. — На его единственном сыне оставили метку позора на самом видном месте — на лице. Но ведь они чаще всего ходят в масках, считай, шрам будет надежно скрыт от чужих глаз.

— Маску носят при себе, это так, но не закрываются ей постоянно. Лицо скрыто лишь от вас — от прислуги, подопытных и людей, которым Организация не доверяет. В высших кругах, на закрытых светских мероприятиях Дракон уже не сможет вывести сына в свет. Эриксон не сможет полноценно вести дела или заключить крупные сделки после кончины отца. С настолько очевидно меченым человеком никто не захочет иметь дела в бизнесе, шрам говорит сам за себя. Таким образом, Ривен одним точным движением ножа насильно вывел перспективного кандидата на наследство из игры. Жизнь парня уже никогда не будет прежней. Когда он очнётся, помимо дикой боли и длительной реабилитации, ему придется столкнуться с последствиями собственных действий, которые и повлекли за собой это нападение. Эриксон за все ответит.

— А вы… разве вы не на их стороне?

— Я исключительно на своей стороне, дитя, вот и все, — сухо усмехнулся старик. — Кстати говоря, раз уж мы заговорили о медицине, как обстоят дела с твоей регенерирующей кожей?

— Понемногу затягивается, спасибо за беспокойство. Но мне всё равно не дадут долго отлынивать, Хельвед сказал, что скоро меня снова пошлют на тренировки.

— Понимаю. В таком случае я дам распоряжение изготовить по твоим индивидуальным размерам специальную фиксирующую повязку по типу эластичных медицинских бинтов. С ней будет гораздо проще двигаться и ноге, и обгоревшей руке.

— Большое спасибо, Доктор.

— Уже успела на меня нажаловаться? — саркастично выплюнул Хельвед, бесшумно заходя в комнату. — Вы свободны, Доктор. Благодарю за то, что присмотрели за ней.

— Мне это вовсе не в тягость.

Старичок привычным жестом сцепил сухие руки за спиной и неторопливо побрел к выходу. Демон не проронил ни слова, провожая его долгим, тяжелым взглядом из-под маски.

— Почему ты всегда так насторожен по отношению к нему? — спросила я, когда дверь закрылась.

— Ему ни в коем случае нельзя верить. Никогда не сближайся с ним, Эмма. Клиника Организации — это не лечебница. Это место, где обличаются самые потаенные пороки людей, где из тебя хотят насильно вызволить твоих личных демонов. Здесь абсолютно каждый имеет двойное дно.

— Даже ты?

— Тем более я.

«Что именно он имеет в виду под этими словами?»

— А теперь пойдем.

На мое удивление, наручников на мне больше не было. По крайней мере, с нас с Бети их сняли, в то время как парней-подопытных по-прежнему водили исключительно в стальных кандалах. Сейчас я просто хромала впереди под бдительным присмотром своего Ёкая.

— Хельвед, объясни, что за странная реакция у тебя была на прикосновения того мужчины в маске Цербера?

Не успела я договорить последнее слово, как он резко, коршуном, схватил меня за воротник белого платья и с силой прижал к бетонной стене, намертво перехватив горло крупной ладонью.

— В последнее время ты слишком сильно забываешься, — его измененный маской голос прозвучал зловеще и тихо. Он ощутимо надавил на трахею. — Я тебе не подружка, не названый брат и не отец. Не смей разговаривать со мной в таком тоне. Вопросы здесь задаю исключительно я, а в моем прошлом тебе копаться совершенно не стоит.

— Х-хельвед… я поняла… отпусти… — захрипела я, тщетно пытаясь разжать его стальные пальцы. — Дышать… нечем…

Он мгновенно отступил, словно обжегшись. Я судорожно сползла по стене вниз, кашляя и хватаясь за саднящее горло.

«Какая муха его укусила?! Откуда столько ярости на ровном месте?»

Казалось, он хотел немедленно уйти, даже сбежать — настолько его движения были рваными и нервными. Но безысходность ситуации и служебный долг силком привязали его ко мне.

— Вставай, — неловко, как-то рвано бросил он. Хельвед помог мне подняться, грубовато отряхнул подол, поправил смявшуюся ткань платья и, резко взяв за руку, без лишних церемоний повел прочь по коридору.

«Лучше буду молчать. Он ведет себя невероятно странно и пугающе».

Добравшись до столовой — как раз наступило время завтрака, — он просто оставил меня у входа, развернулся и ушел, бросив на ходу дежурившим в зале надзирателям:

— Проследите за ней, после еды доведете до палаты.

Оставшиеся конвоиры посмотрели на меня с нескрываемым удивлением. Даже рядовые работники комплекса прекрасно понимали, что подобное поведение куратора в корне не сходится с установленным жестким протоколом.

Взяв свою порцию, я понуро села за столик рядом с Лиамом и его персональным Надсмотрщиком.

— Что это только что было между вами? — шепотом спросил парень, едва конвойный отвернулся.

— Сама толком не знаю. Мы были на подземном собрании, где выносили официальное обвинение подменяющему Хельведа за то нападение. А сам Ёкай после этого как с цепи сорвался…

— А, ты про то происшествие с тем уродом, который измывался над Бети? Так Эриксону и надо, — зло процедил Лиам. — Хотя, знаешь, это так необычно. Считай, сотрудники пошли друг против друга, нарушив монолитность системы. Мы ведь многого не знаем об этом месте. Здесь каждый из них может втайне точить зуб на соседа. Глядишь, скоро начнется внутренний разлад.

— Ты прав, все здесь не на шутку озабочены случившемся. Но почему-то мне кажется, что агрессивное поведение Хельведа связано с чем-то куда более сложным и личным… — я задумчиво поковыряла вилкой в тарелке. — От Бети нет новостей? Ты не знаешь, как у неё дела?

— К сожалению, нет, — Лиам заметно погрустнел и сжал кулаки. — Пока никто не может сказать ничего конкретного. За ней сейчас неотлучно наблюдают другие специалисты, но я без понятия, кто именно. Осталось всего два дня её изоляции там, скоро должны встретиться.

Было видно, как сильно парень переживает. Игнорировать зарождавшиеся между ними чувства было уже попросту невозможно. Сама Бети после знакомства с ним ходила абсолютно окрыленная и взбудораженная, из-за чего долго не могла уснуть по ночам. Лиам ей сразу безумно понравился: приятный внешне, с мягким, терпимым характером — «не то что у некоторых суровых демонов», — а самое главное, то, с каким трепетом он на неё смотрел. Девочка, никогда в жизни не знавшая родительской любви, наконец увидела в чужих глазах искренний отблеск восхищения. А её необычная внешность, за которую родная мать когда-то едва не заколола её, стала для этого мальчишки апогеем представлений об идеале.

«Я искренне и всей душой за них рада. Безумно жаль только, что всё это случилось с ними в таком страшном месте».

После завтрака меня вызвался проводить надзиратель Лиама вместе со своим подопечным. Правда, привели меня не в мою привычную комнату, как я отчаянно надеялась, а всё в ту же медицинскую палату. Точнее, теперь она перестала быть индивидуальной.

Пространство помещения значительно сократилось. Мне выделили крошечный пятачок у двери, буквально выселив на обочину, и отгородили оставшуюся часть комнаты плотной ширмой. На соседней койке за ней покоился Эриксон. К его неподвижному телу тянулся шлейф разноцветных проводов и датчиков, а по сторонам монотонно пищали медицинские аппараты, издавая раздражающие, давящие на психику звуки. Всё его лицо представляло собой сплошной кокон из бинтов, глаза были плотно закрыты. Судя по всему, он до сих пор так и не приходил в сознание.

— И снова здравствуй, — раздался позади тихий голос вернувшегося Доктора. — Ты уж извини за временные неудобства. Его скоро переведут в закрытую городскую больницу, а тебя вернут в твою комнату, так что придётся немного потерпеть. Знаешь, руководство изначально вообще хотело тебя отсюда выписать и запереть в обычный карцер, чтобы полностью освободить палату, но я лично настоял, чтобы тебя оставили здесь. В одно и то же помещение гораздо удобнее посылать медсестер проверять ваше состояние. О, чуть не забыл! Я встретил Хельведа в коридоре, он просил передать тебе вот это, — старик протянул мне плитку шоколада.

«Шоколад? От него?»

— Он сказал, что зайдет к тебе попозже, — Доктор заговорщически прищурил глаза и хитро, по-доброму улыбнулся. — Смотрю я на него… а ведь он к тебе явно неровно дышит, девочка.

— Да бросьте вы. Он просто так извиняется, — буркнула я, чувствуя, как краснеют щеки. — Садист хренов. Чуть не задушил меня в коридоре пару минут назад.

— Это еще за какие грехи? — искренне удивился врач.

— Сама не понимаю. Решила спросить, почему он сорвался на того гостя в маске, а в итоге ни за что досталось мне. А вы, Доктор, случаем не знаете, кто они вообще такие — эти джентльмены?

— Обладаю лишь самой общей информацией — знаю, что они являются ключевыми спонсорами нашего проекта. А их личностей, уж прости, не ведаю. Без масок я их никогда не видел, да и появляются они здесь крайне редко, только по особым, экстренным случаям. Как практикующий врач могу лишь отметить, что тот спонсор, который помоложе… Судя по его физическим параметрам, индексу массы тела, плотности мышечной ткани, отсутствию внешних проявлений старения и общим психологическим реакциям, он имеет почти тот же биологический возраст, что и Хельвед. Они либо абсолютные одногодки, либо у них незначительная разница в пару лет.

«Одногодки. И явно прекрасно знакомы друг с другом из прошлой, нормальной жизни…»

— А тот, что постарше, в маске Дракона… Как считаете, он может являться отцом Цербера?

— Навряд ли, — покачал головой доктор. — У них совершенно разный антропологический тип. Отличается даже оттенок кожи, базовая структура скелета и цвет волос, проступающий на затылке. Нет, это точно не отец и сын.

— Спасибо за ответы, Доктор.

— Не за что, дитя. Запас питьевой воды в тумбочке рядом. Если что-то понадобиться — сильное обезболивающее, например, — зови дежурного. А если Эриксон вдруг придет в сознание, немедленно нажми на красную кнопку сбоку на стене для вызова персонала.

— Поняла.

Доктор направился к выходу, но стоило ему потянуть массивную ручку на себя, как в открывшемся проеме показалась высокая фигура Хельведа. Всё это время он, оказывается, стоял прямо за дверью. Отступив в сторону, старичок вежливо дал ему пройти, а сам, с неподдельным интересом наблюдая за нашей немой сценой, медленно удалился.

— Значит, шоколад, да? — только сейчас я обратила полноценное внимание на отложенную на постель крафтовую обертку без каких-либо опознавательных знаков. — Давненько я не ела сладкого, а ведь я настоящая сластена, — я аккуратно развернула шуршащий слой фольги и разочарованно вздохнула: — Ты издеваешься надо мной?! Горький шоколад?

— Он натуральный и исключительно полезный для стимуляции работы мозга, — с невозмутимым, умным видом заявил Хельвед, присаживаясь на край моей кушетки.

— Да в моем измученном организме сейчас катастрофический недостаток обычного сахара! Полезное я и в куче твоих прописанных лекарств найду.

— Тебе совершенно невозможно угодить. Хоть кусочек попробуй, — он аккуратно отломил темный квадрат и протянул мне. — Давай, пока он окончательно не растаял от тепла моих рук.

Я нехотя наклонилась к его ладони, забирая губами угощение.

«Думаю, если бы кто-то заглянул сейчас в щелку ширмы, мы показались бы им самой настоящей, нормальной парой».

— Фу, какая гадость! Ужасно вяжет рот и горько! — я скривилась. — Доедай эту гадость сам, — я поспешно потянулась к тумбочке, чтобы достать стакан воды и поскорее запить это недоразумение. — У тебя просто чудовищный вкус.

— А ты ведешь себя как капризная маленькая девочка, — Хельвед привычным жестом потянулся к своей маске, слегка приподнял её нижний край и неторопливо облизал остатки растаявшего шоколада с пальцев.

«Только бы не смотреть на его обнажившиеся губы! Эмма, не смотри туда. Ого, посмотрите-ка, какое тут красивое окно… Какая замечательная, солнечная погода за стеклом…»

— С тобой всё в порядке? — глухо спросил он, возвращая маску на место и скрывая лицо.

«Фух, кажется, пронесло. Он ничего не заметил».

— Да-да, конечно. Так зачем ты пришел на самом деле?

— Решил, что будет честно и правильно ответить на те твои вопросы. И, как я уже говорил ранее, нам действительно не стоит портить отношения. Так что… прости за мою недавнюю выходку в коридоре, — он осторожно, едва ощутимо отодвинул назад пряди моих волос, чтобы осмотреть багровые синяки, оставленные его же пальцами на моей шее.

— Эй, руки прочь! — я сердито шлепнула его по ладони. — Говори, что хотел, и не трогай меня.

— Хорошо-хорошо, — он примирительно поднял руки вверх в жесте капитуляции. — Судя по твоим настойчивым расспросам, ты даже у доктора пыталась выведать информацию о наших высокопоставленных гостях. Я могу дать тебе крупицы информации только о том парне в маске шакала.

— Я мысленно называю его Цербером.

— Хм, это имя ему определенно подходит.

— Тогда выкладывай всё, что можешь.

— Как и успел нашептать тебе доктор, у нас действительно совсем небольшая разница в возрасте. Мы выросли в одном городе, буквально вместе. Наши семьи близко дружили, мы посещали один и тот же элитный лицей, затем поступили в один университет. Собственно, мы и сейчас оба учимся, только я из-за специфики работы перевелся на заочное отделение.

— Как такое вообще может быть? — я удивленно округлила глаза. — Сколько тебе лет?

— Мне 23 года. Это тяжело, но я вполне успешно совмещаю учебу и службу здесь. Тем более в Организации платят колоссальные деньги, и меня уже сейчас присматривают для дальнейшего найма в одну очень крупную международную фирму. Так что мне есть куда расти.

«Ума не приложу, как этот человек может изо дня в день хладнокровно видеть смерти людей, да что уж там греха таить — самому пытать и убивать, и при этом совершенно спокойно размышлять о банальной рутине мирного будущего? Если так подумать, то абсолютно каждый случайный прохожий на улице может оказаться наемным киллером или законченным психом. Они все преспокойно ходят среди нас».

— Его семья изначально была чуть беднее моей, — продолжил Хельвед, погружаясь в воспоминания. — Хотя мы оба номинально относились к одному высокому социальному статусу. Тем не менее они всегда дико завидовали нашему успеху, хотели добиться большего влияния за счет достижений своего сына. А сынишка этот во всем брал с меня пример, слепо копировал каждое мое действие, так сказать. В какой-то момент он понял, что может преуспеть в одном — в беге. На тот момент я профессионально и очень успешно занимался легкой атлетикой. Вот Цербер и поступил в мой спортивный кружок, стал усердно тренироваться. Мы одновременно должны были выйти на крупные международные соревнования. И прямо перед тем, как идти на обязательную проверку на запрещенные вещества, он настойчиво предложил мне попить воды из его личной бутылки. Я прекрасно помнил, что тренеры предупреждали нас о возможных провокациях и подмешивании препаратов соперниками, но решил глупо довериться лучшему другу. И крупно проиграл. Он подставил меня: в моей крови нашли сильные стимуляторы, и меня с позором дисквалифицировали. По итогу тех соревнований он занял второе призовое место, заслужив безумную гордость своей семьи. Его родители, тут же смекнув, какой у них вырос умничка, приняли решение полностью изолироваться от моих родных и их финансовой поддержки — мол, они теперь сами всего достигнут. А этот ублюдок после своей победы решил стать окончательным яблоком раздора среди моих родственников. Он цинично совратил мою двоюродную сестру, намертво настроив её против меня. Так что нервишки он мне в свое время потрепал знатно. С тех пор мы, мягко говоря, недолюбливаем друг друга.

— Это еще очень мягко сказано. Ты на него в бункере так смотрел… Там была не недолюбливание, скорее уж чистая, концентрированная ненависть.

— Тоже верно, — не стал отрицать он.

— И что в итоге стало с твоей сестрой?

— Ну, наши отношения тогда были в хлам испорчены, да и сейчас остаются определенные недомолвки. Однако ситуация более-менее терпима. Я как могу тайно помогаю ей из этих стен. Она сейчас бредит идеей открыть собственный бизнес, и я делюсь с ней нужными контактами, частично финансирую её проекты. Так что вроде бы всё обошлось. Тем более всё самое плохое уже позади — они с Цербером давно расстались.

— Насколько я понимаю, легкую атлетику после того случая ты бросил навсегда?

— Да. Слишком паршивые воспоминания остались. Не в моем характере проигрывать из-за чужой подлости. Тот случай загубил дело всей моей прежней жизни, так что теперь у меня в планах значится нечто куда более масштабное.

— А кем Церберу и тебе приходится тот человек в маске Дракона?

Хельвед заметно напряг челюсть под тканью маски, но после секундной заминки ответил:

— Просто крупный работодатель, большой начальник. Большего я тебе сказать при всем желании не могу.

«Явно что-то не договаривает, скрывает важную деталь, но настаивать и выпытывать я, пожалуй, не буду».

— Ох, черт, мы за разговорами чуть не забыли спросить самое главное! — я встрепенулась. — Объясни мне наконец, что такое гаррота?! Что именно послезавтра ждет несчастного Ривена?

— Гаррота — это специальный механический инструмент для удушения человека, — ровно пояснил Ёкай. — Но не думай, что там всё так примитивно. Существуют самые разные виды гаррот, и я пока без понятия, какую именно модификацию выберет семья Эриксона. Единственное, что мне удалось достоверно узнать у охраны, так это то, что казнь Ривена всё-таки будет так называемой «благородной».

— Что, черт возьми, в вашем понимании означает «благородная казнь»?! — я была в крайней степени возмущена и шокирована такой терминологией.

— Это означает, что он сможет сам, без посторонней помощи, проследовать к месту казни и лично подать палачу условный сигнал о её начале.

— И в этом, по-твоему, заключается их великое благородство?! — мои ладони задрожали от подступающего гнева.

— Ну, это хотя бы не унизительно для него как для мужчины и бойца.

— Да какая, к черту, разница?! Он ведь в любом случае приговорен к неизбежной смерти! А этим своим «благородством» вы только усложняете и растягиваете его кончину. Считай, человек должен будет самостоятельно собрать в кулак всю оставшуюся смелость, чтобы, как ты выразился, «подать сигнал» к собственному убийству!

— Я всё прекрасно понимаю, Эмма, но я никак не могу повлиять на то, что происходит наверху. Ты абсолютно права — к собственной смерти невозможно подготовиться. Но поверь моему опыту: гаррота в нашем мире действительно считается относительно гуманной казнью. Она гарантирует человеку практически мгновенную смерть от перелома шейных позвонков или быстрой асфиксии. Хотя, конечно, многое зависит от профессионализма палача. Но самые распространенные в цивилизованном мире методы вроде классического повешения или электрического стула — куда хуже. Там агония и смерть могут растянуться на долгие, мучительные часы. В этом плане я даже искренне удивлен, что Дракон выбрал именно этот способ. Ты ведь сама прекрасно видела в бункере, как сильно он был зол за изуродованного сына.

— А кто… кто именно будет палачом? — тихо спросила я, боясь услышать ответ.

— Сам Дракон, как ты его величаешь, марать свои холеные руки о предателя не собирается. Либо это будет его личный цепной пес, либо кто-то из наших штатных надзирателей.

— А если… если этим палачом назначат тебя?

— Значит, я беспрекословно сделаю то, что от меня потребуется по долгу службы.

Я со всей силы сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладони.

«Жалкий, бездушный исполнитель. Ради своей призрачной будущей выгоды, карьеры и вонючих денег он готов без колебаний убить абсолютно любого». — От этих мыслей к горлу подкатила тошнота, хотелось смачно сплюнуть ему под ноги.

— Почему ты такой?.. — едва слышно прошептала я, низко опустив голову и спрятав шевеление губ за свисающими волосами.

— Ты что-то сказала?

— Если тебе прикажут сверху… ты и меня точно так же убьешь? — я медленно, с трудом подняла голову и взглянула на него исподлобья, прямо в темные прорези маски.

Хельвед на секунду замер, а затем демонстративно отвернулся к ширме, за которой пищали аппараты Эриксона. Минутное, звенящее молчание завершилось коротким, сухим ответом:

— Да.

— Уходи, — в моем голосе внезапно зазвенела холодная сталь. Да, в этой комнате не я была хозяйкой положения, но мной сейчас полностью обуревали дикие, удушающие эмоции. Позабыв о нахождении в палате полуживого, бредящего Эриксона, я сорвалась на оглушительный крик: — Я сказала тебе — пошел вон отсюда! Уходи!

Демон медленно поднялся с кушетки. Было абсолютно неясно, что именно он испытывает под своей личиной в этот момент. Вытянутые по швам руки говорили о подсознательной безысходности, едва заметный наклон головы — о минутном сожалении. Но, уже достигнув дверного проема, он в явном раздражении резко бросил через плечо:

— А чего еще ты от меня хотела?!

И с грохотом захлопнул за собой тяжелую дверь.

«В этом-то всё и дело… Я сама уже ни черта не понимаю: чего мне ждать от этого места? О чем я вообще думаю? Чего я хочу? Что я к нему чувствую?! Как я могла позволить себе подпустить этого безжалостного человека так близко к своей душе? Неужели я настолько жалка, одинока и беспомощна, что абсолютно любого, кто одарит меня здесь хоть толикой фальшивого внимания и дежурной заботы, я готова подсознательно вознаградить своей любовью?!»

Я обессиленно упала на больничную кровать, повыше подтянув к груди здоровые колени и крепко обняв их руками в позе эмбриона.

Мне безумно, до крика хотелось плакать, но слез больше не осталось.

Глава 16

Почти половину дня я провела в мучительном, изматывающем ожидании. Вокруг вовсю царила суматоха: сотрудники и надзиратели торопливо мельтешили по коридорам, готовясь к задерживающейся казни. От обеда я предварительно отказалась — боялась, что при виде грядущего ужаса желудок просто вывернется наизнанку, но завтрак все же заставила себя проглотить, чтобы банально не свалиться ног раньше времени.

Хельвед явился как гром среди ясного неба. Он стремительно направлялся к медицинской палате как раз в тот момент, когда по комплексу разносились запахи обеденных порций. Заметив его высокую фигуру, я молча отодвинула в сторону остывшую еду и поднялась навстречу. Всю дорогу до жилого блока между нами сохранялась звенящая, тяжелая тишина. Ни он, ни я не проронили ни слова, словно недавняя ссора вмиг лишила нас права на обычные разговоры.

Приложив палец к сканеру, Демон открыл бронированную дверь, и я наконец-то оказалась в своей привычной камере. Койка Бети была аккуратно заправлена, а на моей собственной покоились две картонные коробки. В первой, поменьше, обнаружились фиксирующие эластичные повязки, о которых говорил Доктор. В другой, массивной, лежал классический, строгий костюм черного цвета и легкая курточка.

— Хельвед, сколько у меня времени на переодевание? — этот вопрос, прозвучавший в тишине, явно застал его врасплох. Демон на секунду замер, очевидно, не ожидая, что это будет первая произнесенная мною фраза после утреннего скандала.

— Достаточно. А что?

— Ты не мог бы принести мне из палаты то белое платье?

Не говоря ни слова, он круто развернулся, запер меня в комнате и ушел. Через пару минут я уже стояла перед вернувшимся куратором в легком белом платье, тяжелых армейских сапогах и осенней куртке нараспашку.

— С ума сошла?! — в измененном маской голосе Хельведа послышалось искреннее раздражение. — На улице еще снег толком не растаял! Минусовая температура, шквалистый ветер. У тебя впереди еще полно испытаний на стойкость, побереги себя.

— Я не надена черную одежду, — в знак протеста я демонстративно сложила руки на груди и упрямо вздернула подбородок.

— Да почему? В чем твоя логика, Эмма? Человек идет на убой, считай, похороны прямо сейчас и устроят. Все присутствующие наденут траурный черный.

— Вот именно. Черный — слишком темный, мрачный цвет. Смотря на него, человек окончательно теряет надежду на свет в конце тоннеля. Этот оттенок лишь отражает эмоциональное состояние здешней толпы, которой глубоко в душе насрать на его судьбу! А мне нет. Я хочу быть в белом. Я поддержу Ривена в его последний миг. Белый символизирует чистоту и духовный переход. Именно этого сейчас жаждет его израненная душа.

Дверь в комнату резко отворилась, и к нам заглянул один из рядовых приспешников Организации.

— Вам пора выходить, — коротко бросил он.

— Черт с тобой, — Хельвед раздраженно выдохнул сквозь прорези маски. — Простудишься — не моя проблема. Идем.

Нас привели на широкую лесную поляну, расположенную сразу за зданием клиники. Площадку предварительно расчистили от снега, причем делали это настолько небрежно, что клочья пробивающейся жухлой травы и куски промерзшей земли выдранными комьями валялись тут и там.

Посередине пространства возвышалось само приспособление для казни. Однако пока его полностью закрывала плотная темная ткань, из-за чего было сложно детально разобрать, что именно оно из себя представляет.

По левую руку от орудия смерти разместились три массивных кресла в античном стиле, больше напоминавшие королевские троны. На их сиденья были заблаговременно накинуты теплые меховые пледы.

Хельвед твердо взял меня за плечо и подвел к самому дальнему креслу, располагавшемуся ближе всего к смертоносному механизму. Напротив нас, ровной стеной, выстроилась шеренга из десятков вооруженных людей в черных масках. Каждый из них безмолвно сжимал в руках автомат, напоминая бездушное каменное изваяние.

В ожидании начала я судорожно сканировала глазами пространство, пока мой взгляд не остановился на серых стенах клиники. Оказалось, что именно на эту поляну выходили узкие окна всех жилых камер. Сейчас в каждом из них виднелась пара любопытных и испуганных голов. В каждом кроме моего окна. Из него, прижавшись лбом к стеклу, выглядывала рыжеволосая Бети. Сложно было сказать, в каком она состоянии — нас разделяло три этажа, да и мое зрение в минус один дико подводило. Но сердце бешено затрепетало от одной единственной мысли: «Она жива. Слава богу, она жива». В связи с казнью руководство освободило всех подопытных от тренировок и испытаний, насильно заставив наблюдать за смертью предателя. Это было жестокое, наглядное предупреждение для каждого из нас: с бунтовщиками обойдутся еще хуже в случае непослушания.

От созерцания бледного, сочувствующего лица Бети меня грубо отдернул Хельвед. Со стороны главного входа к нам неторопливо приближались Вершители и сам Дракон. Все трое были облачены в роскошные дорогие шубы поверх вычурных, шитых золотом одеяний. Мужчины подчеркнуто учтиво усадили Королеву в центральное кресло, оказавшееся ближе всего к нам с куратором, после чего вальяжно уселись сами, заботливо укутав ноги приготовленными пледами. Их позы были настолько расслабленными и надменными, словно они приехали на обычный загородный пикник отдыхать у костра, а не ломать человеческую жизнь. От этой картины к горлу подкатила волна тошноты.

«Не хватает только Цербера Где же этот ублюдок?»

Поток моих мыслей прервал резкий, металлический щелчок застегнувшегося на моем запястье наручника. Второй конец цепи Хельвед привычно закрепил на своей руке.

— Так надо, — глухо произнес Ёкай, устремив холодный взгляд вдаль, игнорируя мое возмущение.

Со стороны леса к нам медленно приближался Ривен. Шаги его казались невероятно тяжелыми, словно ноги парня увязали в глубоких сугробах, которых на расчищенной тропе на самом деле не было. Он сильно осунулся и похудел — скорее всего, из-за дикого стресса последних дней организм попросту не принимал пищу. Белоснежную тонкую рубашку неистово трепал ледяной ветер, холщовые штаны еле держались на исхудавших бедрах. Он шел абсолютно босой, по обледенелой земле, самостоятельно ступая навстречу собственной погибели.

Позади него, выдерживая дистанцию, следовал Цербер. Ему выдали тяжелую черную накидку с символикой Организации. В этом антураже его маска шакала так явно отсылала к Анубису — древнеегипетскому богу мумификации и загробного мира, — словно этот палач был послан самой смертью. Это зрелище внушало первобытный ужас.

Тело Ривена била крупная, непрекращающаяся дрожь — то ли от смертного страха, то ли от пронизывающего холода, а может, от всего вместе. Он отчаянно сражался с порывами непогоды и внутренним шоком; его угасающему сознанию прямо сейчас требовалось принять неизбежность конца.

Остановившись напротив импровизированных тронов, приговоренный слегка наклонил голову. Этот жест дался ему с трудом и больше напоминал приступ болезненной конвульсии.

«Даже в такой жуткий момент он вынужден оставаться им верным. Сам принимает свою судьбу Прекрасно понимает: попытайся он сейчас сбежать — его ждет мгновенный расстрел в спину, знаменующий лишь трусость перед лицом врага».

Внезапно его взгляд переместился и задержался на мне. Среди всей этой зловещей стаи воронов-падальщиков мы с ним ощущали себя двумя белыми птицами, отчаянно стремящимися к свободе. Только вот я была намертво прикована к своему Надзирателю, а он — в прямом и переносном смысле связан по рукам и ногам правилами Организации. И в этот миг лицо Ривена — изможденное, без привычной маски — вдруг озарилось слабой, но искренней и чистой улыбкой. Он увидел мое платье. Он все понял.

Развернувшись к скрытому механизму, парень слегка пошатнулся, но уверенно взял в руки край плотной ткани и одним резким движением сорвал ее.

Перед нами предстало зловещее деревянное сооружение. Оно представляло собой подобие массивного стула, к спинке которого был наглухо прикрепелен высокий вертикальный столб. На уровне шеи к столбу было прикручено тяжелое железное кольцо, а с тыльной стороны располагался закручивающийся ворот со зловещей поперечной рукоятью. На самом сиденье также имелись стальные оковы для фиксации конечностей. Справа от стула на деревянной перекладине высилась небольшая звонница, высотой около полуметра, с единственным медным колоколом и свисающей вниз веревкой.

Ривен грузно, словно мешок, осел на сиденье. Его пальцы сильно дрожали, и он далеко не с первого раза сумел поймать раскачивающуюся веревку колокола. Наконец ухватившись за нее, он с силой дернул её на себя.

Раздался протяжный, оглушительный звон, заставивший меня вздрогнуть. Этот звук послужил официальной командой. Цербер, стоявший в отдалении, неторопливо подошел к орудию казни и принялся методично застегивать стальные кольца на теле Ривена. Сначала он намертво притянул обе ноги друг к другу, затем зафиксировал одну руку. Вторая конечность приговоренного пока осталась свободной.

«Зачем? Чтобы он смог еще раз позвонить? Какая изощренная, садистская вежливость»

Затем, грубо задрав голову парня кверху, палач закрепил тяжелый ошейник на его шее. Теперь тело Ривена ему больше не принадлежало. В этот секундный миг до него, должно быть, дошло окончательное осознание: «Назад дороги нет». Следовало решиться, чтобы завершить начатое. Несколько минут приговоренный сидел абсолютно неподвижно. Его голова была низко опущена, а глаза широко распахнуты, уставившись в одну точку.

«Словно он уже мертв. Словно душа покинула это тело еще до начала экзекуции».

Все это время за мной с нескрываемым, извращенным любопытством наблюдали высокопоставленные гости. Вершителей явно интриговал странный выбор моей одежды и то, с каким упрямством я игнорировала крупную дрожь, то и дело пробегавшую по моему телу от ледяного ветра. Дракон, кажется, искренне не понимал моей озабоченности судьбой предателя и столь очевидной привязанности к несчастному парню. Но сильнее всего ощущалось тяжелое, липкое внимание Цербера. Складывалось впечатление, что его волновал не столько сам процесс казни, сколько моя ментальная реакция на каждое движение его жертвы. Затылком я чувствовала и пристальный взгляд Хельведа — пару раз мне даже показалось, что он едва уловимо дергается, собираясь притронуться к моей дрожащей руке или поправить сползающую с плеч куртку, но каждый раз вовремя останавливает себя.

Ривен нашел в себе силы и ударил в колокол вновь. Медный звон эхом разнесся над поляной. Тогда, не давая ему времени одуматься, Цербер молниеносно заковал оставшуюся руку в стальное кольцо и встал сзади, уверенно перехватив деревянную рукоять ворота.

В ту же секунду Ривена точно подменили. Вся его напускная бравада и смирение вмиг рухнули. Он отчаянно задергался всем телом, судорожно царапая ногтями деревянные подлокотники стула, пальцы его побелели и со свистом впились в древесину. Он открывал рот, пытаясь закричать, издать хоть какой-то членораздельный звук, но из покалеченной глотки вырывалось лишь сиплое, жуткое шипение. Перед нами сидел обычный живой человек, которому до ужаса, до безумия было страшно умирать.

Его хаотичные извивания, повлекшие за собой содранную кожу на запястьях, были лишь отчаянной попыткой организма напоследок ощутить жизнь через боль. Его плоть чувствовала невыносимый холод обледеневших оконечностей, истощенный организм до последнего боролся, чтобы согреться. Несмотря на голод и пытки, он все еще был силен. Его биологическое время явно не настало, но кучка зажравшихся людей в шубах единолично решила его судьбу. «Как это вообще возможно? Разве правильно жить по чьим-то выдуманным правилам? Делить этот огромный мир на плохое и хорошее? На белые и черные стороны?» Мы оба, одетые сейчас в светлое, являлись прямыми врагами для этих «темных людей». Они судили добро. Но разве оно заслуживало такой страшной смерти?

Выгнувшись в последний раз в стальных тисках стула, Ривен внезапно успокоился. Он обратил свой затуманивающийся взор вверх, в чистое весеннее небо. По его бледной, исхудавшей щеке медленно скатилась одинокая слеза.

Цербер воспринял этот жест как знак окончательного смирения. Тяжелая рукоять закручивающегося механизма пришла в движение.

— Это Каталонская гаррота, — едва слышно, одними губами проговорил стоящий рядом Хельвед. — Она снабжена внутренним винтом с острым металлическим острием.

— Что?.. — выдохнула я, не успев осознать смысл его слов.

В ту же секунду из горла Ривена вырвался внезапный, душераздирающий звук. Это нельзя было назвать полноценным криком — ведь голоса у него не было. Звук походил на страшный, свистящий выдох, когда из человеческого тела со всей дури выбивают скопившийся воздух, и он выходит наружу вместе с остатками хрипа. Этот немой крик агонии был просто ужасен. Лицо несчастного исказилось в дикой, неестественной гримасе.

Каждый новый поворот ворота неукротимо тянул на себя концы стального ошейника, вдавливая шею жертвы прямо в закручивающийся металлический наконечник. Цербер действовал с каким-то неистовым, садистским упоением; он наслаждался процессом, вращая рукоять резко и дергано. С одной стороны, быстрая смерть стала бы для Ривена избавлением, но, глядя на происходящее, я понимала, что этот кошмар затянется.

Я отчетливо видела, как Ривен изо всех сил вжимал шею вперед, в переднюю стенку ошейника, стремясь оказаться как можно дальше от деревянного столба с убийственным сверлом. Но при таких условиях он скорее задушил бы себя сам.

Буквально через несколько секунд стало понятно, что острие проткнуло мягкую кожу на затылке. Парень резко вскинул голову вверх, его глаза безумно распахнулись, а рот открылся, обнажая пустую темную полость без языка.

Цербер намеренно остановил вращение, чтобы продлить его мучения. Он замер, выжидая, и продолжил крутить ворот только тогда, когда зрачки Ривена начали расфокусироваться, а из его рта стал вырываться прерывистый, клокочущий хрип напополам со стонами.

Вращение сверла замедлилось. Наконечник глубоко зашел под кожу, и из-под металлического кольца потекла тонкая струйка густой темной крови. Белоснежную рубашку парня тут же украсили багровые цветы быстро расплывающихся пятен.

Внезапно среди завываний ветра послышался отчетливый, сухой хруст. Сверло начало с силой ввинчиваться сквозь шейные позвонки, дробя костную ткань. Голова приговоренного дернулась вверх, кадык судорожно замер в одном положении и больше не сдвинулся. Металл проходил сквозь плоть с явным трудом. Цербер подключил уже обе руки, налегая на рукоять всем телом, но нарочно не ускорял процесс. На шее Ривена страшными синими жгутами вздулись вены. Винт упрямо продолжал свой путь.

При следующем закручивании у парня резко закатились глаза. Я в своей жизни никогда не видела ничего подобного. То, что у живого человека полностью исчезли зрачки, а на тебя в упор смотрели пустые, налитые кровью белки — пугало до глубины души. Он выглядел как самый настоящий оживший мертвец, но все еще продолжал оставаться в сознании.

В этот момент чья-то холодная рука мягко коснулась моего плеча. Мне стоило колоссальных усилий удерживать себя, чтобы не закричать от испуга. Однако, к моему глубокому удивлению, это оказался вовсе не Хельвед, которого я в порыве истерики готова была избить прямо сейчас, а Доктор. Старичок в одной тонкой рубашке и накинутом поверх белом халате незаметно вырос прямо позади моего кресла. Хельвед даже не повернул головы в его сторону, словно присутствие врача было здесь в порядке вещей.

— Сверло и фиксаторы ошейника образовали критически повышенное внутричерепное давление, что мгновенно привело к острому расстройству зрительной функции, — негромко, прямо мне на ухо проговорил старик. Он оторвал холодный взгляд от гарроты и невзначай, как-то буднично улыбнулся. — Мне показалось, вам, как человеку мыслящему, будет интересно узнать, в связи с чем произошел данный анатомический феномен.

Его благообразная улыбка была здесь абсолютно излишней, а слова звучали слишком безэмоционально и монотонно для этой кровавой бойни.

При следующем повороте ворота голова Ривена неестественно повалилась набок и стала медленно опускаться вниз.

— Острие винта успешно достигло спинного мозга, — продолжил свой леденящий душу репортаж Доктор. — У объекта начался полный паралич всех конечностей — тетраплегия.

Я перевела испуганный взгляд на руки приговоренного. Они действительно вмиг перестали дрожать и судорожно царапать подлокотники; вся его поза сделалась жутко, неестественно расслабленной.

Голова окончательно замерла, безвольно повиснув на груди и удерживаясь исключительно за счет стального воротника. В белках глаз началось обильное, страшное кровоизлияние.

— Капилляры лопнули в связи с резким застоем крови в венах головы и шеи, — продолжал комментировать врач. — В скором времени он полностью перестанет что-либо чувствовать из-за тотальных сенсорных нарушений, а через пару секунд наступит биологическая смерть.

Этот спокойный, профессорский тон Доктора отталкивал сильнее, чем сама казнь.

Со следующим и, видимо, последним поворотом рукояти — так как винт вдруг поддался с завидной, легкой податливостью — стало окончательно понятно: Ривен мертв. Из его приоткрытого рта густым потоком пошла темная кровь, а серые холщовые штаны вмиг потемнели и намокли от хлынувшей мочи.

— Ожидаемое недержание. Полностью разрушен шейный отдел спинного мозга, — констатировал старик.

— Да помолчите вы уже, ради всего святого! — мой голос предательски сорвался на удушающий всхлип.

Я хотела было безумно броситься вперед, к этому треклятому стулу, чтобы как можно скорее освободить изуродованное тело Ривена от железных тисков, но тяжелая рука Хельведа, соединенная со мной цепью наручников, намертво зафиксировала меня на месте. Я лишь смогла в бессилии забиться в его хватке и упасть коленями прямо в грязный, талый снег.

Цербер, внимательно наблюдавший за моей истерикой, решил, видимо, окончательно добить и меня, и покойного парня. Он совершил последний, резкий и яростный поворот ворота. Острие с металлическим звоном ударилось о внутреннюю сторону железного ошейника — горло Ривена пронзило насквозь. По бледной шее хлынул мощный поток крови, сопровождаемый отвратительным, чавкающим звуком выходящего из легких воздуха.

Меня тут же шумно и болезненно вырвало горькой желчью прямо под ноги, на истоптанный снег. Хельвед вместе с Доктором поспешили подхватить меня под руки, торопливо унося подальше с поляны, чтобы не смущать высокопоставленных господ столь отвратительным и неэстетичным зрелищем. Я, прямо как мертвый Ривен мгновением ранее, безвольно повисла в руках мужчин, которые быстрыми шагами заносили меня обратно в холодное здание клиники.

Удаляясь, я продолжала сквозь пелену слез смотреть назад, на гарроту. Король небрежно махнул рукой, и Цербер принялся спешно расстегивать кольца. Презрительно обходя расплывшуюся лужу на снегу, он полностью освободил конечности трупа, поднялся к шее и раскрыл замки ошейника. Взяв мертвеца под мышки, палач с силой потянул его на себя. Огромное сверло, напоминавшее теперь заточенную ржавую арматуру, с влажным скольжением показалось наружу. Стягивая тело со штыря, Цербер снял его, словно кусок мяса с шампура. Черная кровь фонтаном хлынула из сквозного круглого отверстия на затылке и изо рта. Небрежно откинув труп в сугроб, шакал отошел в сторону и принялся брезгливо отмывать испачканные руки чистым снегом.

Дракон одобрительно кивнул ему в ободряющем, хозяйском жесте. Королева медленно поднялась со своего античного трона, подошла к остывающему телу и накинула на него свой плед. Переступив через бедолагу, она сделала мужчинам знак, указывая, что пора продолжить «приятную беседу и развлечения» уже внутри теплого комплекса.

Мы были уже у самого входа в клинику, когда вся четверка спонсоров одновременно посмотрела в мою сторону. Их глянцевые маски синхронно повернулись к стеклянным дверям. Дракон задумчиво оперся ладонями на набалдашник трости, Король с Королевой переглянулись, а Цербер, быстро слепив плотный снежок, обильно испачканный в свежей крови Ривена, шутливо запустил им в нашу сторону, пытаясь докинуть до крыльца.

После этого кадра мир перед моими глазами окончательно померк, и я потеряла сознание.

Глава 17

Подъем на третий этаж отзывался неприятным покачиванием на каждой ступени. Ещё на первом этаже Хельвед поблагодарил доктора за помощь и дальше нёс меня сам. Я предпочла не открывать глаза на протяжении всего пути. Мутило, голова раскалывалась от полчища мыслей, но я была искренне признательна себе за то, что пропустила предыдущий прием пищи, иначе все лестничные пролеты оказались бы запятнаны моей рвотой.

— Ты не могла бы самостоятельно постоять пару секунд? — прорезал темноту голос Хельведа.

Мы остановились перед дверью, но у него были заняты руки, чтобы отсканировать отпечаток пальца. Я кивнула, и он аккуратно прислонил меня к стене.

Распахнув дверь, он напугал Бети, но тут же вновь подхватил меня и уложил на кровать.

— Мне нужно идти, разбираться с трупом. Позаботьтесь друг о друге, — Хельвед обернулся уже у самого порога. — В медпункте сейчас все заняты состоянием Эриксона, он пришел в сознание. Я оставлю вас. И Эмма… завтра начало тренировок. Приготовься.

Приподнявшись на локтях, я посмотрела на Бети. Синяки под глазами, бледная кожа, на фоне которой веснушки и огненный цвет волос казались еще более выразительными, дрожащие пальцы и высохшие дорожки слез на щеках.

— Эмма… — она вновь заплакала. — Я так рада тебя видеть! Нам даже не дали попрощаться, когда меня увели на эксперимент. Я не знала, жива ли ты. А теперь еще эта публичная казнь… Что случилось?

— Пока тебя не было, многое произошло…

Я кратко посвятила ее в курс дел. Бети сильно озаботилась судьбой своего Надзирателя, а точнее — тем, кто станет его заменой.

— У тебя есть травмы? — спросила я.

— Конечно, оттуда невозможно выйти невредимой, — она приподняла широкие штанины, обнажая туго перебинтованные ступни. До этого я даже не обратила на них внимания.

«Это объясняет, почему она не слезла с кровати».

— Ожог второй степени, ходить не могу. Но мне еще повезло, в моей группе не стало троих. На данный момент осталось двадцать девять человек, включая нас с тобой, — ее руки не прекращали дрожать, Бети нервно перебирала ткань одеяла, свесив ноги. — А какие увечья у тебя? Выглядишь неплохо, — она с удивлением окинула взглядом мое платье.

— Это официальная одежда для встречи визитеров. Меня выбрали как «почетного гостя» для наблюдения за казнью, — пронесшиеся перед глазами воспоминания вызвали очередной рвотный позыв.

— Возьми воды! — девушка сообразила мгновенно и кинула мне бутылку с тумбочки.

Я благодарно кивнула и, осушив ее наполовину, продолжила разговор:

— Ожог третьей степени, — я продемонстрировала пришитую кожу на ноге. Она все еще отличалась по цвету и выглядела неестественно, но постепенно приживалась. Затем закатала рукав, указав на локоть. Шрамы выглядели жутко, но прошлая боль утихла.

— Сожалею. Тебе сильно досталось.

— Ничего, главное — мы живы.

Наступило молчание. Мы отвернулись друг от друга, каждая погрузилась в собственные мысли. Я сильнее закуталась в одеяло. Моя затея с платьем теперь казалась неимоверно глупой, ведь тело била крупная дрожь.

«Его уже ничто не вернет к жизни. Хельвед сказал “разобраться с трупом” — значит, Ривена даже нормально не похоронят».

— Он был хорошим человеком? — тихо спросила Бети.

— Ривен? Да, думаю, да. Мы не успели толком познакомиться, но произойди все по-другому — точно стали бы друзьями. Судьба к нам неблагосклонна.

— Почему ты так говоришь?

— Что ни день — то новое испытание. А те, кто сюда приезжают, оказываются моральными уродами с больными наклонностями. Сама же видела: им на казни для полного счастья только фарфорового сервиза с горячим чаем не хватало. А один ублюдок, представляешь, кинул в меня снежком с кровью Ривена?! Тварь… — меня захлестнула слепая ненависть.

«Знакомое чувство. До этого я испытывала подобное только по отношению к Хельведу».

— Бети, а ты видела что-то необычное в комнате? — осторожно спросила я. Меня очень волновала эта тема: я впервые столкнулась с подобным и хотела убедиться, что не сошла с ума в одиночку.

— Ты про галлюцинации? — легко и обыденно переспросила она. — Да, я часто видела их еще в квартире матери из-за постоянного недосыпания, так что на испытании мне явилось то же самое.

