Читать книгу: «Номад»

ПРОЛОГ

Жизнь не вернешь, вольному – воля.

Только пройдешь снова вдоль поля,

Там, где ты рос – тяжкая доля —

Видеть погост возле берез.

Привкус вины в горьком застолье,

А для луны в небе раздолье.

Ветер сырой стонет в подворье,

Вслед за тобой, вслед за тобой.

Александр Шаганов "Вольному – воля"

Все уже разошлись, а Феникс всё стоял над свежей могилой, одну руку положив на памятник, а другой прижимая к сердцу шлем.

Как раненый боец инстинктивно пытается зажать рану и остановить вытекающую из себя жизнь.

На похороны пришли всего несколько старых в буквальном смысле слова коллег и друзей матери, кто ещё мог ходить – ни одному и ни одной из них меньше восьмидесяти не было.

На Феникса они старались даже не смотреть. Феникс на них – тоже.

Он даже не притронулся к алкоголю все эти три дня. Именно тогда он с пронзительной ясностью понял, что теперь остался в этом мире совсем один.

Как будто мир стал слишком большим для него одного и навис над ним, как танк противника над бруствером окопа.

Пришёл с войны – и снова оказался на войне.

Только здесь убивают не пулей, а равнодушием.

Феникс вспомнил одну знакомую – просто знакомую, дочь маминой подруги, которая иногда приходила поболтать со старушкой и помочь ей по хозяйству. Однажды она сказала ему:

– Ты всегда уходил так, будто не собираешься возвращаться.

А он и правда не собирался. Но и не собирался не возвращаться. Просто ехал – и всё.

Мотоцикл ждал у ограды, как верный конь.

Не новая игрушка для богатых, из салона авторизованного дилера. Не выставочный кастом, которые ездят только по площадке, а от шоу до шоу перемещаются в трейлере.

Просто свой – "Харли-Дэвидсон Пэнхед" 1964 года, собственноручно восстановленный из хлама.

На баке царапина, похожая на кривую линию жизни. Он когда-то хотел её закрасить, потом передумал: пусть будет, как есть.

В жизни и так слишком много закрашенного.

Феникс привычно проверил нейтраль, включил зажигание, открыл топливный кран, прикрыл воздушную заслонку и резко ударил по кикстартеру, добавив немного газа.

Мотор кашлянул, будто тоже не был уверен, надо ли ему сегодня жить. Потом ровно затарахтел – не закашлял по-стариковски, а заговорил насыщенным голосом ветерана многих конфликтов, ещё твёрдо стоящего в строю.

Феникс натянул перчатки. Старые, истёртые, пахнущие бензином и дождём – но ухоженные, и сидящие как вторая кожа.

– Ну что, брат, – сказал он мотоциклу, – пора. Дорога нас заждалась.

Шоссе на выезд из города раскрылось, как длинная резаная рана.

Там, где заканчиваются дома, начинается правда. Без вывесок, без обещаний, без музыки.

Он прибавил газу не сразу – сначала дал себе привыкнуть к движению. Ветер ударил в лицо— холодно и деловито, как сержант военной полиции.

Феникс усмехнулся: вот он, единственный честный собеседник.

Километры начали складываться, как чётки.

Он ехал не "куда".

Он ехал "откуда".

От квартиры с запахом госпиталя.

От телефонных разговоров, где каждая пауза тяжелее слов.

От собственного отражения в зеркале, которое всё чаще выглядело старше него.

Вскоре пришла та самая пустота, ради которой всё и затевалось. Не страшная – ровная, как дыхание спящего.

В такие моменты Феникс почти верил, что можно начать сначала. Не исправить, не искупить – просто жить дальше, не оглядываясь на прошлое.

На обочине мелькнул указатель с облезлыми буквами.

Он не стал читать. Названия – это ловушки. Дороге всё равно, как её зовут.

Мотор тянул ровно.

