Цитаты из книги «Обладать», страница 26

Научным руководителем был Джеймс Аспидс, работая под началом которого можно было охладеть к любой теме.

When Odin, disguised as the Wanderer, Gangrader, in my Poem, asks the Giant Wafthrudnir what was the word whispered by the Father of the gods in the ear of his dead son, Baldur, on his funeral pyre - the young man I was - most devoutly - meant the word to be - Resurrection. And he, that young poet, who is and is not myself, saw no difficulty in supposing that the dead Norse God of Light might prefigure - or figure - the dead Son of the God Who is the Father of Christendom. But, as you perceived, this is a two-handed engine, a slicing weapon that cuts both ways, this of figuration - to say that the Truth of the Tale is in the meaning, that the Tale but symbolises an eternal verity, is one step on the road to the parity of all tales… And the existence of the same Truths in all Religions is a great argument both for and against the paramount Truthfulness of One.

The City of Is, the reverse of Par-is, the towers in the water not the air, the drowned roses and flying fish and other paradoxical elementals - you see - I come to know you - I shall feel my way into your thought - as a hand into a glove - to steal your own metaphor and torture it cruelly. But if you wish - you may keep your gloves clean and scented and folded away - you may - only write to me, write to me, I love to see the hop and skip and sudden starts of your ink…

A disputatious look crossed Maud's face, but all she said was

"And you? Why do you work on Ash?"

"My mother liked him. She read English. I grew up on his idea of Sir Walter Ralegh, and his Agincourt poem and OfFa on the Dyke. And then Ragnarôk. " He hesitated. "They were what stayed alive, when I'd been taught and examined everything else."

Maud smiled then. "Exactly. That's it. What could survive our education."

Дело в том, любезная мисс Ла Мотт, что мир, где мы живём – это старый мир, мир утомлённый – мир, который наслаивал и наслаивал теории и наблюдения, покуда истины, так, должно быть, легко постигавшиеся на вешней заре человечества – снизошедшие на юного Плотина, на вдохновенного Иоанна Богослова на Патмосе – не помрачились, не сделались в наши дни палимпсестом поверх палимпсеста, покуда их ясность не скрылась под плотным роговым наростом...

Поверь, в прочном воске упрямой моей памяти оттиснуто каждое слово, написанное и произнесённое – и не только слова. Запечатлелась, заметь, каждая мелочь, всё до тонкостей. Сожжёшь письма – они до конца дней моих обретут посмертное существование у меня в памяти, подобно тому как сетчатка глаза, следящего падение ракеты, удерживает светлый след по её угасании. Я не верю, что ты сожжёшь их. Я не верю, что ты их не сожжёшь.

Мод захотелось услышать свой собственный голос, вернее, услышать, как ее голос собственный голос говорит что-нибудь ясное, рассудительное.

Относиться к себе серьезно - еще не самый страшный порок.

"Такая участь постигала большинство его писаний. Мысли укладывались на бумагу, затем обезличивались и наконец удалялись вовсе. Раздумья о том, вымарывать или нет, занимали львиную долю времени. Решение обычно принималось в пользу вычёркивания."

Скорбение призвано исполнить совершенно особую психическую задачу: его назначение в том, чтобы отделить воспоминания и надежды живых от покойного. Когда это достигнуто, душевная боль уменьшается, а с нею заодно раскаяние и чувство вины.