— И что это было?

— Ничего особенного. Просто с десяток теней. Они имели человеческую форму, в темноте четко различались силуэты тел, голов и рук. Их глаза не имели зрачков, но светились изнутри, так что сразу было понятно, где они находятся. Они не моргали, в них не было плоти — просто парили и в течение нескольких часов плавно перемещались с места на место. Мне приходилось оставаться начеку, чтобы они не подошли ближе. Но я не смогла долго бодрствовать, сорвалась с табурета и обожгла ступни.

— Я разговаривала с Лиамом, ему тоже явилось видение, только с пауками.

— Мне кажется, то, что мы видим, напрямую зависит от наших страхов, — Бети улеглась поудобнее, подложив ладонь под голову, и заговорила с глуповатой улыбкой: — А Лиам… он что-нибудь спрашивал обо мне, пока меня не было?

Ее щечки вспыхнули румянцем, и она стала напоминать милого хомячка. Я усмехнулась.

— Так и знала, что ты об этом спросишь!

Мы дружно рассмеялись, и подруга скрыла лицо в подушке.

«Как быстро сменилась тема и общее настроение».

— Да, врать не буду — ты ему нравишься. И лучше бы вам поскорее в этом признаться и использовать любой удобный момент. Каждый день здесь может стать последним. Цени то, что заставляет твое сердце трепетать. А точнее — кого.

— А твое сердце?

— А что с ним?

— Разве ты не испытываешь ничего подобного?

— С чего бы?

— Но ты так часто упоминаешь Хельведа, ждешь его прихода, его помощи…

— Замолчи! — резко вырвалось у меня на повышенных тонах. — Он — тот, кто убил моих родителей и запер меня в этом аду! Я не могу испытывать к нему чувств, — я осеклась, смягчилась и обреченно опустила плечи. — Не должна испытывать… Чертов стокгольмский синдром!

Я принялась яростно колотить подушку. Бети помалкивала, сочувственно наблюдая за мной.

— Я знаю, что это именно он, все осознаю, но ничего не могу с собой поделать! Это разрывает меня изнутри! — еще один удар. — У меня случился сильнейший шок из-за прошедших событий, и я в состоянии жертвы начала оправдывать агрессора. Хельведа! — удар. — Вроде как можно прийти к выводу, что у него просто не было выбора, и он не виноват, но, черт возьми, это же какой-то бред! Я завишу от него, в каком-то смысле потакаю, хотя вся моя натура этому противоречит. Твою мать, да я даже первая инициирую беседу, он интересен мне как личность! — удар. — Хочется уничтожить его из-за этого чувства неопределенности. Как мне быть? Может, изолироваться? Но он мой надзиратель, взаимодействия неизбежны…

— Тише, тише, успокойся, Эмма. Я не могу к тебе подойти, но не смей причинять себе боль и истязать себя. Это нормальная реакция на кошмар вокруг, адаптация. Расценивай это как преимущество. Используй свою привязанность против него: манипулируй, войди в доверие, и тогда у тебя появится куча привилегий. Жизнь здесь станет в разы легче.

— Наверное, ты права, от этого не сбежать. Но как мне перестать ненавидеть саму себя за предательство родных?!

— Нет, это не предательство. Это попытка переиграть систему, чтобы выжить — именно того, чего бы они для тебя хотели. Ты умная и хитрая, покажи себя.

— Фух, выговорилась, и будто легче стало. Пока тебя не было, думала, повешусь.

— Я тоже рада, что мы поговорили. Ну так расскажи подробнее про Лиама!

— Бети! — в нее полетела подушка.

— Ауч! Ну что такого?

— Не раздражай. Вот будет совместное времяпрепровождение, сама у него и спросишь.

— Так нечестно… Ну ладно. Кстати, скоро ужин, ты пойдешь?

— Нет, что ты. Мне кусок в горло не лезет. Лучше попытаюсь поспать подольше перед завтрашней тренировкой.

— Хорошо, но, может, тебе все-таки что-нибудь захватить?

— Ну, если разрешат вынести еду, принеси немного хлеба.

— Договорились.

— И поговори с Лиамом!

— Ладно-ладно. Интересно, кого ко мне приставят…

Буквально через несколько минут после нашего разговора за Бети зашли. Ее новый надзиратель оказался очень высоким и молчаливым — то ли по натуре, то ли под впечатлением от демонстративной казни. Тем не менее, впечатление он произвел нейтральное.

Я осталась одна. Перед уходом конвоир оставил мне коробку, в которой обнаружилась одежда для тренировок. Убрав ее под кровать, я устало откинулась на постель.

— А девчушка не так проста, как кажется. «Манипулируй им, используй»… Как бы самой не стать ее жертвой. Но в принципе, мы неплохо ладим, а союзники сейчас нужны всем…

Я положила руку под голову и попыталась уснуть, но, потянувшись к выключателю лампы, с ужасом поняла, что локоть намок и пропитан чем-то липким.

— А? Что такое?..

Закатав рукав, я обнаружила сочившуюся рану.

— Видимо, мои побои подушки не прошли безнаказанно, шов разошелся.

Ногой я управляла лучше, поэтому, бережно придерживая травмированную руку, побрела к двери. Там находилась кнопка вызова персонала, которой разрешалось пользоваться лишь в крайних случаях.

«Но рука необходима мне для занятий, так что дело срочное».

Я нажала на кнопку и стала ждать. Пять минут, десять… Я уже обессиленно осела на пол, как вдруг дверь резко открылась, и в проеме показался Цербер.

— Ты? Что ты тут делаешь? Вы же должны были уехать! — я подскочила на месте, мгновенно насторожившись.

— Разве так реагируют на помощь?

— Какую еще помощь?

— Которую я собираюсь тебе оказать, — он бесцеремонно ткнул пальцем в кровь на моей руке. — Разве не больно? Никто не придет к тебе до утра, все врачи заняты Эриксоном, так что мы застряли здесь. Иди за мной.

Я осторожно последовала за ним по коридору. Его походка была расслабленной и неспешной, руки он держал за спиной и беззаботно насвистывал какой-то мотив. Раздражающий тип.

— А ты, значит, просто прогуливался по коридору?

— Именно так. И заметил горящую лампочку вызова над твоей дверью.

— А откуда у тебя доступ?

— Какая любопытная лиса. У меня есть доступ ко всему.

— И куда ты меня ведешь?

— В выделенную мне комнату.

— К тебе в комнату?! — я замерла, судорожно оглядываясь в поисках путей к отступлению, однако все еще слишком плохо ориентировалась в здешних лабиринтах. — Зачем?

Он лениво обернулся и подошел почти вплотную.

— Сколько можно повторять? Персонал занят, а у меня в комнате есть аптечка, — он ловко подхватил локон моих волос, накручивая его на палец. — Закрой свой милый ротик и иди впереди меня, — он резко дернул за прядь.

Я взвизгнула от неожиданности и поспешила увеличить дистанцию. Он шел позади. Я буквально кожей чувствовала его плотоядный взгляд, направленный в спину, тем более что на мне была лишь тонкая ночная сорочка.

— Здесь направо, — раздался его голос над самой моей головой. — Открой дверь, — проговорил он с нажимом, словно отдавая приказ.

Я навалилась на тяжелую железную дверь и стала толкать.

— Сильнее.

От напряжения по руке вновь заструилась горячая кровь.

— Ох, точно, совсем забыл! Вход ведь тоже по отпечатку. Моему.

«Ублюдок!»

Он бесцеремонно вжал меня спиной в холодный металл.

— Позволь, — Цербер склонился набок, не отрывая крепкой груди от моей спины, и отсканировал указательный палец. — Вот теперь толкай, — прошептал он прямо в ухо.

Я приложила остаток сил и буквально ввалилась в помещение.

— Какая ты хрупкая. Хельведу придется знатно потрудиться, чтобы сделать тебя сильнее, — он резко дернул меня за больной локоть, и я беспомощно повисла в его руках. — Постараться, чтобы суметь защитить.

Я до крови закусила губу, сдерживая стон боли.

— Садись на кровать, не испачкай тут все. Я отойду за полотенцем и водой. Не наделай глупостей.

Он скрылся в смежном помещении — маленькой уборной. У меня появилось несколько секунд, чтобы осмотреть комнату. Темные стены терракотового цвета, наглухо занавешенные окна, заправленная постель, тумбочка и деревянный стол с лампой. На столе высились стопки документов и лежали распакованные письма, а рядом — маленький канцелярский нож.

Еще раз взглянув на дверь, за которой скрылся Цербер, я метнулась к столу, схватила нож и не нашла лучшего места, чем спрятать его между резинкой трусов и животом. Ночная сорочка была мне велика и не имела карманов, выбирать не приходилось. Я тут же вернулась на кровать, приняв самый непринужденный вид. Цербер вернулся.

— Искал рассасывающиеся нити, — пояснил он задержку.

Он разложил на покрывале ножницы, иглу, вату, спирт, полотенце и небольшую емкость с водой.

— Сядь на край.

Я повиновалась. Пришлось задержать дыхание и сильно напрячь пресс, чтобы лезвие ножа, которое оставалось выдвинутым, не впилось в кожу — проступившая кровь вызвала бы слишком много вопросов.

К моему удивлению, Цербер опустился предо мной на колени. Я не задавала вопросов, однако одновременно смутилась и испугалась, так как его лицо находилось в опасной близости от моего «тайника». На меня в упор уставилась маска черного пса со сверкающими глазами и оскаленными зубами.

«Двоякое ощущение — когда у твоих ног сидит такая “собака”».

Но даже в этом положении он умудрялся излучать абсолютное превосходство, сквозь узкие глазницы маски смотрели презрительные, цепкие глаза.

— Поверни локоть в мою сторону, — он взял мою руку и аккуратно закатал рукав. Его интонация разительно отличалась от действий: внешняя грубость граничила с безумной игрой, для которой смерть человека являлась лучшим зрелищем.

Я вывернула руку, кожа больно натянулась. В заштопанной ране разошлось три крупных стежка, поддерживавших край плоти, который теперь неестественно свисал.

— Видимо, заживление началось от середины пласта. Нужно быть осторожнее с краями, — выговорил он с упреком, хотя сам до этого заставил меня попотеть у двери.

Он взял полотенце, намочил его и тщательно выжал, стирая кровь вокруг раны. У него были красивые, жилистые кисти. Цербер снял часы и остался в легкой домашней одежде: ночной рубашке с распахнутым воротом и нагрудными карманами и свободных штанах. К сожалению, на открытых участках тела не обнаружилось никаких татуировок или приметных родинок — без маски я бы точно не смогла его идентифицировать. Он был предельно сосредоточен, дышал медленно, а его движения казались доведенными до автоматизма.

«Может, он хирург?»

Его ни капли не смущали мой вид, интимная близость и собственная поза. Он просто делал свою работу. Но из какого побуждения?

— Почему ты это делаешь?

— Потому что ты мне интересна, — он поднял голову, взял вату и обильно смочил ее спиртом.

«Так открыто об этом говорит».

— Скажи, что объединяет тебя и Хельведа?

Спирт нещадно обжег плоть, по предплечью заструилась дорожка из крови и антисептика. Я болезненно зашипела.

— Ничего! У нас нет ничего общего! Прекрати!

Он убрал вату и, наклонившись к самой руке, стал плавно дуть на рану.

— У вас очень интересные отношения, по крайней мере, со стороны, — его горячее дыхание коснулось кожи. Шепча, он медленно переместил лицо от руки ближе к моему животу. — Расскажи, как вы познакомились?

— Он убил моих родителей.

— Вот как, — он отпрянул, и я облегченно выдохнула. — А я думал, ты не такая, как все. Думал, добровольно тренируешься ради всеобщей цели… Тебя ведь так опекают, дают привилегии, право выбора…

— Только сумасшедший стал бы здесь добровольцем!

— Да? Разочарую тебя: ты с таким знакома, — он ловко продел нить в ушко иглы. Придвинулся еще ближе, заставив меня накрениться, так что наши лица оказались друг напротив друга. — Значит, он всего лишь твой Надзиратель?

Кожу прокололо острое жало иглы, Цербер натянул нить, стягивая края плоти. Я судорожно выгнулась.

— Да! Да… — дышать становилось все тяжелее.

— Говоришь с разочарованием в голосе. Хотела чего-то другого? — еще один шов. Я крепко сомкнула зубы, поджав губы в немом протесте. — Понятно… — еще стежок. — А что ты думаешь насчет меня? Нравлюсь тебе? — он издевательски усмехнулся.

— Честно? Хочется плюнуть тебе в лицо. Хельвед сказал мне не доверять тебе.

— В его духе. Он вообще мало кому верит, даже самому себе — навряд ли. Что еще он про меня поведал?

— Что ты предатель, — от боли и сильного напряжения в животе из-за спрятанного ножа приходилось делать короткие, рваные вдохи, поэтому говорила я мало.

— Могу сказать то же самое про него. Ты знаешь семь смертных грехов? Гордыня, Зависть, Гнев, Уныние, Алчность, Чревоугодие, Похоть. Так вот, Хельвед — это чистое воплощение Гнева, а по отношению ко мне — еще и Зависти. А его вторая половинка… это, наверное, Уныние?

«“Вторая половинка”? У него что, раздвоение личности? Или есть девушка?...»

— Дай угадаю, а ты, стало быть, Гордыня?

— Угадала, — он гортанно рассмеялся, резко дернул нить и обрезал её. Я вскрикнула. — И немного Похоти.

Цербер резко рванул мои колени на себя, оказываясь прямо между ними.

— Что ты чувствуешь? Страх? Возбуждение? Сколько тебе лет? Судя по твоему телу, ты уже вполне взрослая, а буйный нрав это лишь подтверждает. Меня распаляет твоя непокорность…

Он прижался щекой к внешней стороне моего левого бедра. Я незаметно двинула рукой к поясу, чтобы в любой момент выхватить нож.

«Воткну прямо в глаз, и пускай я окажусь следующей после Ривена».

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?!

Цербер нехотя отстранился от моей кожи и лениво обернулся.

— А мы как раз о тебе вспоминали.

— Ублюдок.

Комнату мгновенно заполнила тяжелая, удушающая темная аура, тени по углам зловеще сгустились. Демон надвигался на Адского пса. Но тот и ухом не повел: неспешно поднялся на ноги, надменно отряхнулся и повернулся лицом к лицу к незваному гостю.

Хельвед бросил на меня быстрый, вопрошающий взгляд, без слов спрашивая: «Он тебя тронул?» Я отрицательно мотнула головой. Еще раз оглядев меня и разбросанные по кровати медицинские инструменты, он процедил:

— Не смей без моего разрешения забирать Мою подчиненную.

Я чувствовала, что он хотел высказать гораздо больше, и половина из этого состояла бы из отборного мата, но он сдержался. Однако его яростный вид был красноречивее любых слов — вот теперь мне стало по-настоящему жутко.

Они скрестили взгляды в безмолвной схватке. Кто продержится дольше? Кто подавит соперника ментально?

— Ладно. Забирай, — Цербер прыснул от смеха, скрывая за ним абсурдность ситуации, ведь они боролись практически за рабыню.

Хельвед обошел его, намеренно и сильно задев плечом.

— Ты в порядке? Идти можешь?

Я просто кивнула. Взяв меня за здоровую руку, демон настойчиво подтолкнул меня к выходу. Цербер с явным интересом наблюдал за нами, скрестив руки на груди у стола.

— Не хочешь поблагодарить? — бросил он мне вдогонку.

— Да пошел ты, — отрезала я.

Хельвед с напором вывел меня в коридор, но Цербер успел крикнуть напоследок:

— Кстати, вкусно пахнешь!

И тут Демон окончательно сорвался с цепи.

— Жди здесь, — рявкнул он, с грохотом закрывая дверь в комнату с обратной стороны.

Я осталась стоять в пустом коридоре. Почти сразу изнутри донесся шум такой силы, что перед глазами невольно всплыла картина, как Хельвед одним махом переворачивает массивный деревянный стол.

— Решили сделать перестановку? — раздался старческий голос позади.

— Господи! Вы напугали меня. Здравствуйте, доктор.

— Мебель двигают? — миролюбиво переспросил старичок.

— Типа того… А что вы здесь делаете?

— Состояние Эриксона стабилизировалось, наши глубокоуважаемые гости могут его увозить.

— Как бы им не пришлось здесь задержаться, доктор.

— Почему же? — он недоуменно моргнул глазами, которые казались нелепо огромными из-за толстых стекол очков.

— Предсказываю, что с одним из них прямо сейчас произойдет несчастный случай.

— Это какая-то секретная информация о новом нападении на сотрудника?

— Ну почему секретная… — я многозначительно указала пальцем на запертую дверь, за которой продолжал греметь погром. — Лучше пришлите сюда медсестру и санитаров со смирительными рубашками. Думаю, этот «ремонт» затянется.

И хотя я пыталась разрядить обстановку шутками, надеясь, что Хельведа не лишат должности за самоуправство, мне было очень боязно за него.

Наконец, забавно пошевелив бровями, словно придя к какому-то внутреннему выводу, доктор произнес:

— Пойдем, милая, я тебя провожу. Твою соседку уже привезли. Я выделил для ее передвижения инвалидную коляску.

— Хорошо, спасибо.

«Эх, и почему здешние коридоры никогда не пустуют? Такой шанс был попытаться сбежать… А еще интересно, как здесь вообще оказался Хельвед? Шел к старому врагу выяснять отношения? Что ж, тогда он точно не прогадал».

Цербер

В спешке мне оказали первую помощь и тут же доставили к Эрику. Ну как доставили — скорее, привезли на каталке. Его тяжелая трость с ходу жестко уперлась в мою травмированную ногу, лежащую на подставке инвалидного кресла.

— Мальчишка! Что ты вытворяешь?! Твоя личная неприязнь вредит общему делу. Хочешь в одночасье испортить отношения с партнерами?

— Не смешите, они целиком и полностью зависят от вас. Даже если бы я прикончил кого-то в этих стенах, ничего бы не изменилось.

— Замолчи! Твоя глупая война с Хельведом переходит все границы. Вы оба — способные юноши, так докажи делом, чего стоишь именно ты!

— Но вы не поручаете мне действительно важных заданий!

— Да, потому что ты еще элементарно не готов. Но у меня появилась одна занятная мысль насчет этой девчонки… Вы ведь подрались из-за нее?

— Можно и так сказать… — я нехотя потупил взор.

— Опять пытаешься отобрать у него любимую игрушку? — хмыкнул Эриксон, наконец убирая трость и давая мне перевести дух. Мой избитый, потрепанный вид немного усмирил его первоначальный гнев.

«Думаю, на этот раз он меня даже не накажет».

После предательства отца, отречения от семьи моей матери и ее последующего ухода в монастырь, Эрик взял меня под свое крыло. С его родным сыном мы никогда не были близки. И пусть я объективно толковее и сообразительнее его наследника, Эрик все равно при любом удобном случае потакает именно своему чаду.

Зато мои амбициозные идеи всегда разделяла его супруга — Андреа Джеркер. Властная женщина, которая держит железной хваткой всю семью, да и, пожалуй, всю подпольную организацию мужа под своим каблуком. Опасная и ядовитая, как гремучая змея. Признаться, при первой нашей встрече я был буквально ошеломлен ее зрелой красотой, и каким бы падким на женщин я ни был, против босса не попрешь. А впрочем, из них с Эриком получился идеальный тандем, некое подобие мощной мафиозной группировки.

Так оно и было на самом деле. Старик, конечно, не дурак, чтобы размахивать передо мной секретными бумагами, но, работая на него, я уже прекрасно понимал, что он владеет огромным количеством нелегальных заведений. Эта закрытая клиника — лишь верхушка айсберга, цветочки. У него куча прикормленных «кротов» в правительстве и в самых разных государственных сферах, его не зря заслуженно величают Серым кардиналом. Страшно даже представить, тайны какого масштаба он скрывает. Торговлю людьми? Или сразу их органами? А может, он сам латентный каннибал? Иногда его холодный взгляд из-под маски дракона нагонял истинной жути. Но мы знакомы с моего самого детства, так что я его, пусть и побаиваюсь, но в большей степени все-таки уважаю.

— Так что вы придумали насчет девчонки? — продолжил я прерванный разговор.

— Мы ее используем. И это, мой мальчик, станет твоим первым по-настоящему важным заданием.

Эриксон прошел в глубь комнаты, задумчиво потирая жесткую щетину. Даже с такого расстояния я отчетливо различил голодный блеск триумфа в его глазах.

— Собирайся. Нам нужно как следует тебя подлечить.

Глава 18

Ночью меня одолела жестокая бессонница. Вчерашняя стычка парней и навязчивые мысли о предстоящей тренировке изводили до предела. Стоило закрыть глаза, как передо мной возникал мертвый Ривен. Казалось, между нами больше нет различий: он тянул ко мне свои костлявые руки, и я, не сопротивляясь, летела вслед за ним в глухую пропасть.

Чувство отдыха так и не пришло. С первыми лучами солнца я поднялась с постели, достала коробку с эластичными бинтами и примерила новую экипировку, после чего туго собрала волосы. Наконец-то цвет моей одежды разнообразился: вместо стерильного белого на мне сидел практичный черный костюм, который куда меньше марался. Он состоял из обтягивающей блузы, кожаного корсета и наплечников, от которых тянулись портупеи, поддерживавшие небольшую поясную сумку. На ногах были эластичные штаны, напоминавшие джинсы, но совершенно не стеснявшие движений, и высокие сапоги на массивной объёмной подошве. Завершив приготовления, я стала послушно дожидаться конвоя.

Бети еще спала. Из-за травмированных ступней она временно оставалась недееспособной и находилась на больничном. К тому же, пока я сидела в заточении, она уже прошла свой курс силовых упражнений.

Спустя час бессмысленного ожидания за мной явился Хельвед. Он тоже переоделся: черная водолазка, кожаная куртка, плотные перчатки и брюки с широким ремнем, на котором крепилась кобура. В этом облачении он казался еще более массивным и грозным, чем в своем привычном плаще. Капюшон тоже присутствовал, но не литой, а пристегнутый к воротнику куртки. Его силуэт неумолимо напоминал образ ассасина — извечного посланника смерти.

Весь путь до уличного тренировочного лагеря он не проронил ни слова. Я тоже не знала, с чего начать разговор. Зона для занятий, на первый взгляд, не имела четких границ: извилистые протоптанные дорожки (видимо, для бега), полоса препятствий, снаряды, грубо сооруженные из металла и дерева — изрядно потрепанные временем и непогодой, но вполне рабочие. На поляне вдалеке высились манекены из тряпок и соломы, отдаленно напоминавшие людей, и классические круглые мишени. Чуть поодаль стоял крытый павильон с рингом и подвешенными боксерскими грушами, а также деревянный домик с пристройкой, предназначение которого пока оставалось для меня загадкой.

Оружие, как выяснилось, хранилось в основном здании клиники — именно оттуда Хельвед вынес тяжелый арбалет. Остановившись в нескольких метрах от мишеней, он наконец заговорил:

— Знакомое оружие? — спросил он как бы невзначай.

— Нет, я использовала только огнестрельное.

— Тем не менее, здесь есть оптический прицел, так что с базовым опытом стрельбы будет проще. Осталось ознакомиться с механикой.

Он неловко замолчал, словно подбирая слова, а затем добавил:

— Из того, что я узнал вчера… ты нуждалась в помощи, но из-за моего отсутствия согласилась на «услуги» этого… Кхм, Цербера, — он явно с трудом сдержал ругательство. — Это мое упущение. Но и твоя оплошность в том, что ты добровольно пошла в логово врага. — Он резко перехватил мое запястье. — Ты хоть понимаешь, какой опасности себя подвергла?! Он мог воспользоваться тобой. Тем более в таком состоянии, — его пальцы плавно скользнули по забинтованному локтю. — Когда ты физически не способна дать отпор.

Я интуитивно, точь-в-точь как вчера, потянулась рукой к поясу за украденным ножом, но вовремя осеклась, вспомнив, что перепрятала его в матрас своей кровати.

Заметив, что его резкость пугает меня, Хельвед разжал пальцы.

— Разминки пока не будет. Неплохо бы разогреть мышцы, но раненую руку лучше лишний раз не перенапрягать. Арбалет — отличный вариант для начала занятий. Он развивает выносливость, улучшает координацию и учит стабилизировать дыхание при прицеливании.

Итак, — он приподнял оружие, — часть, которую я держу, является основой и называется ложем. — Он переместил ладонь выше. — Дуга в виде изгиба — это гибкая часть, создающая энергию для выстрела. Тетива из прочной проволоки соединяет концы дуги и натягивается для создания необходимого напряжения. — Его палец указал на деталь возле рукояти. — А здесь расположен спусковой механизм, позволяющий контролировать момент выстрела. Маленький «телескоп» сверху — оптический прицел. Это все, что тебе нужно запомнить о его строении.

Теперь касательно типов. Существует рекурсивный арбалет — более простой конструкции, именно его мы сейчас держим. И блочный — он оснащен системой блоков и тросов. Его преимущество в колоссальной скорости выстрела, но он значительно сложнее в использовании и ремонте.

Он опустил оружие стволом вниз.

— Правила. Запоминай, — я послушно кивнула, а Хельвед начал загибать обтянутые кожей пальцы. — Первое: направлять арбалет только в безопасную сторону. Второе: не заряжать до момента непосредственной стрельбы. Третье: использовать подходящие именно для этой модели стрелы и болты. Об этом позабочусь я, но знать ты обязана. Четвертое: держать дистанцию от других стрелков и ни в коем случае не отвлекать их. Пятое: поддерживать чистоту и строгий порядок на стрельбище. Ты будешь сама вынимать и приносить выпущенные болты, но только тогда, когда траектория полностью безопасна. Все уяснила?

— Да, — я внимательно впитывала каждое его слово.

— Теперь перейдем к практике. Подойди ближе.

Мы встали в десяти метрах от ближайшей мишени.

— От стойки напрямую зависит точность. Ты должна довести её до автоматизма. Ноги на ширине плеч, так поза станет максимально устойчивой и поможет правильно распределить вес тела. — Он бесцеремонно встал позади меня и своей ногой раздвинул мои ступни шире. Я судорожно сглотнула и закинула голову, глядя на него снизу вверх.

«Какой же он огромный».

— Какой у тебя рост? — вырвалось у меня.

Он негромко усмехнулся.

— А я уж подумал, ты заболела — уж больно притихла. Теперь вижу, что все в порядке. Рост — сто восемьдесят шесть.

Я удивленно присвистнула.

— Не отвлекайся, — его оценивающий взгляд скользнул по моей спине, опустился ниже, к бедрам, и замер на ногах. Он присел. — Немного согни колени. Да, вот так. — Поднявшись, он скомандовал: — Спину прямо.

Я мгновенно вытянулась по струнке.

— Нет, не так. Не выгибайся в пояснице, просто держи ровно. — Он приблизился вплотную и обхватил мои плечи, его крепкая грудь прижалась к моей спине. Горячий шепот обжег чувствительную кожу шеи: — Ты точно не больна? Вся покраснела…

— Нет, все нормально. Продолжим, — выдавила я, борясь со смущением.

— Хорошо. Расслабь плечевой пояс.

— Убери руки, иначе я не смогу расслабиться.

— Вот как, — в прорези рта маски Ёкая на миг блеснула довольная ухмылка. — Осталось последнее — выравнивание прицела. Ты должна зрительно совместить мушку и целик с целью, при этом фокус должен быть четко направлен на точку попадания.

Он аккуратно поправил арбалет в моих ладонях. Я наклонила голову, пытаясь поймать цель в перекрестье оптики, но даже на несчастных десяти метрах желтый круг казался неуловимо ускользающим.

«Соберись! Ты умеешь обращаться с ружьем, здесь тот же принцип».

— Готова?

Я не решилась ни кивнуть, ни произнести хоть слово, боясь сбить дыхание и потерять фокус.

— Перед выстрелом — глубокий вдох. — Я жадно набрала прохладный воздух, кислород приятно затуманил разум, на мгновение унося прочь от стен клиники, ближе к желанной свободе. — Выдох — строго в момент спуска.

Внезапно на мою талию легла его тяжелая ладонь. От неожиданности я резко, судорожно выдохнула и рванула спусковой крючок. Болт с сухим свистом улетел в цель.

— Правило номер четыре! Не отвлекать стрелков! — возмутилась я, резко разворачиваясь к нему. — Зачем ты меня тронул?!

— Хотел помочь выпустить лишний воздух, — невозмутимо отозвался он и неспешно зашагал к мишени, из которой торчало оперение. — Неплохой выстрел для первого раза. Между синей и красной зоной. Семь очков.

Развернувшись обратно, Хельвед замер. Прямо на него был наведен заряженный арбалет.

«Оставлять дополнительные болты на земле прямо у меня под рукой — очень опрометчиво с его стороны».

— Правило номер шесть: никогда не поворачиваться спиной к потенциальной угрозе, — произнесла я с вызовом, но абсолютно серьезно.

— Такого правила нет, — Хельвед грозно, размеренно двинулся в мою сторону.

— Стой на месте.

Я хладнокровно прицелилась и плавно выжала спуск. Болт с глухим стуком вонзился точно в желтый центр мишени, пролетев в считанных сантиметрах от уха Хельведа.

— Уже лучше. Девять очков, — выражение его лица сменилось с угрожающего на азартное: он принял вызов с невольным одобрением. Преодолев разделявшее нас расстояние, он мягко, но уверенно опустил ствол арбалета вниз. — Больше так не шути.

— А я и не шутила.

— Так сильно хочешь моей смерти?

— А если да?

— Тогда тебе стоит подготовиться куда лучше. Знаешь, что стало с Цербером после вчерашнего? Открытый перелом малоберцовой кости, перелом ключицы и оскольчатый перелом кисти. Хочешь повторить его участь?

— Он… он здесь, в больнице?

— Нет, утром его и Эриксона экстренно перевезли в город.

— А какие травмы у тебя?

Он небрежно отмахнулся:

— Ушибы и ссадины. Мелочи.

«Врет. Наверняка вывихнул ногу, он заметно прихрамывает».

— Как руководство отреагировало на драку?

— Меня лишили медицинского обеспечения. Сказали: «Пусть терпит боль и осознает, что натворил». Дракон, в общем-то, ожидал чего-то подобного, он прекрасно понимал, что своим визитом сталкивает нас лбами. Но не думал, что я настолько озверею. Вершители удивлены и возмущены, они хотят направить мою агрессию в более полезное русло. Мне дали дополнительное поручение.

— Которое нельзя разглашать, как я понимаю?

— Именно.

— А можно спросить… почему ты все-таки озверел?

Хельвед надолго замолчал, уставившись куда-то вдаль.

— Я не знаю, — тихо обронил он и отвернулся. — Давай продолжим. И только попробуй еще раз в меня прицелиться.

Мы тренировались до самого вечера, прерываясь лишь на короткий отдых. К концу дня я уверенно укладывала болты в «десятку» с двадцати метров — старые навыки стрельбы дали о себе знать. Хельвед остался крайне доволен результатами. Возвращаясь на стрельбище после ужина, на который демон по понятным причинам не явился, в пустом коридоре я нос к носу столкнулась с доктором.

— Как хорошо, что мы пересеклись! Мне очень нужна ваша помощь, — выпалила я.

Старичок заметно опешил от моей настырности. Он поправил очки и поглубже спрятал ладони в карманы белого халата.

— Я тебя слушаю, дитя.

Сложив ладони в умоляющем жесте, я напустила на себя самый милый и невинный вид:

— Вы не могли бы раздобыть для меня немного сильного обезболивающего?

Он тут же встревожился:

— У тебя плохо заживают раны? Что-то воспалилось?

— Нет, доктор, у меня все терпимо. Лекарство нужно другому человеку.

Доктор Ховед понимающе приподнял брови:

— У тебя доброе сердце, девочка. Но мне под страхом сурового наказания запретили выдавать ему какие-либо препараты.

— А если обезболивающее срочно понадобится мне?

— Тебе, при наличии открытой раны, безусловно положено.

«Что ж… День подошел к концу, тренировка окончена, рука мне в ближайшие часы особо не понадобится…»

Прямо на глазах у ошеломленного врача я решительно сорвала фиксирующую повязку с локтя. Подцепив ногтем свежие стежки, которые вчера с таким трудом наложил Цербер, я резко и с силой рванула их, разрывая едва схватившуюся кожу вместе с нитями. Боль обожгла руку, но это длилось недолго — куда страшнее было просто решиться на это. Слегка безумно улыбнувшись онемевшему документу, я произнесла:

— Вот и рана. С вас обезболивающее, а также чистая нить с иглой.

Его шокировало мое поведение, но первоначальный испуг быстро сменился глубокой задумчивостью. Старик тихо, едва слышно прошептал:

— Надо же… Ради него на такие жертвы…

Затем он молча кивнул, увлекая меня за собой в процедурный кабинет. Я мысленно возликовала и покорно побрела следом, придерживая сочащийся кровью локоть.

Спустя полчаса я уже вовсю бежала обратно на тренировочную площадку. Локоть был заново заштопан и спрятан под свежий бинт, а в моей сумочке бережно покоились контейнер с едой и заветный флакон с лекарством. Хельвед по-прежнему сидел на деревянной скамье, методично счищая нагар с механизмов оружия.

— Ты опоздала, — отрезал он, даже не подняв на меня взгляда.

Запыхавшись от быстрого бега, я протянула ему завернутый в салфетку пирожок с мясом.

— Ты пропустил ужин. Я принесла тебе из столовой.

Он наконец перевел на меня хмурый взор, а затем посмотрел на мою руку.

— Выносить еду из пищеблока строго запрещено. Ешь сама.

— Я не голодна. Если ты его не возьмешь, мне придется просто выкинуть его в кусты.

— Дай сюда, — Хельвед нетерпеливо выхватил пирожок и, слегка приподняв нижний край маски, принялся за еду, не прерывая чистки арбалета.

Как бы невзначай, стараясь не смотреть на него в упор, дабы не смущать, я аккуратно поставила прозрачный флакон на скамью рядом с ним.

Откусив кусок, он глухо спросил:

— А это еще что?

— Обезболивающее. Для тебя.

Он тут же отложил еду в сторону.

— Ты отдаешь мне свои медикаменты? Забери обратно, мне это не нужно, — в его голосе прорезалось отчетливое раздражение.

— Оно не мое, мне лекарства больше не прописывают.

— Тогда откуда оно взялось?

— Я попросила.

— У кого? У доктора? Надеюсь, ты не заключала с этим стариком никаких сделок?

— Ты говоришь о нем так, будто он сам Дьявол.

— Я расскажу тебе кое-что о нашем добром лекаре, — Хельвед резко повернулся ко мне корпусом и склонил голову. Он так и не опустил маску до конца, и я видела, как плотно сжались его челюсти. — Доктора зовут Тагет Ховед. Запомни его фамилию. Если когда-нибудь выберешься отсюда и появится возможность — обязательно найди на него досье, чтобы подтвердить мои слова. Он ведь плел тебе что-то про рак, верно? На самом деле он абсолютно, клинически здоров. Раком или опухолью этот безумец называет свою вторую личность. Прямо как доктор Джекилл и мистер Хайд. Он искренне ненавидит другого себя, а когда они меняются местами, чувствует, будто буквально умирает. «Добрый доктор» свято верит, что у него просто нет иного выбора, кроме как служить во благо испытуемых, лечить их и спасать жизни. Но на обратной стороне медали живет Сумасшедший Ученый, который получает садистское удовольствие от здешних экспериментов и обожает ходить рука об руку со смертью. Он, вероятно, самая забавная и ценная игрушка в руках Вершителей. Ему ни в коем случае нельзя доверять, Эмма. Никогда не знаешь, в какой именно момент он схватится за скальпель далеко не ради операции.

Его диссоциативное расстройство начало проявляться еще в те годы, когда он преподавал в университете. Он творил невообразимые, жуткие вещи при препарировании тел, тайно похищал трупы из анатомических театров и в конце концов зарезал нескольких собственных лаборантов. Вершители вовремя взяли его под свое крыло: спасли от пожизненной тюрьмы, но навсегда заперли в своей собственной. Доктора до дрожи побаиваются даже здешние сотрудники, но он объективно лучший в своем деле. По крайней мере, его «светлая» половина, — Хельвед мрачно ухмыльнулся.

— Я не верю тебе, — покачала я головой, хотя внутри похолодело.

— Мое дело — предупредить.

— Тогда расскажи подробнее, чем именно занимались такие, как он.

— Без проблем, — Хельвед принял более расслабленную позу, вальяжно закинул руку на спинку скамьи прямо позади моих плеч и скрестил ноги, окончательно вернув маску на лицо. — Начнем небольшой урок истории.

Одними из первых извлечением и детальным изучением внутренних органов занялись древние египтяне. Однако из-за жестких религиозных правил мумификации и культа перехода в загробный мир полноценное вскрытие как таковое строго запрещалось — считалось, что души изуродованных тел никогда не найдут покой. Чаще всего органы извлекали варварским методом «вслепую» через естественные пути с помощью длинных металлических крюков. Это страшно травмировало ткани, поэтому их представления об анатомии оставались весьма поверхностными.

К XVIII веку в Европе вспыхнул колоссальный интерес к медицине, и тут же обнаружилась катастрофическая нехватка трупов для исследований. Церковь всеми силами тормозила науку. Мондино де Люцци стал первым профессором, который осмелился провести публичное вскрытие человеческого тела в присутствии студентов. Это породило моду на так называемые анатомические театры, где тела после манипуляций не хоронили, а консервировали с помощью специальных бальзамирующих растворов.

В университеты официально поставлялись лишь тела казненных преступников — вскрытие считалось частью посмертного наказания за особо тяжкие грехи. Но спрос быстро превысил предложение. Трупы превратились в невероятно ценный товар, на котором сколотили состояния профессиональные похитители тел — «ре resurrectionists» (воскресители). С увеличением числа медицинских школ люди начали буквально дежурить на кладбищах. Богатые покойники могли позволить себе железные гробы, хитроумные сейфы и даже скрытые пружинные пистолеты-ловушки под землей. В могилы засыпали порох и едкие химикаты под давлением.

Похитители изловчались как могли: копали подкопы, подкупали гробовщиков ради информации о свежих захоронениях, притворялись безутешными родственниками в моргах и даже крали тела умерших детей — исследование молодого организма считалось у профессоров наиболее редким и прибыльным. Существует документальная история о Джоне Макинтайре, которого похоронили заживо в состоянии глубокой комы и тут же продали медикам прямо в гробу. Его «живость» обнаружили лишь тогда, когда крышку вскрыли прямо перед операционным столом анатомического театра.

Похитители заключали тайные контракты с завкафедрами анатомии. Те выплачивали им фиксированный аванс. Было жесткое правило: нельзя сотрудничать с конкурирующими бандами. В случае нарушения условий тела все равно доставляли, но в умышленно изуродованном, непригодном для лекций виде. Для анонимности трупы перевозили в больших деревянных бочках из-под сельди, засыпая их солью или сухим песком — это намертво глушило характерный запах разложения. Некоторые банды в погоне за легкими деньгами со временем перестали ждать, пока люди умрут сами, и перешли к серийным убийствам случайных прохожих, одиноких бродяг и сирот. Распространились так называемые «тихие убийства»: детям предлагали сладости с мышьяком, взрослых душили мягкими подушками или делали смертельные инъекции. Никакие законы не могли остановить этот бизнес. Наука развивалась на костях, буквально пробиваясь сквозь предрассудки столетий.

— Откуда ты столько знаешь обо всем этом? — тихо спросила я, завороженная его рассказом.

— Врага нужно знать в лицо. Перед тем как прибыть сюда, я досконально изучил подноготную этого места. Тагет Ховед в молодости был именно таким «воскресителем». Имей это в виду.

Меня поразил этот разговор и та странная, почти интимная атмосфера комфорта, которая внезапно воцарилась между нами. Как будто мы были не тюремщиком и заключенной, а старыми знакомыми, ведущими непринужденную беседу.

— Я ведь занимаюсь таксидермией, ты знал об этом? — осторожно спросила я, прощупывая почву.

— Да. Я видел твои чучела в доме.

«Но он ведь ни разу не поднимался в мою комнату до той ночи, когда убил моих родителей. А после этого дом полностью сгорел. Я бы поверила, скажи он: “Читал в твоем досье”. Но такая уверенность наводит на четкую мысль — он караулил меня и бывал в нашем доме задолго до трагедии…»

Спрятав подозрения поглубже, я продолжила:

— Можешь рассказать что-нибудь о сохранении человеческих тел? Мне интересно, какой информацией ты владеешь.

— Хм. Несколько лет назад я подробно изучал деятельность немецкого профессора анатомии и патологоанатома — Гюнтера фон Хагенса. Он прославился на весь мир, когда продемонстрировал широкой общественности результаты своих творческих изысканий — забальзамированные при помощи метода пластинации трупы. Суть метода сводится к тому, что до шестидесяти процентов всей органики и жидкостей в тканях покойника замещаются на жидкие полимеры, латекс и воск. Это навсегда консервирует анатомические структуры, защищая их от разложения и запаха. По мнению самого Хагенса: «После смерти тело полностью теряет свою личностную составляющую и вместе с прекращением функций мозга превращается в обычный биологический мусор. Пластинация трансформирует этот труп в эстетичный анатомический препарат. Таким образом, результат пластинации имеет столь же мало общего с телом — объектом скорби, как и обычный человеческий скелет, который никем не воспринимается как труп». И знаешь… я с ним абсолютно согласен. А ты?

Я задумчиво посмотрела на свои носки:

— Я сама не воспринимаю скорбь как нечто фундаментальное. Умершему уже абсолютно плевать, что о нем думают и как распорядятся его оболочкой. Главное — не бояться неизбежного конца и уметь вовремя адаптироваться к потере. Наше окружение и социальные связи — по большей части лишь взаимная выгода. А скорбь — всего лишь эгоистичное осознание грядущих перемен, которые наступят лично для тебя после ухода человека. — Я поймала на себе странный, пронизывающий взгляд Хельведа и добавила: — Все люди до мозга костей эгоистичны. Просто у меня хватает смелости это признать.

— И впрямь смело, — негромко отозвался он.

— Продолжай рассказ.

— Мертвые тела — это не то, на что человеку приятно смотреть. Обычно они вызывают подсознательный страх и отвращение, но вместе с тем пробуждают в нас дикое, первобытное любопытство от близости к запретной черте. Чтобы привлечь внимание масс, доктор решил представить обществу не просто застывшие куски мяса, а динамичные пластичные скульптуры, наделенные определенной моралью. Его выставка насчитывает более двухсот экспонатов и разделена на тематические залы: изменения тела с возрастом, влияние вредных привычек, мутации, эмбрионы и срезы тел животных. Однако самая скандальная и обсуждаемая часть экспозиции наглядно демонстрирует трупы в процессе сексуального акта. Я также детально изучил все его публичные трансляции вскрытий — цикл «Анатомия для начинающих». Это чертовски познавательно. Твердость и точность руки этого доктора поражают.

— Ты, судя по всему, тяготеешь к подобным вещам.

— Да. Я с раннего детства любил медицинские передачи, связанные с хирургическими патологиями. Изучение пограничных состояний тела — мое давнее хобби.

— А твоя реальная профессия, помимо этой закрытой клиники, как-то связана с медициной? — спросила я, пытаясь выудить из него как можно больше крупиц личной информации.

— Нет. Я прохожу стажировку совершенно по другому профилю. Однако глубокие знания анатомии мне чертовски пригождаются в жизни.

— Да уж, мне твои знания тоже порой пригождаются, — неловко отшутилась я, намекая на рану.

— Так, — его голос мгновенно погрубел, утратив былую мягкость. — Ты искусно заговариваешь мне зубы, лиса. А ну говори, откуда у тебя это лекарство?

— От Ховеда! Я же сказала.

— Это я понял. За какие такие заслуги он тебе его выдал? Или… в обмен на что?

— Из-за наличия свежей раны… — я виновато потупила взор.

— Раны? — его скрытые маской глаза опасно округлились. — А ну покажи локоть.

Интонация Хельведа напугала меня до дрожи: в этот миг он смотрел на меня точно так же, как вчера на Цербера перед тем, как превратить его в кровавое месиво. Я вся сжалась и поспешно завела руку за спину. Это окончательно вывело его из себя.

— Я. Сказал. Покажи. Мне. Руку, — он требовательно протянул ладонь в жестком, выжидающем жесте.

Еще раз взглянув на его нахмуренное лицо, я медленно вложила свои пальцы в его перчатку. Из-за моего промедления и скопившегося в нем глухого гнева его перехват вышел слишком резким и больше походил на болевой прием. Я тихо, болезненно простонала. Хельвед бесцеремонно сорвал свежий бинт с моего локтя и досконально, сантиметр за сантиметром, изучил швы.

— Кожа сильно воспалена и припухла, словно порез нанесли всего полчаса назад. Хотя со вчерашнего дня краснота обязана была спасть. И характер стежков другой… это не топорная работа Цербера, — жестко заключил он, поднимая на меня тяжелый взгляд. — Что ты сотворила со своей рукой?

— Ну… подпортила слегка. Подумаешь, делов-то… — я попыталась состроить максимально наивную гримасу.

— Ты умышленно разорвала швы?! Дура! — рявкнул он, резко отпуская мою руку. — Ради чего? Или, вернее сказать, ради кого?! Ради человека, из-за которого ты теперь заживо сгниешь в этих чертовых стенах?! Из-за меня ты лишилась всего, что имела в этой жизни! Так почему ты проявляешь ко мне подобные чувства?! Куда, черт тебя дери, испарилась твоя хваленая ненависть и жажда мести?!

— Ты абсолютно ничего обо мне не знаешь! — в запале крикнула я в ответ.

— И знать не хочу! — Хельвед в яростном порыве вскочил со скамьи, намереваясь раз и навсегда оборвать эту перепалку.

— Меня никогда не покинет мысль о мести, а моя память до конца дней не забудет те два глухих выстрела из родительской спальни! — выплюнула я ему в спину. — Я прекрасно осознаю, какой монстр стоит передо мной. Но я не собираюсь идти на поводу у вашей гребаной организации, я не стану чудовищем и не буду убивать ради вашего удовольствия! Фортуна повернулась ко мне задом, и единственное, что мне остается — это цепляться за любые проблески выгоды в новых знакомствах, поблажках и том исключительном положении, которым меня здесь наделяют. Я люблю свою жизнь! Слышишь?! Даже слишком сильно. И я не сдамся без боя, но только если на то будет веская причина. Я искренне ненавижу тебя как хладнокровного убийцу моих родителей… но как человека — я тебя понимаю. Ведь мы с тобой оба, по сути, являемся заложниками этой системы…

Последняя фраза заставила его резко замерить на месте. Хельвед медленно развернулся и подошел ко мне вплотную. Склонившись над скамьей, он молча забрал флакон с обезболивающим и, не проронив больше ни звука, стремительно скрылся в темноте коридора.