Солнце поднялось чуть выше, будто решило стать кратковременным попутчиком.

Феникс подумал, что дорога похожа на женщину. Пока ты к ней хоть как, но вкладываешь душу – она терпит. Стоит начать требовать – и всё испортишь.

Впереди была длинная прямая, и он впервые за утро позволил себе улыбнуться.

Иногда этого достаточно:

Просто ехать.

Ничего не знать.

И не врать самому себе, что знаешь.

ДОРОГА

И то, что было, набело откроется потом.

Мой рок-н-ролл – это не цель и даже не средство.

Не новое, а заново, один и об одном.

Дорога – мой дом, и для любви это не место.

Михаил Карасёв "Мой рок-н-ролл"

Заправка на выезде из города казалась почти заброшенной. Старая фура с торчащими из окна кабины босыми ногами хозяина, полуразвалившийся пикап без бампера – и ветер, гоняющий неприбранный мусор.

Феникс остановился, слез, провёл ладонью по баку – как по шее живого существа.

– Нормальный ход, старик, – пробормотал он мотоциклу, – Уж в ком, а в тебе мне сомневаться не приходится.

И уже на ходу:

– Переживём и это. Может быть.

Внутри пахло пережжённым кофе и дешёвым ароматизатором "морской бриз", который к морю имел такое же отношение, как он – к тихой жизни.

За стойкой сидела девушка. Лет двадцать с небольшим. Усталая, но с тем особым огоньком, который ещё не погас от ночных смен.

Она подняла глаза.

– Полный?

– Полный, – ответил он.

И вдруг понял, что впервые за три дня кто-то смотрит на него как на человека, а не как на чужое горе.

Она кивнула в сторону кофемашины:

– Кофе за счёт заведения. Вид у вас… такой.

– Какой?

– Будто вы откуда-то уехали и не знаете – откуда именно. И куда едете.

Феникс усмехнулся уголком рта.

– Точно.

Он взял бумажный стакан, отхлебнул и почувствовал, как горячая горечь проходит сквозь тело, как слабый ток.

Девушка смотрела на него внимательно – слишком внимательно для случайной заправки.

– Далеко едете?

– Куда глаза глядят.

Она кивнула.

–Туда многие едут.

Вдруг прямо перед входом затормозил чёрный БМВ – настолько грязный и обшарпанный, что марку можно было угадать разве что по привычке. Такие машины любят малолетние гопники: купить за копейки, навесить понтов – и казаться крутыми хотя бы самим себе.

Выгрузившаяся из салона парочка полностью этой картине соответствовала.

Они ввалились в павильон шумно, по-хозяйски, будто уже решили, что всё здесь принадлежит им.

– Эй, коза! Привет! Как дела? – заорал тот, что вошёл первым.

И тут же достал из кармана дешёвую выкидуху. Лезвие щёлкнуло – громко, показательно.

Второй, не теряя времени, полез в холодильник за пивом.

Феникс мельком взглянул на нож – и на то, как этот баклан его держит. Сразу стало ясно: не опасность, а цирк. На лице сама собой появилась презрительная усмешка.

– Чё, смешно, да? – взвился гопник, – Чё тебе смешно, фраер?

– С тебя смешно, клоун, – спокойно ответил Феникс, даже не глядя на него, таким усталым и ленивым голосом, каким говорят люди, которым одинаково просто и кофе допить, и вырвать нож двумя пальцами, а потом этим же ножом объяснить, кто тут неправ. Причём одновременно.

Он сделал глоток и добавил:

– Ты что это вытащил и как держишь? Выбрось каку – сам порежешься. И валите отсюда оба, пока своими ногами ходите.

Гопник будто в бетонную стену уткнулся. С лица слетела вся бравада, остался один плохо спрятанный страх.

– Ладно, самокатчик… я тебя запомнил, – пробормотал он, пряча нож, – Увидимся.

И попятился к выходу почти бегом. Напарник отскочил от холодильника, уронил бутылку на пол и рванул следом.

Они прыгнули в свой рыдван и сорвались с места так, что любой стритрейсер бы позавидовал.

Феникс усмехнулся и повернулся к девушке за стойкой, которая всё это время стояла, будто дышать боялась.

– Веселятся детишки. Наверняка и в армии не были. Там бы быстро объяснили, где у ножа ручка.

– А ты… служил? – спросила она, приходя в себя.

– Было дело, – коротко ответил Феникс, – Да ну её, прошлое. Дай лучше пива, лагера. Одну. Я на чоппере – мне хватит.

– Тебя как зовут, байкер? Харли Дэвидсон?

– Это его так зовут. А меня – Феникс.

– Это имя или кличка?

– Имя.

– Интересно, кто так тебя назвал – папа или мама?

– Жизнь.

– Философ ты, я смотрю.

– Нет. Номад.

– Бродяги – все философы. Особенно, когда выпьют.

– А что, много здесь таких проезжает?

– Каждый первый, кому потрепаться охота. И познакомиться. И сразу в койку. Фильмов насмотрелись, что девушки на заправках дают сами и сразу.

– Я порно не смотрю. А тебя как зовут?

– Кэт.

– Это имя или кличка?

– Сам догадайся.

– А зачем?

– Ты всегда такой пофигист?

– Конечно. У тебя смена когда заканчивается?

– А хоть сейчас закрою лавочку. Пошли ко мне. Там сзади пристройка, я там и живу. Ничего особенного, но жить можно.

– Я только коня заправлю.

– Заливай сколько влезет.

Не было ни красивых сцен, ни красивых слов – просто два человека, которым стало теплее рядом, чем поодиночке.

Он не обещал ничего.

Она уже начала обещать за двоих.

СНОВА ДОРОГА

Не стальная игла, а грусть

Мне пробила сегодня грудь.

Оттолкнусь от земли и в путь,

Не забудь меня, не забудь…

Говоришь: "Подожди, вот-вот

Солнце на небе да взойдет".

Только если еще оно?

Да не все ли, не все ли равно.

Как случилось, что мир остыл,

Мир теней и дорог пустых?

Жаль не светит в пути звезда.

Нарисована, что ли? Да.

Эдмунд Шклярский "Игла"

Феникс проснулся от запаха жареной яичницы и дешёвого кофе.

Комната – действительно "ничего особенного": узкая кровать, старый телевизор и запах дешёвой бытовой химии, косметики и чужой жизни. Но в этом было что-то человеческое – не гостиничная безличность, а обычный беспорядок живого человека.

Кэт ходила по комнате в его балахоне, слишком большом для неё, и выглядела так, будто они прожили вместе минимум полгода.

– Я тебе бутербродов в дорогу сделала, – сказала она, – И термос налила.

– Спасибо.

Он сел на край кровати и вдруг почувствовал то, что всегда появлялось утром после случайных ночей – лёгкую, почти незаметную тесноту. Как будто воздух стал меньше.

Кэт поставила на стол сковороду и, не глядя, сказала:

– Знаешь, я могла бы уехать отсюда. С тобой.

Феникс замер с кружкой в руке.

– Куда?

– Да хоть куда. Я устала тут гнить. А ты… ты же не из тех, кто сидит на одном месте.

Он молчал.

В её голосе уже не было вчерашней простоты. Там звучала надежда – опасная штука. С ней либо соглашаются, либо бегут.

– Кэт, – осторожно начал он, – я не тот, с кем строят планы.

– Все так говорят, – отрезала она, – А потом живут нормально.

– Я не умею нормально.

Она обиделась сразу, по-детски.

– То есть переспать – умеешь, а остальное нет?

Феникс вздохнул.

Вот оно. Утро после ночи всегда задаёт одни и те же вопросы.

– Не в этом дело.

– А в чём?