— А я еще наивно полагала, что это у меня сложный характер… — выдохнула я.

Отредактировав нарукавник и убедившись, что Демон оставил меня совершенно одну на пустой площадке, я поправила экипировку и трусцой побежала в сторону ближайших зарослей густого леса. Стремительно темнело. Плотная термоодежда уже едва спасала от подступающего ночного холода. Я бежала вперед, стараясь не думать ни о суровом наказании, которое наверняка ждет строптивого демона, ни о том, какие новые неприятности обрушатся на мою собственную голову.

Несколькими часами ранее

Лиам

Моя дневная тренировка проходила на открытом воздухе. В качестве разогрева Надзиратель выбрал для меня тяжелый снаряд — профессиональный манекен для борцовских дисциплин ростом метр сорок и весом под сорок килограммов. Он был максимально анатомически приближен к человеческому телу: имел четко выраженную шею, конечности и торс. На нем я до седьмого пота отрабатывал бросковую технику и удушающие приемы.

Получалось у меня весьма недурно, но я постоянно ловил себя на том, что отвлекаюсь. Мой взгляд то и дело кочевал за густую живую изгородь, разделявшую наши сектора. Сквозь ветви я отчетливо видел, как Бети точно так же тренируется на своем снаряде — специальном боксерском тренажере на мощной возвратной пружине.

Меня так и подмывало бросить все, подойти к ней и просто заговорить. Я буквально физически ощущал, как утекают драгоценные секунды и возможности. Навязчивые голоса в голове с каждым мгновением подбивали меня к активным действиям все громче и настойчивее.

Едва дождавшись законного тридцатиминутного перерыва, я прихватил бутылку прохладной воды и трусцой направился в ее сектор. Предлог был железным. Я негромко окликнул девушку и аккуратно бросил ей бутылку, надеясь, что она поймает ее на лету:

— Бети!

Резко повернувшись на окрик, она на автомате среагировала на летящий в нее предмет. Но вместо того, чтобы поймать, Бети выдала то, что только что усердно отрабатывала на тренажере: хлёстко вскинула руку и точным ударом отбила бутылку прямо мне в лицо. Пластиковый торец четко прилетел мне в правый глаз. Опешив от такой неожиданной атаки, я согнулся пополам от резкой вспышки боли.

— Лиам! Господи, прости меня, я не хотела, я случайно!..

— Все в порядке, — я примирительно выставил ладонь вперед, а второй рукой крепко зажал пострадавший глаз. Изнутри его жгло и мелко пульсировало, я боялся даже приоткрыть веко, опасаясь повреждения склеры.

— Прошу тебя, присядь, — Бети бережно подхватила меня под руку и осторожно повела к стоявшей неподалеку деревянной скамье.

С упоением принимая ее трогательную заботу, я внутренне ликовал.

«Есть! Все сложилось как нельзя лучше. Теперь она будет ухаживать за мной. Может, даже обнимет…» — я ощутимо покраснел от собственных мыслей, упорно не желая выпускать ее миниатюрную ладонь из своей.

Но Бети, аки суетливая белочка, резко вырвалась и поскакала по снегу обратно к валявшейся бутылке, будто та была в сто раз важнее меня. Подхватив её, она примчалась обратно.

— Сейчас приложим холодненькое, — запричитала она и, бесцеремонно задрав подол своей теплой кофты, принялась усердно вытирать пластик от налипших кусочков снега и земли.

Не замечая этого в суматохе, она вместе с краем кофты случайно задрала и низ тонкой футболки, полностью оголив свой живот. У меня мгновенно перехватило дыхание.

Кожа на ее животе была потрясающе подтянутой, нежной, бархатисто-матовой, без единого изъяна. Слегка великоватые спортивные штаны, державшиеся исключительно на заниженных завязках, приоткрывали соблазнительный вид на рельефные прямые мышцы и изящно выступающие тазовые косточки. Верхняя половина аккуратного пупка была слегка вогнута внутрь, а нижняя — аппетитно выпукла, что создавало идеальный, невероятно сексуальный S-образный контур.

Бети, должно быть, думала, что я сфокусирован исключительно на бутылке в ее руках, но мой взгляд упрямо скользил гораздо ниже. Я буквально пожирал глазами этот внезапно открывшийся мне кусочек сокровенной плоти. Внутри вспыхнуло дикое, непреодолимое желание прикоснуться к ней, обнять эту удивительную, солнечную девушку.

Нахлынувший поток чувств в одночасье заглушил всю физическую боль, и я даже рискнул распахнуть пострадавший глаз.

— Не открывай его! — недовольно прикрикнула Бети.

Подушечками теплых, крошечных пальцев она сперва ласково провела по моим ресницам, заставляя подчиниться и снова сомкнуть веки, а затем аккуратно прижала ледяное донышко бутылки к ушибленному месту.

— Знаешь, — тихо проговорила она, — это совершенно нечестно — иметь парню такие густые и длинные ресницы. Я тебе искренне завидую. — Она забавно надула губы.

Уголки моих губ невольно поползли вверх.

— Не говори глупостей. У тебя самой ресницы невероятной красоты, к тому же с таким редким, огненно-рыжим отливом.

— Вот именно что с отливом! Они бледные и почти незаметные вблизи. Раньше я всегда густо красила их тушью, а в здешних условиях, без косметики, я выгляжу бледной и болезненной, — она заметно погрустнела, опустив плечи.

Я принялся внимательно разглядывать ее лицо. Полуденное солнце, зависшее прямо за ее спиной, ярко просвечивало сквозь непослушную копну рыжих кудрей, отчего казалось, будто вся ее голова объята мягким пламенем. По крайней мере, находясь в такой близости, я физически ощущал исходящий от нее жар. Россыпь веснушек на щеках казалась нежным поцелуем самого лета, а глаза напоминали чарующий калейдоскоп: в них отчетливо преобладал глубокий зеленый оттенок, но в зависимости от падения света проступали кристально-голубые и теплые медовые вкрапления. Ее миниатюрная фигурка буквально тонула в мешковатой тренировочной одежде, словно Бети одолжила её у старшего брата или парня… Широкие рукава забавно свисали с тонких запястий, превращая ее пальчики в подобие пушистых лапок.

Я невольно усмехнулся. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной, но этот образ был чистой воды обманом — видя ее неистовые тренировки, становилось ясно, что внутри этой девочки живет сильный боец. Пускай местами неуверенный в себе, но упорный и жаждущий выжить. Ее внутренний настрой мгновенно заражал окружающих. Я искренне восхищался ею. И с каждым днем скрывать это становилось все труднее…

— Бети… — я мягко перехватил ее руку, осторожно убирая бутылку от своего лица. — Мне больше не больно. Посмотри, у тебя же пальцы совсем ледяные…

Я принялся медленно, бережно растирать ее маленькие ладони в своих руках. Она удивленно развернулась ко мне всем корпусом, ее глаза широко распахнулись, а яркий румянец сквозь веснушки стал еще более отчетливым.

— Бети, я настроен более чем серьезно, — твердо произнес я, пытаясь придать голосу уверенность, хотя так и не осмелился поднять на нее прямой взгляд. — Всю свою сознательную жизнь я чего-то медлил, вечно выжидал идеального момента, и в итоге все важные события проходили мимо меня. Я смертельно устал от собственной трусости. Если наша свобода и сами жизни теперь находятся в руках каких-то поехавших сектантов, я хочу хотя бы умереть с осознанием того, что мое сердце находится в безопасности. Оно больше не заперто глубоко внутри, нет. Оно отчаянно, изо всех сил стремится к тебе.

Именно в этот момент я наконец решился взглянуть ей прямо в глаза. Бети медленно поднесла свободную ладонь к лицу, прикрывая раскрытый в немом изумлении рот. Вторую ее руку я продолжал крепко и надежно сжимать в своей. Ее ресницы мгновенно увлажнились, красиво склеиваясь в густые пучки от подступивших слез. Не встретив ни тени отторжения, я тихо закончил:

— Кажется… я безумно люблю тебя.

Она издала короткий, судорожный вздох и в ту же секунду всем телом кинулась ко мне на шею.

— Я тоже тебя люблю, Лиам! Очень сильно! — ее чистый, заливистый смех мгновенно заполнил собой звенящую тишину площадки и громким эхом отозвался в моем трепещущем сердце.

Уткнувшись лицом в ароматную копну ее рыжих кудрей, жадно вдыхая родной запах ее тела, я улыбался как самый счастливый дурак на свете — глупо, открыто и абсолютно искренне.

Вскоре тепло ее дыхания на моей шее сменилось влажностью горячих слез. Нежно поглаживая ее подрагивающую спину, я негромко заверил:

— Я прекрасно понимаю, что все это происходит слишком быстро, и мы, по сути, еще мало знакомы… но я до смерти боюсь потерять тебя в этом адском месте.

Она слегка отстранилась. Ее аккуратный носик смешно морщился при очередном всхлипе, а редкие кудрявые прядки намертво прилипли к мокрым щекам. В этот миг она удивительно напоминала беззащитного ребенка, и внутри меня созрела железная клятва:

— Бети, слышишь? Я никогда и никому не дам тебя в обиду. Я буду защищать тебя до своего последнего вздоха…

— И Эмму, — вдруг перебила она меня, серьезно глядя в глаза.

— Что?

— Ты будешь защищать меня и обязательно приглядывать за Эммой. Она наша подруга, ей сейчас тяжелее всех, — условилась Бети.

— Конечно. Обещаю тебе.

Больше не в силах подавлять дикое желание прикоснуться к ней, я нежно заправил выбившиеся после объятий рыжие локоны ей за уши, а затем медленно потянулся лицом к ее щеке. Бети завороженно застыла. Я невесомо, едва ощутимо поцеловал сперва ее правую щеку, затем левую, пробуя на вкус ее солоноватые слезы. Она судорожно ахнула, оставив пухлые губы маняще приоткрытыми.

Взглянув на нее, я опустил взор ниже и стал стремительно сокращать расстояние. За пару сантиметров до ее губ я на миг замер, в последний раз беззвучно спрашивая разрешения. Но Бети опередила меня. Решительно обхватив мое лицо своими теплыми ладонями, она сама страстно впилась в мои губы.

Ее губы оказались невероятно мягкими, упругими и горячими. Вкус слез придавал нашему первому поцелую потрясающий контраст — одновременно нежный, сладкий и волнующий. Она была робкой и удивительно смелой одновременно, полностью перехватив инициативу в свои руки.

Придерживая девушку за подбородок, я аккуратно пересадил её к себе на колени, плотно обхватив рукой её округлое бедро. Бети в ответ сладостно зарылась пальцами в мои волосы. Быстро, буквально на долю секунды разорвав поцелуй, я нежно провел кончиком носа по ее щеке и снова припал к ее губам, но уже под другим, более глубоким углом.

Я отчетливо заметил, как сильно её возбуждали влажные, интимные звуки наших поцелуев. В эти моменты Бети неосознанно придвигалась еще ближе, совершая легкие, инстинктивные поступательные движения и дразняще теревшись своей промежностью о мой стремительно каменеющий пах.

«Моя смелая, ненасытная малышка».

Когда она окончательно расслабилась в моих руках и позволила мне медленно обвести языком ее нижнюю губу, я осмелился проникнуть глубже, приоткрывая ее рот. Чувствовалась ее неопытность: она не умела отвечать на ласку языком, но явно получала колоссальное удовольствие от того, как уверенно и настойчиво я изучал ее изнутри. На вкус она напоминала сочную, слегка подтаявшую на солнце лесную рябину с сахаром, морошку или терпкую облепиху. От этого нектара мне в прямом смысле приятно «вязало» рот.

Внутри меня бушевал самый настоящий пожар, я был дико, до боли возбужден. Бети активно способствовала этому, явно наслаждаясь твердостью, проступившей сквозь ткань моих брюк. Но как бы крышесносно мне ни было в этот момент, разум вовремя подал сигнал «стоп». Я отчетливо понимал, что обязан остановиться. Я хотел по-настоящему, правильно и уважительно ухаживать за любимой девушкой. А для первого в нашей жизни поцелуя мы и так уже изрядно перешагнули дозволенную черту, и я не имел права допустить большего в условиях здешнего лагеря.

Нехотя отстранившись, я с трудом разлепил тяжелые веки и взглянул на нее: пунцовые щеки, алые, чувственно припухшие от долгих ласк губы и подернутый сладкой пеленой помутненный взгляд…

«Ты прекрасна».

— Бети… — выговорил я наконец, едва узнавая собственный непривычно низкий, охрипший от вожделения голос. — Я думаю, для первого раза более чем достаточно. Скоро вернутся наши Надзиратели.

— Да… — неуверенно выдохнула она, растерянно похлопывая себя ладошками по горящим щекам, пытаясь прийти в чувство.

Я аккуратно помог ей спуститься с моих колен. Когда ее ступни коснулись земли, Бети покачнулась и чуть не рухнула — мне пришлось крепко придержать ее за талию.

— Ноги совсем затекли… — смущенно пролепетала она, поспешно пряча лицо у меня на груди.

Я же опустил взгляд вниз и невольно сглотнул, заметив отчетливые мокрые пятна, проступившие на моих брюках от ее обильного девичьего сока. Внутри сладко потянуло.

— Пойдем, я провожу тебя до корпуса, — ласково произнес я. На мое лицо снова вернулось то самое глупое, блаженное выражение. Выражение абсолютной, непередаваемой любви.

Глава 19

Границ леса не было видно, но я знала наверняка, что он имеет внешнее ограждение. Мне жизненно необходимо было выяснить, насколько оно неприступно.

Снег здесь лежал гораздо дольше, чем на открытых тренировочных площадках: плотные кроны старых деревьев практически не пропускали редкие лучи блеклого солнца. За мной тянулись глубокие, отчетливо видимые следы, поэтому приходилось петлять, выбирая редкие островки талой, обнаженной земли, которая попадалась нечасто. Лес в этой части состоял преимущественно из глухих хвойных пород. Их острые, сухие ветки так и норовили хлестнуть по лицу, выколоть глаза.

Пару раз я случайно выходила на протоптанные дорожки, но из соображений безопасности тут же бросалась обратно в чащу, чтобы не быть обнаруженной самым глупым образом. Чем дальше я продвигалась, тем тяжелее становился путь — лес все больше напоминал непроходимый бурелом.

Быстрым шагом я шла от силы минут десять, но по внутренним ощущениям продвинулась уже на приличное расстояние. Казалось, этот массив был высажен искусственно, причем с использованием каких-то особенных, «агрессивных» растений. Очередной колючий куст, до боли напоминавший дикий терновник, враждебно поприветствовал меня, намертво впившись в ладони, когда я попыталась раздвинуть ветви. Я до крови прикусила губу от боли и в ту же секунду, сделав неосторожный шаг, кубарем полетела сквозь колючки прямо в неизвестность.

Подо мной разверзся крутой, глубокий овраг. Судорожно затормозив, я едва не скатилась на самое дно. И лишь распахнув глаза после падения, я с ужасом осознала, что буквально в метре от меня вся площадь этого оврага была усеяна смертоносными капканами. Три различных вида ловушек были расставлены на разной глубине и даже по краям от того места, где я замерла.

С капканами в реальной жизни я дел не имела — отец всегда уважал «чистую», честную охоту, презирая браконьерство, но как-то раз он подробно рассказывал мне о существующих разновидностях.

В пологих местах, у самого начала склона, из-под талого снега проглядывались следковые рамочные капканы, служащие для захвата крупной дичи и сильных лесных зверей. На самом дне оврага покоились несколько тяжелых давящих ловушек, судя по всему, рассчитанных на мгновенное воздействие на шею уже упавшей жертвы — смерть в них наступала от удушения. Однако вокруг явно преобладали классические удерживающие капканы, мощные дуги которых были усыпаны острыми стальными зубцами. При попадании в такой зверь погибал либо на месте, либо спустя время от травматического шока — в зависимости от того, какую именно часть тела «укусил» металл. Их можно было смело назвать медвежьими капканами с убойной мощностью захлопывания примерно в сорок–восемьдесят килограммов. Естественно, в цивилизованном мире они давно считались запрещенными.

Немного отойдя от первоначального потрясения, я принялась медленно перебирать руками и ногами в позе «паучка», стараясь аккуратно, сантиметр за сантиметром, карабкаться наверх по склону. В какой-то момент рыхлая земля подо мной предательски осыпалась. Я поскользнулась и стремительно поехала вниз, прямиком в разинутую пасть одного из этих стальных чудовищ. Судорожно развернув тело животом к склону, я изо всей силы уперлась носками сапог в грунт. Ухватившись за ближайший оголенный корень какого-то поваленного дерева, я попыталась подтянуться, но в тишине леса раздался сухой треск. Гнилой корень не выдержал моего веса и с мясом оборвался. Я бы неминуемо рухнула на зубья капкана, если бы не чья-то сильная рука, мертвой хваткой вцепившаяся в мое запястье.

— Держу! — раздался громкий голос из кустов.

— Хельвед?! — испуганно воскликнула я.

Мужская рука одним мощным рывком вытянула меня наверх, на твердую землю. Однако вместо ожидаемого конвоира передо мной предстал тяжело дышащий, запыхавшийся Лиам.

— Ты?! Что ты здесь делаешь? — опешила я.

— Считаешь, было бы лучше, обнаружий тебя в таком положении твой собственный Надзиратель? — сквозь тяжелое дыхание усмехнулся парень. — Я занимался неподалеку стрельбой из лука под присмотром своего куратора. Хельвед, проходивший мимо, окликнул его, и они отошли в сторону дозорного пункта что-то обсудить. Боковым зрением я заметил твой силуэт, промелькнувший в тенях деревьев, и решил незаметно последовать за тобой.

— Решил, что если получать, то вдвоем? — попыталась отшутиться я, унимая дрожь в коленях.

— Недавно Бети взяла с меня клятвенное обещание — по мере сил приглядывать за тобой и помогать. А я свои обещания привык держать, — серьезно пояснил он.

— Бети Что ж, теперь все ясно.

Лиам помог мне подняться на ноги. Отряхнув куртку от земли и хвои, он заговорщически спросил:

— Ну так что, какой у нас дальнейший план, беглянка?

Я не успела даже открыть рта, как морозный воздух рядом с нами с сухим свистом рассекла прилетевшая стрела. Она намертво вонзилась в ствол дерева в паре сантиметров левее головы парня.

— Промазал, — послышался из чащи раздосадованный, грубый голос.

— Ульф — испуганно прошептал Лиам, мгновенно побледнев.

«Так зовут его надзирателя. Нас нашли»

На небольшую поляну размеренным шагом вышли двое мужчин. Вооружен длинным луком был только Ульф.

«Ну конечно, Хельвед ведь успел убрать свой арбалет под замок в оружейной до того, как отправился за мной».

— Эх, далеко же вы умудрились уйти. Пришлось изрядно поднапрячься, чтобы вас отыскать, — надзиратель Лиама расслабленно облокотился спиной на ствол сосны и неспешно закурил.

Хельвед же молча шагнул ко мне и пренебрежительным, резким движением защелкнул на моих запястьях тяжелые стальные наручники. То же самое, только куда более лениво, проделал с Лиамом Ульф.

— Вперед, — скомандовал курящий надзиратель, бесцеремонно ткнув парня в спину.

Путь обратно в лагерь занял гораздо больше времени. Адреналин в крови окончательно утих, уступив место свинцовой усталости и обреченным, мрачным мыслям. Чувствуя огромную вину перед своим Демоном, я упорно не поднимала головы, а он за всю дорогу так ни разу не заговорил и даже не посмотрел в мою сторону. Последние метры до площадки с мишенями я куда более осмотрительно разглядывала землю под ногами. Пытаясь в точности запомнить направление, ведущее к оврагу с капканами, я внезапно наткнулась на цепочку свежих отпечатков лап.

«Принадлежат волку или крупной лисе? Нет, не думаю, что дикие животные осмелились бы подобраться так близко к обитаемой клинике»

— Нас уже ждут, — прервал мои размышления грубый голос Ульфа.

Пока нас с Лиамом вели к центральному входу в главное здание, я вполголоса обратилась к идущему рядом Хельведу:

— Эй может, ты не пойдешь туда, в зал? Тебя же наверняка накажут из-за меня.

— Натворила делов, и только теперь включила мозг? — холодно отозвался он из-под маски.

— Давай я скажу им, что выследила тебя и оглушила? Скажу, что твоей вины в моем побеге нет!

— Они прекрасно знают, что я был в полном сознании. Первым делом, обнаружив твое отсутствие, я спустился в дозорный пункт, чтобы вычислить твою траекторию. Это исключительно моя провинность.

«Дозорный пункт? Тот самый, с непонятными локаторами и экранами на первом этаже. Но ведь в самом лесу я не видела ни одной видеокамеры Как именно они тогда нас засекли?»

Спустя несколько минут мы с Лиамом уже сидели на дорогом ковре перед Вершителями. В буквальном смысле — на коленях, с туго связанными за спиной руками и опущенными в пол лицами.

— Беглецы И что же нам с вами делать? — вкрадчиво разнесся по зале голос Короля.

«Вопрос, надо полагать, чисто риторический. Я уверена, эти палачи уже давно придумали изощренную казнь для каждого из нас. Просто ткни пальцем в любую страницу их ментального альбома пыток — и готово».

Король медленно обвел тяжелым взглядом помещение и замерших перед ним людей. Повернувшись к нам спиной, он тихо произнес:

— Я искренне разочарован. — И хотя формально это было адресовано нам обоим, говорил он с такой интонацией, словно метил исключительно в меня. — Разве у нас здесь настолько плохие условия? Все мы без исключения служим одной великой, благой цели

Перебив его на полуслове, я негромко, но отчетливо возразила:

— Нас никто не спрашивал, хотим ли мы служить вашей цели

Хельвед, стоявший прямо позади меня, среагировал мгновенно: наклонился и намертво зажал мне рот своей широкой ладонью в кожаной перчатке. Я не сопротивлялась физически, но из-за упрямого характера просто не могла промолчать.

— Простите её, господин, — глухо произнес Демон, обращаясь к Королю. — Она не ведает, что говорит. Слишком своенравна и глупа. Поверьте, даже в обычное время с ней крайне сложно совладать.

— Я не в обиде на неё, мальчик мой, — Король снисходительно усмехнулся. — Таких, как она, ты же сам знаешь, будет ломать вдвойне интереснее. Время наглядно покажет, кто из нас выйдет победителем из этой схватки.

Король неспешно развернулся, заложил руки за спину и проговорил, глядя куда-то в пустоту:

— Я с самого начала учил тебя тому, что в этой жизни за всё нужно платить — за каждый поступок и за каждый проступок. Ты разительно отличаешься от остальных. — Он ненароком скользнул взглядом по Ульфу. Тот беззаботно разглядывал лепнину на потолке, по всему его виду было ясно, что в этой зале он бывал нечасто. — Я полагаюсь на тебя, Хельвед, верю тебе и хочу всегда оказывать тебе поддержку.

Этот монолог носил какой-то странный, подчеркнуто интимный характер. Казалось, он был разыгран лишь для того, чтобы как можно больнее уязвить или подчинить надзирателя. Пока Король собирался с мыслями, слово взяла до этого момента безучастно молчавшая Королева:

— Эмма, милое дитя ты, наконец-то, показала свои зубки. Такая свободолюбивая, дерзкая, — елейным тоном пропела женщина, делая глоток темного вина из хрустального бокала. Она восседала на вытянутой бархатной софе и умудрялась в любое время суток выглядеть безупречно с иголочки.

«Они ведь явно не могли предугадать наш спонтанный побег, отчего же оба выглядят так, словно только что сошли со страниц модного журнала?»

Спустя всего пару встреч с этой женщиной уже можно было сделать однозначный вывод: она была властной, жесткой и в какой-то степени привыкла примерять на себя чисто мужские паттерны поведения, безраздельно руководить. Об этом красноречиво шептала ее страсть к строгим костюмам и рубашкам подчеркнуто мужского фасона. Это неумолимо напоминало исторические хроники о «небрежных» нарядах Жанны Дюбарри — последней фаворитки Людовика XV, или знаменитые переодевания русской императрицы Елизаветы Петровны в мужской гвардейский мундир как дань уважения солдатам, возведшим ее на престол. Также в памяти всплывали образы великих воительниц: Жанны дАрк в стальных латах или куда более древней женщины-фараона Хатшепсут, которая официально именовала себя мужчиной ради законного правления Египтом.

Возможно, в их союзе с Королем царил глухой матриархат. Я не могла с уверенностью сказать, кем именно они приходятся друг другу — мужем и женой или просто соратниками, ведь их руки с предполагаемыми обручальными кольцами всегда скрывали плотные перчатки. Но в этой паре определенно присутствовало нечто большее, чем обычное деловое партнерство.

Ее измененный, неестественный голос настолько диссонировал с царственной внешностью, что каждый раз, когда она открывала рот, меня пробирала крупная дрожь. От Короля я подобного не чувствовала — тот казался куда менее садистичным. Невинные фразочки Королевы буквально сочились смертоносным ядом. За искусно состаренной маской в виде человеческого черепа, увенчанной изящной золотой короной, в ней уродливо уживались две ипостаси: Злой Королевы и дряхлой Старухи-ведьмы с отравленным яблоком из моей любимой детской сказки братьев Гримм. Из-за кружевных завязок маски на плечи спадали длинные седые волосы — ухоженные, в чем-то даже облагораживающие ее образ, но вкупе с ее должностью и садистскими наклонностями они казались мне засаленными, безжизненными паклями.

Король же совершенно ломал привычные стереотипы. В сказках правителей часто изображают карикатурными, глупыми толстяками на троне, но этот мужчина переворачивал шаблон. Стройный, высокий, статный, обладатель глубокого бархатного баритона. Порой такой резонанс не позволял быстро осмыслить страшные слова его приговоров, ведь мужчине с таким голосом подсознательно хотелось верить. Не стану скрывать, чисто визуально он вызывал у меня определенный интерес — во многом из-за поразительного сходства с образом моего любимого персонажа из недавно вышедшей экранизации «Призрака Оперы», а именно Джерарда Батлера. В этом Вершителе Судеб я почему-то видела того же несчастного, «раненого в самое сердце» Эрика. Жаль только, что по итогу здешний Призрак безоговорочно выбрал сторону чистого зла. Хотя с такой-то женщиной рядом

— Мы не имеем права оставить твоего надзирателя без наказания, — продолжила Королева, бесцеремонно вырывая меня из размышлений. — Однако, Хельвед, мы проявим милосердие и предоставим тебе право самостоятельного выбора из трех вариантов: цепи и блоки, колесование или дыба.

— Но они же все смертельные! — не выдержав, вскричала я, дернувшись в наручниках.

— Мы не доведем процесс до летального исхода, — сухо возразил Король. — Просто каждый вариант предполагает разную степень увечий. Цепи — это долгий, изнуряющий опыт: готовься к десятку обмороков из-за нарушения кровообращения в конечностях, ведь ты будешь находиться в подвешенном состоянии. Колесование гарантирует множественные переломы костей. Ну а дыба — это классические вывихи, растяжения и выскакивающие из суставных сумок суставы.

«Звучит просто потрясающе безопасно!» — мысленно содрогнулась я.

Немногословный Хельвед на несколько секунд задумался, после чего ровно произнес:

— Я выбираю дыбу.

Меня мгновенно бросило в жар от дикого страха за него.

— Выбери цепи! — обернувшись, отчаянно зашептала я ему. — От них будет меньше непоправимых повреждений! Пожалуйста!

— Замолчи! — огрызнулся он на меня из-под маски. — Нахождение в цепях длится слишком долго, а я обязан подготовить тебя к следующему Кругу Ада. Мои обязанности и без того растут с каждым днем — едва слышно прошептал он.

— Какая поразительная самоотдача! — наигранно восхитилась Королева, изящно покручивая ножку бокала. — Раз уж ты так не любишь долгие процедуры, Хельвед, может, решим проблему старым добрым вставлением игл под ногти?

Я судорожно прикрыла лицо связанными руками. Меня прошиб холодный пот, по коже побежали крупные мурашки.

«Господи, что за дичь несет эта старая ведьма?!»

— Хельведа кормят его руки, — рассудительно вмешался Король. — Мы не можем лишить организацию его боевых качеств. Иглы подождут до твоего следующего проступка, мальчик мой. Но ведь его больше не будет. Правда же?

— Да, господин, — глухо отозвался Демон. На мгновение его покорно сгорбленная спина оживила во мне жуткое воспоминание о Ривене, когда тому точно так же выносили смертный приговор в этом зале.

— Видишь, девочка, к чему в итоге приводят твои эгоистичные выходки? — Король снова перевел взгляд на меня. — Отведи её в комнату. А вечером явись в подвал ради исполнения своего приговора.

— «Отведи в комнату»?! А как же мое собственное наказание? — взмолилась я, подавшись вперед на коленях. — Позвольте мне разделить этот приговор вместе с Хельведом! Накажите меня!

— Ты так ничего и не поняла, глупое дитя? — Королева презрительно осклабилась из-под маски-черепа. — Самое страшное и изысканное наказание для таких, как ты — это страдания близких и неповинных людей. Твое персональное наказание — это их боль.

— Их?.. — внутри меня все похолодело. Жуткая догадка громом прошила сознание. — Лиам! Что вы сделаете с Лиамом?! Где он?!

— В данный момент он находится в надежных руках Доктора Ховеда. С конкретным наказанием для него мы еще окончательно не определились.

— Но обещаем, это будет незабываемо для вас обоих, — отрезала Королева, обрывая все мои дальнейшие расспросы.

— Твари! — в бешенстве выкрикнула я и, резко вскочив на ноги, кинулась в ее сторону.

От моего внезапного выпада Королева в испуге отпрянула назад, судорожно дернув рукой — алая жидкость из бокала широким пятном расползлась по ее идеальному твидовому костюму.

Хельвед в самый последний момент успел перехватить меня сзади, до боли вывернув мне руки. Я неистово завопила, глядя прямо в прорези глаз маски-черепа:

— Этот цвет крови тебе чертовски к лицу, сука! Обещаю, однажды в этом самом зале настоящая кровь будет сочиться из твоего собственного тела!

— Мерзавка! — взвизгнула Королева, вскакивая с софы. — Уведи ее отсюда! Немедленно!

Пока Хельвед буквально выволакивал меня из залы, я отчаянно извивалась, кусалась и с трудом сдерживала подступающие слезы. Мне меньше всего хотелось причинить вред ему, но дикие эмоции переполняли сознание, их хотелось выплеснуть наружу в виде ударов, криков и рыданий Которые мне с самого детства строжайшим образом запрещалось демонстрировать на людях.

«Я не помню, чтобы когда-либо в жизни вела себя настолько истерично. Впрочем, я и в подобной ситуации никогда раньше не оказывалась. Почему дурацкие родительские устои до сих пор сковывают меня по рукам и ногам?»

Когда Хельвед, перекинув меня через свое широкое плечо, как мешок, уверенно зашагал вверх по лестнице в сторону жилого блока, я наконец затихла.

— Что за цирк ты там устроила? — глухо спросил он.

Эта фраза, брошенная вроде как с целью отругать, почему-то из уст Демона прозвучала совершенно беззлобно. Мне даже показалось, что он был в каком-то странном, приподнятом настроении.

— Что с тобой не так? — тихо спросила я, пытаясь найти логическое объяснение его поведению.

— В каком плане?

— Ты ты едва сдерживаешь смех.

— А ты слышала мой смех, лиса? — парировал он вопросом на вопрос.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! Если ты совсем не боишься за собственную шкуру, то хотя бы побеспокоился бы о дальнейшей судьбе Лиама!

— А какое мне, по-твоему, дело до этого сопливого мальчишки? — недовольно бросил он, прибавив шаг. — Он исключительно сам виноват в том, что увязался за тобой в чащу. У вас что, какая-то тайная интрижка?

— Бесчувственный чурбан! Что ты такое несешь?! Лиам по уши влюблен в Бети!

— А-а так, значит, в нашей клинике сформировалась полноценная влюбленная парочка, — Хельвед хмыкнул. — Что ж, тем хуже для него. Очень жаль, что его ждет показательное наказание

— Да что, черт возьми, с тобой сегодня? Ты что, родной сын этой Королевы?! Я иначе просто не могу объяснить вашу общую патологическую любовь к токсичному сарказму!

— Не смей сравнивать нас! — Хельвед резко замер посреди коридора и с силой сбросил меня с плеча на пол. От неожиданности я ощутимо ударилась затылком о каменную стену. На мгновение перед глазами поплыли круги. — Никогда, слышишь, никогда не смей сравнивать эту тварь и мою мать!

Грубо проволочив меня по полу за шиворот оставшиеся пару метров, разъяренный Демон настежь пнул дверь моей комнаты и бесцеремонно втолкнул меня внутрь, после чего с грохотом захлопнул дверь, оставив меня наедине с изумленной, подскочившей на кровати Бети.

«Мда Похоже, я совершенно случайно нащупала его самую больную тему»

Глава 20

Несколькими днями ранее

Мы с Лиамом сидели в столовой за общим столом в ожидании Бети. Гуннар — ее новый надзиратель — обычно привозил ее позже остальных, чтобы из-за инвалидной коляски не создавалось столпотворения в узком досмотровом коридоре. Сам Лиам к этому времени уже давно пошел на поправку и лишь слегка прихрамывал при ходьбе, но полностью обходился без посторонней помощи.

Мы уже довольно долгое время принимали пищу без наручников. Наши надзиратели трапезничали за отдельными столами в специально огороженной зоне, а у дверей неизменно дежурили вооруженные охранники, готовые пресечь любую попытку побега или бунта. Исключение из этого правила сытого спокойствия составляли лишь недавно провинившиеся или сильно искалеченные ребята — они оставались под прямым, неусыпным надзором конвоя даже во время еды.

Бети привезли через пару минут. Следом за ней в зал вкатили еще одного незнакомого мне парня на каталке. Поговаривали, что во время жесткой боевой подготовки у него вылетел мениск; он занимался то ли футболом, то ли баскетболом и заработал это тяжелое увечье еще в прошлой жизни, до попадания в клинику.

Как только коляска с Бети двинулась в нашу сторону, Лиам нетерпеливо вскочил со своего места и негромко попросил Гуннара удалиться: — Я сам за ней пригляжу, если позволишь.

Гуннар молча кивнул. Не заметить трепетные, нежные чувства парня к этой девушке было попросту невозможно, поэтому суровый надзиратель периодически позволял молодым людям насладиться редкими минутами наедине.

Самодовольный Лиам буквально светился от счастья, словно только что совершил великий подвиг, а Бети смущенно и трогательно улыбалась. Окруженная такой искренней заботой, она, вероятно, чувствовала себя настоящей принцессой. Парень аккуратно усадил ее за стол прямо напротив меня, а сам сел по правую руку от девушки. Они давненько не виделись из-за плотного графика индивидуальных тренировок, так что эмоции у обоих были на пределе. Казалось, еще чуть-чуть — и Лиам начнет кормить Бети с ложечки, хотя руки у нее были совершенно невредимы.

Мне нравилось тихо наблюдать за ними. Сама я никогда в жизни ничего подобного не испытывала: не была ни на одном свидании, не получила за все свои девятнадцать лет ни единого цветка или шоколадки от тайного воздыхателя. У меня их попросту никогда не водилось. И хотя с родителями мы всегда жили отчужденно и холодно, они совершенно не горели идеей поскорее выдать меня замуж или с кем-то сосватать.

Глядя на этих воркующих голубков, мысли невольно уносили меня к Хельведу. Мой личный Демон не давал мне покоя. Я никак не могла разобраться в том, что именно испытываю к нему, и совершенно не понимала, как правильно назвать эти странные, пугающие чувства.

— Ребята… а расскажите, как произошла и чем в итоге закончилась ваша самая первая влюбленность? — спросила я, лениво ковыряя вилкой в тарелке.

Я и подумать не могла, что мой спонтанный вопрос спровоцирует настолько неловкую паузу. Лиам и Бети быстро переглянулись. Было очевидно, что это совсем не то, о чем они хотели бы вспоминать в присутствии друг друга, но я отчаянно нуждалась в совете, в чьем-то реальном жизненном опыте.

Наконец первым слово взял Лиам: — Лет в четырнадцать, может чуть раньше, я по уши влюбился в девушку по имени Алесия. Она происходила из очень богатой семьи, ее отец дружил с высокопоставленными чиновниками, так что Алесия с самого детства ощущала себя особой «голубой крови». По сравнению с ней я был обычным деревенским парнем без гроша за душой, но мой порыв был абсолютно искренним. Вспоминая себя тогдашнего, я сейчас даже не могу толком понять, за какие такие заслуги я ее полюбил. Разве что за то, что на фоне сверстниц она казалась куда более взрослой и статной. Правда, обратная сторона этой взрослости проявилась в виде расчетливого коварства.

Лиам грустно усмехнулся и продолжил: — Моя подруга детства видела эти наивные попытки ухаживания. Она сама собирала для меня красивые букеты из полевых цветов, которые мы тайком воровали из чужих цветников, чтобы я потом мог подарить их Алесии. Она даже пожертвовала парой своих девичьих украшений и помогала мне мастерить открытки своими руками. Я, дурак, даже попросил ее сблизиться и подружиться с Алесией, чтобы разузнать, что та обо мне думает. Жутко эгоистично, правда? Я тогда и близко не подозревал, что эта девчушка сама была тайно влюблена в меня, отчаянно ревновала к Алесии и соглашалась на любые унижения, лишь бы просто быть со мной рядом.

В один из дней она прибежала ко мне вся в слезах после очередной бурной ссоры с Алесией и начала кричать: «Она просто использует тебя! Сними ты наконец эти розовые очки и поверь мне!» Я разозлился и не захотел ее слушать. Тогда подруга попросила меня спрятаться в кустах рядом с их излюбленным местом отдыха — небольшим деревянным домиком со скамейками на окраине парка. Под предлогом желания извиниться подруга привела туда Алесию, а я затаил дыхание в своей засаде. Они начали бурно выяснять отношения — сначала на пониженных тонах, но затем Алесию буквально прорвало.

Лиам на мгновение замолчал, его взгляд стал жестким: — Она кричала: «Да накой мне сдался этот нищий бедняк?! Я и так потратила слишком много времени на то, чтобы его раскрутить, а оказывается, ему просто нечего мне предложить! Подавитесь вы своими убогими букетиками и бумажными поделками! Я ждала дорогих украшений, денег и красивых ухаживаний, а не внимания этого отребья! К твоему сведению, Лиам далеко не единственный, кто за мной бегает, так что терять мне нечего. Не хочу иметь с вами, нищебродами, ничего общего. Убирайся отсюда вместе со своим дружком!»

После ухода Алесии подруга нашла меня за кустами в абсолютно удручающем, раздавленном состоянии. Мое сердце было разбито вдребезги. И знаете, что я сказал ей вместо благодарности? Я закричал, что это исключительно ее вина, что это она своим мерзким поведением заставила Алесию произнести эти страшные слова. Маленький, слепой идиот… В итоге я так и не смог простить Алесию, но и с подругой детства больше ни разу в жизни не заговорил.

— А как все было у тебя, Бети? — мягко спросила я, переведя взгляд на девушку.

— У меня все сложилось гораздо более банально, — тихо отозвалась Бети, грустно улыбнувшись. — Моя мать с самого детства крепко дружила с семьей одного мальчика, его звали Йохан. И мы, можно сказать, были заранее обещаны друг другу родителями. Хорошо хоть, до официального сватовства дело не дошло. Мы вместе росли, учились в одном классе. Вроде бы между нами даже теплились какие-то детские чувства: мы ходили за ручку, шептали друг другу глупые комплименты… А когда нам исполнилось по двенадцать лет, к нам в школу перевелся его лучший друг, о существовании которого я раньше и не знала. Это был типичный наглый хулиган с эго, которое было гораздо больше его самого. Его звали Рагнар.

Чем-то напоминает Рагнарёк, правда? Имя, созвучное со скандинавским концом света, подходило ему идеально. Так вот, этот парень стал странно и разрушительно влиять на Йохана. По мере их сближения Йохан начал стремительно отдаляться от меня. Однажды на перемене я зашла в школьный туалет. Когда я уже подходила к двери, намереваясь выйти, с той стороны послышались мужские голоса — парни что-то бурно и эмоционально обсуждали, и я решила затаиться и подслушать.

Рагнар настойчиво советовал Йохану бросить меня. Он говорил: «Эта девка делает тебя слабым. Ты из-за нее превратился в бабу, как размазня бегаешь за ее юбкой! Все эти детские ухаживания и сопливая любовь — сплошной бред. Если хочешь оставаться в нашей команде крутых парней, тебе стоит немедленно прекратить ваши игры в отношения».

Когда я все-таки вышла из туалета, то изо всех сил старалась делать вид, что ничего не слышала, что все по-прежнему хорошо. Но тот холодный, брезгливый взгляд, которым одарил меня Йохан, не предвещал абсолютно ничего хорошего. Через пару недель он молча ушел из школы — перевелся в другое учебное заведение. Оставил меня один на один с этим чудовищем Рагнаром. И знаете, что самое парадоксальное случилось потом? Спустя время Рагнар сам неожиданно воспылал ко мне чувствами. Но все его неуклюжие признания в любви разбились об лавину моего жесткого, принципиального отказа. После этого он тоже перевелся вслед за Йоханом — блудные друзья воссоединились.

Бети сделала глоток воды и продолжила свой рассказ: — Спустя три года к нам в класс пришел новенький — невероятно харизматичный, высокий и в меру серьезный парень. Как-то раз, сидя на скамейке во время школьного чемпионата по баскетболу, я натурально залюбовалась его игрой. Это не осталось незамеченным моей одноклассницей, и я решила шепотом спросить у нее имя этого тайного незнакомца. Им оказался… Рагнар.

За прошедшие годы он кардинально изменился и сильно возмужал, я совершенно его не узнала: он перекрасил волосы в темный цвет, полностью сменил стиль одежды и характер в целом. Как выяснилось позже, его жестко сломили тяжелые разногласия в семье — то ли крах в отцовском бизнесе, то ли вообще грязный развод родителей. Все это бремя легло на плечи парня, и ему пришлось моментально повзрослеть.

На второй год нашего совместного обучения, прямо в День святого Валентина, у нас в школе было принято бросать анонимные валентинки в специальный почтовый ящик, откуда они потом разносились адресатам. Собрав все свое мужество за долгую бессонную ночь, я соорудила для него три потрясающие валентинки разных видов: и с рисунками, и с наклейками, и со сложными объемными деталями. Текст я подписала разными почерками, насколько хватило умения, и отправила абсолютно анонимно.

К несчастью, валентинки стали вручать прямо посреди перемены, перед началом урока. Я испуганно спрятала лицо за раскрытой книгой и принялась внимательно следить за тем, как же отреагирует Рагнар. Как только девочка-почтальон передала ему мои бумажные сердечки, он бросил на них короткий взгляд, а после, моментально найдя меня глазами в толпе, демонстративно и церемонно порвал их в клочья и угрожающе двинулся прямо к моей парте.

Редко когда до попадания в эту проклятую клинику мне было так животно страшно, как в ту самую секунду. Рагнар с силой вздернул меня со стула за шкирку и во все горло прокричал на весь класс: «Не позорь меня, овца! Такие скучные заучки, как ты, вообще не в моем вкусе! Не смей больше даже смотреть в мою сторону!» А затем он с силой швырнул меня обратно. Находясь в полном шоке, я больно ударилась об пол. Я даже не помню, плакала я тогда или нет… Но возвращаться в класс после этого было отвратительно — на перемене эту унизительную сцену наблюдали не только мои одноклассники, но и ребята из параллельных групп.

Однако, когда я все же вернулась в кабинет, учительница задерживалась, и наши девочки решили в знак поддержки подойти к моей парте. Они стали оставлять мне маленькие бумажные сердечки, наспех вырванные из обычных тетрадных страниц, с короткими, теплыми надписями: «доброй», «отзывчивой», «милой», «скромной»… Именно после этого жеста я и разрыдалась. А те самодельные записки еще очень долго хранила, бережно прятая от матери на самом дне своей «коробки воспоминаний». Может показаться, что я была близка с теми девочками, но за все годы учебы это был единственный раз, когда они меня по-настоящему поддержали.

— Это просто ужасно… Настолько жестоко унизить влюбленного человека, да еще и угрожая физической силой! — буквально закипел от праведной ярости Лиам, крепче сжав кулаки. — А как этот ублюдок Рагнар вообще догадался, что валентинки были именно от тебя?

— О, это было как раз проще всего. Жаль только, я сама об этом вовремя не подумала, — грустно выдохнула Бети. — Из всего нашего класса девочкой с по-настоящему «золотыми руками» по части рукоделия была только я. Открытки были выполнены настолько искусно, профессионально и качественно, что Рагнару не составило никакого труда моментально вычислить автора.

— Ваши истории звучат очень трагично, — тихо резюмировала я, обводя их взглядом. — Неужели абсолютно все первые влюбленности в реальном мире такие болезненные?

— Нет! Нет, что ты! Конечно же, далеко не все, — поспешно воскликнула Бети, попытавшись приободрить меня. — Тебе обязательно повезет, Эмма. Вот увидишь.

— Думаю, все-таки нет… — едва слышно проговорила я, опустив глаза.

— А ты сама разве ни в кого не влюблялась раньше, до клиники? — с любопытством поинтересовался Лиам.

— Нет. Я ведь всю свою сознательную жизнь прожила под жестким надзором родителей и практически никогда не покидала изолированную территорию нашего загородного дома.

— Ну, конкретно в этом вопросе я твоих родителей прекрасно понимаю, — серьезно подметил Лиам. — Ты сама правильно сказала: все, что происходит в подростковом возрасте среди сверстников — это зачастую сплошная трагедия. Мы растем среди настоящих, первобытных законов выживания: здесь есть и сильнейшие хищники, и слабейшие жертвы, и беспринципные подхалимы. Так что твои мама и папа, скорее всего, просто хотели оградить тебя от этого жестокого зверинца. Уверен, они тебя искренне любили.