Он посмотрел в окно, где стоял "Харли"– как терпеливый зверь.

– В том, что я всё равно уеду.

Кэт с резким стуком поставила кружку на стол.

– Значит, просто попользовался и поехал?

– Нет, – тихо сказал он, – Просто я не умею оставаться.

Между ними повисло то самое молчание, после которого люди либо становятся ближе, либо навсегда расходятся.

Он уехал через полчаса.

Кэт стояла у дверей павильона, скрестив руки на груди, и смотрела так, будто уже видела их общую жизнь – дом с садиком, детей с простыми именами, семейный ужин после смены.

Феникс завёл двигатель и почувствовал знакомую лёгкость. И одновременно – укол стыда.

– Береги себя, – сказал он.

– А ты возвращайся, – ответила она упрямо.

Он кивнул – и оба поняли, что это просто вежливость.

"Пэнхед" вынес его на трассу, и ветер сразу сдул чужие запахи, слова и взгляды.

ЗАПРАВКА

Если ты пьёшь с ворами – опасайся за свой кошелёк.

Если ты ходишь по грязной дороге – ты не можешь не выпачкать ног.

Если ты выдернешь волосы – ты их не вставишь назад.

И твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад.

Илья Кормильцев "Тутанхамон"

Когда Феникс не водил ещё ничего, кроме детского трёхколёсного велосипеда, это была обыкновенная автозаправочная станция. Просто одна из сотен, какие лепились и лепятся вдоль оживлённой магистрали, по которой он сейчас удалялся от родного города, с которым его отныне ничто не связывало, в направлении столицы.

Это место так все водители – и байкеры, и дальнобойщики, и просто автолюбители – так всегда и называли: "Заправка".

Только теперь это краткое и выразительное шофёрское словечко сияло гигантской вывеской на всю окрестность, днём и ночью в любую погоду.

Из ничем не примечательной заправки вырос целый придорожный мир –маленькая Вселенная людей дороги. Круглые сутки здесь можно было получить всё, что шофёрской душе угодно: горючее во все баки под пробку, ремонт вплоть до капитального, стол, койку или номер в мотеле, врача и даже живую грелку в постель.

Вот и сейчас на площадке теснилась целая автоколонна грузовиков всех мастей, а в кафе гудела горячими речами и дымила дешёвыми сигаретами целая толпа дальнобойщиков.

По неписаному закону дороги Феникс первым делом задал коню корма, под самую горловину. Затем припарковался на площадке для мотоциклов – байкеры здесь были не менее частыми гостями, чем тракеры – которая в этот полуденный час была пустой. День был будний, а в такой день и в такое время почти байкеры либо уже на работе, либо ещё отсыпаются после ночных перегонов и гульбищ.

Он вошёл в бар уверенно, как к себе домой. За почти шесть лет его отсутствия не изменилось ровным счётом ничего.

Но у Феникса не было никакого настроения предаваться ностальгии. Сейчас он всё – кроме "Пэнхеда", конечно – отдал бы за устройство для стирания памяти. Но такие устройства бывают только в фантастических романах, а вот вещества для той же цели стояли на полках за спиной бармена целыми батареями.

Феникс тяжело взгромоздился на высокий стул, опёршись локтями на стойку.

Подошёл бармен и вопросительно уставился на нового посетителя.

– Водки, – сказал Феникс, не тратя слов, – фляжку.

– Большую? – уточнил бармен в той же манере.

Тракеры и байкеры иногда делали такой заказ, вслед за которым брали комнату и там проводили следующие сутки безвылазно.

– Среднюю, – ответил Феникс. Вытащил потёртый кожаный кисет и стал сворачивать самокрутку.

Подошёл пожилой тракер с обветренным и запылённым, как старая дорога, лицом, и спросил без лишних церемоний, как здесь всегда было негласно принято:

– Откуда едешь?

– С кладбища, – бросил Феникс, не поворачиваясь и почти не разжимая сжатых в тонкую линию губ.