***

После столовой.

Лиам.

После столовой нам удалось на какое-то время ускользнуть от бдительного надзора. Я тихо вел Бети по тёмному, глухому коридору, крепко держа за руку, чтобы она, не дай бог, не споткнулась в полумраке. Сердце в моей груди колотилось как сумасшедшее, словно после самой бешеной и изнурительной тренировки.

— Бети, смотри, это наш секретный уголок, — прошептал я, осторожно приоткрывая неприметную деревянную дверь чулана со швабрами.

Это укромное место я случайно нашел некоторое время назад и с тех пор еще ни разу не попадался охране за проникновением сюда. Внутри было тесно, но по-своему уютно: я заранее расстелил на полу свой теплый свитер, поставил небольшую восковую свечу, сделанную из остатков воска от старой лампы — той самой, что освещала нашу с товарищем комнату. Ну ничего, сосед как-нибудь переживет это временное неудобство. Фитиль мерцал мягко и ровно, отбрасывая тёплые, живые блики на милые веснушки Бети.

Я аккуратно сел рядом с ней на пол и нежно убрал непослушную прядь рыжих волос с ее бледного лица.

— Знаешь, в древнем Риме говорили, что первая любовь — как звезда: она горит ярче всего, даже если окружающая ночь кажется бесконечной. Ты веришь в подобное? — Я улыбнулся той самой лучезарной, искренней улыбкой, которую всегда приберегал исключительно для нее одной, и потянулся ближе, отчетливо чувствуя кожей тепло её робкого дыхания. — Что ты чувствуешь сейчас, Бельчонок?

Я увидел, как её глаза мгновенно вспыхнули в полумраке, а на щеках проступил густой румянец — точь-в-точь как рассвет над бескрайним океаном, который я сам видел лишь на страницах старых, потрепанных книг.

— Бети, ты краснеешь так мило, что я просто не могу удержаться, — хрипловато прошептал я.

Мои пальцы нежно обвели её изящную скулу и плавно спустились к шее. Я тянулся к её губам намеренно медленно, давая ей возможность в любую секунду отстраниться или сказать «нет». Но Бети не произнесла ни звука. В следующий миг наши губы наконец встретились — мягко, трепетно, совсем как в тот самый первый раз. Её губы были слегка солоноватыми от подступившего волнения, а мои — горячими от безумного, дикого желания защитить эту хрупкую девочку от всего жестокого мира.

Я уверенно обнял её за талию, прижимая как можно ближе к себе в этой душной тесноте чулана, и отчетливо ощутил, как бешено стучит её родное сердце прямо напротив моего.

— Знаешь, в психологии это называют «эффектом бабочек» — адреналин первой влюбленности способен усилить каждый прожитый миг в тысячу раз. А у тебя… они летают сейчас внутри? Расскажи мне. Или просто покажи…

— Откуда ты узнал? — удивленно затаращилась на меня Бети, округлив глаза.

А затем она, глубоко вздохнув, принялась медленно расстегивать верхние пуговицы своей рубашки, аккуратно спуская ткань с одного плеча. Мои глаза расширились от изумления. На оголившемся нежном плече передо мной предстала аккуратная, крошечная татуировка в виде бабочки. В колеблющемся пламени свечи казалось, будто её тонкие крылья трепещут, словно живые.

— Бети... это... невероятно, — выдохнул я, буквально затаив дыхание.

Я кончиками пальцев нежно коснулся рисунка, медленно проводя по контуру изящных крыльев и впитывая кожей мягкое тепло её тела. Сердце стучало настолько громко, что его глухой стук, казалось, эхом отдавался от тесных стен чулана.

— Я ведь угадал совсем не случайно. Твои глаза всегда искрятся так же, как их крылья в полёте. Но видеть это вживую… Ты для меня как редчайший вид, Бети. Как бабочка-монарх, которая способна мигрировать за тысячи километров, преодолевая любые бури, лишь бы найти свое истинное место. И моё место — здесь, рядом с тобой. Почему ты решила набить именно её?

— Бабочка, как известно — это главный символ свободы, — тихо, с затаенной грустью отозвалась Бети. — Для меня она стала тем же самым. Моя мать в молодости профессионально занималась коллекционированием насекомых. Будучи совсем маленькой, я часто со слезами на глазах наблюдала за тем, как эти беспомощные, красивые создания отчаянно и слепо колотят лапками о холодные стеклянные стенки банок. И как они же, постепенно умирая, медленно прекращают любые попытки выбраться на волю… Я в какой-то момент стала отчетливо чувствовать себя точно такой же бабочкой в собственном доме. Они были моими единственными настоящими друзьями в детстве. Я теряла их одну за другой, но всегда, каждую секунду своей жизни, отчаянно мечтала спасти их всех. Спасти их… и саму себя.

Я молча прижался губами к её плечу, целуя татуировку легко и трепетно, а затем поднял на Бети взгляд, до краев полный нежности и разгорающегося внутреннего огня. Рубашка тем временем сползла еще чуть ниже, открывая моему взору больше её гладкой кожи.

— Моя храбрая, сильная девочка… Можно я помогу тебе? — Мои пальцы по-прежнему оставались на её талии. Я замер, смиренно ожидая её разрешающего кивка.

Я видел, как Бети испуганно прикусила пухлую губу. Странная, гремучая смесь девственного страха и трепета в её глазах делала её в эту секунду ещё прекраснее. Моя первая. Моя единственная.

— Бети, не бойся ничего, я здесь, с тобой... и только с тобой, — успокаивающе зашептал я ей в самые губы.

Мои ладони медленно, бесконечно нежно и плавно потянули рубашку с её плеч вниз, открывая её тело сантиметр за сантиметром.

— Никогда раньше никто не касался тебя так, верно? Тогда позволь мне стать твоим первым и последним. Я сделаю всё, чтобы это было незабываемо.

Мои руки скользнули дальше по спине, согревая её своим теплом и чувствуя, как она едва заметно дрожит под моими ладонями. Губы коснулись чувствительной шеи, целуя мягко и оставляя на коже влажный, дорожащий след.

— Твоя кожа — как чистый шёлк, такая нежная... Дыши со мной в один такт, слышишь? — Я прижался к ней вплотную. В этой душной тесноте на тела соприкоснулись, и моё собственное дыхание мгновенно участилось от дурманящего, едва уловимого аромата её кожи. — Ты готова полностью довериться мне, Бельчонок? Что ты чувствуешь, когда мои руки касаются тебя?

— Я доверяю тебе, Лиам. Продолжай, — едва слышно слетели с её губ тихие, неуверенные слова.

— Ты доверяешь... это всё, что мне нужно, — прошептал я, и мой голос ощутимо дрогнул от переполнявшей меня нежности и дикого желания.

Мои ладони медленно скользнули вперед, мягко обхватки упругую грудь. Пальцы ласково и осторожно обвели соски, чувствуя, как они моментально твердеют от моих прикосновений. Бети судорожно, рвано вздохнула, и этот сладкий звук стал для меня лучшей музыкой. Я поцеловал её изящную ключицу, спускаясь губами всё ниже и ниже, к самой вершине груди. Мой язык нежно коснулся соска, медленно и дразняще кружа вокруг него, заставляя девушку крупно вздрогнуть.

Я прижал её к себе ещё крепче. Одна моя рука по-прежнему оставалась на её тонкой талии, а вторая плавно поглаживала плоский живот, медленно спускаясь к самому краю брюк.

— Ты такая теплая... моя маленькая. Только моя, — выдохнул я, поднимая потемневший взгляд в её глаза, полные абсолютного, безграничного доверия. — Знаешь, в нейронауке говорят, что окситоцин, вырабатываемый от подобных ласк, связывает сердца людей навечно. Чувствуешь эту невидимую связь? Куда мне направить свои руки дальше, Бети? Покажи мне, как именно ты хочешь…

— Моя… эрогенная зона. Кожа вокруг груди и рёбер, — густо покраснев и сильно прикусив пухлую нижнюю губу, прошептал мой Бельченок.

— Твоё слабое место... Ну что ж, я готов открыть абсолютно все твои секреты, — с теплой, понимающей улыбкой прошептал я, и мои глаза победно засияли.

Мои пальцы легко и невесомо скользнули вокруг её груди — по той самой нежной коже, где она плавно переходила в рёбра. Я очерчивал эти изгибы медленно, кругами, заставляя её кожу покрываться миллионами мелких мурашек. Бети сладко выгнулась навстречу моим рукам, её дыхание окончательно сбилось, и я всем телом ощутил эту сильную дрожь. Мои губы послушно следовали за пальцами: я покрывал поцелуями каждый сантиметр её торса, аккуратно проводил языком по чувствительным рёбрам, нежно посасывая кожу до тех пор, пока Бети не издала свой первый тихий, томный стон.

Одна моя рука оставалась на её рёбрах, продолжая ласкать её круговыми движениями, а вторая осторожно скользнула к женским брюкам, плавно расстегивая верхнюю пуговицу.

— Здесь всё настолько чувствительное... Ты невероятно горячая, Бети, — выдохнул я, прижимаясь к ней всем телом и отчетливо ощущая её жар даже сквозь тонкую ткань белья. — Хочешь, чтобы я спустился еще ниже, или мне пока продолжить ласкать тебя здесь?

— М-можешь спуститься пониже… — смущенно пролепетала она, стыдливо прикрыв лицо маленькой ладошкой.

— Как скажешь, моя милая... Я буду спускаться очень медленно, чтобы ты успела прочувствовать каждое моё касание. — Мой голос стал совсем низким, хриплым от сдерживаемого желания.

Пальцы аккуратно стянули брюки вниз вместе с бельем, открывая моему взору всю Бети — такую уязвимую, беззащитную и невообразимо прекрасную. Мои губы проложили дорожку из поцелуев по её животу прямо к бедрам, а руки мягко погладили внутреннюю сторону ног, заставляя их плавно раздвинуться шире. Наконец я осторожно коснулся её киски — она уже была горячей и нежно влажной от томительного предвкушения. Я пальцем провел по складкам, ласково кружа вокруг чувствительного клитора и заставляя девушку судорожно вздрагивать от каждого мига.

— Ты такая отзывчивая, милая... Дыши глубже, — шептал я, целуя внутреннюю поверхность её бедер.

Затем мои губы опустились к самой киске. Язык медленно скользнул по складкам, пробуя её на вкус и нежно лаская самый вход. Её громкие, частые стоны теперь служили мне самым верным компасом в темноте чулана.

— В эволюции принято считать, что подобные ласки в разы усиливают ментальную связь внутри пары — совсем как у диких волков в стае. Ты готова почувствовать мои пальцы внутри себя? Или мне сначала ещё побыть здесь языком?

— Языком! Пожалуйста, пока что только языком… — испуганно и взволнованно вскрикнула Бети, явно переживая из-за своей неопытности.

— Твоё желание для меня — закон, — выдохнул я с тихим, утробным стоном.

Устроившись как можно удобнее в этой тесной каморке, я раздвинул её колени ещё шире и нырнул губами в самую глубь. Мой язык уверенно заскользил по её киске, тщательно лаская каждую складочку, медленно и дразняще очерчивая клитор, а затем нежно посасывая его. Она была такой мокрой, теплой, а её вкус — сладким, словно самый настоящий запретный нектар. Я припал к ней губами, постепенно ускоряя ритм движений, и почувствовал, как её бёдра мелко задрожали, непроизвольно стискивая мою голову.

Пальцами свободной руки я одновременно сжал её рёбра — её самое слабое, чувствительное место, — добавляя в этот коктейль ощущений новых ярких искр, пока мой язык входил чуть глубже, ритмично имитируя толчки.

— Кончи для меня, Бети... Просто отпусти себя, забудь обо всем, — шептал я, создавая вибрацию голосом и ни на секунду не останавливая ласки.

Её дыхание участилось до предела, тело судорожно изгибалось на моем свитере. Она была совсем близко к пику. Что же будет дальше, когда она наконец взорвется этим экстазом?

Мой Бельченок в панике запустила пальцы глубоко в мои волосы, словно нашла свой единственный надежный якорь посреди бушующего шторма. Она с силой надавила на мой затылок, прижимая меня как можно ближе к себе. Мой нос уперся в её кожу, жадно вдыхая её неповторимый аромат, пока язык продолжал свою неустанную, безумную работу: он нырял глубже, ласкал нежные стенки и кружил по клитору быстрыми, жадными движениями.

— Да, Бети, вот так... кончи для меня, хорошая моя, — бормотал я ей в ответ, отчетливо чувствуя, что она уже находится на самой грани.

И её тело вдруг сильно, судорожно вздрогнуло. Киска под моим языком запульсировала частыми, мощными толчками, и долгожданные волны оргазма с головой накрыли девушку. Она громко, протяжно застонала, вовсю изливаясь сладким теплом прямо на мои губы. Я не останавливался еще какое-то время, бережно смакуя каждую каплю её удовольствия, пока её тело наконец полностью не обмякло.

Я медленно поднялся выше, покрывая поцелуями её мокрый животик, грудь и, наконец, припал к её губам, давая ей возможность полностью распробовать саму себя на моих губах.

— Ты просто прекрасна в экстазе... А теперь, может, настала моя очередь? — прошептал я, плотно прижимаясь к ней всем телом и давая ей четко ощутить твердость моего напряженного члена у её бедра. — Ты готова почувствовать меня внутри себя, Бети?

— Прости, Лиам… Это было просто чудесно, но я думаю, что для нашего самого первого раза этого пока достаточно, — прикрыв глаза, тихо проговорила она. — Я еще совсем не отошла от пережитого… И я уверена, у нас с тобой впереди будет еще очень много таких моментов.

Она окончательно расслабилась и обмякла в моих руках, словно нежный цветочный лепесток после сильного проливного дождя. Я крепко и нежно обнял её, бережно укачивая в тепле нашего маленького чулана.

— Бети, ну что ты, не извиняйся. Моя милая, это было по-настоящему волшебно... Твой самый первый в жизни оргазм — это огромная честь для меня, — я нежно поцеловал её в висок, аккуратно убирая влажные от пота волосы со лба моего каштанового ангела.

В её глазах по-прежнему читалось легкое потрясение, а хрупкое тело всё еще продолжало мелко дрожать от пережитого экстаза. Я вовсе не торопил её — просто сидел рядом, крепко держа в объятиях и плавно поглаживая спину круговыми движениями.

— Конечно же, достаточно, солнышко. Ты абсолютно права — у нас впереди еще вся жизнь и сколько угодно таких минут. Просто отдохни на мне. Давай вместе насладимся этим мгновением. — Я лучезарно улыбнулся, аккуратно накрывая наши тела своим свитером, словно теплым одеялом. — Знаешь, в истории любви первый оргазм девушки часто сравнивают с рождением новой звезды — он такой же яркий и способный в один миг изменить абсолютно всё вокруг. Как ты себя чувствуешь сейчас? Чувствуешь, как внутри тебя горит энергия этой зародившейся звезды?

***

Настоящее время

Перепуганная Бети мгновенно вскочила с постели, намереваясь помочь мне, распластавшейся на холодном полу.

— Не вставай! Со мной всё нормально, — резко остановила я её, самостоятельно поднимаясь на ноги.

— Что вообще нашло на Хельведа?! Отчего он так жестоко обошелся с тобой? — в её голосе звенел неподдельный страх.

— Бети… У меня очень плохие новости.

Подбирать слова выходило с огромным трудом, но мне всё же удалось сбивчиво пересказать наш неудавшийся побег и суровый вердикт Вершителей Судеб. Я старалась говорить так, чтобы эти страшные события казались хоть чуточку менее ужасающими, но скрыть правду было невозможно.

— Что ты натворила… Господи, его же просто убьют! — Бети в панике уставилась на меня расширенными от ужаса глазами. — Хельведу хотя бы дали выбор, а Лиама теперь держат вообще непонятно где! И как тебе только в голову пришло решиться на бегство?! Нам отсюда ни за что не выбраться, понимаешь ты это или нет? Нам остается только выживать внутри этих проклятых экспериментов!

Она судорожно подобрала под себя ноги, уткнулась лицом в колени и стала, словно маленький испуганный ребенок, раскачиваться из стороны в сторону на кровати, отчаянно пытаясь успокоиться.

— Я же влюбилась в него… Эмма, зачем ты так со мной?! Зачем ты подвергла его такой смертельной опасности?

— Он сам пошел за мной, — попыталась оправдаться я, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Я даже близко не знала, что у него в это время проходит занятие где-то поблизости.

— Звучит как убогая, глупая отмазка! Ты просто решила сбежать, а значит, была готова разом бросить нас всех, бросить меня! А я ведь наивно считала, что мы настоящие подруги…

Она тихо, горько заплакала, вытирая мокрые щеки о ткань собственных штанов и всё крепче, до боли обнимая себя руками.

— Это же я сама… это я попросила его за тобой приглядывать. Как же невовремя…

Меня изнутри буквально распирало жгучее желание подойти к ней. Но я замерла на месте, совершенно не понимая, что делать в такой ситуации. Обнять её? Погладить по спине? Больше всего на свете я не любила и панически боялась чужих слез, потому что перед ними всегда оказывалась абсолютно бессильна. Я совершенно не умела утешать людей. Мне было нечеловечески сложно подобрать банальные слова поддержки, да и какую реальную поддержку я могла ей сейчас дать? «Бети ведь абсолютно права… Я действительно хотела их бросить. Всё происходящее — исключительно моя вина».

— Я же никогда в своей жизни не верила в любовь… — тихо, сквозь душащие всхлипы, начала Бети. — Всегда до судорог боялась мужчин. Они казались мне какими-то страшными, отвратительными существами, у которых на уме вечно вертится одно и то же. Моя мать никогда не рассказывала мне о сексе, не говорила о женской анатомии — мне абсолютно всё до единого приходилось узнавать от чужих людей. Даже когда у меня пошли первые месячные — а они начались очень поздно, в восемнадцать лет — мне было невыносимо, до слёз стыдно сказать ей о них. Живот болел просто адски, я ходить нормально не могла, а обезболивающие таблетки мать мне принципиально не давала. По её словам, мой организм должен был сам справляться со всеми заболеваниями, а «лекарства только сделают иммунитет слабым». Знаешь, каково это, когда тебе приходится тайком сбегать из дома и на последние крошечные деньги покупать не еду, а прокладки? В первые дни я даже понятия не имела, как ими правильно пользоваться, а о тампонах вообще молчу… Один раз я даже упала в обморок прямо на пол из-за сильнейшего болевого шока, настолько мучительными и болезненными были эти дни. И как же помогла мне родная мать? Она просто начала со всей дури пинать меня ногами в живот, сочтя моё тяжелое состояние за обычное лодырничество и симуляцию.

Бети тяжело вздохнула, утирая слезы, и её взгляд стал отрешенным, словно устремленным в пустоту: — А знаешь, во сколько лет я вообще впервые узнала о существовании секса? В шесть! После возвращения из детского сада я заметила на площадке рядом с домом двух своих подруг. Они укрылись в игрушечном деревянном домике, смотрели какое-то видео в новомодном телефоне одной из девочек и заливисто хихикали. Заметив мой ступор, они заговорщически поманили меня к себе: «Хочешь кое-что посмотреть?» — со странной улыбкой спросили они. И я согласилась. Образовав круг, мы склонились над маленьким гаджетом, и передо мной предстала дикая, кошмарная картина. Молодой человек заводит в свою комнату девушку, начинает её раздевать, они занимаются сексом, а затем в комнату внезапно врывается мать парня и с позором выгоняет девицу. Та в панике выбегает на улицу, даже не успев толком одеться. Парень жутко возбужден и агрессивно настроен, его мать специально забирает нижнее белье девушки, чтобы та не смогла одеться до конца. Между ними происходит яростная ссора, и в какой-то момент этот парень подскакивает к собственной матери и начинает жестоко трахать её, поставив перед собой раком… Зашедшая обратно за своими вещами любовница молча наблюдает эту картину, парень швыряет ей трусы, и она уходит… По всей детской площадке из динамика раздавались громкие звуки шлепков и стонов — абсолютно непонятного, пугающего для меня тогда действия, и всё это сопровождалось дружным смехом моих малолетних приятельниц. Я до сих пор не знаю, почему и как вообще произошло, что в столь нежном возрасте их это привлекало, и как подобное видео оказалось в открытом доступе для просмотра. Но с того самого дня мой детский мир полностью перевернулся. Вот так, в свои шесть лет, я впервые увидела жесткое порно, да еще и с инцестом.

Она сделала короткую паузу, судорожно вздохнув: — Дальше — больше. В семь лет, прямо перед выпуском из детского сада, произошла реальная попытка меня изнасиловать. Как-то раз в нашей группе случился жесткий карантин из-за гриппа, многие дети так и не вышли с больничного, и в тот злополучный день я оказалась единственной девочкой среди толпы мальчиков. В меня уже давно был тайно влюблен один хулиган. Этот мальчик отличался высоким ростом, что придавало ему обманчивой взрослости, но никак не ума. А еще его все беспрекословно слушались, потому что он с малых лет мастерски владел ораторским искусством. Его звали Вальдемар. Он пытался за мной ухаживать, хотя все его попытки были довольно трусливыми и ограничивались тем, что он подкидывал мне записки и сладости в шкафчик. Для меня это было даже к лучшему, ведь отшивать его лично было бы куда сложнее. Тем не менее серьезному разговору суждено было состояться после того, как Вальдемар подкинул мне в шкафчик колечко — игрушечное, конечно, но подтекст этого жеста мне категорически не понравился, и я жестко ему отказала. Было видно, что он затаил глубокую обиду, но до поры до времени никак не солил мне, так что я сочла это обычным временным капризом.

Так вот, отсутствие других девочек в тот день на мне поначалу никак не отразилось: я всегда любила уединение и в этот раз тоже предпочла сесть в самом дальнем углу комнаты, чтобы спокойно поиграть с куклами. Но боковым зрением я неожиданно заметила, как Вальдемар подзывает к себе всех присутствующих мальчиков. Они стали что-то бурно обсуждать, ехидно и зло поглядывая в мою сторону. Я, к несчастью, проигнорировала это и увлеченно продолжила игру, что стало моей роковой, непоправимой ошибкой. Как только я окончательно отвернулась и сфокусировалась на куклах, сзади меня внезапно схватили несколько пар сильных рук и грубо повалили на пол. Около десяти мальчишек со всей дури удерживали мои конечности, не оставляя ни единого шанса даже пошевелиться, а сам Вальдемар по-хозяйски залез на меня сверху. С мерзким выражением торжествующего победителя на лице он стал говорить мне гнусные гадости насчет того, что я слишком долго строю из себя недотрогу, и что он ни за что не примет мой отказ, выкрикивая что-то в духе: «Так не доставайся же ты никому!» Мне было так дико, животно страшно…

— Бети… — тихо, с состраданием позвала я её снова.

Повернувшись ко мне, она крепко взяла мои ладони в свои. Её голос сильно дрожал, а страшные картины из прошлого вызвали новую лавину горьких слез.

— Он стал бесцеремонно ощупывать меня везде, рассматривал как какую-то бездушную куклу, грубо отодвигал одежду, с силой сжимал пальцами лицо… И когда он уже наклонился, чтобы силой поцеловать меня, в комнату внезапно зашла повариха. Я была спасена. Отвлекшись на её внезапный приход, его подхалимы на секунду ослабили хватку, и я смогла освободить одну ногу, чем тут же воспользовалась, со всей дури зарядив Вальдемару прямо между ног. Встрепенувшись от шума, повариха подбежала, помогла мне отползти от этой кучки малолетних чудовищ и отвела в тихую комнату с общими спальнями. Там она заперла меня, чтобы я могла побыть в полном одиночестве, прийти в себя и дождаться мать. Моя мама, к слову, абсолютно никак не отреагировала на пересказ случившегося со слов женщины. А оставшись со мной наедине, она лишь воспользовалась этим жутким поводом, чтобы в очередной раз жестоко упрекнуть меня за то, «что я какая-то не такая».

— Это просто ужасно. Мне так невообразимо жаль… — я искренне, крепко обняла её, и Бети безвольно, словно сломанная ветка, повисла в моих объятиях. — А что в итоге стало с этим Вальдемаром?

Всхлипнув, она тихо ответила: — Его в каком-то смысле покарал сам Бог. Он недавно умер от жесткой передозировки, а до этого долго числился пропавшим без вести, пока его труп наконец не нашли. Перед смертью он полностью пустил по миру свою несчастную мать — тайно продал абсолютно все ценные вещи из дома. Так что она сейчас вынуждена пахать на самых неблагодарных, грязных вакансиях, у неё даже нет времени элементарно оплакать сына… Да и стоит ли он вообще этих слез?

Полностью вытерев лицо, Бети решительно отстранилась от меня и посмотрела прямо в глаза: — Я люблю его, Эмма. Лиама. Впервые в жизни и по-настоящему. Спустя столько страшных детских травм я наконец-то открыто признаю это и больше не боюсь. И вот, только-только обретя свое хрупкое счастье, ты приходишь и говоришь мне, что его участь неизвестна. Как мне, по-твоему, прикажешь на это реагировать? Я прекрасно тебя понимаю: ты отчаянно нуждаешься в контроле над ситуацией, над собственной жизнью, а эта проклятая организация безжалостно отняла у нас это право. Но идя на столь радикальные, безрассудные меры, как бегство, ты автоматически тянешь всех за собой в могилу. И первым в этой смертельной связке оказался именно Лиам… Ты постоянно находишься в состоянии дикого страха и удушающей тревоги. Я слишком часто замечаю, насколько сильно напряжено твое тело, даже когда ты крепко спишь. Ты начеку двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, и это совершенно неправильно. У тебя словно до предела обострены инстинкты самосохранения, как у дикого зверя, только вот ты фокусируешь свое внимание совершенно не на том. Да, тебя с детства учили профессиональной охоте, и ты часто ставила себя на место того животного, чье чучело изготавливала; вероятно, у тебя невероятно развита интуиция. Но глядя на тебя со стороны, сложно сказать, что передо мной полноценный человек. Ты не живешь для себя, ты просто выживаешь. Ты несешь прямую угрозу для окружающих, Эмма, и я очень не хочу стать следующей жертвой вслед за Лиамом. Я буду каждую секунду молить Бога, чтобы он дал мне шанс вновь увидеть его живым… Так скажи мне честно, Эмма: что случится с тобой, если ты наконец полностью избавишься от своей вечной тревожности?

— Думаю, я сразу же умру, — тихо, но абсолютно серьезно ответила я.

Наступила тяжелая, звенящая тишина. Бети молча отвернулась к стене. Было похоже, что она сильно расстроилась из-за того, что так и не добилась от меня глубокого эмоционального понимания, но при этом по-своему приняла мой честный, пугающий ответ.

Желая хоть как-то разрядить эту удушающую обстановку, я решила перевести тему: — Бети… А остались ли у тебя хоть какие-то хорошие, светлые воспоминания о детском саде?

— Да, — после долгой паузы тихо отозвалась она.

— Повариха, о которой я говорила ранее. Я была её главной любимицей: часто помогала ей на кухне, разносила подносы с едой по группам. А когда я окончательно выпускалась из сада, она в тот самый день подарила мне клетку с живым хомячком. Поначалу всё моё девичье внимание было приковано к самой клетке — я впервые в жизни видела такие невероятно детализированные ходы, пластиковые тоннели и домики, что даже невольно стала завидовать роскошным апартаментам грызуна. Но затем я искренне и сильно полюбила обитателя этого пентхауса. У хомячихи шерстка была точь-в-точь цветом как мои волосы, и такие яркие, блестящие глазки, что я назвала её Бусинкой. Я бережно прятала её в своей комнате от матери, и даже после её смерти продолжала буквально сдувать пылинки с её опустевшей клетки…

— О, это действительно замечательно! — слабо улыбнулась я.

— В каком-то смысле да, — грустно выдохнула Бети.

— Но теперь я думаю, что хомяков детям дарят исключительно для того, чтобы с малых лет научить их принимать скоротечность жизни и не бояться смерти. Так что Бусинка первой показала мне скрытую жестокость этой вселенной, бережно спрятанную в её хрупком крошечном теле.

— Бети, можно задать тебе еще один вопрос?

— Конечно, — она медленно выбралась из своих тяжелых размышлений.

— Ты невероятно четко, по-взрослому формулируешь свои мысли… — А, это! Это у меня с самого детства. Сколько себя помню, я вела подробные личные дневники, в которых до мелких оценок описывала всё происходящее за день и свои скрытые мысли. Ну а насчет того, почему я так хорошо анализирую людей, скажу просто: тот, кто в полной мере познал на собственной шкуре первобытную человеческую ярость, а тем более ярость самого близкого и родного человека, никогда больше не сможет спокойно доверять другим. Он не сможет просто сосуществовать, не задумываясь ежесекундно о том, что же на самом деле произошло с тобой и почему ты поступаешь именно так, а не иначе.

Я была искренне поражена. Сидящая передо мной хрупкая девочка на поверку оказалась в тысячу раз сильнее, глубже и взрослее, чем я вообще могла себе представить.

***

Бети.

Спустя два часа.

Спустя два часа наступили глубокие сумерки. В этих краях темнело рано, время стремительно близилось к закату, и мы с Эммой уже молча укладывались спать.

Между нами по-прежнему царила густая, давящая неловкость. Все разговоры, а точнее — моя недавняя бурная тирада, окончательно сошли на нет. Мертвая тишина, которая уже некоторое время висела в комнате, лишь способствовала стремительному размножению самых дурных, пугающих мыслей.

«Интересно, как там Лиам… Где он сейчас находится? О чем думает в эту секунду? Что чувствует?» — от этой полной, удушающей беспомощности мне безумно хотелось рвать на себе волосы. В животе поселилась неприятная, леденящая пустота, но это был вовсе не голод, нет. И уж точно не те нежные, трепетные бабочки, которые еще совсем недавно щекотали меня изнутри вместе с горячими поцелуями юноши в потайном чулане. Сейчас во мне словно ползали, мерзко извиваясь, холодные черви.

Я ощущала себя несчастным, глупым мотыльком. Вот мы с Лиамом весело и беззаботно порхаем вдвоем, а в следующий миг он уже падает ниц, заживо сгорая и полностью опаляя свои крылья. Мне было до смерти страшно падать вслед за ним в эту бездну. Я металась внутри собственных мыслей, абсолютно не зная, что делать, и понимая, что больше не вынесу этого мучительного ожидания.

— …Бети! — знакомый голос Эммы резко прорезался сквозь плотную пелену моей полудремы.

Как выяснилось, она уже довольно долгое время безуспешно звала меня зачем-то.

— Бети, очнись, к тебе пришли, — повторила она, заметив мою осознанную реакцию. — Что? — я тут же испуганно подскочила на постели.

В дверях нашей комнаты с массивным включенным фонарем в руках стоял Гуннар. Он замер на пороге, словно монументальное каменное изваяние: спина прямая, как натянутая струна, широкие плечи жестко расправлены, подбородок чуть приподнят, а огромные руки крепко сжаты в кулаки. В этом человеке всегда был до предела напряжен каждый мускул, а во всех движениях неизменно сквозила идеальная точность и уверенность опытного военного. Только вот прямо сейчас его мощное напряжение было воплощением вовсе не железной дисциплины или выдержки солдата, а скорее тяжелой, мучительной внутренней борьбы. Он искренне переживал. И это пугало меня сильнее всего на свете.

— Нам нужно идти, — коротко и глухо бросил он в мою сторону.

Я буквально остолбенела, его леденящий тон мне совсем не понравился.

Эмма тем временем быстро юркнула к тумбочке и достала оттуда мою легкую курточку — ту самую, которая когда-то досталась нам после казни Ривена. — Давай я помогу, — заботливо и мягко предложила она, аккуратно просовывая мои непослушные руки в рукава.

«Наверное, она и впрямь глубокий эмпат, раз настолько безошибочно считывает общее гнетущее настроение, — подумала я. — Я бы сейчас сама ни за что не справилась».

Все это время молча стоявший у порога Гуннар аккуратно вкатил в комнату мою инвалидную коляску и бережно пересадил меня в нее.

— Удачи… — едва слышно прошептала Эмма на прощание.

И за моей спиной с тяжелым стуком закрылась дверь.

***

Бети.

Настоящее.

Мысли в голове окончательно затихли. Сердце, казалось, вообще перестало биться — по крайней мере, я ощущала это именно так. Моё тело стало податливее тряпичной куклы, а затуманенный взгляд никак не мог сфокусироваться на окружающих предметах.

Гуннар молча докатил мою коляску до старого грузового лифта. Я впервые видела, чтобы им вообще кто-то пользовался в этом крыле. На вид он казался даже старше самого здания. Мужчина уверенно нажал на кнопку вызова, и как только тяжелые витиеватые створки со скрежетом распахнулись и мы въехали внутрь, в нос тут же ударил резкий, удушливый запах машинного масла, застоявшегося запыленного воздуха и ржавого металла. Точнее, мне просто очень хотелось думать, что это был запах металла, — я до судорог боялась опустить глаза в пол и увидеть на настиле въевшиеся кровавые разводы.

Стены кабины лишь для видимого, фальшивого комфорта были на скорую руку обиты потертым красным бархатом, но в местах глубоких царапин и отошедшей ткани отчетливо виднелись серые гнилые доски. Меня не покидало стойкое ощущение, будто этот лифт — заранее сконструированный для нас гроб. Казалось, стоит нам начать спуск, как ржавый мотор заклинит, тросы со страшным визгом оборвутся и нас заживо похоронит где-то в самом низу бетонной шахты.

Я тяжело, с трудом сглотнула подступивший к горлу ком. Гуннар протянул массивную руку и нажал на кнопку с цифрой «-2».

На мгновение мне показалось, что здесь закралась какая-то чудовищная ошибка. Наземное здание клиники было четырехэтажным. Минус первый этаж, по рассказам часто бывавшей там Эммы, был полностью оборудован под технические комнаты навигации, слежения, а также приемную самих Вершителей Судеб. Но что же тогда способно вместить в себя пространство минус второго этажа? И почему на панели лифта, чуть ниже, красовалась самая стертая, еле читаемая, зловещая кнопка с цифрой «-3»?

Мы доехали на удивление быстро. Пару резких толчков, несколько настораживающих, скрежещущих звуков внутри кабины — и всё обошлось. Но когда створки наконец разъехались, меня встретил жуткий бетонный коридор, создающий давящий эффект зеркальной бесконечности. Одинокие лампы под потолком мигали в разных уголках, вызывая нарастающее беспокойство, словно в ожидании скорого появления жуткого скримера. Голый бетонный пол, такие же серые стены, покрытые грубой, небрежной штукатуркой… По левую и правую стороны тянулись глухие камеры с грязными глянцевыми стеклами почти в самый пол. Толщина этих стекол на зазорах составляла не менее двух сантиметров; в них были аккуратно просверлены несколько круглых отверстий для циркуляции воздуха и прохождения звука.

В глубине каждой одиночной камеры виднелась задняя стена из цельного кирпича мрачного серого оттенка. Рядом — бронированные железные двери с узким выдвижным ящичком для подачи скудной еды и медикаментов. Обстановка внутри была спартанской: унитаз без сидушки и грубая железная кровать, намертво прикрученная к полу, с тонким серым матрасом. Здесь не было даже привычных видеокамер — лишь разбитый, безжизненный экран телевизора у задней стенки.

«Бросить здесь человека и навсегда забыть о нём» — вот как называлось это место.

Помещение, очевидно, было стерильно вычищено, но внутренне оно таковым совсем не ощущалось. С трудом поворачивая голову в разные стороны, пока Гуннар молча катил меня вперед, то тут, то там я замечала на стеклах и полу глубокие следы от человеческих ногтей и странные темные пятна, которые надзирателям, видимо, так и не удалось до конца оттереть. Призраки бывших заключенных — или, как нас лицемерно поправили бы Вершители, «пациентов» — незримо витали в этом спертом воздухе. Местный смрад был не просто осязаемой физической молекулой, он ощущался настоящей, живой душевной болью.

Как назло, камера Лиама располагалась в самом конце этого бесконечного кошмарного коридора. Гуннар подкатил меня вплотную к прозрачной перегородке.

Мой измученный разум по пути рисовал самые страшные картины: я представляла Лиама в крови, в рваных грязных лохмотьях, покрытого жуткими синяками и следами изощренных пыток. Все мы прекрасно видели, на какие зверства способны Вершители, и с пойманными беглецами церемониться они, я была уверена, точно не собирались.

Однако его камера оказалась абсолютно чистой, да и сам Лиам был более-менее в порядке — если, конечно, не обращать внимания на крупную дрожь, без конца бившую его тело, пугающую синеву губ и неестественную скованность позы. Он одиноко ютился на краю узкой железной кровати, отчаянно стараясь не прикасаться спиной к ледяной каменной стене, которая, увы, совершенно не держала тепло. Звуки снаружи доходили в камеру приглушенно, но Лиам тут же, в ту же секунду нашел меня глазами. Он ждал меня. Каждую минуту ждал.

Парень резко вскочил на ноги, босой подбежал к толстому стеклу и с видимым усилием просунул свой указательный палец в одно из круглых вентиляционных отверстий, отчаянно пытаясь коснуться меня. Я тут же крепко, до боли обхватила его палец своими ладонями.

— Бети… — раздался его хриплый, надсадный голос. Было очевидно, что его давно уже не поили водой. И всё же эта тихая интонация до краев полнилась неизбывным чувством нежности, а преданный взгляд любимого человека заставлял вопреки всему надеяться на лучшее. — Я вытащу тебя отсюда, слышишь? Обязательно вытащу! — не удержавшись, в каком-то беспамятстве выпалила я. Мне так отчаянно хотелось поддержать его, но из моих уст это прозвучало до ужаса глупо. Я опустила беспомощный взгляд на собственные наглухо забинтованные ноги и инвалидную коляску подо мной. «Господи, да я ведь вообще ничего не могу…»

Лиам натянуто, грустно улыбнулся, словно без труда прочел мои горькие мысли. — Я верю тебе, Бельчонок… Но послушай меня очень внимательно. У нас слишком мало времени, я должен сообщить тебе кое-что жизненно важное… — Он на секунду осекся и с опаской перевел взгляд на замершего за моей спиной Гуннара. — Ты не мог бы ненадолго оставить нас наедине? Пожалуйста… — умоляюще прошептала я надзирателю, при этом больно вывернув шею, чтобы посмотреть снизу вверх на возвышающегося над нами огромного мужчину. — Это наше личное… Прошу тебя. — Я попыталась из последних сил надавить на человеческую жалость.

Что-то в суровом взгляде Гуннара в этот миг неуловимо изменилось. Быть может, в его памяти всплыли собственные, похожие воспоминания о когда-то любимой женщине. Множественные боевые шрамы на лице и руках выдавали в нем бывалого участника войны, и мне еще только предстояло в будущем выяснить, что на самом деле являл собой этот скрытный человек.

— Ладно, — как всегда лаконично и глухо бросил он.

Гуннар наклонился, с тихим щелчком зафиксировал стопорную колодку на колесе моей коляски, чтобы я не смогла сдвинуться с места, и размеренным шагом ушел вглубь темного коридора.

— Теперь говори быстрее, — взволнованно обернулась я к стеклу. — Бети, меня заточили сюда вовсе не из-за нашего неудавшегося побега. — Что?.. Что ты такое говоришь, Лиам? А из-за чего тогда?! — Есть кое-что, что делает само моё существование смертельно опасным для Системы. А этот побег стал лишь удобным, подвернувшимся поводом для того, чтобы навсегда избавиться от меня, — он вплотную припал губами к вентиляционному отверстию, а я, насколько позволяло тело, склонилась вперед, не отрывая дрожащих рук от поручней коляски. — Дело в том, что я знаю, кто такие Вершители Судеб в обычной, реальной жизни. Я знаю их настоящие имена и личности. Я случайно опознал их, и им, к несчастью, стало об этом известно.

— Что?.. — мои брови в изумлении поползли наверх. — Лиам! — в панике выкрикнула я чуть громче положенного, чем тут же привлекла внимание обернувшегося в конце коридора Гуннара. — Скажи мне, кто они! Назови их имена, и мы сможем засадить их за решетку! — Не могу. Я ни за что не хочу подвергать тебя такой опасности, Бети. Ты просто не сможешь скрыть того, что владеешь этой информацией, и тогда они убьют тебя… Убьют точно так же, как очень скоро убьют меня. — Нет! Нет, замолчи! — вскричала я, а его палец еще крепче, судорожно уцепился за мою ладонь.

Гуннар в дальнем конце коридора тяжело двинулся в нашу сторону.

— Бети, слушай меня! Я оставил для тебя подсказку на том самом месте в лесу, где нас с Эммой схватили, — торопливо, захлебываясь словами, зашептал Лиам. — Я разузнал у Ульфа, что скоро, чередуясь с уроками борьбы, самозащиты и стрельбы, у вас начнутся силовые тренировки на выносливость. В том числе и бег на длинные дистанции, а их маршрут проложен как раз через этот дикий лес. Тебе придется во что бы то ни стало незаметно ускользнуть от конвоя, чтобы добраться до того места. Запомни: нужная тропа в чаще помечена поломанными ветками…

В этот самый момент тяжелая рука Гуннара железной хваткой легла мне на плечо, бесцеремонно разворачивая коляску прочь от стекла.

— Нет! Пусти! — отчаянно вырывалась я, пока мужчина быстрым движением снимал стопорную колодку с колеса, намереваясь увести меня назад к лифту. — Береги себя, Бети… — надломленно, едва сдерживая подступившие слезы, прошептал Лиам из-за толстого глянцевого стекла. — Помни, что я всегда, до самого своего последнего вздоха буду любить тебя.

С этими словами он медленно отошел вглубь своей темной камеры, окончательно пропадая из моего поля зрения, пока Гуннар быстро волок меня, брыкающуюся и рыдающую, на коляске прочь.

— Нет! Лиам! НЕТ! — оглушительным, полным боли эхом раздалось по всему подземному коридору.

Тяжелые створки грузового лифта с грохотом захлопнулись. Свет погас. Для меня в этой жизни — уж точно.

***

Хельвед.

В этот же момент.

В назначенное время я смиренно явился за своим наказанием на минус первый этаж. Эмма осталась запертой в нашей комнате, как и все остальные подопечные клиники, — любые занятия, тренировки и плановые пытки вновь временно приостановили ради этой показательной расправы.

«Не припомню, чтобы в предыдущие годы наказания проводили настолько часто, — отрешенно подумал я, шагая по гулким коридорам. — Нынешнее поколение Джагер явно отличается от предыдущих. Или, во всяком случае, некоторые из них…»

Клиника во все времена умело подпитывала мою внутреннюю страсть к насилию, но я всегда был скорее изощренным садистом, нежели мазохистом. Здесь, в мрачной комнате, где мне сейчас предстояло в полной мере ощутить физическую боль, покоилась целая коллекция смертоносных механизмов разных исторических эпох. И это были вовсе не бутафорские муляжи для устрашения, а самые настоящие, подлинные экспонаты. Они прекрасно сохранились, но всё еще не были до конца отмыты от вековой чужой крови. Эта клиника вообще во все времена являлась местом сосредоточения «неправильных», сломленных людей. Её стены были безмолвным вместилищем для инквизиторов, фанатичных сектантов, нацистов, изощренных безумцев и тех несчастных, на кого все они веками направляли свой слепой гнев, свою извращенную веру и догматичные убеждения.

Передо мной стоял Король, переодетый по такому случаю в более удобную, не маркую одежду. К его наряду вполне подошло бы современное понятие «комфортный», но окружающая нас обстановка решительно не источала никакого комфорта. На мужчине были свободные плотные штаны и темный вязаный свитер с грубо закатанными рукавами, обнажавшими жилистые, покрытые старческими морщинами руки. Подойдя ближе, я уверенно пожал его ладонь. Король по-отечески накрыл мои пальцы своей второй рукой и крепко, со значением сжал.

— Прошу, проходи, — его голос звучал глухо и устало.

Всё-таки время было позднее, а впереди Короля, скорее всего, еще ожидала скандалящая Королева, которая до сих пор так и не отошла от недавней дерзкой выходки Эммы.

— Прости, что всё до этого дошло, — без лишних прелюдий сразу перешел он к самой сути. — Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, Хельвед: у нас в Системе никто не уходит безнаказанным.

Обойдя меня, мужчина запер массивную дверь на ключ и зажег одинокую тусклую лампу, к которой тут же, пробудившись, подлетел полусонный ночной мотылек. Затем Король с явным пренебрежением снял с себя тяжелую маску черепа и небрежно отбросил её на стул. Он молча махнул мне рукой, призывая поступить точно так же.

Я с видимым удовольствием ослабил кожаные ремешки своей маски Ёкая и стянул её, слегка взъерошив ладонью примятые волосы. «Наконец-то свежий воздух».

В отличие от рядовых членов Джагер и остального обслуживающего персонала, я, наши особые гости и сами Вершители Судеб гораздо реже снимали свои маски, поскольку нам приходилось куда чаще напрямую контактировать с Теневыми правителями. А значит, мы высоко ценили свою конфиденциальность — хотя бы ради элементарной собственной безопасности. И пускай эта деревянная маска давно уже стала для меня буквально «второй кожей», без неё пьянящее чувство свободы и абстрагирования от этого проклятого места становилось в разы ярче.

Для изготовления масок у Джагер имелся свой личный мастер — гениальный резчик по дереву. Да, все наши маски были вручную вырезаны из цельных пород дерева. Их изготавливали очень долго, кропотливо и бережно, сперва тщательно подгоняя под гипсовый слепок лица, а затем подолгу корректируя на многочисленных примерках. С внутренней стороны древесина пропитывалась особым химическим составом, который предотвращал её преждевременное разрушение от влаги и при этом никак не воздействовал на живую кожу лица. Впрочем, правда заключалась в том, что столько, сколько могла просуществовать одна такая маска, в этой организации люди попросту не жили.

— Пока я тут подготавливаю инструмент, можешь осмотреться, — бросил мне через плечо Король, со скрежетом срывая плотную защитную ткань с деревянного каркаса дыбы. — Понял тебя, отец, — ровно ответил я.

Он не был мне биологическим отцом, но наедине со мной всегда предпочитал именно такое обращение. Всё-таки он искренне считал меня своим лучшим и единственным преемником. Обращаясь к нему так, я всего лишь расчетливо тешил его старческое самолюбие — ведь по-настоящему хорошим отцом этот человек не являлся никогда.