Прозвучало грубо, почти и как "отвали", но Фениксу сейчас было абсолютно не до манер – даже перед людьми дороги, по сути такими же, как и он сам.

И добавил уже нормальным своим голосом, низким и хрипловатым, прикуривая от бензиновой "Зиппо":

– Мать умерла. Сегодня похоронил.

Дальнобойщик уже набрал воздуха, чтобы высказать наглому парню всё, что он думает о том, как того родители воспитали в детстве, но тут же осёкся.

Вид у Феникса был такой, будто он держится на ногах не благодаря, а вопреки.

Сразу повисло неловкое молчание. Наконец шофёр смущённо кашлянул и неловко сказал:

– Извини, брат.

Феникс ничего не ответил и даже не повернул головы, затягиваясь крепким датским табаком "звар".

Бармен поставил на стойку фляжку водки на треть литра и привычным движением свернул пробку.

Феникс сделал огромный глоток прямо из горлышка. Поморщился, вытер усы кулаком, пятернёй расчесал бороду.

Тракер покачал головой, вздохнул, повернулся и ушёл к своим.

Феникс долго сидел как каменная статуя, только прикладываясь то к бутылке, то к цигарке. К нему больше никто не подходил и даже рядом старались не задерживаться.

Допив водку, Феникс вдавил окурок в пепельницу, бросил на стойку купюру – с явным перебором – и пошёл к выходу.

Бармен проводил его взглядом, каким часовой с вышки провожает приговорённого, которого конвой ведёт к стенке.

Феникс оседлал "Пэнхед", даже не надевая шлема – тот остался под сеткой на крыле. Вещей у него с собой не было вообще никаких – только то, что на ремне и в карманах.

"Харли" медленно вырулил на дорогу, ведущую к большому городу.

К следующей жизни.

Или окончательной смерти.

Феникс и без всякого алкоголя уже не чувствовал себя живым.

ТРАССА В НИКУДА

Ветви старых дорог

Хлещут тебя по лицу.

Нас гоняет по свету ветер и рок.

Золотая листва, полыхая огнём,

Вместе с верностью рвётся к концу.

Лишь ночной чернозём,

Чернозём, да в небе звезда.

Юрий Шевчук "Ты не один"

Ночь. Шоссе. Пустота. Ни машины. Редкость для столь значительной магистрали.

Фонари мерцали так, будто сами сомневались, нужно ли им гореть.

Феникс ехал слишком быстро для человека, который не знает, куда едет.

"Харли" тянул вперёд с тяжёлым, низким рыком – не злым, а упрямым, как старый пёс, который всё равно пойдёт за хозяином, даже если тот ведёт его в никуда.

В голове стоял алкогольный туман. Не пьяное веселье – вязкая мутная плёнка, из-за которой дорога казалась не прямой, а слегка изогнутой, будто ею кто-то дышал.

Каждая неровность говорила одно и то же:

"Сбавь".

Он не сбавлял.

Ветер трепал капюшон, смешивая запах бензина, холодной сырости и чего-то ещё – может, собственной усталости.

Иногда ему мерещились лица в тенях на обочине, но это было привычно: ночь любит играть с теми, кто едет один.

Где-то впереди мигал одинокий фонарь. Или не мигал – просто так казалось глазам, перегруженным дорогой.

Промелькнули какие-то строения, похожие на останки заброшенной фермы.

Шоссе вдруг выпрямилось, как натянутая струна, и новый отрезок асфальта будто выстрелил под колесо.

Фонарь вырос, распался на россыпь мелких огней – и из темноты вынырнула ядовито-неоновая вывеска:

HIGHWAY INN

"Кафе", – подумал Феникс и вдруг ощутил смертельную усталость. Не ту, от которой хочется спать, а ту, от которой хочется просто лечь и перестать быть собой.

Кофе. Много кофе. Больше, чем влезает в собственноручно разваренный бензобак.