До остальных углов просторной комнаты блеклый свет лампы практически не доходил. Среди глубоких силуэтов и редких металлических бликов в полумраке отчетливо различались клетки самых разных размеров, зловещая Железная дева, кандалы, ржавые оковы, Медный бык, Испанский осел, пыточный гроб, Колыбель Иуды и еще целая куча изощренного средневекового хлама. Кончиками пальцев, едва прикасаясь, я медленно проходился по их холодным поверхностям, бережно очерчивая форму и стараясь намертво зафиксировать эти тактильные ощущения в памяти. Эти вещи действительно многое для меня значили, они с юных лет являлись моим главным предметом изучения. Они одновременно тревожили мой разум и искренне ужасали.

— Ну всё, готово, — негромко подозвал меня к себе Король. — Прошу, Хельвед, твое место на ложе Герострата. — Он шутливо, с полуулыбкой указал рукой на дыбу. Дело в том, что, по некоторым историческим данным, именно этой пытке в древности был подвергнут несчастный историк, из которого правители любой ценой пытались выбить признание в поджоге великого храма Артемиды. — А вы, в таком случае, будете выступать в роли Александра Македонского? — тонко съязвил я, припомнив великого завоевателя, который в свое время тоже ни разу не гнушался использовать этот механизм для допросов.

Король тихо, одобрительно усмехнулся, и я подошел ближе. Мои дерзкие исторические парирования всегда были ему по душе.

— Сними верх, — намекнул Король на мой плотный черный лонгслив.

Вздохнув, я быстрым движением стянул его через голову, окончательно растрепав и без того непослушные темные локоны, после чего отбросил ткань на стул, прямо к маске Ёкая. Сделав глубокий вдох, я уверенно взошел на небольшой деревянный подмосток, где и располагалось ожидавшее меня орудие наказания. Король бесстрастно зафиксировал мои ноги тяжелыми оковами, намертво прибитыми к наклонной плите, затем поднял руки выше, закрепляя запястья, и, наконец, аккуратно зажал шею. Его пальцы сомкнулись на мне совершенно хладнокровно; на шее неприятно и часто запульсировала венка, а кадык болезненно защемило металлическим обручем.

Оголенные лопатки плотно коснулись холодного, гладкого дерева дыбы. По бледной коже мгновенно пробежала сильная волна мурашек, заставив рельефные мышцы спины судорожно перекатиться под кожей. Но, как ни странно, в этот пограничный момент мои мысли были заняты совершенно другим человеком.

«Эмма… — пронеслось в моей голове. — Интересно, увидь она меня прямо сейчас в таком беспомощном, распластанном положении, как бы она отреагировала? Что предприняла бы? Какая именно эмоция проскользнула бы на её вечно настороженном, диком лице?»

Король уверенно нажал на тяжелый железный рычаг, и скрытый механизм с глухим треском наклонил деревянную плиту под углом в сорок пять градусов. Такую разновидность дыбы в кругах палачей называли Австрийской лестницей. Чуть приподняв скованную голову, я заметил массивное зеркало, закрепленное на самом потолке прямо надо мной. Его вешали специально для того, чтобы мученики могли в мельчайших деталях видеть, что именно происходит с их телами в процессе истязания. Говорят, это оказывает колоссальное психологическое воздействие на человеческий мозг, который уже на одном только зрительном уровне способен в разы усилить получаемую телом боль.

Я задумчиво и отстраненно принялся рассматривать собственное отражение сквозь потускневшее от времени, покрытое разводами старое стекло. Слегка загорелая от вечной работы на износ кожа, множество продольных шрамов, блеклых рубцов и отметин прошлого, широкая мужественная грудь, крепкая шея, выраженный кубический пресс и глубокие косые мышцы живота.

«А талия у меня и впрямь почти как у песочных часов, — со скепсисом отметил я про себя. — Хотя я всю жизнь искренне стремился раскачать классический, суровый прямоугольник. Но после многих лет изнурительных тренировок наконец понял, что и так вышло вполне неплохо».

Взгляд в зеркале медленно опустился ниже, к зафиксированным рукам: «Мои любимые двуглавая и трехглавая мышцы плеча… — я аккуратно провел большим пальцем по внутренней стороне собственной ладони. — Кожа здесь совсем грубая, сухая и жесткая. Неприятная на ощупь. Но, наверное, именно это у нас и зовется настоящим мужеством».

Родинок на моем теле от природы было совсем мало, однако мое острое зрение без труда выцепило среди разводов вековой пыли на стекле потолочного зеркала маленькую аккуратную родинку на внутренней косой мышце с левой стороны. Затем я медленно прошелся глазами еще ниже — по рельефным венам, уходящим глубоко под пояс штанов, и резко выступающим тазовым костям…

На секунду мне стало невыносимо, удушающе жарко. В моем воспаленном, полубезумном сознании вдруг явственно привиделось, как тонкие, острые женские ноготочки Эммы, едва дотрагиваясь, медленно, дразняще и нежно пробегаются по этой самой коже моего живота. Быстро смахнув это наваждение, я заставил себя полностью сосредоточиться на предстоящем испытании. Я лишь изредка поглядывал на свое отражение вверху, в последний раз задаваясь безответным вопросом: «Интересно… Могу ли я вообще быть в её вкусе?»

Глава 21

Хельвед

— Ты готов, мальчик мой? Может, всё-таки возьмешь кляп в рот? — негромко спросил Король.

— Не стоит. Я справлюсь, — глухо отозвался я.

— Будет четыре поворота, — предупредил он.

Я лишь молча кивнул. Мужчина обошел дыбу и встал сбоку у массивного деревянного винта, напоминающего корабельный штурвал, повернутый боком. К нему крепилась массивная катушка, которая натягивала тяжелые джутовые веревки, а теперь — прочные цепи, поскольку первые от времени давно перетерлись. Эти цепи намертво крепились к моим железным наручникам, проходили сквозь сквозные отверстия в раме и соединялись с внутренними винтами прямо под поверхностью ложа.

Взявшись за гладкие деревянные выступы, Королю пришлось ощутимо напрячься и даже низко наклониться, чтобы навалиться на рычаг всем своим весом.

Первый поворот штурвала до предела натянул мои руки. Скрытый механизм медленно, неумолимо поднимал запястья вверх, оставляя зафиксированными лодыжки и шею. Основное разрывающее воздействие шло исключительно на плечевой пояс.

Тяжелые оковы больно впились в оголенную кожу. Из-за намеренного промедления моего «палача» мучительную боль причиняла уже не столько сама растяжка, сколько застоявшаяся, густая кровь в наглухо перетянутых конечностях. Из-за неудобства позы, крутого наклона плиты и скованности грудной клетки я физически не мог нормально дышать. Меня буквально распирало от удушающего чувства, будто вся кровь разом ушла в поднятые руки и вот-вот хлынет фонтаном из кончиков пальцев. Непрекращающееся покалывание изводило нервы.

Следующий, второй поворот принес резкое, жгучее чувство, словно по коже со всей дури полоснули дикой крапивой. Эпидермис мгновенно покрылся мелкой «кровавой росой». Эта острая, пульсирующая боль моментально отрезвила сознание; я резко запрокинул голову назад и до треска сжал зубы, чтобы сдержать рвущийся наружу стон. Мышцы болели так, будто я перенес день самых жестоких тренировок на износ, но вместо приятной мышечной тяжести всё моё тело сейчас напоминало один сплошной, кровоточащий синяк. «Жаль, что я не взял кляп… Он был бы сейчас очень кстати». Температура тела стремительно поползла вверх. На лбу проступила крупная, холодная испарина.

С третьим поворотом винта в гробовой тишине комнаты послышался сухой, неприятный треск. И я сейчас говорю вовсе не о скрипе, исходящем от ржавого механизма, а о моих собственных плечах. Анатомически они уже начали медленно выходить из суставных сумок.

Я изо всех сил сжал пальцы в кулаки, попытался собственноручно противостоять бездушному механизму: опираясь ногами в плиту, попробовал натянуть цепи на себя, чтобы хоть немного ослабить смертельный напор. Но всё было тщетно. Огромное давление четвертого, финального поворота штурвала окончательно пересилило меня.

Я дико закричал, и мой крик слился в единое целое с жутким, отчетливым хрустом. Мои руки полностью вылетели из плечевых суставов.

На какую-то безумную долю секунды показалось, что боли вообще больше нет, но это ощущение было лишь мимолетным шоковым обманом. Благодаря повиснувшим на сухожилиях, неестественно растянутым рукам общее натяжение цепей немного уменьшилось. Обессиленные кулаки безвольно опустились, раскрыв ладони. Я больше не чувствовал вообще ничего, кроме наливающейся свинцом, тяжелой головы. Накрыл глубокий травматический шок. Голова бессильно повисла на груди. На глаза против моей воли выступили жгучие слезы. Я даже не до конца понял, в какой именно момент перестал кричать — и перестал ли вообще. На языке отчетливо ощущался едкий металлический вкус: в беспамятстве я насквозь прикусил губу.

— Как ты? Хельвед! — Король встревоженно, быстро похлопывал меня ладонью по бледным щекам.

Я облизал пересохшие, потрескавшиеся губы скопившейся слюной, отчаянно пытаясь что-то сказать, но просто не успел. Мой взгляд, так и не сфокусировавшись на испуганном лице палача передо мной, окончательно потух, погружая сознание в плотную, спасительную тьму. Туда, где можно было хотя бы на время полностью абстрагироваться от невыносимой телесной боли.

Пространство вокруг меня внезапно напомнило искаженную призму — всё окружающее уродливо удлинилось: дома, вековые деревья… Или это я сам внезапно стал намного меньше?

Я растерянно взглянул на свои руки. Они были тонкими, детскими. Я снова стал собой в четырнадцатилетнем возрасте. Простой хилый парнишка, который только-только начинал подающую надежды карьеру профессионального атлета, но которому так никогда и не суждено было её реализовать.

Отчего-то сердце в груди бешено, испуганно стучало. Мной в один миг овладели те самые страшные чувства, которые я так отчетливо переживал когда-то в прошлом. Дикая тревога. Липкое, удушающее предчувствие беды. Я словно наяву вспомнил, как, смертельно уставший, брел по улице после очередной тяжелой тренировки, как вдруг заметил впереди что-то странное и со всех ног ринулся туда…

И вот я пришел в себя, остолбенев посреди дороги. Растерянно огляделся по сторонам: прямо под ногами валялся мой брошенный школьный портфель с парой-тройкой книжек — вовсе не учебных, а моих любимых художественных романов, обложки которых я сам когда-то аккуратно перешил под школьные пособия, чтобы не злить родителей. Чуть поодаль лежала открытая спортивная сумка, из которой небрежно торчала форма и беговые кроссовки. «Почему… Почему всё это барахло валяется здесь, в грязи?»

Наконец я медленно поднял взгляд на огромный дом впереди, который до этого момента почему-то упорно не замечал. И как я вообще мог его не заметить?! Это ведь был мой родной дом. И он прямо сейчас горел ярким пламенем.

Яростные языки огня алчно лизали его стены со всех сторон. Пожар не просто начинался — он уже вовсю, с хрустом обгладывал массивное сооружение. Оконные стекла со звоном взрывались изнутри от колоссальной температуры. Большие, острые осколки раскаленным градом осыпались на землю всего в нескольких метрах от меня. Но моё детское тело оставалось абсолютно неподвижным, словно намертво приросшим к асфальту. Чувство всеобъемлющего, первобытного страха сковало мышцы настолько, что всё происходящее казалось дурным, нереальным сном. Я парадоксальным образом не чувствовал исходящей от огня опасности. Не закрывал руками глаза и лицо от летящих осколков. Но я совершенно не знал, что мне делать.

Много лет спустя я до глубины души возненавижу это парализующее чувство фрустрации, апатии и полной, удушающей безысходности — когда ты точно знаешь, что ничего уже нельзя изменить, когда не понимаешь, как действовать, и понятия не имеешь, что ждет тебя в дальнейшем. Когда ты больше не принадлежишь самому себе.

Сквозь стену бушующего огня и черную копоть всё еще можно было отчетливо различить архитектуру нашего дома: трехэтажный, с просторной кирпичной пристройкой под гараж, где когда-то бережно хранилась папина гордость — коллекция дорогих полноприводных внедорожников. Позади здания располагалась мамина любимая оранжерея, рухнувшие стекла которой прямо сейчас намертво прибили к земле все её экзотические посадки и плодово-ягодные насаждения. Перед домом сиротливо высился недоделанный бетонный фундамент под будущую беседку, где, по маминым мечтам, мы должны были тихими вечерами жарить овощи на мангале, а папа готовил бы сочное мясо в тандыре… Теперь на этот бесформенный кусок бетона с оглушительным грохотом обрушивался бесконечный град кирпичей и осколков. Все наши хрупкие мечты о счастливом будущем исчезали на глазах — нет, они сгорали так пугающе быстро, словно самый тонкий, невесомый лист бумаги. Как же это всё-таки страшно — вот так, за считанные минуты, навсегда потерять абсолютно всё, что бережно обреталось в течение всей твоей жизни, жизни твоих родителей и предыдущих поколений.

Память по крупицам, насильно восстанавливала в сознании прежний облик некогда богато обустроенной входной группы. Два больших глиняных вазона по бокам от крыльца с громким треском лопнули от чудовищной температуры. Растущие в них идеально подстриженные декоративные туи теперь медленно сгибали свои обугленные ветви и осыпались на землю серым пеплом, напоследок источая в воздухе густой хвойный запах.

А совсем рядом, прямо из приоткрытой передней двери, торчала обгорелая тушка нашего домашнего питомца — персидского кота Локи, названного так в честь скандинавского Бога обмана. И хотя сам я всегда был убежденным собачником, этого кота было искренне, до боли жаль. Бедный зверь, видимо, пытался самым первым выбраться наружу из огненной ловушки, но в охватившей его панике застрял, и его намертво прищемило качающейся кошачьей заслонкой. Теперь он заживо коптился, опаляемый изнутри дома, из-за чего в воздухе стоял тошнотворный, отвратительный запах паленой шерсти и жареной плоти. Его истошный, предсмертный крик диким эхом разносился по всей округе. Высокая температура и плотный горячий дым мгновенно повредили роговицу его глаз, вызвав её глубокое мутное побеление. Мощные взрывы внутри дома — а судя по всему, там вовсю взрывался газовый котел — создали экстремальные условия воздействия на хрусталик и сетчатку. Наступило мгновенное обезвоживание глазного яблока, из-за чего казалось, что глаза несчастного кота вот-вот закипят и под давлением вытекут прямо из орбит. По-хорошему, нужно было немедленно подойти и добить бедолагу, чтобы прекратить эти мучения, но, как я уже сказал, с места я так и не смог сдвинуться ни на сантиметр.

Локи меня никогда особо не любил. Я хорошо помню, как после посещения дома маминой подруги, которая держала у себя крошечную собачонку породы йоркширский терьер (женщина была бесплодна, а потому обращалась с животным как с родным ребенком), я до глубины души вдохновился тем, как хозяйка заплетала на её голове подобие забавной прически из резиночек и маленьких невидимок. Вернувшись тогда домой, я поймал нашего длинношерстного перса и шутки ради прищемил его пушистый хвост тяжелым маминым крабиком для волос. Маленький и глупый, я тогда еще ничего не знал о животной анатомии и даже не подозревал, что хвост у кошек — это не просто шерсть, а полноценное продолжение позвоночника, имеющее нервные окончания, позвонки, чувствительные мышцы и сухожилия. Тот крабик был большим, металлическим, он намертво держал мамину прическу и мертвой хваткой сел на хвост кота. Едва это произошло, бедолага взвыл от дикой боли — точь-в-точь как сейчас в огне — и в ужасе стал бегать по комнатам, снося всё на своем пути в отчаянной попытке разомкнуть этот капкан. Я искренне не понимал, что сделал не так и почему он так агрессивно отреагировал, но тем не менее всё закончилось срочной поездкой кота к ветеринару с серьезным переломом хвоста. Мне же тогда знатно достался отцовский кожаный ремень с тяжелой бляхой и строгий выговор. С тех самых пор пушистый обходил меня по самой дальней дуге.

Из затянувших меня воспоминаний грубо вывел новый мощный взрыв, оглушительно прогремевший на втором этаже, прямо в спальне родителей, хотя взрываться там, по идее, было совершенно нечему.

В проеме разлетевшегося в щепки окна внезапно показался силуэт папы — Альберта Гансена. Он из последних сил поддерживал на руках раненую, обмякшую маму — Нору Гансен. Но в следующую секунду позади них, прямо из клубов черного дыма, соткались еще две темные, зловещие фигуры. Тот силуэт, что был покрупнее — очевидно, мужчина — грубо, с силой развернул папу к себе лицом и безжалостно вырубил его одним мощным ударом тяжелого обугленного бревна. Тело отца, мгновенно обмякнув, распласталось на полу. Неизвестный не остановился на этом: он с силой обрушил прямо на него одну из горящих межкомнатных перегородок, примыкающую к несущей стене.

Родное лицо папы еще некоторое время отчетливо виднелось сквозь этот погребальный костер. Он всё еще был жив, через пару минут под воздействием адской боли даже ненадолго пришел в сознание, но это, пожалуй, был всего лишь финальный болевой шок. За эти страшные мгновения я собственными глазами видел, как его красивое, мужественное, такое любимое лицо медленно обезображивалось до неузнаваемости: сначала заживо сгорели мягкие ткани, кожа, подкожная жировая клетчатка и мимические мышцы лица, плотно прижатые к раскаленным углям. Затем до костей истончились ткани щёк, после чего обнажились скуловые и челюстные кости. Кожа вокруг ран стремительно краснела, покрывалась огромными волдырями, белела и, наконец, чернела, обугливаясь на глазах. А я… я просто стоял внизу и покорно смотрел, как мой самый любимый человек на земле на глазах превращается в живой, обгорелый скелет, как он беззвучно плачет и как буквально закипают от жара его слезы.

В этот момент мама, каким-то чудом заметив меня внизу на улице, предприняла отчаянную попытку выбраться из этого ада. Ползком, из последних сил подтягивая свое обессиленное тело на локтях, она упрямо двигалась к лестнице, ведущей на первый этаж. Но вторая фигура, появившаяся над ней — та, что была заметно меньше, хрупкого телосложения, явно принадлежащая женщине — грубо отбросила мамины ноги в сторону. Её тело под тяжестью собственного веса с грохотом полетело вниз, кубарем скатываясь по ступеням. Сильно ударившись головой о выступающий деревянный подоконник большого французского окна, оборудованного под лежанку, мама инстинктивно ухватилась тонкими пальцами за раму и выступающие острые пики из черного чугуна — декоративные элементы оконной решетки.

Она явно что-то очень хотела мне сказать. Отчаянно тянула ко мне свои дрожащие руки сквозь разбитое стекло. Но её вновь грубо схватили за лодыжки и стали безжалостно оттаскивать обратно в бушующий огонь, подальше от спасительного окна. Еще раз глянув на меня глазами, до краев полными первобытного отчаяния, она резко перевела взгляд на чугунные пики прямо перед собой. В секунду, когда темный силуэт с силой дернул её назад, она разомкнула пальцы и со всей дури, осознанно вонзила открытые ладони в эти острые металлические колья. Глубоко. Насквозь.

Вместе с диким, нечеловеческим криком боли из её груди вырвалась яростная фраза, адресованная лично мне:

— Не верь никому!!!

Чужая фигура в дыму на секунду явно опешила от такого жуткого зрелища, но тянуть маму назад не перестала. Интенсивное, хлынувшее фонтаном кровотечение из сквозных ран на руках сопровождалось страшным натяжением и деформацией кожи. Начались стремительные разрывы живых волокон, тяжелый тянущий вес её собственного тела неумолимо расширял отверстия в ладонях, а связки и сухожилия, удерживающие кости кисти, начали с треском растягиваться и рваться. Раны увеличились настолько, что чугунный пик начал буквально прорезать плоть и живые ткани вверх. Анатомические кости кисти, окончательно потеряв всякую опору, начали со скрежетом смещаться и уродливо вылезать наружу из разорванного мяса. В конечном итоге, под тяжестью падающего тела произошел полный, жуткий отрыв руки от металлического пика.

Этот страшный образ матери, теряющей сознание от дикой боли из-за попытки любой ценой задержаться у окна посредством протыкания собственных конечностей, стал моим самым последним, несмываемым воспоминанием о ней.

За то время, что потребовалось хладнокровным убийцам, чтобы полностью скрыть следы своего присутствия в доме, к месту происшествия наконец с воем приехала пожарная машина — вызванная, разумеется, вовсе не мной. Чуть позже с мигалками подъехала и полиция, сотрудники которой сразу же занялись ленивым проведением первичного осмотра места происшествия. Затем прибыла скорая помощь, медики которой сухо констатировали биологическую смерть, едва проведя беглый осмотр обгоревших тел.

Мама и папа были ужасно, противоестественно обезображены. Теперь они напоминали скорее дешевых манекенов, какую-то уродливую карикатуру на самих себя: полностью сгоревшие волосы, черная обугленная кожа, в некоторых местах пугающе обнажавшая белые кости, словно грубые металлические протезы для скрепления составляющих этих мертвых кукол. «Нет, это не мои родные. Этого просто не может быть. И это вообще не мой дом, просто… просто какой-то очень похожий на него», — упрямо твердил мой испуганный детский мозг, цепляясь за остатки рассудка. А другой, более взрослый и холодный голос в голове осознанно шептал: «Отчего эта жизнь настолько несправедлива? Что мне делать дальше? И, господи, за что их убили?»

Прибывший судебно-медицинский эксперт первично постановил, что причиной смерти стало банальное удушье от дыма. Но я отчетливо видел, как мелко подрагивала его нижняя губа, когда он, пересиливая себя, произносил эту ложь, как он трусливо врал и как в ужасе перевел свой испуганный взгляд на человека, бесшумно остановившегося прямо позади меня.

Эта чужая тень не предвещала абсолютно ничего хорошего. Грубо откинув плотный шерстяной плед, которым меня только что заботливо укрыли медики, я поднялся с бетонного бордюра и резко обернулся.

Позади меня стоял высокий мужчина подчеркнуто аристократичной внешности, одетый в идеально скроенный, полностью черный дорогой костюм. Слегка загорелая кожа, темные как смоль, аккуратно залаченные назад волосы, легкая ухоженная щетина и безжалостные карие глаза, которые хищно блестели, словно у птицы-падальщика, которая наконец-то дождалась своей долгожданной пищи.

Сам Сатана в этот миг обрел реальную человеческую сущность. Этот человек определенно являлся земным сосудом для всех мыслимых грехов, но, в отличие от мучеников в Аду, этим своим проклятым обладанием он умело пользовался, искренне гордился и вовсю использовал для собственного триумфального восхождения на вершину власти. Его строгий черный костюм украшали слишком яркие, неоновые вставки алого цвета, выгодно подчеркивающие его мощный, но при этом стройный силуэт. Слишком резкие, хищные черты лица придавали ему выразительной хитрости, но ничуть не лишали восточного изящества — мужчина явно был обладателем азиатской крови, о чем недвусмысленно говорил характерный разрез глаз, благородная смуглая кожа и прямые темные волосы.

Небрежным, отточенным жестом он извлек из кармана отглаженных брюк белоснежный носовой платок и брезгливо прикрыл им нос и рот в тот самый момент, когда мимо нас на носилках проносили еще даже не укрытые простынями обгоревшие тела моих родителей. Как только удушливый смрад горелой плоти слегка рассеялся в воздухе, он отнял платок от лица и резкими, выверенными движениями аккуратно сложил его, плавно разглаживая ткань подушечками больших пальцев.

Раздался его громогласный, уверенный голос:

— На долгую скорбь у нас нет времени, мальчик мой, но я тебе искренне сочувствую. Уверен, Гансены были действительно хорошими родителями. Тем не менее, сам понимаешь: их убийцы сейчас гуляют на свободе, и я готов прямо сейчас предложить тебе свою бескорыстную помощь…

— Да кто вы вообще такой?! — грубо, с подростковой агрессией перебил его я.

Мужчина хищно оскалился в ответ.

— Ты мне определенно нравишься, парень. Мы сработаемся. Моё имя — Эрик Джеркер. Большего тебе пока знать не обязательно. Видишь ли, я очень заинтересован лично в тебе и готов крупно вложиться в твое будущее. А самое интересное заключается в том, что я прямо сейчас имею то, чего нет и никогда не будет у тебя.

— Ага, плавали, знаем. Незнакомый дядя предлагает вкусную конфетку несчастному ребенку, — зло сплюнул я под ноги. — С чего ради вы думаете, что я вам хоть на слово поверю?

— У тебя просто нет выбора, Хельвед. Но запомни раз и навсегда: я никогда не предлагаю свое покровительство дважды.

Я до боли сжал челюсти, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость.

— Ладно. Говорите, что конкретно вы можете мне предложить.

— Во-первых, я точно знаю, кто именно убил Альберта и Нору. Во-вторых, я готов прямо сейчас взять тебя к себе на работу, полностью содержать и обучать всему, что знаю сам. А в-третьих… я могу сделать тебя намного ближе к этим убийцам. Ты ведь ведь до безумия хочешь им отомстить, верно?

Я медленно повернул голову в сторону уезжающей машины скорой помощи, в которую санитары как раз пытались затолкнуть две тяжелые каталки. У одной из них намертво заело колесико — словно мама даже после смерти всеми силами отчаянно пыталась задержаться рядом со мной. Её неподвижная обгоревшая рука безвольно свесилась с бортика металлической кровати и мерно раскачивалась из стороны в сторону при каждом ритмичном движении персонала, пытающегося раскачать заклинившую каталку. Мама словно махала мне рукой. В самый последний раз. Горло мертвой хваткой сжал сухой ком, я судорожно сглатывал слюну и часто моргал, изо всех сил стараясь не разрыдаться на глазах у этого пугающего незнакомца.

На грудь погибшего отца санитары небрежно положили безжизненное тело кота Локи — его главного любимчика, которого папа когда-то подарил маме в первые недели её беременности. Так что, можно сказать, этот перс был моим названым братом и абсолютным ровесником. Когда я был совсем младенцем, папа, панически боясь излишней ласки кота, который мог ненароком задушить меня во сне, если бы лег на лицо или грудь, на ночь всегда запирал его в большом шкафу, где для Локи была обустроена мягкая лежанка. Я ведь тоже его по-своему сильно любил… Когда он из-за моей глупой выходки с крабиком лежал в ветеринарной клинике, я от чувства вины даже рисовал ему корявые детские открытки и тайком складывал их в тот самый шкаф, чтобы, когда он вернется, не обижался на меня так сильно.

— Допустим, — выдавил я из себя, снова поворачиваясь к Джеркеру.

Эрик удовлетворенно, сыто улыбнулся.

— Но откуда мне знать, что вы сейчас нагло не врете мне в лицо?

— Я никогда ничего не обещаю попусту, Хельвед, я просто действую. В самое скорое время я лично предоставлю тебе неопровержимые доказательства. Заодно я полностью возьму на себя все вопросы с телами и похоронами, без привлечения этой бездарной полиции и органов опеки. От тебя потребуется лишь прямо сейчас подписать бумаги об усыновлении, а все твои утраченные в огне документы я восстановлю сам.

— Почему мы должны делать это без полиции?

— Потому что все они — абсолютно бездарные, трусливые черви, — отрезал Эрик.

— Мы начнем наше собственное, независимое расследование. Незаконное — да, безусловно. Но зато с гарантией полного, кровавого возмездия.

— А какая во всем этом выгода лично вам?

Джеркер весело прищурился.

— Умный мальчик. Видишь ли, эти люди в свое время стали мне очень серьезной помехой в бизнесе. Так что, можно сказать, прямо сейчас мы с тобой заняты одним общим делом. Ты отныне будешь моим идеальным инструментом, а я — твоей твердой направляющей рукой. Ты согласен?

Я в последний раз оглянулся на удаляющуюся в ночи скорую помощь и догорающий остов своего родного дома. Мои плечи бессильно опустились.

— Да, — тихо ответил я, послушно склонив голову в знак полного повиновения.

Именно с этой самой секунды и началось моё долгое, верное служение настоящему дьяволу.

Меня со всей дури, наотмашь хлопали по щекам. Жуткий образ Эрика Джеркера мгновенно померк в моей голове, но я знал, что он никогда окончательно не оставит меня.

Мой дикий, бешеный взгляд с трудом сфокусировался на человеке впереди. На Короле. На одном из тех самых ублюдков, которые когда-то хладнокровно убили моих родных. На убийце, ради изощренной мести которому я и находился в этом проклятом месте, покорно терпя все эти адские муки на протяжении стольких долгих лет.

Король обеспокоенно осматривал меня. Он уже успел полностью отвязать мои безвольные конечности от цепей и аккуратно переложил меня на стул, предварительно скинув с него мою маску Ёкая и лонгслив.

— Я сейчас лично провожу тебя до медпункта, Хельвед. Наши хирурги оперативно сделают тебе закрытую репозицию, — его голос звучал на удивление мягко. — Тебе нужно как следует отдохнуть и восстановить силы.

Он попытался по-отечески приобнять меня за плечи, которые сейчас ужасно, невыносимо болели в опущенном состоянии и уже успели обрести пугающий синюшно-багровый оттенок. От этого лицемерного проявления заботы, которая в подобной ситуации казалась мне верхом показной мерзости, я резко, с ненавистью отринул, изо всех сил пихнув Короля здоровой частью тела прочь от себя. С огромным трудом мне всё же удалось самостоятельно подняться на ноги и яростно рыкнуть ему прямо в лицо:

— Мне не нужна твоя помощь! Я сам со всем справлюсь!

— Сын мой… — лишь тихо раздалось мне в спину, пока я, сильно хромая и превозмогая адскую боль в плечах, упрямо шел отпирать тяжелую дверь, покидая эту проклятую пыточную комнату.

Обожженный ночной мотылек на столе окончательно спалил свои хрупкие крылья о раскаленную лампу и безжизненно упал вниз, когда массивная дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась.

Глава 22

В момент, когда казалось, что слезы Бети уже окончательно иссякли, за нами пришли…

Помещение, куда нас привели, больше всего напоминало анатомическую аудиторию, какие я прежде видела лишь на старых фотографиях родителей: обычный учебный класс с расположенными ярусами, уходящими вверх рядами парт. Самый первый ряд был наглухо отгорожен массивными перилами и толстым смотровым стеклом. Посередине нижнего яруса, прямо перед нами, зловеще высилось подготовленное к работе хирургическое кресло и развернутый столик на колесиках, уставленный блестящими инструментами. Высокие потолки с готическим крестовым сводом и полное отсутствие окон подсознательно располагали присутствующих к познанию непостижимого. Жаль только, что изучать нам здесь предстояло вовсе не великие науки, а запредельную, изощренную человеческую жестокость.

Нас конвоем завели на первый ряд. Но Бети наотрез отказалась сесть на деревянную скамью — она упрямо продолжила стоять, крупно сотрясаясь от подступающих рыданий и мертвой хваткой стискивая холодные перила. Все двадцать девять подопечных клиники оказались запертыми по ту сторону звуконепроницаемого стекла. Ребята понятия не имели, что именно они здесь делают; большинство, наверное, думали об очередном плановом испытании на выносливость. Ведь никто из них не знал о том, что на самом деле произошло в лесу и что должно прямо сейчас случиться. «Впрочем, как и я сама…»

Все вокруг нервно перебирали пальцы, теребили края одежды, испуганно проходились глазами по глубоким трещинам и потертостям старой мебели, до сих пор несущей на себе безмолвную историю предыдущих «учеников». Мертвую тишину зала нарушали лишь редкие звуки грызомых от ужаса ногтей и мерное, равнодушное тиканье настенных часов. Я же делала то, что обычно привыкла делать в любой пугающей ситуации — до крови обкусывала губы и внутренние стенки щек.

Затяжное, удушливое ожидание внезапно прервалось. Тяжелые двери внизу распахнулись с таким грохотом, что ударились о стены, мгновенно приковав к себе всеобщее внимание. Несколько мальчишек с верхних рядов испуганно вскочили со своих мест, а Бети всем телом подалась вперед, едва не прижавшись лицом к стеклу.

Важно шествуя первым, главный доктор Тагет Ховед повелительным, выверенным жестом указал двоим рослым ассистентам, куда именно следовало подкатить кресло-каталку с Лиамом. На удивление, парень всё еще оставался в сознании, однако его тело было абсолютно обессиленным, кожа — болезненно-тусклой, а взгляд — полностью смирившимся. Но ровно до тех пор, пока его взор не наткнулся на Бети за стеклом. Девушка отчаянно тянула к нему руки, но раз за разом сталкивалась лишь с глухим холодом прозрачной перегородки. Лиам судорожно дернул головой — это было единственное, на что его парализованное тело сейчас оставалось способно. «Кажется, ему вкололи какой-то сильный миорелаксант, который полностью лишил его возможности двигаться», — отстраненно размышляла я, чувствуя, как внутри всё леденеет.

Присутствие самого доктора Ховеда меня ничуть не удивило: мне и раньше было известно, что абсолютно все хирургические вмешательства в клинике проводятся под его личным надзором. Но когда помощники принялись грубо фиксировать парня широкими кожаными ремешками к операционному столу, а сам Тагет уверенно взялся за инструменты, я буквально онемела от шока. «Разве казнить будет он?.. Этот забавный, приветливый старичок?!»

Нет, прямо сейчас передо мной стоял определенно не он. Человек на нижнем ярусе источал чистое, концентрированное безумие. Его глаза плотоядно, лихорадочно горели, тонкие старческие губы извивались в жуткой улыбке, а влажный скользкий язык то и дело проходился по ним, словно пересчитывая во рту оставшиеся зубы. «Он смотрит на нас так, будто все мы — лишь приготовленные к забою жертвы…» — я невольно втянула голову в плечи. Безумно хотелось спрятаться, раствориться в воздухе.

В наступившей гробовой тишине аудитории, пока Тагет тщательно обрабатывал свои сморщенные руки антисептическим раствором, слышалось лишь отвратительное, влажное чавканье трущейся сухой кожи ладоней и мерный стук капающего на пол излишков средства. Все застыли на своих местах, лишь изредка шумно сглатывая подступающий к горлу ком.

Доктор с трудом натянул на ладони тонкие латексные перчатки. Они резко, противно скрипели при каждом малейшем сжатии его пальцев, еще больше привлекая внимание к его излишней жестикуляции.

Громко хлопнув в ладоши и картинно разведя их в стороны, словно при распятии, Тагет елейным, приторно-сладким голосом заговорил, обращаясь к притихшему залу: — Дорогие коллеги, мне выпала великая честь провести для вас сегодняшнее препарирование. Король и Королева лично доверили мне эту крайне интересную операцию, которую мы проведем, скажем так, в сугубо воспитательных целях. Но не переживайте так сильно! Наш милый молодой друг гарантированно останется жив.

Бети судорожно набрала в грудь больше воздуха, изо всех сил стараясь привести рвущееся из груди сердцебиение в норму.

— Итак, я позволю себе рассказать вам небольшую предысторию данной манипуляции, дабы вы наглядно представляли, что именно нас сегодня ждет, — щелкнув пальцами в воздухе, доктор подал знак ассистенту, и тот услужливо подкатил поджарому старику стул на колесиках. Удобно расположившись на нем и придвинув к себе столик с инструментами, Тагет увлеченно начал свое повествование: — Тринадцатого сентября 1918 года у молодой Роуз Элизабет Фицджеральд начались тяжелые родовые схватки. В то время в мире вовсю бушевала смертоносная эпидемия испанки, из‑за чего квалифицированный врач‑акушер катастрофически опаздывал на вызов. Медсестра, панически побоявшись брать на себя столь высокую ответственность, убедила роженицу любой ценой задержать рождение ребёнка. Для этого несчастной женщине пришлось изо всех сил сжимать ноги на протяжении нескольких часов — до самого прибытия доктора.

Подобное грубое, варварское вмешательство в естественный процесс родов привело к необратимым, фатальным повреждениям головного мозга новорождённого. И дело здесь было далеко не только в банальной гипоксии…

Малышку назвали Роуз Мэри Кеннеди — да‑да, мои дорогие, она принадлежала к той самой великой семье Кеннеди, широко известной своими могущественными политиками и государственными деятелями. И эта история впоследствии стала одной из самых мрачных и тщательно скрываемых глав в их семейной биографии.

По мере взросления девочки для окружающих становилось всё более очевидно, что её ментальное развитие идёт совершенно не так, как у здоровых сверстников. Роуз катастрофически долго не могла самостоятельно сидеть и стоять, передвигалась ползком с огромным трудом, а о полноценной ходьбе и правильном развитии речи говорить не приходилось вовсе. Высокопоставленной семье было до ужаса неудобно демонстрировать такого ребёнка посторонним: «неполноценную дочку» тщательно скрывали от чужих глаз, годами не выпуская из её комнаты, когда в особняк приходили знатные гости. Незнакомые люди даже не догадывались, почему эта красивая девочка всегда такая замкнутая, тихая и неразговорчивая. Для поддержания видимости семейного благополучия вполне хватало её редкой улыбки, дорогого красивого платья и того факта, что любящий отец на редких снимках всегда держал её рядом с собой.

Однако с годами ситуация лишь ухудшалась: взрослеющая Роуз начала доставлять родителям всё больше серьезных хлопот. Профессиональные сиделки сменялись одна за другой — никто просто не мог справиться с крупной, физически развитой девушкой, у которой всё чаще случались неконтролируемые вспышки яростного гнева и приступы дикой раздражительности. Из‑за этого семья больше не могла появляться с ней на публике без риска грандиозного скандала.

В возрасте одиннадцати лет Роуз окончательно разлучили с семьёй и тайно отправили в закрытую школу‑интернат в Пенсильвании — специализированное учреждение для людей с глубокими ограничениями умственных способностей. Родители в тот период были полностью сосредоточены на собственной масштабной предвыборной кампании, и психически нестабильная, буйная дочь могла в один миг серьёзно навредить их безупречной политической репутации.

В пятнадцать лет девушка получила своё первое подобие образования в монастырской школе в Род‑Айленде, но так и не смогла за несколько лет освоить учебную программу выше четвертого класса. По мере её физиологического созревания характер Роуз становился всё более неуравновешенным. Но особенно сильно тревожили её отца ночные побеги Роуз из интерната — вероятно, она тайно отправлялась на свидания с первыми попавшимися поклонниками. Несмотря на явную умственную отсталость, девушка обладала весьма привлекательной внешностью, и пугающая мысль о том, что она может оказаться в компрометирующей ситуации или, упаси бог, забеременеть от бездомного или незнакомца, приводила её отца в суеверный ужас.

Именно тогда влиятельный Джо Кеннеди, даже не ставя в известность свою законную жену и остальных детей, самолично дал официальное согласие на проведение уникальной операции, которая впоследствии кардинально и навсегда изменила жизнь не только самой Розмари, но и абсолютно всех, кому довелось её перенести…

Тагет восторженно, в каком-то безумном экстазе вскинул руки вверх, словно безмолвно обращаясь к невидимым высшим силам. Сама мысль об этой страшной операции вызывала у него странное, пугающее, почти исступленное волнение.

— Давайте разберём всё по порядку и начнём с эволюции данного медицинского метода. Нас интересует процедура под историческим названием «трепанация» — древнейшая хирургическая операция, в ходе которой в черепной коробке пациента искусственно создают сквозное отверстие. Цель столь радикальной манипуляции во все времена — либо получить прямой доступ к тканям головного мозга, либо оперативно снизить критическое внутричерепное давление.

Бети рядом со мной смертельно побледнела и начала медленно, безвольно сползать вниз по стеклу; я тут же бросилась к ней, крепко перехватив под мышки, чтобы она не рухнула на пол. Тагет на нижнем ярусе лишь плотоядно улыбнулся, краем глаза наблюдая за этой сценой. Лиама при этих словах до предела передернуло всем телом в его кожаных путах.

— Не стоит так сильно пугаться, — спокойно, размеренно продолжил Тагет. — Трепанация успешно практиковалась человечеством ещё в эпоху неолита — около десяти тысяч лет до нашей эры. Вы что же, всерьез полагаете, будто современная нейрохирургия в чём‑то уступает тем древнейшим методам? Археологические находки по всему миру неопровержимо подтверждают: колоссальное количество пациентов успешно и полностью выздоравливали после подобных вмешательств.

Со временем сложную технику трепанации непрерывно совершенствовали самые разные великие народы: древние египтяне, ацтеки, просвещенные греки и римляне. И если поначалу для этой процедуры древние лекари использовали примитивные каменные или грубые металлические свёрла, то сейчас мы применяем высокотехнологичные специальные инструменты — медицинские боры, фрезы и хирургические пилы.

В зависимости от конкретной эпохи, религиозных верований и общего уровня развития медицины, трепанацию в свое время рекомендовали по самым разным, порой курьезным поводам. Например, её повсеместно проводили при обоснованном подозрении на одержимость злыми духами — да-да, дабы «изгнать внутренних демонов» наружу. Некоторые восточные целители искренне верили, что столь радикальным образом можно искусственно раскрыть так называемый «третий глаз» и пробудить в человеке скрытые мистические способности. Более компетентные и приземленные врачи предлагали трепанацию для удаления острых костных обломков при осколочных переломах черепа или для снятия фатального сдавливания вещества мозга.

Особую популярность в просвещенную эпоху Возрождения приобрела весьма занятная медицинская теория о так называемом «камне глупости» — якобы этот невидимый артефакт находился в голове у каждого глупого человека, а его своевременное хирургическое удаление могло раз и навсегда избавить несчастного от врожденного слабоумия и старческого маразма. В то время в Европе появилось огромное количество живописных картин, детально изображавших проведение подобной операции бродячими лекарями прямо на площадях. Однако историкам до сих пор остаётся до конца неясным: действительно ли её когда‑либо выполняли на практике, или это была всего лишь красивая художественная метафора.

Удивительно, но уже в те далекие времена люди подсознательно догадывались, что все наши мысли, чувства и человеческое сознание сосредоточены исключительно в голове. Отсюда же великие умы логически выводили и истинные причины тяжелых психических расстройств — и, разумеется, пытались как‑то физически на них воздействовать.

Со временем на смену столь грубому и опасному разрушению костей черепа пришла изящная лейкотомия — хирургическое рассечение белого вещества полушарий головного мозга. Этот передовой метод стали активно применять для радикального лечения затяжной меланхолии, эпилепсии, буйного безумия и других тяжёлых, неизлечимых психических расстройств.

Само название главного инструмента — «лейкотом» — напрямую связано с этой операцией. Он представлял собой тонкий металлический штырь, который аккуратно вводили непосредственно в мягкую ткань мозга; на его дальнем конце находилась специальная выдвижная проволочная петля, которая при введении внутрь начинала плавно вращаться, срезая нервные волокна.

Официальным автором этой психохирургической техники стал португалец Эгаш Мониш, получивший за это Нобелевскую премию. Одним из его самых горячих и преданных последователей оказался Уолтер Фримен — тот самый одиозный американский невролог, который впоследствии и провёл ту самую роковую лоботомию Розмари Кеннеди. Вместе со своим коллегой-хирургом он поначалу решил усовершенствовать метод, начав проделывать отверстия не в макушке, а в височной области пациента.

Фримен также твердо вознамерился усовершенствовать и сам лейкотом Мониша, поскольку тот из-за своей хрупкости порой ломался прямо внутри человеческого мозга, приводя к летальным исходам. Вместо него американцы стали использовать куда более прочный инструмент, по своей форме напоминающий обычный узкий нож для масла.

Но однажды доктора Фримена осенило. Он случайно обратил внимание на самый обычный, бытовой нож для колки льда, который лежал у него на кухне. Этот предмет показался ему истинно идеальным инструментом: достаточно острый, но не чрезмерно, при этом невероятно прочный, а его длина и диаметр подходили для человеческой анатомии как нельзя лучше. Видите ли, нож для масла всё же требовал обязательного участия высококвалифицированного нейрохирурга и условий стерильной операционной, а Фримену до безумия хотелось максимально упростить и удешевить этот процесс — он банально не желал тратить драгоценное время на долгое и нудное пропиливание отверстий в костях черепа.

Так на свет появилась знаменитая революционная техника орбитальной лоботомии, которую я прямо сейчас вам с превеликим удовольствием и продемонстрирую.

Тагет произнес эти страшные слова с точно такой же легкой, отеческой улыбкой, с какой когда-то давно в палате проверял мои хирургические швы на раненой ноге и ласково приговаривал: «Молодец, маленькая мисс, всё заживает просто чудесно». Я смотрела на него сквозь толщу стекла и физически отказывалась верить, что это один и тот же человек.

В моей голове набатом зазвучали слова Хельведа: «Никогда не доверяй этому старику. Держись от него как можно дальше». А я ведь тогда глупо не верила ему. Я искренне думала, что Хельведу просто не нравится, когда кто-то, кроме него самого, проявляет ко мне хоть какое-то подобие тепла и внимания. Теперь я смотрела на Лиама, беспомощно привязанного к столу, и с ужасом понимала, насколько Хельвед был прав. Всё это время.

— Фредерик, займи свое законное место, — громко распорядился Тагет, неторопливо подходя к столику с инструментами.

Я мгновенно узнала это имя. Фредерик — тот самый молодой ассистент, которого я частенько мельком видела в медицинских коридорах клиники. Сейчас на его лице была медицинская маска и шапочка, но я безошибочно узнала его по глазам. Он появился в Системе относительно недавно, всего несколько недель назад, и я хорошо помнила его лицо — еще живое, человеческое, еще не успевшее окончательно превратиться в застывшую безэмоциональную маску надзирателя. Буквально неделю назад он лично проверял заживление швов на моей многострадальной ноге, аккуратно снимал скобы, и его пальцы тогда были удивительно осторожными, а взгляд — робким, виноватым, словно он мысленно просил у меня прощения за всё то, что Системе приходится со мной делать. Я помню, как подумала тогда: «Еще один. Еще один несчастный, из которого эти стены рано или поздно сделают такого же бездушного монстра».

Парень послушно встал у операционного стола, и я отчетливо увидела сквозь стекло, как его бледные руки сперва судорожно сжались в кулаки, а затем медленно, силой воли разжались. Прямо сейчас он беспрекословно выполнял то, что ему было велено, и на его лице читалась отчаянная, почти физическая попытка заглушить в себе любые чувства. Попытка стать абсолютно пустым внутри. Как и все они в Джагер. Но у него пока еще слишком плохо получалось.

Лиам лежал на спине с широко открытыми глазами. Его грудь тяжело, рвано вздымалась, скованные руки в ремнях судорожно дернулись, но хирургический стол был слишком крепким, а фиксирующие ремни — толстыми, кожаными, широкими, не оставляющими парню ни единого призрачного шанса на спасение. Лиам неотрывно смотрел в бетонный потолок, и в его расширенных зрачках плескался такой первобытный, дикий страх, какой прямо сейчас ледяным ядом разливался по моим собственным венам, парализуя остатки воли.

— Ты будешь читать молитву, — ровно сказал Тагет, низко склоняясь над лицом Лиама. — Любую молитву, какую только сможешь вспомнить. Громко, четко и внятно. Это жизненно важно для интраоперационной диагностики речевых центров. Ты меня понимаешь?

Лиам упрямо молчал. Его челюсть плотно сжалась, на бледной шее рельефно вздулись синие жилы.

— Я сказал — читать, — голос доктора Ховеда вмиг утратил всю свою мнимую мягкость; в нем прорезались такие стальные, леденящие нотки, каких я от него прежде никогда не слышала. Ноты безжалостного хозяина, который привык к тому, чтобы его приказы исполнялись сиюминутно.

Лиам на секунду зажмурился. Его губы мелко шевельнулись, и поначалу из-за толстого стекла я не смогла расслышать ни звука. Но затем звук стал ощутимо громче, и первые хриплые, срывающиеся слова медленно, зловеще поплыли над притихшим залом:

— Отче наш, иже еси на небесех…

Это было неправильно. Это было чудовищно, противоестественно неправильно! Лиам лежал на хирургическом столе, намертво привязанный кожаными путами, с ножом для колки льда, направленным прямо в его глазницу, и из последних сил читал молитву. А мы все покорно сидели за партами, отделенные от этого ада толстым стеклом, и молча смотрели на происходящее. Словно на каком-то плановом школьном уроке. Как на обычной вузовской лекции.

Я всем телом чувствовала, как Бети рядом со мной окончательно застыла, перестав дышать. Ее лицо стало белым, как больничная простыня, огромные глаза были широко распахнуты, и она смотрела исключительно на Лиама. Только на него одного.

— …да святится имя Твое…

— Отлично, — Тагет подошел к Лиаму с правого бока, и я наконец отчетливо увидела в его руке инструмент. Тонкий, длинный, сужающийся к концу металлический стержень с идеально острым острием. Тот самый нож для колки льда. Самый обычный, банальный нож, какой можно за гроши купить в любой хозяйственной лавке. — Фредерик, зафиксируй голову пациента.

Я во все глаза смотрела на Фредерика. Парень послушно подошел ближе, его дрожащие пальцы мертвой хваткой сомкнулись на затылке и лбу Лиама, намертво прижимая его голову к металлической поверхности стола. Я отчетливо видела его лицо сквозь стекло — мертвенно-бледное, с до крови закушенной нижней губой. Он принципиально не смотрел на Лиама. Смотрел куда-то мимо, в серую бетонную стену, в глухую пустоту, в ту самую воображаемую точку, где только и можно попытаться спрятаться от самого себя, когда совершаешь то, чего делать категорически нельзя.

Ведь он тоже наверняка был когда-то совершенно нормальным человеком. Может, его точно так же похитили и привезли сюда силой, как и всех нас. А может, он пришел в клинику сам, наивно не ведая, куда именно держит путь. Но теперь он стоял здесь, в этой пыточной операционной, держал голову парня, который отчаянно читал молитву, и не имел никакой возможности остановиться. Точь-в-точь как средневековые инквизиторы, которые когда-то заживо жгли еретиков на кострах во имя святой веры — с точно такой же слепой, фанатичной уверенностью, что творят праведное и благое дело.

Лиам дернулся, его хриплый голос на секунду сорвался, но он упрямо продолжал:

— …да приидет Царствие Твое…

Тагет медленно поднес острое лезвие ножа к лицу Лиама. Его левая рука в перчатке аккуратно приподняла верхнее веко парня — бережно, почти нежно, словно он собирался не калечить живого человека, а исцелять. Кончик ножа плавно коснулся тонкой кожи прямо над глазным яблоком. Я видела, как Лиам в этот миг испуганно замер, как его зрачок мгновенно расширился до невероятных размеров, полностью заполнив радужку густой чернотой.

— …да будет воля Твоя…

— Сейчас мы сделаем крошечное, аккуратное отверстие, — голос Ховеда звучал поразительно спокойно, почти ласково. — Тончайшая кость глазной орбиты — это поистине удивительный, уникальный природный портал. Сама анатомия подсказывает нам кратчайшие пути к самому сокровенному в человеке.

Он уверенно нажал на рукоять. Я видела, как металлическое острие вошло под веко — пугающе легко, словно в кусок мягкого масла. Из раны мгновенно выступила тонкая струйка темной крови, быстро потекла по бледной щеке Лиама, пачкая воротник.

Лиам истошно, дико вскрикнул. Его хриплая молитва оборвалась на полуслове.

— …яко на небеси… и на земли… — судорожно выдохнул он секунду спустя. Голос его ходил ходуном от нарастающего шока, но он всё равно продолжал говорить.

Тагет взял в правую руку хирургический молоток. Небольшой, аккуратный, с гладкой деревянной рукояткой.

— Первый этап нашей манипуляции — проникновение сквозь тонкую кость орбиты в лобную долю. Глубина проникновения — около пяти сантиметров. Не бойся так сильно, мальчик, я проделывал это сотни раз.

Молоток с силой опустился на торец ножа. Раздался глухой, тошнотворный звук удара металла о кость. Кто-то на партах позади меня судорожно дернулся, и в следующую секунду я услышала, как парня с третьего ряда шумно вырвало — этот характерный звук рвоты, смешанный с удушливым кашлем, гулко разнесся по залу. Фредерик у стола заметно вздрогнул от этого звука, но головы Лиама так и не отпустил.

Лиам истошно закричал — и в этом крике была уже даже не столько физическая боль, сколько чистый, первобытный ужас от осознания того, что холодный металл прямо сейчас ползет внутрь его головы, проходя прямо над живым глазным яблоком и грубо вонзаясь в ткани головного мозга. И он чувствовал это. Каждым нервом, до конца всё чувствовал.

Я неотрывно смотрела на Фредерика. Его пальцы буквально побелели от напряжения на голове Лиама, но он продолжал держать. Он упорно не смотрел на окровавленный нож в руках доктора. Смотрел исключительно в стену. И я отчетливо видела, как судорожно дергается его кадык, как он тяжело сглатывает слюну, из последних сил борясь с подступающей к горлу рвотой.

— …хлеб наш насущный… даждь нам днесь… — молитва парня на столе стремительно превращалась в нечеловеческий хрип, в глухой кашель, в страшные звуки, какие живой человек в здравом уме издавать просто не способен.

— Ровно пять сантиметров, — громко объявил Тагет, аккуратно откладывая молоток в сторону. Его глаза лихорадочно горели. — Теперь производим деструкцию: поворот инструмента ровно на сорок градусов.

Он с силой повернул рукоять ножа внутри черепа, и Лиам от дикой судороги дернулся всем телом так, что массивный операционный стол жалобно заскрипел. Кожаные ремни с мясом впивались в его предплечья, оставляя на бледной коже багровые полосы.

Фредерик держал. Я видела, как его собственные руки мелко дрожат, как он изо всех сил сжимает голову Лиама, не давая той совершать резких движений.

— …и остави нам… долги наша… — слова по-прежнему вырывались из растерзанного горла — хриплые, рваные, свистящие.

— Возвращаем инструмент в исходное положение, — Тагет говорил ровно и буднично, словно заправский лектор на скучном медицинском семинаре. — И продвигаем лезвие вперед еще на два сантиметра.

Еще один резкий удар молотком. Как погребальный набат. Как безжалостный приговор палача.

Лиам выгнулся дугой, насколько ему позволяли натянутые ремни, и из его открытого рта вырвался страшный звук, который я не могла назвать ни криком, ни стоном, ни молитвой. Это был хрип умирающего сознания.

— …якоже и мы… оставляем должником нашим…

— Теперь производим финальное вращение на тридцать градусов по часовой стрелке, — Тагет с силой провернул нож, и я отчетливо услышала короткий сухой хруст внутри черепной коробки. — И точно так же — против часовой стрелки. Вращательные и скоблящие движения для полного разрушения таламических связей.

Лиам больше не кричал. Он лишь часто, поверхностно и шумно дышал, и его окровавленные губы всё еще продолжали слабо шевелиться, но я больше не слышала слов. Стук крови в моей собственной голове напрочь заполнил ушные перепонки.

— …и не введи нас… во искушение…

Тагет плавным, отточенным движением извлек длинный нож наружу. На его остром металлическом конце было налипшее что-то розово-серое, с тонкими красными прожилками сосудов. Из уголка правого глаза Лиама на подушку вытекла тонкая, непрерывная струйка темной крови.

— Отлично. Первая лобная доля успешно готова. Переходим ко второй.

Доктор неторопливо обошел операционный стол с другой стороны, и мне наконец стало полностью видно лицо Лиама. Его глаза оставались открыты. Один — правый — был распахнут неестественно широко, с полопавшимися капиллярами и кровью, густо залившей весь белок. Второй — левый — был пока еще полуприкрыт.

— Фредерик, поменяй фиксацию головы, — скомандовал доктор.

Фредерик послушно перехватил голову Лиама с другой стороны. Теперь я видела его лицо совсем близко сквозь стекло — оно было бледным, как у покойника, лишь на виске бешено билась тонкая синяя жилка. Он принципиально не смотрел на Тагета. Он смотрел прямо на меня. На одну короткую, мучительную секунду наши взгляды встретились сквозь прозрачную перегородку, и я увидела в его глазах то, что он так отчаянно пытался скрыть от окружающих. Чистый, первобытный ужас. Точно такой же, какой прямо сейчас сжигал меня изнутри. Какой сжигал несчастную Бети. Он прекрасно знал, что то, что он делает — это чудовищное, смертное преступление. Но он просто не мог остановиться. Потому что в Системе все знали закон: если ты откажешься подчиниться и остановишься — следующим на этот хирургический стол ляжешь ты сам.

— …но избави нас… от лукаваго…

Голос Лиама внезапно стал совершенно другим. Произносимые им слова пугающе расплывались, мгновенно теряя свою привычную форму, словно онемевший язык больше отказывался подчиняться командам мозга. «Избави» в один миг превратилось в невнятное «ибаи», а «лукаваго» — в глухое «аваго». Священная молитва, которую этот парень наверняка твердо знал с самого раннего детства, прямо на наших глазах превращалась в бессмысленный, жуткий набор животных звуков, полностью лишенных всякого человеческого смысла. Вера, за которую он так отчаянно держался до самого конца, так и не смогла спасти его от этого ада.

Окровавленный нож вошел под левое веко. С точно такой же пугающей легкостью, с точно такой же хирургической точностью.

Я смотрела на это зрелище, и внутри меня словно что-то с треском рвалось на части. Страх намертво приковал мое тело к деревянной парте, удушливая тошнота подступала к самому горлу, но где-то глубоко в душе, под плотным слоем ужаса, всё еще теплилась последняя, безумная надежда. Я ведь точно знала, что доктор Тагет Ховед может быть совершенно другим! Я своими глазами видела его добрым, заботливым стариком. И если я прямо сейчас, сию секунду не попытаюсь что-то сделать — Лиам погибнет окончательно. Умрет не только телом, но и той своей человеческой частью, которую еще можно было попытаться спасти.

Я резко вскочила со своего места. Ноги практически не слушались, голова кружилась от нехватки кислорода, но я на одном дыхании рванула вниз по ступеням к смотровому стеклу, с силой вцепилась в него пальцами и закричала, полностью срывая голос: — Тагет Ховед!!!

Доктор внизу на секунду замер. Окровавленный нож застыл в воздухе в пантиметре от лица парня.

— Тагет Ховед, умоляю, остановись! — я со всей дури принялась колотить кулаками по толстому стеклу, прекрасно зная, что оно ни за что не поддастся под моими ударами. — Ты ведь не такой! Ты помнишь меня?! Помнишь, кто ты есть на самом деле?! Остановись, пожалуйста! Ты не должен этого делать! Ты ведь врач! Твой долг — лечить людей! Не калечить и не убивать!

Он медленно, со скрипом повернул голову в мою сторону. Наши взгляды встретились сквозь прозрачную стену, и на одну короткую, мучительную долю секунды мне показалось, что я действительно увидела в его глазах того самого прежнего старика. Промелькнула секундная растерянность. Искра узнавания.

— Маленькая мисс?.. — его тихий голос сквозь динамики слегка дрогнул.

Но в следующую же секунду его безумный взгляд опустился на зажатый в руке нож для колки льда. На крошечный кусочек серого вещества, застрявший на самом кончике лезвия. На свежую кровь, непрерывно выступающую из уголка глаза Лиама. И его лицо мгновенно изменилось. Вся мимолетная человеческая слабость и сомнения без следа исчезли, сменившись холодным, спокойным и глубоким удовлетворением. Хищная, животная сущность — та самая, что на самом деле правила бал в стенах клиники — окончательно победила в нем. Он улыбнулся мне — но вовсе не той теплой улыбкой, которую я так хорошо знала. Совершенно другой, мертвой. Доктор Ховед молча отвернулся от стекла и хладнокровно продолжил операцию.

— Вторая лобная доля требует незамедлительного завершения, — ровно и четко произнес он в микрофон.

«Хельвед… — в панике подумала я, сползая по стеклу на колени. — Хельвед, господи, пожалуйста… Появись прямо сейчас здесь. Прекрати этот кошмар. Сделай хоть что-нибудь, умоляю тебя!» Но Хельведа в зале не было. Был только безумный Тагет с окровавленным ножом в руке. Только беззащитный Лиам на операционном столе, который больше физически не мог произнести ни единого связного слова. И бледная Бети рядом, которая от шока уже практически не воспринимала реальность — и это, пожалуй, было единственным доступным милосердием в этом проклятом зале.

Я стояла на коленях у стекла, отчетливо чувствуя, как последняя надежда заживо умирает во мне. Как тот добрый старик-доктор, которого я знала, навсегда исчезает с лица земли.

Движения Ховеда оставались пугающе точными, выверенными, и на его морщинистом лице не отражалось больше абсолютно ничего, кроме глубокой сосредоточенности мастера, увлеченного своим делом. Он вновь повернулся к Лиаму, и нож глубоко вошел во вторую глазницу.

— Амбидекстрия, — увлеченно комментировал Тагет, виртуозно работая инструментом, и в его старческом голосе отчетливо слышалось искреннее восхищение — самим собой и своим хирургическим умением. — Данная манипуляция требует от оператора особой, ювелирной тщательности. Нам необходимо разрушить проводящие пути обеих лобных долей полностью. Удивительный, редкий случай. Далеко не каждый день нейрохирургу встречается столь податливый и качественный материал.

Он говорил о живом Лиаме как о неодушевленном материале. Как о банальном учебном препарате. Как о каком-то куске плоти, который лежит на его анатомическом столе и отныне не заслуживает даже собственного имени.

Я смотрела на это и физически чувствовала, как что-то важное внутри меня с громким треском ломается раз и навсегда. Ломался вовсе не Лиам. Ломалась я сама. Вся моя прежняя детская вера в то, что в этом жестоком мире всегда существует высшая справедливость, что добро рано или поздно побеждает зло, что если ты остаешься хорошим человеком, то с тобой никогда не случится ничего непоправимо плохого… Вся эта вера рушилась прямо сейчас, разлетаясь в мелкие дребезги, словно хрупкое стекло. Словно тонкая кость человеческой глазницы под ударами молотка.

Лиам больше не кричал. Он физически не мог этого сделать. Его рот оставался судорожно открыт, из груди изредка выходили глухие, сиплые звуки, но в них больше не было ни капли души. Только животные гласные «а» и «и», только рваные слоги, навсегда потерявшие свой человеческий смысл.

— Ну вот и всё, готово, — победоносно объявил Ховед, аккуратно извлекая длинное лезвие ножа наружу и бросая инструмент в металлический лоток. — Речевая функция полностью отсутствует. Проводниковые нарушения когнитивной сферы клинически подтверждены. Операция признана абсолютно успешной.

Он неторопливо отложил инструменты в сторону и принялся тщательно вытирать испачканные перчатки марлевой салфеткой.

Я неотрывно смотрела на парня на столе и с ужасом понимала, что совершенно не узнаю его. Это был кто угодно, но только не тот веселый, отзывчивый Лиам, который еще несколько дней назад задорно смеялся в коридорах столовой, который смотрел на инвалидную коляску Бети так, будто эта девочка была единственным ярким светом во всем этом подземном аду. Его лицо, некогда красивое, живое, с правильными благородными чертами и ясными глазами, в один миг превратилось в уродливую, пугающую маску. Искаженный судорогой рот, безвольно закатившиеся под веки белки глаз, густая слюна, лениво стекающая по подбородку на грудь… В этом существе больше не осталось ровным счетом ничего от того парня, которого я знала.

Я смотрела на него и физически не могла отвести взгляд, хотя каждая секунда этого страшного зрелища намертво врезалась в мою память, словно раскаленное клеймо. Вся его былая мужская красота — та самая, что заставляла Бети густо краснеть каждый раз, когда он проходил мимо её парты — исчезла без следа. Осталась лишь безликая плоть. Бессмысленная, обезображенная, чужая плоть.

Это был больше не Лиам. Это был лишь пустой кусок живого мяса, из которого палачи Системы только что насильно вынули человеческую душу, но милостиво оставили биологически дышать. И я точно знала, что это искалеченное лицо отныне будет сниться мне в кошмарах до самого конца моих дней.

— Фредерик, подкати инвалидное кресло, — сухо распорядился Тагет, и его голос снова стал будничным и спокойным, как у ремесленника после удачно завершенного трудового дня. — Пациент останется жив, как я и обещал нашей дорогой Бети. Моя авторская методика, должен скромно заметить, позволяет в полной мере сохранить все базовые жизненные функции организма при абсолютном, тотальном отсутствии высшей нервной деятельности. Двадцать лет непрерывной практики, и я довел это искусство лоботомии до абсолютного совершенства.

Фредерик медленно отошел от операционного стола. Я видела со спины его плечи, которые больше почему-то не дрожали. Парень послушно подкатил кресло, и все его движения отныне были пугающе механическими, точными, словно у заводной куклы. Он принципиально не смотрел на распластанного Лиама. Не смотрел на меня сквозь стекло. Не смотрел вообще ни на кого в этом зале. Он стал одним из них. Окончательно и бесповоротно. Прямо сейчас, на моих глазах.

Доктор Ховед неторопливо повернулся лицом к смотровому стеклу, за которым послушно сидели мы все. Его холодные глаза торжествующе скользнули по притихшему залу, по нашим застывшим от ужаса лицам, и он удовлетворенно, самодовольно улыбнулся — как истинный мастер, только что успешно завершивший филигранную и сложную работу.

— Наша демонстрационная операция завершена с полным успехом, — громко произнес он, и его старческий голос был буквально пропитан триумфом. — Искренне надеюсь, молодые люди, что вы по достоинству оценили увиденное. Орбитальная лоботомия — это не просто хирургия, это чистое, высшее искусство контроля над разумом. И я несказанно рад, что смог лично продемонстрировать его вам сегодня.

Ни один человек в аудитории не двинулся с места. Мы все сидели на своих скамьях как прикованные, парализованные страхом, безмолвно глядя на то, что еще минуту назад было Лиамом, и на Фредерика, который механически перекладывал обмякшее живое тело в инвалидное кресло.

Я медленно опустилась на колени перед Бети. Девочка сидела неподвижно, с плотно закрытыми глазами, и я даже не знала — в сознании она еще находится или уже провалилась в спасительный обморок. Я изо всех сил приникла к её телу, пытаясь собой загородить ей весь обзор на смотровое стекло, на то страшное, что осталось на операционном столе, на весь этот проклятый зал.

— Бети… — тихо, дрожащим голосом позвала я её. — Бети, очнись, пожалуйста. Умоляю тебя, посмотри на меня.

Девочка судорожно, глубоко вздохнула. Её глаза резко распахнулись, и я отчаянно попыталась закрыть ей лицо своими ладонями, но было уже слишком поздно — она успела увидеть. Увидела Лиама. Увидела то страшное, бездушное существо, в которое его превратил нож доктора.

И Бети закричала. Этот звук был настолько ужасным, что я не сразу узнала его. Это был крик не человеческого существа — дикий, первобытный, животный плач раненого зверя. Она со всей дури рванулась вперед к смотровому стеклу, но я в последнюю секунду успела намертво перехватить её за плечи. Девочка яростно билась в моих руках, и её маленькие кулаки с размаху раз за разом врезались мне в грудь, в плечи, в лицо. Но я не отпускала её. Я покорно принимала все её удары, упрямо продолжая загораживать собой обзор на стекло, на парты, на весь зал — на всё то, обо что она могла в припадке безумия покалечиться.

— Бети, остановись! Пожалуйста, прекрати! — из последних сил крикнула я ей в самое ухо, когда её очередной кулак с силой пришелся мне прямо в левую скулу. — Не надо, прошу тебя!

Но она совершенно не слышала меня. Она исступленно била меня, в слепоте не видя и не понимая, кого именно сейчас колотит. А я упрямо держала её, отчетливо чувствуя, как её острые ногти до крови впиваются в кожу моих рук, как её яростные удары с каждой секундой становятся всё слабее и слабее, как она окончательно выдыхается физически, но ментально всё еще отказывается сдаваться.

— Фредерик, проследи лично, дабы пациента незамедлительно доставили в его палату, — донесся из динамиков ровный голос Ховеда. — Послеоперационный уход за ним совершенно стандартный: искусственное кормление через назогастральный зонд, своевременная гигиена, профилактика пролежней. Он будет жить еще очень и очень долго, это я вам твердо гарантирую.

В секунду, когда Фредерик наконец вывез безвольное тело Лиама из операционной, Бети в моих руках мгновенно затихла. Её искусанные руки бессильно упали вдоль туловища, и она осталась стоять, лишь тяжело опираясь на меня всем своим весом и неотрывно глядя в серую пустоту перед собой.

Я крепко, бережно обняла её за талию. Она мне ничего не ответила.

Доктор Тагет Ховед неторопливо вышел из-за операционного стола. Он лениво вытирал свои испачканные руки старой ветошью, и на его сморщенном лице по-прежнему читалось выражение глубокого, сытого удовлетворения. Аккуратно собрав свои инструменты в саквояж, он направился к выходу из нижнего яруса. На самом пороге он на секунду обернулся, в последний раз посмотрел на нас через толщу смотрового стекла, и его холодные глаза на мгновение остановились на мне.

— Всего вам доброго, дети, — негромко произнес он, и в его динамическом голосе послышалось ровно то же самое показное тепло, с которым он еще недавно ласково называл меня в палате своей маленькой мисс. Он вышел за дверь. Тяжелая створка за его спиной с глухим щелчком закрылась.

Я продолжала неподвижно стоять на первом ряду, крепко обнимая безмолвную Бети, и неотрывно смотрела на опустевший хирургический стол внизу. На то самое место, где еще несколько минут назад находился живой, любящий Лиам.

И в этот момент я отчаянно думала о Хельведе. О том, как он всегда, абсолютно всегда парадоксальным образом появлялся рядом, стоило мне только оказаться в смертельной беде. Я наивно думала, что он всемогущ. Что он придет всегда, стоит мне только мысленно позвать его. Что он — мой единственный истинный защитник в этом проклятом мире. Но сейчас, в этот самый страшный миг, его здесь не было. И до меня наконец дошло: как бы сильно я ни надеялась на чудо, Хельвед не будет находиться рядом со мной вечно. Он не мой сказочный прекрасный принц. Он — всего лишь один из безжалостных надзирателей этой клиники. И несчастному Лиаму теперь уже абсолютно ничто на свете не могло помочь. А я… я продолжала стоять здесь — живая, целая, невредимая — и с ужасом понимала: во всем случившемся есть и моя огромная, несмываемая вина.

Уже позже, оказавшись в пустынном холодном коридоре по пути в блок, я бессильно прислонилась спиной к стене, и меня с силой вырвало прямо на бетонный пол. Горькой желчью, слизью — всем тем, что еще оставалось во мне человеческого. Бети безмолвно стояла рядом, неотрывно смотрела на меня своими пустыми, мертвыми глазами, и я отчетливо понимала, что её сознание отныне никогда больше не вернется назад. Не сегодня. И, может быть, уже вообще никогда в этой жизни.

Я снова и снова думала о Хельведе. О том, как он сурово предупреждал меня с самого первого дня. О том, как я, глупая и наивная, упрямо отказывалась его слушать. О том, что он, черт возьми, был единственным человеком во всей этой проклятой Системе, кто всегда говорил мне чистую правду — даже когда эта самая правда была до безумия страшной и жестокой. «Где же ты сейчас?.. — обреченно спросила я его мысленно, глотая слезы. — Почему, почему тебя не было рядом, когда ты был так нужен?!» Но никакого ответа из темноты не последовало. Вокруг меня был лишь холодный подземный коридор, удушливый запах рвоты и свежей крови, и сломленная Бети, которая ментально больше не была со мной.

Я была беспросветно, глупо слепа. И Лиам прямо сейчас заплатил своей человеческой жизнью за мою слепоту. А молодой Фредерик — заплатил за неё своей бессмертной душой.

Глава 23

После того как Лиама увели из операционной, истерика Бетти вспыхнула с новой силой. Она отчаянно бросилась за ним, и, к моему удивлению, никто из охраны её не остановил. Естественно, я побежала следом.

Гуннар шёл позади, держась на расстоянии и не пытаясь к нам прикоснуться. А вот Ульф, которому Фредерик в последний момент передал управление, церемониться не стал. Грубо заталкивая каталку с Лиамом в палату, он отшвыривал несчастную девушку, словно назойливую дворнягу. Сперва в ход пошли руки — его хватка оставляла багровые синяки на её тонких запястьях. Когда же Бетти, захлебываясь слезами, повалилась на пол, он пустил в ход ноги: тяжелая подошва безжалостно топтала её пальцы. Но даже сквозь боль она из последних сил цеплялась за спицы и ободья колес. Во время этой тряски голова Лиама неестественно мотнулась в сторону девушки. Вот только в его остекленевшем, лишённом сознания взгляде не было и капли узнавания.

Когда костяшки Бетти превратились в кровавое месиво, а пальцы окончательно разжались, Ульф с грохотом захлопнул дверь. Панель заблокировалась по отпечатку пальца надзирателя — войти внутрь стало невозможно.

Рыжие волосы, мокрые от пота, слёз и крови, разметались по полу вокруг бледного лица Бетти. В этот миг её пустые глаза ничем не отличались от глаз Лиама. Она ничего не видела вокруг и не желала никого слушать. В последний раз обессиленно ударив кулачком по глухому металлу, она кое-как поднялась. Сначала покачиваясь, но с каждым шагом обретая глупую, отчаянную уверенность, Бетти рванула в противоположную сторону коридора.

— Бетти! Бетти, постой!..

Эта безумная погоня продолжилась. Гуннар со вздохом двинулся за нами.

Я нагнала её возле нашей жилой комнаты. Пыталась перехватить за руку, но вовремя отдернула пальцы, вспомнив, в каком жутком состоянии её ладони. Вместо этого я мягко опустила ладонь ей на плечо и развернула к себе.

Бетти резко огрызнулась, сорвавшись на крик:

— Не прикасайся ко мне! Это всё из-за тебя! Какая же ты эгоистка, думаешь только о себе, а страдают другие!

— Я не хотела… — надломленным, севшим голосом попыталась возразить я, но оправдания были бессмысленны.

Сбросив мою руку, она скрылась в комнате, дверь которой, как назло, оказалась не заблокирована. Этот человек и эта дверь теперь стали для меня недоступны.

Сзади бесшумно вырос Гуннар. Он коротко кивнул на запертую дверь, из-за которой доносились приглушенные рыдания, яростные крики и глухие удары.

— Открыть тебе?

— Нет. Сейчас это ничего не даст. Пусть перегорит. Проследи только, чтобы она не покалечила себя окончательно.

Гуннар недоверчиво покосился на меня.

— А сама куда направляешься?

— Проведаю кое-кого. Не беспокойся, глупостей не натворю.

Оценив холодную решимость на моём лице, он отступил. Я медленно побрела по коридору. Мысли путались, сменяясь звенящей пустотой в черепной коробке.

«Надо найти Хельведа, но я даже не представляю, где находится его спальня».

Меня душили страх, обида и глухая тоска. Джагер по крупицам отнимал всё, что я только-только успела обрести. Навалилась тяжёлая апатия; опустив голову, я бездумно плутала по монотонным, одинаковым лабиринтам, пока моя макушка мягко не врезалась в чью-то широкую грудь, а носки ботинок не упёрлись в чужую обувь.

Предо мной стоял полуобнажённый Хельвед. Одной рукой он придерживал вздымающуюся, свежеперебинтованную грудь, однако плотные слои марли не могли скрыть идеальные кубики его пресса и мощный рельеф рук. По коридору гулял сквозняк, здесь вообще было довольно студёно.

— Ты почему бродишь в таком виде? И без того покалечен, так ещё и простудиться хочешь? — на автомате отчитала я его, и вся моя прострация мгновенно улетучилась, уступив место включившемуся режиму «мамочки».

— А ты что здесь делаешь? — не менее удивлённо отозвался Ёкай, слегка тяжело дыша. Видимо, каждое слово давалось ему с трудом из-за травмы.

— Тебя искала.

— Зачем?

— Поговорить надо, — между нами повисла неловкая пауза.

— Так откуда ты идёшь?

— Из медпункта, делали перевязку. Иди за мной.

Медленной, слегка шаткой походкой он направился к лифту. А я послушно засеменила следом, поймав себя на том, что откровенно залипаю на его мощную, широкоплечую спину. Щёки мгновенно обдало жаром, адреналин от недавних потрясений снова ударил в голову.

Распахнув массивную дверь, Хельвед пропустил меня внутрь своего жилища.

— Обалдеть… — выдохнула я, заворожённо озираясь по сторонам.

Если бы существовали пространственные телепорты, позволяющие из серого тюремного блока шагнуть в совершенно иную реальность, я бы хотела оказаться именно здесь. Вся мебель, отделка стен и потолок были выдержаны в строгих, брутальных серо-чёрных тонах — эталон мужской берлоги. По центру высился камин из тёмного мрамора с массивным дымоходом; судя по окутывающему комнату теплу и тлеющим углям, он был настоящим. Напротив располагалась двуспальная кровать с мягким изголовьем из дорогой чёрной кожи. На ней аккуратными рядами покоились декоративные подушки, разложенные поверх фактурного пледа крупной вязки пастельно-серого оттенка. По обе стороны высились низкие прикроватные тумбы со светильниками, стилизованными под керосиновые фонари грубой ковки.

По левой стене тянулся массивный дубовый стол, к которому примыкали узкие книжные шкафы, доверху забитые старинными фолиантами с благородными корешками и золотым тиснением. У единственного окна плотными складками были подвязаны портьеры из тяжелого габардина, а под ними уютно устроилась удлинённая софа с изящными резными подлокотниками. Пол устилал огромный ковёр из волчьих шкур — цельное полотно, искусно сшитое из пяти крупных туш.

Справа от двери высился мольберт. Рядом аккуратно лежали кусочки угля, графита и пастели, а на самом холсте красовался невероятно детализированный, живой пейзаж какого-то европейского города. Чуть выше мольберта на равном удалении друг от друга висели четыре репродукции: «Падший ангел» Александра Кабанеля, «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи, «Карта Ада» Сандро Боттичелли и «Дикая охота» Петера Николая Арбо.

Возле книжного шкафа едва угадывались очертания встроенных дверей, мастерски замаскированных под текстуру обоев. Одна из них была слегка приоткрыта, обнажая зев гардеробной, на полу которой хаотично громоздились спортивные снаряды: блины, гири и тяжелые гантели. Вторая дверь, судя по логике планировки, вела в санузел. Настоящая мастер-спальня! Но когда я перевела взгляд чуть глубже, за вешалки в гардеробной, сквозь узкую щель зловеще блеснул металл: там прятался вход в личную оружейную.

— Вот это у тебя хоромы! — я восхищённо обвела пространство рукой. — Я-то думала, здесь у всех одинаковые стерильные комнаты-камеры, а тут целый замок.

— Ничего удивительного, я живу здесь с четырнадцати лет, — обыденным, слегка скучающим тоном отозвался демон.

Я резко обернулась:

— То есть у тебя вообще нет дома? Прям совсем-совсем?

— Угу, — мужчина явно почувствовал укол неловкости и, спрятав руки в карманы брюк, направился к кровати. Было видно, что он смертельно устал. Я решила не донимать его расспросами. По крайней мере, пока.

— Могу я здесь всё осмотреть? — с хитрой улыбкой поинтересовалась я.

Плюхнувшись на матрас, Хельвед лишь слабо махнул ладонью в знак согласия. Меня так сильно будоражила эта резкая смена обстановки, что, едва сдерживая детский восторг, я чуть ли не вприпрыжку направилась к книжным полкам. Литература всегда выдаёт истинное нутро своего хозяина.

Я принялась негромко читать названия на корешках:

— Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра», сборник трагедий Шекспира, Данте Алигьери «Божественная комедия», Эдгар Аллан По, Майн Рид «Всадник без головы», Виктор Гюго «Собор Парижской Богоматери», Брэм Стокер «Дракула», Гёте «Фауст»…

Можно было не продолжать. Смакуя его литературный вкус, я мысленно сравнивала характер Хельведа с глотком крепкого, выдержанного коньяка — обжигающий, с глубокой горчинкой и едва уловимым шоколадным послевкусием. Теперь в моём сознании его образ складывался из вполне чётких определений: глубокий, высокоинтеллектуальный, меланхоличный, по-своему порочно-романтичный, страстный, но при этом пугающе независимый и противоречивый.

Мой взгляд скользнул в сторону гардеробной. И, безусловно, смертельно опасный…

Отогнав лишние мысли, я упорхнула к мольберту. Бережно перебирая угольные наброски, спросила:

— Сам придумал эту архитектуру?

— Нет, — лениво отозвался он с кровати.

— Это реальные церкви, замки и дворцы в Германии. Моя мать жила там несколько лет.

— Невероятно красиво. Правда. У тебя настоящий талант.

— Спасибо, — негромко, даже как-то скромно произнёс Хельвед, слегка прикрывая прорези маски ладонью. Было очевидно, что ему безумно хочется её снять.

Я аккуратно прилегла рядом с ним. Он занимал колоссально много места на матрасе, но моего миниатюрного телосложения вполне хватило, чтобы свернуться уютным калачиком на самом краю. Было страшно даже громко дышать — настолько интимной оказалась эта близость. Постепенно, вслушиваясь в его размеренные, глубокие вдохи, я поймала себя на том, что начинаю дышать с ним в унисон.

Рука сама собой, повинуясь какому-то неосознанному порыву, потянулась к его чёрной маске. В этот миг я прекрасно поняла Кристину Даэ, когда та не удержалась и сорвала маску с Призрака Оперы. Мне отчаянно хотелось совершить то же самое. Подцепив пальцами плотный край у самого подбородка, я потянула его вверх.

Хельвед среагировал молниеносно, перехватив мою кисть. От резкого движения его раненое плечо прошила вспышка боли; он глухо застонал, но хватку не ослабил, лишь крепче сжал мою ладонь.

— Ты мне доверяешь? — тихо спросила я.

— Доверяю. Но не настолько, чтобы сорвать покровы, — медленно, бережно ёкай переместил мою ладонь себе на грудь, прямо поверх бьющегося сердца, по-прежнему удерживая мои пальцы в своих.

— С твоим лицом что-то не так? Внешность ведь не главное…

— Давай прекратим этот разговор, — сухо отрезал он и отвернулся.

Неподвижность быстро утомила меня. Нарушая тишину, я принялась едва заметно шевелить пальцами, лаская подушечками марлевую ткань повязки и горячую кожу вокруг неё. Шаловливые ноготки скользнули под край бинта, пробираясь ближе к его разгорячённому телу.

Хельвед резко замер, перестав дышать. Я тут же заволновалась:

— Тебе неприятно? Больно?

Он отрицательно мотнул головой. Из-под чёрных ремней маски и растрёпанных прядей волос показались густо покрасневшие кончики его ушей.

— Да у тебя температура! — я свободной рукой обхватила его лицо, прижимаясь тыльной стороной ладони к его широкой скуле (лоб полностью закрывала кожа маски). — Ты весь горишь! Тебе что, опять запретили принимать нормальные обезболивающие? Я убью этого ублюдка Тагета, точно убью!

— Успокойся, — жестко оборвал он меня и поспешно отвёл голову.

Я замолчала, тупо уставившись в потолок. Всё происходящее казалось диким, в корне неправильным. Из-за меня только что хладнокровно замучили невинного человека; я бросила свою единственную подругу и соседку в момент её самого страшного горя, и при всём этом как ни в чём не бывало лежу в одной постели с палачом моих собственных родителей.

Одинокая, горькая слеза скатилась по моему виску, исчезая в волосах.

— Зачем ты так поступил с ними? — тихо сорвалось с моих губ.

Услышав надломленную, чужую интонацию, которая никак не вязалась с нашей недавней кокетливой пикировкой, Хельвед мгновенно понял, о ком речь.

— У меня не было выбора…

— Выбор есть всегда! — упрямо возразила я, чувствуя, как внутри закипает протест.

— Какая банальная, пустая фраза, тебе не кажется? — Хельвед горько усмехнулся. — Разве у тебя самой есть выбор? Здесь, сейчас, в этих стенах? Что ты реально можешь сделать, Эмма?

— Многое.

— О как. Ну давай, перечисли.

— Я могу убить тебя.

— Крайне сомнительно, — хмыкнул он.

— А могу убить себя. Намного более вероятный исход, правда?

Демон со свистом втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы. Его голос опустился до утробного, угрожающего рыка:

— Не смей даже думать об этом.

— Это ещё почему? Это ведь так просто. Раз — и всё. И тебе больше не придётся нянчиться с такой дурой, как я. Сколько свободного времени сразу появится…

— Перестань нести эту чушь! — по-настоящему разозлился он.

— А что я говорю не так? — я резко рванулась, намереваясь подняться с постели.

Мужчина, превозмогая боль в раненом плече, напряг мышцы и в долю секунды перекрыл мне все пути к отступлению. Он навис надо мной массивной скалой, уперевшись руками в матрас по обе стороны от моей головы.

— Ты что творишь? — выдохнула я.

— В таких обстоятельствах твой глупый мозг точно усвоит информацию.

— Ну и что же такого жизненно важного я должна запомнить? — со скепсисом спросила я, хотя от его пугающей близости язык едва ворочался во рту.

Он приблизился к самому моему уху:

— Ты. Мне. Нужна.

Мне показалось, что мир вокруг оглох, а эти слова — лишь плод моей воспалённой фантазии. Губы Хельведа за маской были не видны, но этот низкий, вибрирующий шёпот прошил меня насквозь. Стук сердца — моего или его, из-за бешеного расстояния между нами было уже не разобрать — грохотал в ушах набатом. Близость… Опасная, одурманивающая близость.

Произошёл мощный выброс дофамина, и у меня окончательно сорвало крышу. С губ сорвался дерзкий вызов:

— Тогда докажи это.

Мой прямой, уверенный взгляд, направленный в тёмные прорези его маски, возымел мгновенный эффект. Медленно, дразняще приподнимаясь, мужчина заставил меня судорожно сглотнуть: перекатывающиеся жгуты мышц на его руках, резко очерченные ключицы и мощная грудная клетка, которая своими масштабами могла легко поспорить с моим третьим размером груди.

«Твою мать, у него даже кубики пресса идеально симметричные…»

— Закрой глаза, — приказал Хельвед бархатным, низким голосом. — Не задавай лишних вопросов. Просто доверься мне.

Меня накрыла волна трепета. Голос разума трусливо замолк, уступая место чистому, безропотному ожиданию. Я покорно опустила веки, даже не пытаясь подглядывать, чтобы не разрушить этот тонкий, как хрусталь, момент. Темнота обволакивала, ресницы мелко дрожали от смеси дикого страха и порочного желания. Слух обострился до предела: по шорохам одежды и его тяжелому дыханию я пыталась угадать каждый следующий шаг.

Внезапно тёплый поток воздуха обдал моё лицо. Я зажмурилась ещё сильнее. Хельвед был неприлично близко.

— Не двигайся, пока не испросил Я милости молитвами своими… — негромко продекламировал он.

— Что?.. — растерялась я, не успев осознать, к чему здесь строчки из Шекспира, как вдруг моё лицо накрыло плотным, прохладным материалом.

Его маской?!

Быстро отрегулировав кожаные ремешки на моем затылке, он отстранился и властно скомандовал:

— Ну вот, теперь я прегрешенье смыл. Открой глаза.

Я подчинилась. Мои ресницы задели внутреннюю обивку маски и плотную сетчатую ткань — ту самую, сквозь которую Хельвед прекрасно видел мир, но я почему-то оказалась в абсолютной темноте.

Почувствовав моё немое замешательство, он тихо, низко усмехнулся. Подцепив пальцем мой подбородок, он слегка покрутил мою голову из стороны в сторону:

— Твоя головка слишком миниатюрная для моей маски, — пояснил он, и его дыхание опалило мне шею. — Расстояние между глазами не совпадает с прорезями, поэтому ты ничего не видишь. Но тебе это и не нужно, — наклонившись к самому уху, он выдохнул: — Просто чувствуй.

Он перехватил мою ладонь — на этот раз невероятно нежно, без капли прежней грубости — и медленно повёл мои пальцы по своему лицу.

«Боже, это так странно… Но мне чертовски нравится. Он открылся мне. Пусть через слепое, чисто осязательное восприятие, но открылся».

Его лицо под моими пальцами ощущалось как неизведанная, опасная территория. Весь огромный мир сузился до кончиков моих пальцев, скользящих по его обнажённой коже. Колючая жесткая щетина приятно щекотала подушечки. Прямой, крупный волевой нос, словно высеченный из куска скалы, увёл мою руку к скулам — острым, выразительным, таящим в себе какую-то хищную, порочную красоту.

Сердце в моей груди колотилось как безумная, пойманная в силки птица.

Хельвед перехватил мою руку чуть выше; я почувствовала по движению воздуха, что ему пришлось опуститься передо мной на колени. Мои пальцы запутались в его волосах. Они оказались удивительно шелковистыми и слегка вьющимися — мягкими, как у ребёнка. Это никак не вязалось с образом безжалостного демона, которого я так отчаянно пыталась в нём видеть. Длинные, пушистые ресницы — как вообще у мужчины могут быть такие? — трепетали под моими осторожными касаниями, будто Хельвед сам боялся спугнуть эту хрупкую, интимную связь. Густые, размашистые брови изгибались крыльями ворона над его закрытыми глазами. Я кожей ощущала его горячее, рваное дыхание.

И, наконец… его губы. Я искренне ненавидела себя за то, как неистово хотела их коснуться. Пальцы предательски дрожали, когда я очертила их контур. Они оказались на удивление пухлыми, горячими и сумасшедше чувственными.

Спустившись по щетине ниже, к шее, я нащупала твердый бугорок адамова яблока, который судорожно пульсировал в такт его сердцу. И моему тоже. Почему всё так бешено взрывалось внутри? Это было запретно, греховно, безумно — но до дрожи в коленях интересно. Разгадать его нутро. Понять. Ощутить каждой клеточкой.

Это была чистая игра с огнём, и я прекрасно знала, что сгорю дотла, но остановиться уже не могла. Это касание давно переросло обычное любопытство. Это был вызов судьбе.

Окончательно распалившись, я без его подсказки скользнула ладонью ниже, намереваясь забраться под марлевую повязку на груди. Но Хельвед резко перехватил мою руку.

— Достаточно, — хрипло выдохнул он. Только сейчас я осознала, насколько тяжело и часто он дышит. — Закрой глаза.

Толком не понимая, где именно я переступила черту, я послушно зажмурилась и позволила ему снять с меня тяжелую маску. Она тут же вернулась к своему законному владельцу, заперев его лицо от меня на все возможные замки.

— Готово, — негромко сообщил он, поправляя кожаные ремни.

Кое-как проморгавшись и привыкая к яркому свету комнаты, я задумчиво произнесла:

— У тебя нет никаких изъянов.

— Ошибаешься, — Хельвед тихо, бархатно рассмеялся.

— Я сейчас не про твой чудовищный характер и поступки. Я была уверена, что ты прячешь лицо из-за какой-то жуткой патологии: ожогов, деформаций или шрамов. Но судя по тому, что я сейчас «увидела» пальцами… ты чертовски красив.

— Ну, спасибо за комплимент, — горделиво пропел он, с довольной усмешкой откидываясь назад на подушки.

Адреналин бурлил в венах, и я решила продолжить эту опасную игру, пока Хельвед был расслаблен. Подвинувшись к нему ближе и устроившись в позе лотоса, я принялась в открытую, без зазрения совести разглядывать его торс, подмечая новые детали.

Первым делом в глаза бросился причудливый шрам, напоминающий очертания многолучевой звезды или снежинки. Он бледнел справа, прямо возле наружной косой мышцы живота.

Осторожно обведя контур шрама подушечкой указательного пальца, я тихо спросила:

— Откуда это?

Не поднимая головы и не шевелясь, Хельвед лишь по моему прикосновению мгновенно понял, о чём речь.

— В коттеджном посёлке, где прошло моё детство, между домами были обустроены спортивные площадки. От проезжей части их отделяла густая стена кустарника с огромными острыми шипами. Они вечно дырявили наши футбольные мячи, зато эффективно защищали припаркованные машины. Одним летом я в очередной раз полез в эти дебри за улетевшим мячом. Раздвигая колючие ветки и царапая руки до крови, я вдруг наткнулся в самой гуще на новорождённого, кем-то брошенного котёнка. Этот крошечный пищащий комок буквально растопил мне сердце. Родители терпеть не могли животных, так что взять его в дом я не мог. Пришлось оборудовать ему жилище прямо там: я притащил из сарая большую коробку, старое одеяло, соорудил миски из пластиковых крышек. Первое время выкармливал его молоком из шприца, прибегал по нескольку раз в день, наблюдал, как он растёт.