Не сбавляя скорости, он повернул туда, где, как ему показалось, был съезд к стоянке.

Асфальт потемнел, сузился, превратился в короткий коридор между светом и тьмой.

И тут сбоку надвинулась тень – тяжёлая, лакированная, с хищным отблеском фар.

Удара он не почувствовал.

Просто погас свет.

ИНЕССА

Если бы ты знал эту женщину —

Ты бы не стал пить с ворами,

Ты бы не стал ходить по грязи и разбрасываться волосами.

Илья Кормильцев "Тутанхамон"

Инесса ахнула, как будто удар пришёлся по ней самой, а не по этому невесть откуда взявшемуся мотоциклисту.

Шок прошил её молнией. Но оцепенение длилось секунду – дальше включилось то, чему её научили годы сцены: сначала дыхание, потом мысли.

"Вот так прежний мир и рушится, – мелькнуло у неё, – за доли секунды. Как этот человек под моим бампером".

Она стиснула руль, чувствуя, как дрожат пальцы.

"Всего-то заехала размять ноги и выпить кофе по пути с гастролей. И почему я не поехала автобусом, вместе со всеми? Нет ведь, захотелось в звезду поиграть! Вот и зазвездилась!" – в сердцах выругала он сама себя.

Однако руганью делу не поможешь.

Инесса отстегнула ремень – нарочито медленно, будто от этой медлительности что-то ещё могло исправиться, – и вышла из машины.

Мотоцикл лежал придавленный передком "Ягуара" почти весь, только высокий чопперный руль торчал как рога антилопы, которую настоящий живой ягуар заломал и сейчас будет пожирать.

А водитель лежал на асфальте тёмной кучей.

Без звуков. Без движения.

В дрожащем свете фонарей и мотельной вывески он выглядел не человеком – скорее мешком, который выпал из кузова мусоровоза.

Инесса подошла ближе и склонилась над сбитым.

Он лежал наполовину на боку, наполовину ничком, чуть скорчившись. И от него за метр разило как от опускающегося шофёра, который ушёл из дома и уже неделю ночует то в гараже, то в кабине, подливая в себя дешёвый алкоголь между рейсами.

"Ещё и пьяный!" – скривилась Инесса от запаха, – "И ведь никто не посмотрит, что он сам нетрезвый был и выскочил под колёса невесть откуда! Начнётся разбирательство, и как всегда – кто сбил, тот и виноват!"

В голове мгновенно выстроилась целая бухгалтерия катастроф: полиция, протоколы, журналисты, дирекция филармонии, совет попечителей, родительские глаза, дочь с её вечными "мам, всё нормально".

И где она потом будет играть? В переходе метро?

"А вдруг я его убила!"

Инесса неуверенно прикоснулась к лежащему.

Грубая джинсовая куртка, видавшая, наверное, пробег не меньше длины экватора. Под ней – балахон, капюшон на голове. Вся экипировка из той породы вещей, которые ни один секонд-хэнд уже не возьмёт. Выбивались из общего стиля только сапоги-чопперсы – явно ручной работы, не раз чиненные и перекрашенные, но ухоженные.

Всё это Инесса отметила автоматически, чисто по-женски, даже в панике.

И тут мотоциклист едва заметно пошевелился – будто кто-то внутри этого тёмного мешка вдруг вспомнил, что ещё жив.

У Инессы мгновенно отлегло от сердца.

"Слава Богу, хоть живой!"

Мужчина заворочался и попытался подняться. Кое-как встал на колени – и замер, будто прислушиваясь к себе.

– Эй…, – неуверенно позвала Инесса, – Ты как?

Сбитый чуть слышно застонал и стал ощупывать себя под курткой – медленно, сосредоточенно, будто проверял, весь ли он ещё здесь.

Инесса молчала. У неё было странное ощущение: словно на глазах ожил покойник, и любой лишний звук может вернуть его обратно – туда, откуда не возвращаются.