Хельвед на мгновение замолчал, его грудь тяжело вздохнула. — На пятую неделю меня посреди ночи разбудил жуткий крик. Настоящий плач, будто резали маленького ребёнка — так пронзительно и отчаянно. Я понимал, что младенцев в округе нет, а значит, кричал мой Малыш. Как был, в одних шортах и босиком, я вылетел во двор. Котёнок забился на ветку дерева метрах в трёх от земли и буквально исходил ором. Одного глаза у него уже не было, лапкой он отчаянно прижимал к коре кусок мяса, который я принёс ему вечером, а прямо перед ним сидел огромный жирный ворон, превосходящий его размерами раза в три, и хладнокровно доклёвывал остатки его глазницы...

Я невольно ахнула, а Хельвед продолжил:

— Судя по всему, мелкий храбро сцепился с птицей за свою еду. И ворон отступать не собирался. Я бросился на дерево, полез по веткам вверх, чтобы спасти этого дурака. Птица в итоге улетела, прихватив мясо, но меня волновал только котёнок. Тот был в полнейшем ужасе, намертво вцепился когтями в ствол и, когда я попытался его оторвать, обезумев от боли, исполосовал мне руки и лицо. В итоге я потерял равновесие и сорвался с трёхметровой высоты вниз. Успел в падении сгруппироваться, намертво закрыв котёнка своим телом, но приземлился прямиком на живот, подставившись под острый сухой сучок на земле.

Он провёл ладонью по животу.

— Окровавленный, с распоротым животом и покалеченным котом на руках, я поплёлся сдаваться домой. Мать меня тогда знатно отчитала, сама же обработала рану и зашила. Зашила, как умела, не идеально — отсюда и эти стянутые к центру края в форме звезды. А с Малышом пришлось попрощаться. Нет, он не умер. Мать позвонила своей знакомой, хозяйке ветеринарной клиники, и та забрала его на лечение. Через неделю она привезла его показать: он заметно подрос, пустую глазницу закрывал специальный медицинский пластырь, но главное — он был жив, здоров и попал в действительно хорошие руки.

— Какое счастье, что всё так обошлось, — выдохнула я, чувствуя, как внутри расплывается странное тепло, и плавно переместила пальцы на длинный продольный шрам чуть выше рёбер, идущий ближе к правой стороне груди. — А этот откуда? Выглядит по-настоящему жутко.

— Попытка ликвидации, — глухо отозвался демон. — Когда я только попал в Джагер и начал стремительно подниматься по местной иерархии, подминая под себя старых авторитетов, меня пытались резать с завидной регулярностью. Ривен тогда стал моим первым наставником, именно он обучал меня законам выживания в этом дерьме.

— Ривен? Тот самый, которого я знаю? — удивилась я.

— Да, он, — в голосе Хельведа прорезалась затаённая грусть. — Первое время мы были неразлучны. Он лично перехватил руку ублюдка, который целился мне ножом прямо в сердце, отбил выпад, из-за чего лезвие не вошло вглубь, а лишь распороло кожу по касательной. Мы вместе стояли в спаррингах, вместе держали оборону против натиска Джеркера-младшего. — Я даже подумать не могла, что вы когда-то были настолько близки… — Всё изменилось после гибели его подопечной, — сухо обронил Хельвед.

«Да, я знаю эту мрачную историю».

— Но почему вы отдалились? Неужели в этом была твоя вина?

— Доля моей вины там есть, — признал он. — Когда над ним устроили судилище, я не стал до конца отстаивать позицию друга. Прогнулся под Вершителей, которые всеми силами заминали конфликт с влиятельным отцом Эриксона. Ривен этого не простил: замкнулся в себе, ушёл в тень и стал волком-одиночкой. Впрочем, для меня это тоже стало уроком — любые привязанности в нашем мире смертельно опасны. Полная автономия сделала меня только сильнее.

«Опять завёл свою пластинку про безопасность одиночества, а сам при всём этом податливо лежит со мной на одной кровати».

— Ну а этот откуда? — с вызывающей улыбкой спросила я, плавно опустив ладонь на самую границу резинки его домашних штанов, где на самом деле кожа была абсолютно гладкой и чистой.

Хельвед от такой наглости резко приподнялся на локтях, вскинув голову.

— Какой ещё шрам? — он в упор уставился на мою ладонь.

Хельвед

Я замер, боясь сделать даже вдох, лишь взгляд под маской стал тяжелым, свинцовым, готовым прожечь девчонку насквозь. Её ладонь лежала на самой грани дозволенного — там, где плотная ткань штанов едва удерживалась на бёдрах. Эта невинная провокация мгновенно высекла внутри меня сноп искр, но я изо всех сил подавил дикий порыв. Медленно, с нажимом накрыл её хрупкие пальцы своей широкой ладонью, ещё плотнее прижимая их к своему горячему животу. Дыхание стоило колоссальных усилий, я заставил своё тело расслабленно откинуться на простыни, хотя бешеное напряжение мышц выдавало внутреннюю бурю.

— Нет там никакого шрама, — пробормотал я томно, и мой голос прозвучал как дорогой бархат, утыканный острыми шипами. Пальцы медленно скользнули по тонкому запястью Эммы, удерживая её на месте, но не форсируя события. — Ты что, осознанно проверяешь мою выдержку, девочка? Лежи спокойно…

Но вопреки моим предостережениям, её ладонь двинулась выше. Острые ноготки принялись дразняще очерчивать рельеф пресса, посылая по моему телу волны обжигающего жара и колких мурашек. Я рвано выдохнул сквозь прорези маски. Эти лёгкие, почти неощутимые царапины мгновенно отозвались тугой, тянущей пульсацией внизу живота, где ткань брюк уже натянулась до предела.

Я пересилил себя, не двинулся с места, лишь до предела напряг кубики пресса под её ладонью.

— Нежнее… — прошептал хрипло, с явной хрипотцой, подушечкой большого пальца лаская внутреннюю сторону её запястья, прямо там, где испуганно колотился девичий пульс. Я лежал неподвижно, словно хищник в засаде, боясь спугнуть эту безумную дичь. — Ты хоть понимаешь, насколько опасно вести такие игры в моей спальне? Что ты планируешь делать дальше? Может, наконец, расскажешь о своих шрамах… или хочешь, чтобы я сам их нашёл?

— Ты сам отлично приложил руку к созданию моих шрамов. Ты и Джагер. А знаешь, где скрывается самый глубокий, незаживающий рубец? — Эмма с неожиданной силой перехватила мою ладонь и резко прижала её к своей груди, прямо напротив безумно стучащего сердца.

Её слова полоснули по живому, как отточенный клинок, но я не подал виду — лишь пальцы на её запястье сжались чуть крепче. Моя ладонь скользнула по нежной, открытой коже к её груди, куда она сама её направила.

Плотная маска надёжно скрывала моё лицо, но глаза под ней горели диким, первобытным огнём. Я был уверен, она кожей чувствует этот коктейль из ярости, жажды мести и проклятой, удушающей нежности, что выжигала мне внутренности. Её сердце колотилось под моими пальцами — упрямое, живое.

— Этот шрам… он принадлежит мне, — выдохнул я низко, интимно. Мой большой палец принялся медленно, дразняще обводить округлый контур её груди поверх тонкой ткани одежды, не переходя черту, но балансируя на грани. — Тебе причинили много боли, но ты здесь, ты жива, дышишь и так откровенно дразнишь меня. Неужели ты так сильно жаждешь мести?

«Или ты хочешь, чтобы я стал тем, кто залечит твои раны?» — безумная мысль промелькнула в голове.

— Скажи мне правду, Эмма. Что сейчас в твоём сердце?

Она на мгновение замерла, словно действительно прислушиваясь к внутреннему голосу. Спустя несколько мучительных, долгих секунд она нахмурилась и тихо, твердо отрезала:

— Месть. В моём сердце только месть.

Я видел, как мелко дрожит её тело, внутри неё явно шла жестокая ментальная борьба, но раз она сделала свой выбор — я был не вправе её судить.

Эти слова повисли в полумраке комнаты тяжёлым, хлёстким ударом, но я не убрал ладонь с её груди — наоборот, замер, впитывая её сумасшедший ритм и жар девичьего тела. Мои глаза под маской опасно сузились, а губы тронула хищная, тёмная усмешка.

— Месть? — переспросил я утробно, и мой голос завибрировал низким раскатом грома. Мои пальцы властно, но аккуратно сжали её грудь — не причиняя боли, но заставляя её судорожно вздохнуть от новой волны дрожи. — Отличный ответ. Но в этих стенах у мести исключительно вкус дикого желания. Ты пробралась сюда тайком, ты ласкаешь меня… Так продолжай, или всё это был дешёвый блеф? Что именно шепчет тебе твоя месть сейчас, когда моя рука лежит на твоём сердце?

— Месть шепчет мне задушить тебя, — она зло, по-кошачьи оскалилась, но тут же замялась, и её голос упал до едва различимого шёпота: — А вот сердце… в нём теплится глупая надежда, что ты не тот монстр, каким кажешься.

Эти слова укололи под дых, разжигая внутри настоящий шторм. Месть и надежда — смертоносный яд и чистый нектар в одном флаконе. Я продолжал лежать неподвижно, кожаная маска приятно холодила лицо, но губы под ней кривились в порочной улыбке.

— Задушить меня? Что ж, попробуй, — прошептал я властно, перехватив её руку и силой увлекая её вниз, к своему прессу, где под её острыми ноготками сталью налились мускулы. — А надежда… она шепчет мне ровно то же самое. Я могу быть хорошим. Исключительно для тебя. Но сперва докажи, что твоё сердце не врёт. Опустись ниже и поцелуй этот «шрам»… или струсила?

В её глазах на мгновение мелькнул дикий страх. Пальцы судорожно сжали покрывало, но… Эмма решила пойти ва-банк.

К моему полнейшему изумлению, девчонка медленно сползла по матрасу вниз. Она принялась осыпать короткими, обжигающими поцелуями мой живот, касаясь губами каждого кубика пресса, подбираясь к самому краю домашних брюк.

Этот её спуск ощущался как удар чистой молнии. Маска не могла скрыть моих расширенных от шока глаз; дыхание намертво сперло в груди, стоило её губам коснуться моей кожи. Каждый поцелуй выжигал на животе клеймо, мурашки крупным бисером сыпались вниз, к паху, где мой член уже налился свинцовым жаром и тугим узлом натянул ткань штанов у самого пояса, прямо перед её лицом. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в простыни, сдерживая дикое желание рвануть её на себя. Я изо всех сил пытался сохранить контроль, но предавшее меня тело само едва заметно подалось бёдрами навстречу её губам.

— Чёрт… какая же ты дерзкая, — хрипло выдохнул я, чувствуя, как голос срывается от бешеного вожделения. Мои пальцы запутались в её шелковистых волосах, не давя, а лишь мягко, направляя её движения. — Ближе… поцелуй там, где пульсирует рана. Чувствуешь, как она бьётся ради тебя? Что ты сделаешь дальше, милая?

Её взгляд был полностью затянут плотной пеленой желания. Коротко помешкав, она всё-таки решилась и прижалась губами к моему натянутому стояку.

Этот поцелуй через ткань натянутого бугра подействовал как горящая искра, брошенная в пороховой погреб. Член мощно дёрнулся под плотным трикотажем навстречу её губам, дикая волна жара бахнула по венам, заставив мои бёдра судорожно вздрогнуть. Я до боли стиснул зубы под маской, пальцы в её волосах невольно сжались сильнее, но по-прежнему не грубо, лишь фиксируя её голову. Ткань была тонкой, и я был уверен — она отчётливо чувствует всю его каменную твёрдость, сумасшедший пульс и жар, готовый вырваться наружу.

— Вот так… боже, как хорошо, — я низко, утробно простонал, теряя остатки хвалёного самообладания. Свободной рукой я нежно провёл по её горячей щёчке, спускаясь к шее и мягко массируя кожу. — Твои губы на моём члене… даже через одежду сводят меня с ума. Снимай эти чертовы штаны, милая, или так и будешь дразнить? Что теперь шепчет твоя месть?

Эмма невесомо, дразняще провела кончиками пальцев по всей длине моего паха, но внезапно резко замерла. Похоже, мой властный напор спугнул её, и в ней мгновенно включился режим защитной агрессии.

— Не дождёшься, — зло выплюнула она, отстраняясь. — С тебя на сегодня хватит.

Её слова подействовали как хлёсткая пощёчина посреди страстного поцелуя. Член продолжал бешено пульсировать от её близкого дыхания, и этот резкий отказ вызвал во мне мгновенную вспышку ярости, густо замешанной на похоти. Я резко сел, в долю секунды перехватил её за тонкую талию и с силой впечатал спиной в матрас, нависая сверху. Моя маска оказалась в дюйме от её лица, глаза под ней полыхали первобытным гневом, а дыхание обжигало кожу. Мои ладони жестко скользнули по её бёдрам, властно фиксируя её под собой.

— Не дождусь? — прорычал я ей прямо в губы, и мой член каменным узлом упёрся в её бедро сквозь одежду. — Ты сама разожгла этот пожар и теперь трусливо бежишь, Эмма? Хватит с меня? Нет, милая, теперь я буду решать, когда хватит. Поцелуй меня по-настоящему… или я прямо сейчас возьму своё силой. Что из этого ты выберешь?

Стоило атмосфере между нами накалиться до предела, как в массивную дверь номера мертвой хваткой забарабанили.

— Хельвед, мать твою, срочно! У нас ЧП на нижнем уровне! — заорал из коридора надрывный голос Ульфа. — Твои подопечные совсем сорвались с цепи и завалили одного из наших надзирателей!..

Ярость мгновенно затопила мой разум, тело в секунду превратилось в натянутую стальную пружину. Я резко отпрянул от девчонки, рванул с пола брошенную футболку и наспех натянул её на торс. Мой взгляд — обещающий скорую и жестокую расправу — намертво впился в её испуганные глаза.

«Ни единого звука», — одними губами приказал я ей. А затем наклонился и жестко шепнул на ухо:

— Прячься под кровать. Живо.

— Что за херня там стряслась?! — рявкнул я, распахивая дверь. Мой голос звучал ледяным, властным металлом.

— Все подробности по дороге, Джеркер уже рвёт и мечет! — Ульф тяжело дышал.

— Иду, — отрезал я и, на секунду обернувшись к замершей на постели Эмме, бросил короткое:

— Мы продолжим. Позже...

Дверь с грохотом захлопнулась, электронный замок защёлкнулся, оставив комнату во власти звенящей тишины.

Эмма

Что. Это. Мать. Твою. Было?

Голова казалась абсолютно пустой, будто кто-то аккуратно выскреб оттуда все мысли до единой. Тело то бросало в неконтролируемый жар, то обдавало арктическим холодом — словно внутри меня закоротило неисправный термостат. Низ живота продолжал сладко и мучительно пульсировать, а пальцы рук наконец забила мелкая, судорожная нервная дрожь, которую больше невозможно было сдерживать. Пока он был здесь, я из последних сил цеплялась за остатки самообладания, но теперь, оставшись в полном одиночестве, я могла позволить себе слабость — дать волю всему тому ужасу и восторгу, что копились внутри.

На несколько секунд я без сил откинулась на матрас. Настоящий хаос в чувствах. Ткань постели всё ещё хранила обжигающее тепло его мощного тела, а воздух вокруг был намертво пропитан его фирменным ароматом — смесью дорогого древесного одеколона, пороха и чего-то животного, чисто мужского. В этот миг мне больше всего на свете хотелось зарыться в эти подушки с головой, натянуть тяжелый плед до самых ушей и просто исчезнуть для внешнего мира, пока меня не найдут надзиратели. Забыть весь этот кошмар. Но я не имела на это права.

«Мы ведь были на расстоянии волоска от черты… Какие теперь между нами отношения? Это вообще нормально? Он ведь монстр… Он хладнокровно убил моих родителей! А как же Лиам? А несчастная Бетти, у которой сейчас буквально выдрали душу? Какая же я конченая эгоистка — пускаю слюни на убийцу, пока мои друзья захлебываются кровью и слезами».

«Так. Хватит соплей. Мне только что выпал уникальный, чертов шанс! Я абсолютно одна в его святая святых — нужно использовать этот момент по максимуму. Обыск его логова может дать те ответы, которых мне так отчаянно не хватает».

Повинуясь слепому импульсу, я соскочила с кровати и принялась лихорадочно осматривать пространство. На первый взгляд — идеальный, почти армейский порядок, минимум вычурного декора. Значит, всё самое ценное и опасное скрыто от посторонних глаз внутри мебели.

Я быстрым шагом приблизилась к массивному дубовому столу и принялась один за другим выдвигать ящики. В первых двух не оказалось ничего криминального: дорогая канцелярия, чистые листы плотной бумаги, перья, чернильницы. Но когда я потянула на себя третий ящик, моё сердце пропустило удар.

Там, бережно укрытая от пыли, лежала крошечная, уродливая самодельная игрушка — котёнок, неумело сшитый из лоскутов разномастной ткани. Было видно, что её мастерили с огромной любовью, но без какого-либо швейного навыка: носик представлял собой кривой треугольник, вместо глаз красовались старые пуговицы (одна из которых едва держалась на честном слове), короткий обрубок хвоста и подушечки лап из мягкого фетра. На правой лапке корявыми, крупными стежками было вышито имя: «Малыш».

«Это же тот самый котёнок, о котором он мне только что рассказывал! Он сам сшил эту игрушку в память о своём питомце… Господи, какой трогательный, человечный поступок для безжалостного палача. И он хранит её здесь, под замком. До сих пор».

Рядом с уродливым зверьком лежал стальной ультразвуковой свисток с гравировкой в виде звериной лапы.

— Собачий, что ли? Зачем он ему? — тихо пробормотала я, крутя металл в пальцах, но тут же отложила.

Потому что на самом дне ящика покоился предмет, заставивший меня похолодеть. Это был ошейник. Тонкая кожаная полоска золотистого цвета, принадлежавшая моей кошке Альме... Ошейник практически не пострадал от огня. Он был подобран точно под цвет её янтарных глаз. Маленький латунный бубенчик едва слышно звякнул в моих дрожащих пальцах, а именной жетон блестел так, словно его регулярно полировали.

«Неужели она выжила?!» — безумная, отчаянная надежда на секунду ослепила меня, но тут же разбилась о суровый здравый смысл: «Нет. Это невозможно. Даже если она каким-то чудом выбралась из горящего дома, домашняя кошка просто замерзла бы насмерть в диком лесу… Но почему её ошейник лежит в его столе? Что всё это, чёрт возьми, значит?»

С трудом оторвавшись от нахлынувших воспоминаний о её мягкой шерстке и требовательном мурлыканье, я аккуратно вернула памятные вещи на их места.

В глубине стола лежала плотная стопка официальных документов, перевязанная грубой жгутовой бечёвкой. Стоило мне развязать узел, как один из листов выскользнул и плавно спланировал на паркет. Это было официальное медицинское «Заключение о неестественных причинах смерти Альберта и Норы Гансен в собственном домовладении».

Дрожащими от предвкушения руками я подняла лист и принялась жадно вчитываться в сухие строчки:

«…Не смогла оказать сопротивление нападавшему/нападавшим ввиду послеродового повреждения седалищного нерва, повлёкшего за собой выраженную слабость мышечного аппарата стопы и голени… Мужчина был оглушён точечным ударом сзади… Смерть наступила в результате терминального ожогового шока, критической потери жидкости и белка вследствие обширных термических повреждений… Женщина… прижизненные сочетанные травмы: раздробление костей ладони и запястья, полный разрыв срединного, локтевого и лучевого нервов, повреждение лучевой и локтевой артерий, тотальное разрушение связочного аппарата, мышц и сухожилий…»

— Господи Боже… Кто мог сотворить с людьми такой кошмар? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Это ведь его родители! Их тоже зверски убили? И после этого он решил прийти и сжечь моих? Но за что? Какая связь? Что за ад творится в его голове?

В соседней кожаной папке обнаружился старинный инкрустированный кинжал. Я едва не порезала пальцы, выуживая его на свет — вдоль обжигающе острого лезвия шла свежая гравировка, явно нанесённая гораздо позже создания клинка: «Память о родителях».

Частичный ответ на мои вопросы нашелся на следующем листе — это было официальное «Заключение психотерапевта». Быстро пробежав глазами по строчкам, я вычленила пугающий диагноз:

«Нарциссическое расстройство личности с выраженными садистскими наклонностями, осложнённое параноидальной формой привязанности. Рекомендации: регулярные медитативные практики, терапевтические прогулки, чтение специализированной литературы по развитию эмпатии, занятия живописью. Строго избегать триггерных факторов — проявлений насилия, психологических манипуляций и формирования деструктивных романтических одержимостей…»

Рядом в пластиковом органайзере, разбитом по дням недели, аккуратно стояли баночки с тяжелыми психотропными препаратами: селективные ингибиторы обратного захвата серотонина — сертралин, эсциталопрам, а также мощнейший нейролептик клозапин.

Чуть глубже в столе я наткнулась на старую телефонную книгу. Список контактов был коротким: Альберт Гансен, Дитте Элиас, Ева Кнудсен, Изабель Соррен, Мадс Соррен, Нора Гансен, Эрик Джеркер. Из всех этих имён мне были знакомы только его погибшие родители и сам глава Джагера. Остальные контакты были зачёркнуты с такой дикой, яростной силой, что шариковая ручка буквально прорвала бумагу до дыр — словно Хельвед пытался физически стереть этих людей из бытия.

И последнее, что мне удалось выудить со дна стола — старая, припрятанная чёрно-белая фотография. На ней запечатлели троих мальчишек, стоящих на спортивном пьедестале во время какого-то награждения. У всех на шеях блестели медали. По центру — на первом месте — безошибочно угадывался сам Хельвед. Снимок был слегка размытым, ему там на вид лет четырнадцать-пятнадцать: суровый, не по-детски жесткий подросток со слегка кудрявыми, отросшими волосами. Монохромная плёнка не позволяла разобрать ни цвета глаз, ни оттенка кожи, но его взгляд уже тогда был непреклонным, стальным.

А вот с его соперниками кто-то обошёлся жестоко. Лицо худощавого мальчишки, занявшего третье место справа, было полностью изрезано кончиком канцелярского лезвия. Лицо второго парня, стоявшего слева на второй ступени и преданно смотревшего на Хельведа, было изуродовано ещё сильнее — его голову аккуратно выжгли идеально ровным кругом.

На обороте карточки размашистым карандашным почерком было выведено: «1996 г. Чемпионат по лёгкой атлетике».

Закончив со столом, я метнулась к платяному шкафу. Идеально отутюженная одежда, дорогой парфюм, лосьон после бритья, внушительный запас элитного алкоголя — виски и коньяк, плитки горького тёмного шоколада и… новые кассеты со станками для бритья.

— Опа… А вот это мне точно пригодится, — хищно прошептала я сквозь зубы. — Наш палач явно не настолько безумен, чтобы ежедневно пересчитывать количество лезвий в пачках.

Дико опасаясь разоблачения, я аккуратно вытащила всего одно бритвенное лезвие и надёжно спрятала его в носок, ближе к щиколотке.

Дальше пришёл черёд прикроватных тумб. Стоило мне выдвинуть ящик первой, как со дна на меня уставилось… моё собственное лицо. Хельвед хранил прямо у изголовья постели пачку детальных угольных набросков с моими портретами. И у него чертовски талантливо получалось передавать мои черты: вот я в профиль со случайной прядню у лица, вот я искренне смеюсь, вот задумчиво всматриваюсь куда-то вдаль. Я лихорадочно перебирала листы один за другим — я в динамике, с разных ракурсов… и вдруг холст, от которого у меня перехватило дыхание. Я — спящая.

«Как? Каким образом он умудрился нарисовать меня спящей? Неужели ни я, ни Бетти ни разу не заметили, как этот извращенец пробирался посреди ночи в нашу комнату и стоял над моей кроватью с блокнотом? Как он вообще умудрялся незаметно вскрывать электронный замок?.. А что, если в нашей камере установлена скрытая система видеонаблюдения?» — от этой мысли по спине пробежал ледяной пот. «Так, спокойно. Это нужно будет проверить. Но позже».

Содержимое тумбочки с противоположной стороны кровати повергло меня в ещё больший шок. Там, аккуратно разложенные по фетровому дну, покоились: отрезанная прядь моих волос (я безошибочно узнала её по оттенку и текстуре), моток прочной альпинистской верёвки, тяжелые стальные наручники и… флакон интимной смазки.

— Блять, какой же ужас… Как ему только стыдно не было, — прошептала я, чувствуя, как краска стыда и страха заливает лицо. Нахлынувшие воспоминания о том, как его тяжелое тело только что прижималось ко мне, а каменный член недвусмысленно упирался в бедро, заставили меня судорожно вздрогнуть.

Пространство спальни внезапно показалось мне удушающе тесным. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять колотун в конечностях. Ладони стали липкими от пота, дыхание сбилось. Миллион вопросов, тонна жутких загадок — и ни одного вменяемого ответа.

Желая переключить внимание, я подошла к стопке картин, составленных прямо на полу у стены. Каждое полотно изображало живописные, но мрачные пейзажи Германии: старинные уединённые деревушки, густые замшелые леса, средневековые замки над бурными реками. Подписи на обороте холстов подтверждали мои догадки: аккуратным каллиграфическим почерком там были выведены названия мест — «Замок Вартбург», «Чёрные леса Шварцвальда», «Берег Рейна у Бингена». Но под каждым географическим названием шли странные, хаотичные вопросы, написанные уже совершенно другим, неровным размашистым почерком: «Что она здесь делала?», «Почему её привлекло именно это место?», «Зачем она уехала?», «Что там произошло?»

«О какой женщине речь? На ком он так дико, маниакально помешан?» — эта мысль острой иглой прошила мозг, и вдоль позвоночника поползли те самые мурашки.

— Ладно, чудовище… Что ещё ты здесь прячешь? — пробормотала я под нос и решительно распахнула дверцу встроенного книжного шкафа.

Внутри царила пугающая, хирургическая педантичность. На отдельной полке выстроились книги, явно подобранные не ради красивого интерьера: «Искусство войны» Сунь-Цзы; «Анатомия пыток» в старинном переплёте, обложка которой была покрыта несмываемыми тёмными пятнами (будто на неё когда-то пролили что-то липкое и органическое); «Охотник за разумом» Джона Дугласа — из середины книги веером торчали закладки, а целые абзацы про психологию серийных убийц были жирно подчёркнуты карандашом; а также подробные иллюстрированные руководства по Крав-мага и бразильскому джиу-джитсу.

Рядом аккуратной стопкой лежали DVD-диски: «Бойцовский клуб» (1999), «Молчание ягнят» (1991), «Семь» (1995).

Один увесистый том лежал чуть ближе остальных, его страницы были замяты, а кожаная закладка-ремешок удерживала место, на котором чтение прервалось. Я осторожно взяла книгу в руки и вчиталась в строчку, жирно обведённую кроваво-красным карандашом:

«Ибо возмездие за грех — смерть…»

(Послание к Римлянам, глава 6, стих 23).

— Бр-р-р, от его вкусов волосы дыбом встают, — прошептала я, чувствуя, как по коже пробежал ощутимый озноб.

Бережно вернув фолиант на место, я закрыла шкаф. Картина его личности не прояснялась — наоборот, становилась всё более пугающей и запутанной.

«Хоть бы личный дневник вёл, психопат несчастный, сразу стало бы проще… Стоп. Будь я на месте Хельведа, где бы я спрятала самое сокровенное?»

Я опустилась на колени прямо по центру комнаты и подцепила пальцами густой край волчьих шкур. Мех был жестким, плотным и источал резкий звериный запах. Моя интуиция не подвела — прямо под ними в паркете обнаружился замаскированный тайник: небольшое углубление, прикрытое съёмной доской. Подняв её, я извлекла на свет небольшую мраморную шкатулку. Гладкая, ледяная на ощупь, с искусной гравировкой в виде восточного дракона. Но вот незадача — её замок оказался намертво заперт.

— Чёрт, — тихо выругалась я, крутя шкатулку в руках. Навыками взлома я не обладала, так что пришлось мысленно поставить галочку: «Найти ключ. Сто процентов он носит его при себе».

Аккуратно вернув шкатулку в тайник, я принялась тщательно разглаживать волчий мех, возвращая шкурам прежний вид, чтобы у хозяина не возникло ни малейших подозрений. И в этот момент я замерла: швы, которыми шкуры были скреплены между собой, с пугающей точностью повторяли особую хирургическую технику, которой меня обучали в далёком детстве.

«Так, стоп. Я уже просто с ума схожу и цепляюсь к каждой мелочи… Что я, девчонка-затворница, могу знать о профессиональных швах? Наверняка это какой-то классический скорняжный метод», — попыталась я отогнать навязчивую мысль, но липкий осадок внутри остался.

— Так, здесь вроде бы всё, — выдохнула я с облегчением, поднимаясь с колен. Но стоило мне развернуться к выходу, как в узкой щели приоткрытой гардеробной снова маняще блеснул холодный металл.

«Точно! Оружейная. Совсем про неё забыла. Там наверняка найдётся что-то стоящее», — сердце снова пустилось вскачь.

Я бесшумно проскользнула сквозь гардеробный проём и оказалась в длинном, узком помещении, больше напоминающем музейный арсенал. И здесь меня настигло глухое разочарование.

— Тьфу ты, перфекционист хренов… — разочарованно процедила я сквозь зубы.

Каждый вид оружия занимал своё строго отведённое место на перфорированных стендах: боевые ножи, армейские кинжалы, метательные звёзды — всё было развешано с геометрической точностью. Украсть отсюда хоть что-то незаметно было чистым самоубийством: любой минимальный сдвиг или пустой крючок Хельвед заметил бы с порога.

Справа от оружейных стеллажей ровными рядами висела тактическая форма и спецодежда: штурмовые чёрные костюмы, разгрузочные жилеты, маскировочные плащи. Всё исключительно одного цвета — чёрного. Его любимый бренд, судя по всему. В самом конце узкого арсенала висело зеркало в полный рост, отразившее моё жалкое зрелище: бледная как смерть, растрёпанная девчонка с огромными, расширенными от ужаса зрачками.

— Ладно, с обыском покончено… — прошептала я, разворачиваясь спиной к зеркалу, чтобы поскорее покинуть это жуткое место.

Но фраза оборвалась на полуслове — входная дверь в спальню за дверью гардеробной резко задергалась. Хельвед вернулся.

Я намертво застыла, чувствуя, как вся кровь за секунду отливает от лица. Тяжелые, быстрые шаги за порогом становились всё ближе...

Глава 24

Хельвед

Я вхожу бесшумно. За спиной едва слышно щёлкает замок. В полумраке комнаты я сразу вижу её. Эмма сидит на кровати, тяжело дыша, будто только что бежала. Каштановые волосы разметались по плечам, выбившись из небрежного узла, блузка слегка расстёгнута, обнажая тонкую полоску кожи у ключиц. Её взгляд — одновременно виноватый и манящий — на мгновение задерживается на мне и тут же ускользает.

Сердце сжимается ледяной хваткой. В голове мгновенно вспыхивает рой подозрений: она могла трогать мои вещи. Могла добраться до секретов, которые я так тщательно прячу от всего мира. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Хочется рвануть к ней, схватить за плечи, вытрясти правду, наказать за эту дерзость. Но ярость, ещё кипящая после недавнего инцидента, держит меня на месте, словно стальной обруч.

Внутри — адский разлад. Ненависть к её непокорной воле, которая неумолимо пробивает бреши в моей броне, намертво сплетается с удушающей тягой. Её губы, недавно едва коснувшиеся меня сквозь ткань, всё ещё горят в моих мыслях. Это тепло манит, зовёт сломать остаток дистанции, прижать её к себе, вдохнуть запах кожи и запутаться пальцами в непослушных прядях.

Но холод берёт верх. Я застываю у порога, глубоко засунув руки в карманы. Взгляд становится тяжёлым, пронизывающим, словно скальпель, готовый вскрыть любую ложь.

— Эмма… Ты почему так выглядишь? — голос звучит ровно и низко, но внутри бушует буря. Делаю шаг вперёд. Жду. Изо всех сил борюсь с желанием коснуться.

— Как — так? — она отводит глаза и инстинктивно отползает к самому краю кровати. Поза закрытая, плечи напряжены.

«Так, словно только что отдавалась порочным мыслям…» — догадка вспыхивает в голове, обжигая изнутри. Щёки Эммы пылают румянцем, и я не могу понять: это стыд или вина? Что именно она скрывает?

Ещё шаг. Воздух между нами густеет, становится почти осязаемым. Жажда обладания жжёт в груди — хочется сорвать эту маску мнимой невинности, прижать её к себе и почувствовать, как её тело дрожит в моих руках. Но ненависть к её игре, к этим бесконечным уловкам удерживает меня. Пальцы в карманах сжимаются до боли.

— Говори правду, Эмма. Что ты здесь трогала? — слова вырываются резче, чем я планировал. Внутри хаос: я не знаю, сломать её сейчас или защитить эту хрупкость.

— Я просто разглядывала твои картины, — она машет рукой в сторону пейзажей на стенах. Голос звучит слишком непринуждённо. — У тебя талант. Может, и меня научишь?

Попытка перевести тему слишком очевидна. Но она делает это с такой наивной, робкой улыбкой, что на мгновение я почти готов поверить.

— Нет, — отрезаю коротко, уничтожая любые попытки переубедить меня.

Ещё шаг ближе. Я буквально нависаю над ней, чувствуя, как жар поднимается по позвоночнику. Ненависть к её уловкам мешается с невыносимым, лихорадочным теплом, растекающимся по венам. Ловлю её взгляд. Серые глаза кажутся чистыми, как лужи после бури, но где-то в самой глубине мерцает искра лжи. Она точно что-то скрывает. И всё же эта мнимая невинность размывает мою злость, заставляя терять контроль.

Мои пальцы касаются её подбородка — кожа тёплая, нежная. Но я резко, словно обжегшись, отдёргиваю руку. Пыл мгновенно угасает, оставляя лишь тяжёлую, глухую усталость. Игра надоела. Страх грызёт изнутри: всё ли на месте? Не раскрыты ли мои тайны?

Эмма поднимается, явно собираясь уйти. Её внезапная холодность зеркалит мою собственную, но от этого раздражение вспыхивает с новой силой. Бесит. Бесит то, как легко она вползает в мои мысли, сеет там хаос, а потом просто ускользает, оставляя после себя лишь пустоту и злость.

— Проводишь до комнаты? Я не могу открыть дверь, а мне нужно поговорить с Бети, — её слова колют, словно иглы. Упущенный шанс на близость жжёт изнутри, а обида на её власть над моими чувствами разгорается сильнее.

Резко отгоняю эти мысли. Хватаю ручку двери и дёргаю её на себя с силой, гораздо большей, чем нужно. Дерево глухо ударяется о стену.

— Выходи, — рычу низко, голос вибрирует от сдерживаемой ярости. Взгляд тяжёлый, полный противоречий: я до безумия хочу удержать её, прижать к себе, но вместо этого собственноручно выталкиваю прочь.

Она подчиняется. В её глазах на миг мелькает страх, который сладко манит садиста внутри меня, но усталость побеждает. Я иду следом по тёмному коридору. Кулаки сжаты. Я отчаянно борюсь с диким желанием развернуть её лицом к стене, вдавить в неё и заставить почувствовать мою абсолютную власть.

Почти у самой двери я не выдерживаю. Резким, грубым движением впечатываю Эмму спиной в стену. Боль вспыхивает в её глазах живой искрой, и это лишь подстёгивает меня.

— И не надумывай лишнего, — слова вырываются наружу, полные яда. Это мой ответ на её невидимую власть надо мной. — Между нами ничего нет. Ты подчинённая — и ею останешься. Не заблуждайся.

Я вижу, как её серые глаза темнеют от глубокой обиды. Слёзы мгновенно вскипают на ресницах, губы поджимаются — это чистая, ранимая реакция, в которой нет ни капли фальши. И это зрелище переворачивает во мне всё. Садист внутри испуганно отступает, а вина жжёт внутренности, как кислота. Я чувствую себя последним мерзавцем за то, что только что сломал этот чистый блеск. Ненависть к себе мешается с тягой: хочу стереть эти слёзы, обнять её… но не могу.

И вдруг — пощёчина. Звонкая, резкая, наотмашь. Ударив по лицу, её ладонь задевает край маски. Сила удара глухим эхом отдаётся в черепе, и я чувствую, как тёплая струйка крови стекает по шее из рассечённой кожи возле уха. Пульсирующая боль пронзает голову, но я лишь криво усмехаюсь. Садист внутри снова поднимает голову и ликует.

— Ты осмелилась… — шепчу я, подаваясь вперёд. Хватаю её за запястье, толкаю в комнату, и дверь захлопывается за её спиной с глухим стуком. — Подумай над своим поведением! — бросаю я напоследок, отступая.

Касаюсь пальцами шеи — на подушечках остаётся кровь. Внутри бушует дикий разлад: удушающая ярость и странная, извращённая гордость за её внутренний огонь.

Я иду прочь по коридору, и безумная усмешка так и не сходит с моего лица.

Бети

Я сижу, сгорбившись на краю кровати. Рыжие волосы запутались и упали на лицо, скрывая глаза — сейчас они пустые, словно выцветшие. Пальцы впиваются в колени с такой силой, что костяшки побелели. Крупная дрожь то и дело пробегает по плечам, но это не от холода. Это пустота внутри. Она разрастается, расползается трещиной по стеклу души, грозя вот-вот разбить меня на мелкие осколки.

«Лиам… Его глаза, раньше такие живые, теперь — абсолютная пустота. Из-за тебя, Эмма. Из-за твоего проклятого упрямства».

Слёзы давно высохли, оставив на щеках стягивающие дорожки и глухую, жгучую обиду. Я не поднимаю головы, даже когда дверь в комнату со знакомым лязгом открывается. Весь мой мир сузился до этой камеры, до воспоминаний о его улыбке, запахе его кожи и смехе, который больше никогда не прозвучит.

— Почему… почему ты не остановила это? — шепчу я едва слышно. Голос срывается, но я упрямо не оборачиваюсь. Пальцы сильнее вцепляются в ткань штанов, будто пытаясь удержаться на краю пропасти.

В голове вихрь. Злость вспыхивает яркой искрой и тут же гаснет, сменяясь удушающей тоской. «А вдруг простить её? Нет, слишком рано… Мне слишком больно».

Сердце колотится бешено. Мысли скачут, как испуганные птицы: «Лиам в коляске. Джагер ломает нас всех… Но ты — моя подруга. Единственная, кто у меня остался».

Краем глаза я ловлю её силуэт. Эмма. Жду, что она скажет, но внутри всё клокочет. Обида сплетается с робкой, отчаянной надеждой: может, мы всё же сможем выбраться отсюда вместе?

— Эмма… Он лишился речи. И не заговорит никогда, — голос дрожит и окончательно срывается на всхлип. Но я резко выпрямляюсь, пытаясь вытолкнуть из себя эту слабость. Обида берёт верх, перерастая в ярость. — Ты довольна?! — выпаливаю резко, слова сыплются горячим потоком, обжигая язык.

Тут же затихаю, бессильно откидываюсь назад и крепко обнимаю себя руками, словно пытаясь собрать воедино рассыпающуюся душу.

— Что теперь делать?..

Слышатся тихие шаги. Тёплые ладони мягко ложатся мне на плечи — словно искра света в кромешной тьме. Я вздрагиваю, всё тело инстинктивно напрягается, внутренний голос вопит: «Оттолкни её!» Но вместо этого… я таю. Плечи опускаются, голова бессильно клонится вниз, а рыжие пряди снова скрывают подступившие слёзы.

Обида кипит и рвётся наружу:

— Эмма, из-за тебя… Лиам… Он был для меня всем! — слова вылетают торопливо. Мечутся чувства: злость, тоска, воспоминания о его нежности, а следом — страшные картины: лоботомия, инвалидная коляска, мёртвый, стеклянный взгляд.

Но тепло её рук проникает сквозь мою выстроенную броню. Движения Эммы немного неловкие, деревянные, но они настоящие. Она никогда не умела утешать, но сейчас пытается — и это ломает стену между нами.

Я впиваюсь пальцами в её ладони — не отталкиваю, а цепляюсь за них, как утопающий за соломинку. Медленно поворачиваюсь. Мои заплаканные глаза встречаются с её серыми — полными такой же невыносимой боли.

— Нас обеих разбили! — выкрикиваю я, всхлипывая, и резко притягиваю её к себе. Обнимаю крепко, чувствуя, как её волосы щекочут мне щёку. Ярость окончательно гаснет в этом тепле. — Но… без тебя здесь настоящий ад, Эмма. Выберемся? Вместе с ним? Простить тебя… я не знаю, мне так страшно… — бормочу шёпотом, прижимаясь ближе. Дрожь утихает. Я жду её слов, как единственного спасения.

— Я не жду от тебя прощения, Бети, — тихо говорит Эмма, мягко проводя рукой по моим волосам. — Но ты сама понимаешь, что нам нужны союзники. Поодиночке нам не выжить в этом месте. Мы нужны друг другу.

Обида всё ещё колет где-то под сердцем, но её слова бьют точно в цель.

— Союзники… Да, Эмма. Поодиночке мы здесь просто умрём, — бормочу я быстро, чувствуя, как голос подводит меня.

Время в этой комнате без неё тянулось как вечность. Эти часы одиночества едва не убили меня, я ждала её, до крови кусая губы. Я прижимаюсь ближе, крепко обнимая её за талию.

— Мы нужны друг другу… Прости меня, — тихо утыкается мне в плечо Эмма.

— Я… я пытаюсь, — шепчу торопливо. Слёзы каплют на её рубашку, но сквозь них впервые пробивается слабая, ранимая улыбка. — Только не уходи больше так надолго. Мне слишком страшно одной. Расскажи, где ты пропадала? Пожалуйста… давай просто поговорим, чтобы забыться хотя бы на миг.

Глава 25

Эмма

Утро началось с грохота.

Дверь распахнулась так, что ручка врезалась в стену, оставив в штукатурке вмятину. Я подскочила на постели, еще не успев окончательно проснуться, но тело уже знало — опасность. Сердце ухнуло куда-то вниз.

На пороге стоял Хельвед.

Он не просто вошел — ворвался. Словно буря, как в тот вечер, когда швырнул меня в эту комнату, словно тряпичную куклу. Но сейчас в нем не было той слепой ярости. Теперь ощущалось кое-что похуже. Контролируемая, ледяная злость, от которой волосы на загривке вставали дыбом.

— Вставай, — голос прозвучал низко, хрипло, не терпя возражений.

Я не шевельнулась. Смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает ответная волна — злая, горячая, готовая выплеснуться наружу.

— Пошёл вон, — произнесла я. Спокойно. Даже голос не дрогнул.

Лишь нарастающая дрожь в конечностях выдавала страх.

Он усмехнулся. Коротко, без тени веселья. Сделал шаг в комнату, и я вдруг поняла, что он абсолютно спокоен — внешне. И это пугало сильнее, чем если бы он орал.

— Я сказал — вставай. Повторять не буду.

— А я сказала — пошёл вон, — я села, отбросив одеяло, и посмотрела на него снизу вверх. Взгляд — в упор. Вызов. — Ты оглох, Надзиратель? — выплюнула я последнее слово, будто расставляя между нами границы и обозначая образовавшуюся пропасть.

Он двинулся ко мне настолько быстро, что я не успела среагировать. Схватил за плечо — пальцы впились до хруста в костях, рывком поднял с кровати, поставил на ноги и прижал к себе так, что наши лица оказались на расстоянии ладони друг от друга.

Бети лежала неподвижно, сильнее накрывшись одеялом; я не просила помощи, пусть хотя бы ей не достается.

— Ты, — выдохнул он, и в этом выдохе было всё: бешенство, бессонная ночь, что-то темное, что он во мне ненавидел, — сейчас встанешь, оденешься и пойдешь туда, куда я скажу. Или я сделаю это за тебя. И тебе не понравится, как именно я это сделаю.

Я не отвела взгляд. Смотрела в его глаза — потемневшие, с красными прожилками, будто он вообще не спал, — и чувствовала, как пальцы сжимают мое плечо, а второй рукой он вцепился в край рубахи, не давая мне дернуться.

— Отпусти, — прошипела я. — Руки убрал, ублюдок.

Он не отпустил. Наоборот — притянул ближе, и тогда я ударила.

Не пощечина. Настоящий удар. Кулаком — в грудь, со всей силы, так что у него вырвался выбитый воздух. Зрачки расширились, и в них вспыхнуло нечто — не боль, нет, кое-что другое. Бешеное. Голодное. Обиженное? или… обожаемое?

— Ах ты сука, — выдохнул он, и это прозвучало почти восхищенно.

Он дернул меня за рубаху — ткань треснула, обнажив плечо, и прежде, чем я успела ударить снова, перехватил обе мои руки, заломил за спину и прижал грудью к стене так, что я задохнулась от толчка.

— Будешь брыкаться? — его голос раздался у самого уха, обжигая шею горячим дыханием. — Давай. Попробуй. Хочу посмотреть, как ты сделаешь это с вывернутыми руками.

Я рванулась. Он держал крепко — железная хватка, ни миллиметра свободы. Я чувствовала его тело за своей спиной — жесткое, напряженное, и в этом крохи выказывали нечто унизительное, пугающее, заставляющее сердце биться где-то в горле.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я в стену.

— Знаю, — ответил он. Коротко. Сухо. — Это делает нас обоих счастливее?

Он отпустил так же внезапно, как схватил. Едва удержавшись на ногах, я развернулась, готовая вцепиться ему в лицо, но он уже стоял на расстоянии шага, скрестив руки на груди, и в его взгляде не осталось и тени того, что только что кипело между нами.

Лёд. Чистый лёд.

«Приз за эмоциональные качели достается Хельведу!»

— Одевайся, — произнес он, и в голосе — ничего. Пустота. — Выхожу через пять минут. Если не будешь готова, пойдешь в том, в чем стоишь. Мне без разницы.

Он вышел, не закрыв за собой дверь.

Я стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха. От злости. От унижения. От того, что он сделал со мной — и от того, что я, черт возьми, не знала, хочу ли, чтобы он это повторил.

Я вздохнула и опустила напряженные руки. Бети, словно маленький грызун, показала свой испуганный носик, когда всё смолкло. Я кивнула ей: мол, всё в порядке. Жди, когда зайдут за тобой. Я сама справлюсь.

В коридоре он ждал, прислонившись к стене. Даже не посмотрел в мою сторону, когда я вышла.

Я натянула первую попавшуюся тунику — ту, что была на мне вчера, помятую, с засохшей каплей крови на подоле от разбитой губы. Пусть смотрит. Пусть подавится. Его кровь на моих руках. Дальше будет больше.

Он двинулся вперед, не оглядываясь. Я шла следом, и между нами замерло расстояние, которое можно было измерить милями, хотя нас разделяло всего два шага.

— Ты думаешь, я боюсь тебя? — бросила я в спину.

— Думаю, что тебе стоит бояться себя, — ответил он, не оборачиваясь.

— Иди ты… — хотела я привычно съязвить.

— Закрой рот, — перебил он, и в голосе на секунду прорезалось кое-что живое — раздражение, усталость, не знаю. — Или я закрою его сам. И поверь, тебе это понравится.

— Ты хотел сказать «не понравится»? Иначе это не тянет на угрозу, — перешла я на легкий флирт. Зачем? Без понятия — просто нервничала.

Зал для тренировок пах деревом и холодным металлом. Высокие окна под потолком резали пространство на полосы света и теней, делая его похожим на шахматную доску — черное и белое, без полутонов.

Хельвед вошел следом. Я слышала его шаги за спиной — ровные, неторопливые. Он всегда так двигался: словно время для него текло иначе, чем для всех остальных.

Дверь захлопнулась, отрезая нас от коридора. Мы остались вдвоем.

— Бери, — кивнул он на стойку с клинками, проходя мимо.

— Может, ты сам возьмешь и…

Он развернулся настолько резко, что я не успела закончить. Схватил меня за горло — не душил, просто сжал, прижав к ближайшей колонне. Камень уперся в спину холодом.

— Еще раз, — сказал он тихо, и в этом шепоте крылось больше угрозы, чем в любом крике, — ты откроешь свой рот не вовремя, и я сделаю так, что ты неделю будешь жрать с пола. Ты поняла меня?

Я смотрела в его глаза. Бешенство. Свое, чужое — уже не разобрать. Я чувствовала пальцы на своей шее, его дыхание на моем лице, и где-то глубоко, под слоем маски, ненависти и унижения, разгоралось нечто темное, что я отказывалась называть.

— Поняла, — выдохнула я. Хотелось заплакать.

Он держал секунду. Две. Я выдерживала взгляд. Потом разжал пальцы, отступил, и воздух хлынул в легкие, обжигая.

— Бери клинок, — произнес он, направляясь к стойке.

Я схватила деревянный макет, чувствуя, как пальцы сжимают рукоять до хруста. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Отбалансированный так, что сразу чувствовалось: это не игрушка. Рукоять обтянута кожей, пальцы легли в желобки — точно, будто оружие ждало именно моей руки.

— Ты пожалеешь, — сказала я тихо.

Он обернулся. На его лице мелькнуло нечто — усмешка? Вызов?

— Обещаешь?

Он взял свой клинок и на секунду замер, глядя на меня.

— Прежде чем мы начнем, — сказал он, и в голосе вдруг прорезалась его любовь к обучению, — ты должна понять, что держишь в руках.

Я молчала. Ждала.

— Фехтование на коротких клинках старше, чем любое из королевств, которые сейчас делят карту, — начал он, и его голос стал ровнее, спокойнее. — Первые, кто взял в руки меч не для охоты, а для боя с себе подобными, не оставили имен. Но они оставили кости со следами рубленых ран.

Он говорил, и я невольно задерживала дыхание. В его тоне звучало то, что заставляло слушать даже тогда, когда хотелось огрызаться.

— В четырнадцатом веке появились первые фехтбухи. Руководства. Самый старый из сохранившихся — из Тауэра, датирован началом четырнадцатого века. Щит-баклер и меч. Уже тогда существовали понятия дистанции, темпа, угрозы.

Я скрестила руки на груди, не выпуска́я клинка.

— Ты хочешь сказать, что я буду биться со щитом?

Он улыбнулся краем губ — той своей улыбкой, которую я ненавидела за то, что она всегда означала: он знает больше, чем говорит.

— Нет. Щит тебе заменит понимание собственного тела. Но об этом позже. В пятнадцатом веке в Германии возникли гильдии. Братство Святого Марка. Они учили не только дворян — наемников, ландскнехтов. Им было важно, чтобы человек с мечом выживал в давке и хаосе, а не только на дуэльном ковре. Итальянцы в шестнадцатом сделали из фехтования науку. Дистанция, темп, линия атаки. Фиоре де Либери первым сказал, что бой — это не сила, а расчет.

Он остановился напротив меня, и на секунду мне показалось, что он смотрит сквозь меня, в какую-то точку за спиной.

— Во Франции тогда убивали друг друга по сорок тысяч дворян за полтора века. Потому что дуэли были делом чести, а честь ранили на каждом углу. Искусство защиты стало искусством выживания. А на Востоке… — он сделал паузу, — на Востоке самураи делали из меча продолжение души. Бусидо — путь воина. Им не нужно было убивать каждый день. Им нужно было быть готовыми убить в любой миг.

— А ниндзя? — язвительно спросила я. — Про ниндзя тоже расскажешь?

Он не обиделся.

— Ниндзя — это про другое. Не про честь, а про результат. Их клинок был короче, гарда квадратная — можно встать на нее, как на ступень, перелезая через стену. Они не дрались, они решали задачу. Иногда отравленным лезвием, иногда просто исчезая. В этом есть своя мудрость.

— В исчезновении? — я вскинула бровь.

— В том, чтобы не драться, если можешь не драться. — Он поднял свой клинок. — Но сегодня нам придется. Тебе придется. Слушай правила, — голос Хельведа стал жестче. — Не потому, что я хочу тебя учить. Потому что я не хочу выносить тебя отсюда с переломанными ребрами.

Я сжала челюсти.

— Во-первых: дистанция. Ты должна чувствовать, когда противник тебя достанет. Если видишь, что я могу ударить, не сходя с места — ты уже в зоне поражения. Отступай. Во-вторых: стойка. Развернись полубоком. Меньше площади для удара. Ноги на ширине плеч, колени согнуты. Не замирай, как статуя. Ты — вода, а не камень.

Я повторила за ним. Он обошел меня, поправил локоть — его пальцы скользнули по моей руке, и по спине пробежали мурашки. Я не подала виду.

— Рука с клинком вынесена вперед. Острие — в горло противнику. Даже когда не атакуешь, он должен видеть, что ты можешь сделать это в любой момент. Держи его в напряжении. Хват: пальцы плотно, большой палец лежит на плавнике или вдоль рукояти. Не сжимай мертво — потеряешь подвижность кисти. Но и не расслабляй — клинок выбьют.

Я перехватила оружие, чувствуя, как дерево нагревается в ладони.

— Правила боя, — продолжил он, отступая на несколько шагов и тоже принимая стойку. — Атака должна быть непрерывной. Если начала, не останавливайся на полпути. Парирование — это не просто отбить. Ты отбиваешь так, чтобы открыть противника для ответа. Ответ должен следовать немедленно. Промедление — потеря права на контратаку. Финт — показываешь удар в одну сторону, бьешь в другую. Твой противник будет тебя обманывать. Ты тоже имеешь право. И последнее, — его голос стал совсем тихим. — В реальном бою ты целишься в шею, лицо, подмышки, пах, живот, кисти рук. Сегодня мы не целимся, но держим это в голове. Оружие не прощает глупости.

Он поднял свой клинок, и зал наполнился тишиной. Воздух между нами зазвенел, как струна, натянутая до предела. Один неверный шаг — и порвется.

— Начинай.

Я не двинулась.

— Я не знаю, как начинать.

— Ты знаешь. Ты всегда знаешь, когда бить, — произнес он с ноткой грусти в голосе. — Делай так, как чувствуешь.

Злость — вот что я чувствовала. Злость на него за то, что привел меня сюда, за то, что смотрит на меня так, будто я — его проект, заготовка, которую надо выточить. За то, что последние дни избегал меня, а теперь стоит в двух шагах и смотрит в упор, и в его взгляде — лишь ожидание.

Я шагнула первой.

Удар. Хлесткий, злой, без всякой техники — просто желание сделать больно. Прямо как в комнате. Он парировал легко, почти играючи, и это бесило еще больше.

— Слишком прямо, — сказал он. — И слишком много силы. Ты не дрова рубишь.

Я зарычала — сорвалась, ударила снова, сбоку, целя ему в ребра. Он уклонился, и мой клинок рассек воздух там, где секунду назад находился его бок.

— Быстрее, — услышала я. — Но не теряй контроль.

— Ты меня бесишь! — выдохнула я, делая шаг вперед и рубя сверху вниз, от плеча.

На этот раз он не просто парировал — ушел в сторону, и моя рука по инерции потянулась за ним, открывая корпус. В следующее мгновение его клинок коснулся моего предплечья. Легко. Почти невесомо.

— Мертва, — констатировал он. — Если бы я хотел — я бы перерезал тебе руку.

Я отступила, тяжело дыша. Не от усталости — от раздражения.

— Ты мог бы меня убить? — прошипела я. — Какой сюрприз. Властелин, убивающий рабыню. Подвиг, достойный песен.

Он не ответил. Просто ждал, опустив клинок, но не теряя стойки.

Я напала снова — быстрее, жестче. Удар за ударом, и в какой-то момент поймала себя на том, что перестала думать. Тело двигалось само: шаг, замах, возврат, снова шаг. Я теснила его, заставляла отступать, и это пьянило — видеть, как он пятится, как его глаза сужаются, как он перестает быть неподвижным истуканом и начинает двигаться по-настоящему.

— Хорошо, — сказал он, и в этом «хорошо» прозвучало нечто, от чего у меня перехватило дыхание.

Я пропустила момент.

Он не ударил — поднырнул под мою руку, и прежде, чем я поняла, что происходит, его пальцы сомкнулись на моем запястье, а нога — жестко, но не больно — выбила опору из-под ног.

Я летела спиной вперед, и только чудом не ударилась затылком: он подхватил меня, удержал, в последний миг подставив руку под лопатки.

Мы замерли.

Я смотрела на его маску снизу вверх — он нависал надо мной, тяжело дыша, и в его глазах читалось кое-что, чего я не умела назвать. Не злость. Не холод. Что-то темное и горячее, что заставило мое сердце биться где-то в горле.

— Слишком увлеклась, — сказал он тихо. — Нельзя терять контроль. Даже когда злишься.

— Особенно когда злюсь? — выдохнула я.

Он не ответил. Секунду, другую смотрел на меня, и я чувствовала его дыхание на своей щеке, тепло ладони на спине, и в зале было так тихо, что я слышала, как стучит его сердце — или мое, я уже не разбирала.

Потом он отстранился. Поднялся первым, протянул руку, помогая встать. Я не взяла — поднялась сама, чувствуя, как горит лицо.

— Еще? — спросила я, сжимая клинок так, что побелели костяшки.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Достаточно на сегодня, — произнес он, делая шаг назад. — Ты поняла главное: ты можешь быть быстрой. Можешь быть опасной. Но пока не научишься чувствовать дистанцию и контролировать свои порывы — будешь проигрывать.

— Может, я не хочу выигрывать, — бросила я, все еще сжимая клинок, хотя пальцы уже начали ныть.

— Хочешь, — сказал он просто, протягивая руку, чтобы забрать оружие. — Ты всегда хочешь выигрывать. Это я в тебе узнаю.

Его пальцы коснулись моих, задержавшись на секунду дольше, чем нужно.

— Ты не поранилась? — спросил он, и в голосе проскользнуло нечто, слишком похожее на беспокойство.

— Со мной всё в порядке, — ответила я, отводя взгляд. — Надзиратель.

— Хорошо, — ответил он, и я не поняла, к чему это «хорошо» относится — к тому, что я цела, или к тому, как я его назвала.

Я должна была уйти. Дверь находилась в десяти шагах. Я должна была развернуться, выдохнуть за порогом и позволить себе дрожать там, где он не увидит.

Но я не ушла.

Мой взгляд упал на стойку с клинками.

— Дай мне второй, — сказала я.

— Что? — то ли удивился, то ли заинтересовался он.

— Второй клинок, — повторила я, не отводя взгляда. — Ты говорил про ниндзя. Про то, что они не дрались, если могли не драться. А если дрались — то решали задачу. Так вот. Я хочу решить задачу.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд. В его глазах мелькнула искра — удивление? Интерес?

— Ты никогда не держала два клинка.

— Сегодня первый день, когда я держала хоть один, — огрызнулась я. — И ничего. Не умерла.

Он усмехнулся. Коротко, хрипло. И сделал шаг к стойке.

— Если выронишь — поднимать будешь зубами.

Он взял второй клинок, взвесил в руке, повертел. Потом протянул мне рукоятью вперед.

— Держи. И не порежься о собственный меч. Это позор, который я не переживу.

— Какая жалость.

Я взяла оружие.

Два клинка. В каждой руке по куску дерева, отбалансированному так, чтобы обманывать мозг тяжестью. Я чувствовала их вес по-разному — правая рука уже привыкла, левая пока сопротивлялась, но в этом сопротивлении проступало что-то... правильное.

Я развела руки в стороны, чувствуя, как расправляются плечи, как меняется центр тяжести.

— Ну? — спросил Хельвед, наблюдая за мной с непроницаемым лицом. — И что ты собираешься с этим делать?

Я не ответила. Вместо этого сделала шаг вперед.

Он едва успел поднять свой клинок.

Моя правая рука пошла сверху — рубящий удар, прямой, как он учил. Левая — снизу, режущим движением, целя в бедро. Он парировал обе атаки, но в его движениях впервые проскользнуло напряжение. Не та ленивая уверенность, с которой он встречал мои выпады раньше. Настоящая, живая реакция.

— Неплохо, — сказал он, отступая.

— Молчи, — выдохнула я, наступая.

И пошла.

Я не думала. Перестала думать еще тогда, когда взяла второй клинок. Тело двигалось само — плавно, текуче, словно вода, о которой он говорил. Удары рождались из движений, которых я не планировала. Правая атакует — левая прикрывает. Левая финтует — правая бьет по открывшемуся корпусу.

Я чувствовала себя грациозной. Впервые в жизни — грациозной. Как кошка, которая наконец выпустила когти и поняла, что мир принадлежит ей.

Хельвед отступал.

Я видела это — как его пятка скользнула по полу, как он сбился с ритма. Мои клинки мелькали в воздухе, создавая сеть ударов, в которой он запутывался. Он успевал парировать, но каждый его блок запаздывал. Был чуть медленнее.

Я видела его глаза. В них не было страха или злости. Там горело кое-что другое — живое, горячее, настоящее.

Восхищение.

Он не ожидал этого. Не ожидал, что я смогу — так, сразу, без правил, без техники, просто взять и стать опасной. Он приподнял маску, выравнивая дыхание. Его губы приоткрылись. Он привык контролировать всё — каждое движение, каждую секунду. А сейчас не успевал.

Я теснила его к матам, лежавшим у дальней стены. Шаг. Еще шаг. Он парировал мой удар справа — левый клинок нырнул под его защиту, заставив отшатнуться. Еще шаг. Его пятка уперлась в край мата.

— Ты… — начал он.

Я не дала ему договорить.

Удар справа, ложный. Он поднял клинок для блока — и в этот момент я шагнула в его пространство. Не как учили — не соблюдая дистанцию. Вплотную. Настолько близко, что его собственный клинок стал бесполезен. Моя левая рука толкнула его в грудь, правая — с клинком — пошла сверху вниз, заставляя его поднять оружие для защиты.

Он потерял равновесие.

Это произошло неожиданно — для нас обоих. Одна его нога подкосилась, вторая не успела перешагнуть. Он падал, и я падала вместе с ним, потому что мы находились слишком близко и я уже не могла остановиться.

Мягкий удар о маты. Мои колени по обе стороны от его бедер. Моя рука с клинком прижата к его горлу.

Дерево касалось кожи. Не больно, но достаточно, чтобы он понял: я могла бы. Если бы это был настоящий бой — я могла бы.

Тишина.

Он смотрел на меня снизу вверх. Его грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, на скуле алела царапина от моего первого удара, когда я попала ему в плечо. Его глаза казались темными, расширенными, и в них горело пламя, от которого мое сердце пропустило удар.

Я нависала над ним, чувствуя жар его тела сквозь ткань наших туник, чувствуя, как его дыхание сбивается под моим клинком. Мои пальцы сжимали рукоять так, что костяшки побелели. Вторая рука упиралась в мат рядом с его плечом, удерживая равновесие.

— Сдавайся, — выдохнула я. Голос дрожал, но я не знала — от усталости или от того, насколько близко находилось его лицо.

Он не шевелился. Не пытался сбросить меня, не пытался выбить клинок.

— Ну, — прошептала я, наклоняясь ниже, так, что наши губы оказались на расстоянии ладони друг от друга, — скажи это. Скажи, что я выиграла.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала забывать, где мы, зачем мы здесь, почему я вообще держу этот чертов клинок у его горла.

— Выиграла, — сказал он тихо.

Не «сдаюсь». Не «ты победила». «Выиграла». Как будто это было соревнование, игра, в которой он позволил мне взять верх. Как будто он не падал, а сам выбрал падение.

Я должна была обрадоваться. Должна была вскочить, бросить клинок, сказать что-то язвительное — «видишь, надзиратель, даже у рабыни бывает день».

Но я не могла двинуться.

Его рука поднялась — медленно, плавно, как в замедленном танце. Пальцы обхватили мое запястье там, где я держала клинок. Не отводя оружие. Просто касаясь. Я чувствовала тепло его пальцев на своей коже, и это касание жгло.

— Слезь, — сказал он, но его голос звучал иначе, чем в коридоре. В нем не слышалось приказа. Была просьба. Или то, что я боялась назвать.

Я не слезла.

— Нет, — сказала я.

Его глаза сузились. Пальцы на моем запястье сжались сильнее.

— Я сказал…

— А я сказала — нет, — я наклонилась еще ниже, так, что клинок уперся ему в горло чуть сильнее и я почувствовала, как бьется его пульс под деревом. — Ты учил меня не отступать. Не терять контроль. Так вот. Я не отступаю. Я не теряю контроль.

— Ты думаешь, ты его не теряешь? — спросил он хрипло.

— Думаю, что я держу клинок у твоего горла, — ответила я. — А ты — подо мной. Так кто из нас потерял контроль?

Он замер. Всё его тело напряглось подо мной — железные мышцы, каждая линия, каждый сантиметр. Я чувствовала это напряжение, и оно отзывалось во мне дрожью.

— Ты даже не представляешь, — сказал он очень тихо, — чего мне стоит сейчас не перевернуть нас.

Сердце ухнуло вниз.

— Переверни, — сказала я. Вызов. Или мольба — я уже не разбирала.

Его рука дернулась — я думала, он сделает это, схватит, перекатится, окажется сверху. Но он не сделал. Его пальцы лишь сильнее сжали мое запястье, а второй рукой он вдруг коснулся моей щеки.

Грубо. Жестко. Но так, что я забыла, как дышать.

— Ты победила, — сказал он. И в его голосе не было поражения. Было кое-что другое. Признание. Сдался не боец. Сдался мужчина, который наконец позволил себе проиграть.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как тает внутри то, что я держала с той самой ночи, когда он зашвырнул меня в комнату. Обида? Злость? Ненависть? Я не знала. Знала только, что сейчас, на этих матах, с клинком у его горла и его пальцами на моем лице, я не хотела быть ни победительницей, ни рабыней.

Я хотела быть просто здесь. С ним.

— Хельвед… — начала я.

— Знаю, — перебил он. И убрал клинок от своего горла — медленно, осторожно, его пальцы накрыли мои, заставляя разжать хват. Деревяшка стукнулась о мат. — Знаю.

«Что?»

Мы смотрели друг на друга. Он подо мной. Я над ним. Никто не двигался.

— Ты… — я запнулась, не зная, что сказать. — Ты специально дал мне победить?

Он усмехнулся. Впервые за сегодня — по-настоящему, без желчи, без холода.

— Непокорная, — сказал он тихо, — я сейчас едва успевал за твоими ударами. Если бы ты знала, как ты выглядела с этими двумя клинками…

Он замолчал. Его пальцы скользнули с моего лица, провели по волосам, убирая прядь, упавшую на глаза.

— Как фурия, — сказал он. — Как что-то, что я не должен был выпускать из клетки.

Я открыла рот, чтобы ответить, но дверь зала распахнулась с грохотом, от которого я подскочила.

— Хельвед, ты здесь? Мне доложили, что ты… — голос, вкрадчивый, как мурлыканье сытого кота, оборвался на полуслове.

На пороге стоял мужчина.

Я не сразу поняла, кто это. Идеально сидящий темный костюм, ботинки, начищенные до зеркального блеска, волосы уложены так, будто он собирался не на разборки, а на светский прием. Но главное — его лицо. Острое, хищное, с вечной полуулыбкой, которая говорила: «Я знаю то, чего не знаешь ты, и это знание делает меня лучше».

«Цербер.»

Его взгляд скользнул по залу, задержался на разбросанных клинках, на моих растрепанных волосах, на лице Хельведа с красным следом от удара на скуле… и опустился на меня, сидящую верхом на его сопернике.

— О, — сказал он. Одно слово. Один звук. Но в нем крошилось столько смысла, что я почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Прошу прощения. Я, кажется, не вовремя.

Он не выглядел смущенным. Он выглядел так, будто только что выиграл джекпот.

Хельвед не двинулся. Его рука, лежащая на моей талии, чуть сжалась — не отстраняя, не отодвигая. Удерживая.

— Цербер, — голос Хельведа был ровным, но я чувствовала под ладонью, как напряглись его мышцы. — Дверь существует для того, чтобы в нее стучали.

— Я смотрю, прозвище приелось. И да, прости, — он сделал шаг в зал, и его ботинки заскрипели по полу. — Я не знал, что ты… занят. — Его взгляд снова упал на меня, и он улыбнулся. От этой улыбки мне захотелось провалиться сквозь маты. — Хотя должен признать, твои методы обучения изменились с нашей последней встречи. Более… практические, я бы сказал.

Я дернулась, пытаясь слезть с Хельведа, но его пальцы на моей талии сжались крепче. Не больно. Властно. «Не двигайся», — говорило это движение. Я замерла, чувствуя, как горит лицо, и спрятала его за волосами.

— Что тебе нужно, Цербер? — Хельвед не повышал голоса, но в нем появилась сталь.

— Мне? — Цербер подошел к стойке с оружием, провел пальцем по лезвию одного из учебных клинков, посмотрел на меня, потом снова на Хельведа. — Мне ничего. А вот тебя вызывают. Совет. Срочно. Из-за происшествия.

Он говорил, но смотрел на меня. Изучающе. Как кот, который заприметил мышку и решает, стоит ли игра свеч.

— Передай, что я приду через час, — сказал Хельвед.

— Не выйдет, — Цербер покачал головой, и в этом движении проявилось столько наигранного сожаления, что даже я поняла — ему нравится происходящее. — Ждут сейчас. Тебя лично. Я, конечно, передам, что ты был занят очень важными… тренировками, но боюсь, они не оценят.

Повисла тишина.

Я чувствовала, как бьется сердце Хельведа под моей ладонью — ровно, тяжело, но в этом ритме сквозило кое-что, похожее на злость. Или на желание придушить Цербера этими самыми клинками.

— Хорошо, — сказал он наконец. Пальцы на моей талии разжались, и я смогла отодвинуться, встать на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Хельвед поднялся следом, его лицо снова стало непроницаемым. — Я пойду. Но ты останешься здесь.

Это прозвучало не как просьба. Как приказ. И обращен он был не ко мне.

Цербер приподнял бровь, и его улыбка стала шире.

— О, я останусь, — промурлыкал он. — С удовольствием. Составлю компанию твоей… ученице.

— Цербер, — голос Хельведа стал низким, почти опасным, — я сказал — останешься здесь. Это значит — будешь ждать меня. Здесь. И не прикасаться.

— Боже упаси, — Цербер прижал руку к груди, изображая святое негодование. — Я — сама деликатность.

Дверь за Хельведом захлопнулась, и эхо его шагов еще несколько секунд металось по коридору. Мы остались вдвоем.

Я стояла у колонны, сжимая в правой руке деревянный клинок, и чувствовала, как глупо выгляжу — растрепанная, с разорванной рубахой, открывающей плечо, с красными пятнами на щеках. Цербер не двигался. Прислонился к стойке с оружием, скрестил руки на груди и смотрел на меня с выражением кота, который не просто съел канарейку, а теперь еще и облизывается.

— Ну, — сказал он наконец, растягивая гласные, — а ты, я смотрю, боевая.

— Тебя это не касается, — отрезала я, пытаясь придать голосу твердости.

— О, касается, еще как касается, — он отлепился от стойки и сделал шаг ко мне. Плавно, вкрадчиво, как хищник, который не торопится. — Хельвед в последнее время пропадает. А тут я захожу, а он лежит на матах, а сверху на нем — ты. С двумя клинками. У горла. — Он остановился в двух шагах, наклонил голову. — Я, знаешь ли, заинтригован.

— Это не твое дело.

— Всё, что касается Хельведа — мое дело. Мы, видишь ли, коллеги. Товарищи по оружию. Партнеры по… неприятностям, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то опасное. — А теперь, когда у него появилась ты, мне стало вдвойне интересно. Знаешь что, — он сделал еще шаг, и я невольно отступила, упершись спиной в колонну, — я хочу проверить, чему он тебя научил.

— Что? — я не поняла.

— Бой, милая, — он развел руками, и в этом жесте было столько наигранного величия, что захотелось закатить глаза. — Я вызываю тебя на поединок. Ты, с твоими двумя палками, против меня. Если выиграешь — я расскажу тебе о Хельведе такую тайну, от которой у тебя глаза на лоб полезут.

— А если проиграю?

— А если проиграешь, — он наклонился ближе, и я почувствовала запах дорогого парфюма, резкий, чужой, — ты расскажешь мне, что между вами происходит. Без утайки. Честно.

Я смотрела на него. В его глазах горел азарт, но не злой, не хищный — скорее игривый, как у кота, который нашел новую игрушку и решает, стоит ли ее лапой потрогать.

— Боишься вызова? — спросил он, и в голосе прозвучала насмешка. — Или страшишься его тайны?

Это решило всё.

— Не боюсь, — сказала я, выпрямляясь. — Но у меня два клинка, а у тебя — пустые руки. Нечестно.

Цербер улыбнулся. Широко, довольно, как будто я сказала именно то, что он хотел услышать.

— О, я не с пустыми, — он отошел к стойке, и его пальцы пробежались по рукоятям. Я ожидала, что он возьмет такой же деревянный меч, как у Хельведа. Вместо этого он выбрал длинную палку — почти в рост человека, с утяжеленным концом.

— Это что? — спросила я.

— Это, моя дорогая, — он крутанул оружие в руке, и оно свистнуло в воздухе, — называется шест. Или посох. Или «предмет, который не подпустит тебя ко мне на расстояние твоих маленьких ножичков».

Он встал в стойку — легкую, почти танцевальную, и я вдруг поняла, что смотрела на него неправильно. В этом расслабленном теле, в этой ленивой улыбке скрывалось нечто опасное.

— Тебе будет удобно в костюме?

— Ты переживаешь за меня? Как это мило, — он наигранно сделал жест, утирающий слезу возле маски шакала.

— Ну что, воительница с деревянными мечами, — он сделал выпад, просто так, пробуя дистанцию, и конец шеста прошел в сантиметре от моего лица. Я дернулась, и он расхохотался. — Идем? Или мне позвать Хельведа, чтобы он подержал тебя за ручку?

Я взбесилась.

Шаг вперед, правый клинок пошел сверху, левый — снизу, та связка, которая заставила Хельведа отступать. Цербер даже не напрягся. Его шест метнулся, как живой — он не блокировал удары, а отводил их, играючи, почти небрежно. Дерево встретилось с деревом с сухим треском, и мои руки дернулись, теряя импульс.

— О, — протянул он, отступая на шаг, — а ты быстрая. Быстрее, чем я думал.

Я напала снова. Левая рука пошла в корпус, правая прикрывала голову. Он не принял блок — просто ушел, скользнув в сторону, и конец его шеста хлестнул по моему запястью. Больно, но терпимо. Я зашипела.

— Хельвед учил тебя правильно, — заметил он, кружа вокруг меня. Я кружилась следом, пытаясь держать дистанцию, но его шест был длиннее, всегда длиннее. — Стойка хорошая. Агрессия — отличная. Но ты слишком злая. Злость делает тебя предсказуемой.

— Заткнись! — я рубанула двумя клинками сразу, крест-накрест. Он принял удар на шест, и я почувствовала, как вибрация прошла по рукам до плеч.

— Ай-яй-яй, — покачал он головой, отталкивая меня, и я отступила на два шага, восстанавливая равновесие. — Так и до травмы недалеко. Хельвед будет недоволен. А я не хочу, чтобы он был недоволен. Он и так в последнее время ходит как туча.

Я не ответила. Вместо этого пошла в атаку, пытаясь сократить дистанцию, прорваться сквозь его длинную палку. Он двигался как танцор — плавно, легко, его шест мелькал в воздухе, создавая стену, через которую я не могла пробиться. Я бросалась вперед, он отступал, я наседала — он уходил в сторону, и каждый раз его оружие оказывалось там, где я не ждала.

— Он тебя многому учит? — спросил Цербер, парируя очередной удар. — Или только базе? Вы уже дошли до… более личного?

Я взбесилась еще больше. Удары посыпались чаще, жестче, я почти не думала — просто била, рубя, режа, пытаясь пробить его защиту. Он отступал, но в его глазах загорался огонь. Ему нравилось. Нравилось, как я злюсь, как машу клинками, как задыхаюсь, пытаясь его достать.

— А он говорит что-нибудь? — Цербер крутанул шест, отбивая сразу два удара, и я едва удержала оружие в руках. — Или вы так, молча, в тишине… сближаетесь?

— Пошел ты! — выдохнула я, бросаясь вперед с новой яростью.

Он засмеялся. От души, запрокинув голову, и в этом смехе было столько удовольствия, что я чуть не зарычала.

— Какая страсть! — воскликнул он, уходя от удара в последний момент. — Какая энергия! Хельвед, Хельвед, ты даже не представляешь, что нашел!

Я ударила снова. Он парировал. Я ударила еще раз — он ушел, и конец его шеста описал дугу, целя мне в колени. Я подпрыгнула, едва увернувшись, и поняла, что задыхаюсь. Руки начинали дрожать — от напряжения, от усталости, от того, что я билась уже полчаса, а он даже не запыхался.

— Устала? — спросил он, и в голосе прозвучало кое-что похожее на заботу. Или на издевательство. Я уже не разбирала.

— Нет, — прохрипела я, хотя грудь горела огнем.

— Врешь, — он сделал выпад, быстрый, как удар змеи, и я едва успела отбить, отшатнувшись назад. Моя спина уперлась во что-то.

Я оглянулась. Колонна. Я в углу. Он загонял меня сюда всё это время, шаг за шагом, удар за ударом, и я даже не заметила.

— О, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. Его шест опустился концом в пол, и он облокотился на него, как на трость. — Кажется, мат.

Я смотрела на него, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам, как дрожат руки, как клинки кажутся тяжелыми, словно якоря.

— Ты неплоха, — сказал Цербер, и в его голосе не было насмешки. — Правда. Для первого дня — очень неплоха. Два клинка, агрессия, напор.

— Я проиграла, — выдавила я.

— Проиграла, — согласился он. — Но достойно. Большинство моих противников валятся на пятой минуте. Ты продержалась… сколько? — он посмотрел на потолок, делая вид, что считает. — Двадцать? Тридцать? Я сбился со счета. Мне было слишком весело.

Он подошел ближе. Я сжала клинки, но он не делал угрожающих движений. Просто стоял рядом, рассматривая меня, и в его глазах крошилось что-то, чего я не смогла различить.

— Рассказывай, — сказал он, и его голос стал тише, почти доверительным. — Что между вами происходит? Он смотрит на тебя так, будто ты — единственная вещь в этой комнате, которая имеет значение. А ты на него — как кошка, которая хочет и царапнуть, и прижаться. Я прав?

Я молчала. Смотрела на него и чувствовала, как лицо заливается краской.

— Я не…

— Не ври, — перебил он мягко. — Ты проиграла. Условия были. Ты рассказываешь — я получаю тайну. Честно.

Я стиснула зубы. Он ждал, и в его ожидании не было торжества. Только любопытство. И еще кое-что — то, что заставляло меня говорить, хотя я не хотела.

— Мы… — начала я и запнулась. — Мы вчера поссорились. И я ударила его.

— Охо-хо! Надо было это видеть. А потом? — спросил он.

— А потом… — я перевела дыхание, чувствуя, как слова выходят помимо воли. — Потом он зашвырнул меня в комнату и запер. А сегодня пришел за мной, злой, не спавший, и мы…

— Помирились? — подсказал Цербер.

— Подергались, — выдохнула я. — Я напала на него. С двумя клинками. Он упал. Я оказалась сверху. И тут пришел ты.

Цербер смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом его лицо расплылось в улыбке — медленной, довольной, как у кота, который только что узнал, что у соседа сметану никто не охраняет.

— О, — сказал он. — О-о-о.

— Что «о»? — насторожилась я. Меня уже бесил этот многозначительный звук.

— Ничего. Просто… я понял, почему Хельвед в последнее время такой дерганый. — Он отступил на шаг, развернулся, но я не дала ему уйти.

— Нет, — сказала я. — Стой.

Он замер, обернулся, и в его глазах мелькнуло удивление. Я не знала, зачем его остановила. Может, потому что слова уже рвались наружу, как та кровь, которую я сдерживала слишком долго.

— Ты хочешь знать, что между нами происходит? — сказала я, сжимая клинки, словно они могли меня защитить от собственных мыслей. — Я скажу. Только не смейся.

Цербер прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди, и его лицо вдруг стало серьезным. Ни насмешки, ни игры. Только внимательный взгляд темных глаз.

— Я слушаю, — сказал он тихо.

— Он убил моих родителей, — сказала я.

Цербер не двинулся. Но что-то в его лице изменилось — неуловимо, но я заметила. Он знал. Знал с самого начала.

— Я видела это, — продолжила я, и голос мой стал жестче, потому что правда, которую я носила в себе, не терпела жалости. — Я видела, как он вошел в дом…

Цербер молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах горело кое-что темное.

— Дом загорелся, — мой голос дрогнул, но я не остановилась. — А он спас меня.

— Зачем? — спросил Цербер, и в его тоне не было любопытства. Только тяжелая, серая серьезность. — Зачем он вытащил тебя?

— Не знаю, — ответила я. — Может, ему было приказано. Может, я была частью добычи, трофеем, который нужно было доставить живым. А может… — я замолчала, чувствуя, как горло сжимается, — может, он увидел во мне то, что не мог оставить в огне.

— И что было потом?

— Потом он привез меня сюда. В Джагер. Где меня сделали подопытной, экспериментом, оружием. Но он… — я сжала клинки так, что пальцы заболели, — он не дал мне стать вещью. Он принес мне шоколад, чтобы порадовать, показал свою комнату, рассказал о себе. Он обрабатывал мои раны, следил за питанием. Он собачится со мной, потому что живая злость лучше мертвой покорности. И он никогда, никогда не трогал меня так, как трогают жертв в этом здании.

Цербер присвистнул тихо, сквозь зубы.

— И ты хочешь сказать, что после всего этого ты…

— Не знаю, что я хочу сказать, — перебила я. — Я изучаю психологию. Читала Стенберга. Теорию трех компонентов любви: близость, страсть, обязательство.

— И сколько ты насчитала? — спросил он, и в его голосе не было насмешки.

— Два, — ответила я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала. — Близость. Он знает меня лучше, чем я сама. Видел меня в самом дерьме, в слезах, в истериках, с клинком у горла. И я видела его. Не только маску надзирателя. Я видела, как он смотрит на меня, когда думает, что я сплю. Как стоит под моей дверью по ночам, когда мне снятся кошмары, и ждет, пока я перестану стонать.

Я перевела дыхание. Грудь горела, в горле стоял ком, но я уже не могла остановиться.

— Страсть… — я посмотрела Церберу прямо в глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как тело помнит тяжесть клинка и тепло его тела подо мной. — Ты сам видел, чем это кончилось сегодня. Я сидела на нем, сжимая клинок у горла, и он даже не пытался сбросить меня. Он смотрел на меня так, будто я нечто значимое. А я… я хотела не убить его. Я хотела… — я не договорила, но Цербер понял.

— Обязательства нет, — подсказал он.

— Обязательства нет, — согласилась я. — Он не обещал мне ничего. Ни свободы, ни любви, ни даже нормального отношения. Он просто… не бросает меня. Это не любовь. Я не знаю, как это назвать. Стокгольмский синдром? Болезненная привязанность? Запретный плод, до которого нельзя дотронуться? — я усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем хотелось бы. — Я хочу верить, что это что-то большее, чем просто привычка. Но не уверена. Может, я просто ищу оправдание тому, что остаюсь рядом с человеком, который разрушил мою жизнь.

Цербер смотрел на меня долго. Так долго, что я начала жалеть, что вообще открыла рот. Потом он отлепился от косяка и сделал шаг ко мне. Я напряглась, но он не приближался — просто оказался ближе, на расстоянии вытянутой руки.

— Знаешь, — сказал он, и в его голосе впервые не прозвучало ни черного юмора, ни флирта, — я знал. О родителях. Я был там. Не в доме, но знал, что он сделал. И знаешь, что я думал все эти годы?

— Что? — выдохнула я.

— Что он спятил. Что нельзя таскать за собой живое напоминание о своем преступлении, надеяться, что из этого выйдет что-то, кроме ненависти. А теперь я смотрю на тебя, слушаю, как ты говоришь о близости и страсти, и думаю: может, он не спятил. Может, знал, что делает.

— Он разрушил мою жизнь, — повторила я, но в голосе уже не осталось прежней твердости.

— Он разрушил твою старую жизнь, — поправил Цербер. — А новую — построил. Своими руками. Твердыми, кровавыми, но своими. И ты здесь. Живая. Злая. С двумя клинками в руках. И готова биться с кем угодно, даже со мной. За свободу. За новую жизнь. Но вопрос: за жизнь в одиночестве или с ним?

Я замолчала. Его слова поразили до глубины души. Мы разговаривали как старые друзья. Доверенные люди. И в кой-то веки он не был мразью.

— Ты бесишь, — сказала я.

— Это я знаю, — усмехнулся он. — Это у меня получается лучше всего.

Он сделал еще шаг, и между нами осталось всего полшага. Я чувствовала его дыхание, запах дорогого парфюма, смешанный с потом от нашего боя, и это было странно, неправильно, но я не отступала.

— Ты говоришь про теорию Стенберга, — сказал он, и его голос стал ниже, почти шепотом, — но забываешь одну вещь. Обязательство не всегда выражается словами. Иногда это просто — не уйти, когда можно уйти. Не бросить, когда проще бросить. Не убить, хотя есть за что. Он мог убить тебя сотню раз. Мог отдать другим. Мог сбежать, когда ты стала слишком невыносимой. Но он здесь. И ты здесь.

— Ты защищаешь его? — удивилась я, чувствуя, как странно, что именно Цербер, который должен был быть его врагом, говорит мне это.

— Боже упаси, — фыркнул он. — Я просто делюсь наблюдениями. Мое дело — бесить Хельведа, а не оправдывать его. Но если ты хочешь знать мое мнение… — он сделал паузу, и его улыбка стала шире, опаснее, но в глазах горело нечто живое, настоящее, — вы оба идиоты. Он — потому что не может сказать то, что очевидно. Ты — потому что пытаешься объяснить чувства через учебник по психологии, когда они должны жечь тебя изнутри так, что ты забываешь, как дышать.

Я вспыхнула. От его слов, от его близости, от того, как он смотрел — не как на приз, не как на игрушку, а как на женщину, которая стоит перед ним с двумя клинками и сердцем, разрывающимся на части.

— Это не…

— Не объясняй, — перебил он, и его голос вдруг стал мягче, и в этой мягкости проскользнуло нечто, от чего по спине пробежали мурашки. — Я понял. Два компонента есть. Третий — вопрос времени. Или глупости. Или того, как сильно вы оба будете упрямиться.

Он отступил, и я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание.

— И еще, — сказал он, разворачиваясь к выходу, — я бы на его месте давно уже сказал тебе всё, что нужно. Но он — идиот. А я — нет.

— Что ты сказал бы? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

Он обернулся. В его глазах горел огонь — не тот, который вспыхивал во время боя, а другой: глубокий, темный, от которого у меня перехватило дыхание.

— Что я не смог бы смотреть, как ты спишь в моей постели, и притворяться, что это ничего не значит. Что каждая твоя царапина — моя кровь. Что когда ты кричишь во сне, я готов убить любого, кто осмелится тебя разбудить. И что если бы я вынес тебя из огня, зная, что ты будешь ненавидеть меня всю жизнь — я бы сделал это снова. Не потому, что мне приказали. Потому что не мог иначе.

Его слова острым кончиком пера размашисто выводили линии на моем сердце. Я не знала, что и думать.

«Это признание?»

Он замолчал. Я стояла, прижимаясь спиной к колонне, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. В зале установилась такая тишина, что я слышала, как стучит его сердце — или мое, я уже не разбирала.

— Но это сказал бы я, — усмехнулся Цербер, и насмешка вернулась в его голос, но глаза оставались серьезными. — А он будет молчать. Пока ты сама не поймешь. Или пока не убьешь его. Что, впрочем, тоже вариант.

Он развернулся, сделал шаг к выходу и вдруг остановился.

Я видела его спину — напряженную, как струна. Плечи под идеальным пиджаком вздымались чаще, чем нужно, пальцы сжались в кулаки, а потом разжались. Секунда. Другая.

— Черт бы тебя побрал, — выдохнул он.

Я не успела понять, что происходит. Он развернулся — резко, стремительно, как зверь, который перестал притворяться ручным. Два шага — и он оказался передо мной. Третий — и моя спина снова впечаталась в колонну, а его руки сомкнулись на моей талии.

— Что ты… — выдохнула я, но он не дал мне договорить.

— Замолчи, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только голод. И еще кое-что, от чего у меня перехватило дыхание.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала жар его тела сквозь ткань. Его пальцы вцепились в мою талию, и он притянул меня ближе — так близко, что не осталось расстояния, не осталось воздуха.

— Ты думаешь о нем, — прошептал он, и его губы находились так близко от моего уха, что я чувствовала каждое слово, каждое дыхание. — Твоя голова полна им. Его прикосновениями. Его молчанием. Его чертовой недоступностью.

— Цербер…

— Не надо, — его голос дрогнул, и я вдруг поняла, что он не играет. Ни капли. — Я вижу. Вижу, как ты на него смотришь. Как ждешь, что он скажет хоть слово. Как таешь, когда он случайно касается тебя. А он молчит. Будет молчать всегда, потому что так устроен. Он будет любить тебя в тишине, пока вы оба не сгниете от этой тишины.

Я не могла двинуться. Не могла оттолкнуть его. Не могла дышать. Его руки обвивали мою талию, и в этом объятии не было насилия — только отчаяние: горячее, живое, так непохожее на ледяное спокойствие Хельведа.

— А я, — сказал он, и его голос стал тише, почти неслышным, — я не умею молчать. Я умею говорить. Умею кричать, если надо. Умею признавать, что хочу чего-то, даже если это глупо, даже если больно, даже если это никогда не случится.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его маска пса находилась в сантиметре от моего лица, и я видела каждую черточку под ней — острые скулы, темные глаза, расширенные зрачки, приподнятую маску на манер Хельведа и губы, приоткрытые в полуулыбке, которая не выражала насмешки. Она была вопросом.

— Я не причиню тебе боли, — сказал он, и в его тоне не было клятвы — только правда, простая и тяжелая. — Я не буду запирать тебя в комнате, когда ты меня бесишь. Не буду молчать, глядя, как ты сходишь с ума от неизвестности. Не буду делать вид, что ты для меня ничего не значишь, когда на самом деле…

Он замолчал. Его пальцы скользнули по моей спине, замерли на талии, и я чувствовала, как они дрожат — едва заметно, но дрожат.

— Я не стану делать вид, — повторил он. — Никогда.

Я смотрела в его глаза и не знала, что сказать. Внутри всё перевернулось — злость, смущение, что-то темное и горячее, что я отказывалась называть. Но он не требовал ответа. Просто смотрел, ждал и дышал так, будто от моего следующего слова зависела его жизнь.

— Цербер, — прошептала я, и мой голос дрожал, — ты не можешь… мы не можем…

— Могу, — сказал он. — Могу хотеть. Могу говорить. Могу стоять здесь, держать тебя и не притворяться, что мне всё равно. А ты… ты можешь оттолкнуть меня. Сейчас. Или через минуту. Или никогда. Но я хотя бы скажу.

Его рука поднялась, пальцы коснулись моего лица — осторожно, как будто я могла разбиться. Он убрал прядь волос, упавшую на глаза, и его пальцы задержались на щеке.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я мог бы быть тем, кто не делает больно. Мог бы быть тем, кто говорит тебе то, что ты хочешь слышать. Не потому, что это удобно, а потому что это правда. Я мог бы быть… другим.

— Ты не можешь стать им, — выдохнула я, и в голосе прорезалась горечь. — Он — это он. Ты — это ты.

— Я знаю, — ответил Цербер, и в его глазах мелькнуло кое-что, похожее на боль. — Знаю. Но если ты когда-нибудь устанешь ждать человека, который не умеет говорить… — он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха, — я буду здесь. Не заменой. Не тенью. Просто тем, кто не боится сказать, что видит тебя. Настоящую. И не хочет ничего, кроме как смотреть.

Его объятие сжалось — не больно, но крепко, как будто он хотел запомнить этот момент, как будто знал, что больше это не повторится. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его сердце — бешеное, сбившееся, и где-то глубоко, под слоем ненависти к этому наглому коту, разгоралось нечто, что я отказывалась называть.

— Ты… — начала я.

— Знаю, — он отстранился, и на его лице снова появилась та самая кошачья улыбка, но глаза оставались серьезными. — Я слишком много говорю. Это мое проклятие. И мое преимущество.