Наконец мотоциклист поднялся на ноги, тяжело шатаясь. Взгляд у него был мутный, расфокусированный – действительно как у человека, которого только что вытащили с того света и который ещё не понимает, в каком именно мире оказался.

Он огляделся – не испуганно, а скорее растерянно, будто искал что-то важное, без чего нельзя продолжать жить.

Когда его глаза нашли мотоцикл, взгляд прояснился. В нём мелькнуло облегчение – короткое, почти незаметное. Даже плечи выпрямились, как у солдата, которому вернули оружие.

И только тогда он в первый раз увидел Инессу.

Их глаза встретились.

"Байкер", – сразу подумала Инесса, – "Именно байкер".

Перед ней стоял мужчина лет тридцати с небольшим – из тех, кого жизнь старит раньше времени, как ловкий мастер нарочно состаривает новодельную икону, выдавая её за древнюю.

На тех мотоциклистов, которых она знала прежде, он был похож не более, чем у Киплинга волк Акела – на красных собак.

Те, что ей встречались, делились на два вида. Одни – городские жлобы, для которых мотоцикл был просто громкой игрушкой: погонять, сфотографироваться, напиться, подраться. Другие – жирные офисные коты, "бойцы выходного дня", выезжавшие на своих псевдокастомах к юбилею фирмы не иначе как в сопровождении джипа с охраной. И те и другие знали про свой мотоцикл ровно столько, сколько написано на баке, а дальше заправки лезть не хотели – да и не сумели бы.

Этот был другой.

Хоть и пьяный – но не запойный.

Хоть и в потёртой джинсе и видавших жизнь чопперсах – но не бродяга со свалки.

Ни единого "культового" лейбла, ни клубных нашивок – ничего, чем обычно кричат о своей принадлежности.

И глаза…

Странные глаза.

Будто в них прожито целое столетие – не сытое и стерильное, а какое-то жёсткое, кочевое, с ветром и гарью.

Несколько секунд байкер просто смотрел на Инессу, как человек, который ещё не понял, в каком мире находится.

Потом резко отвернулся, без единого слова, и принялся вытаскивать мотоцикл из-под "Ягуара".

Инессу даже слегка покоробило – словно его каждый день вот так сбивают, и он давно привык.

Но сильнее задело другое: он её просто не заметил.

Впервые с раннего подросткового возраста, когда она только начала осознавать свою привлекательность, на неё посмотрели не как на женщину – а как на случайную помеху движению.

Инесса решительно шагнула вперёд и, уже без прежней робости, резко взяла его за плечо.

– Эй, байкер! – нарочито грубоватым тоном сказала Инесса – тем самым, которым пользовалась только тогда, когда приходилось отшивать чрезмерно назойливых поклонников, – Ты куда это собрался? Поцарапал мне машину и убегать? И вообще – тебя кто учил так ездить? Да ещё и бухим в сопли?

Байкер словно не слышал её, вытаскивая своего "железного коня" из объятий "дикой кошки".

– Слышь, ты! Я с тобой разговариваю! – уже без всякой игры вспыхнула Инесса, – Ты что, не только глаза, но и уши пропил? Я к тебе обращаюсь!

Тот наконец выволок мотоцикл на свет и покатил его в сторону пустой мотельной стоянки – по-прежнему так, будто Инессы рядом просто не существовало.

Терпение её лопнуло окончательно. Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать целый фонтан изысканной консерваторской матерщины – как вдруг байкер покачнулся, захрипел и рухнул на колени.

Его резко вырвало прямо на асфальт. В воздухе резко запахло кабацким сортиром.

Мотоцикл, лишившись опоры, тяжело повалился в противоположную сторону.

От запланированного многоэтажного дома ругани у Инессы осталось одно короткое словцо – и то едва слышно, на выдохе.

Она растерялась.

Настолько беспомощным он выглядел сейчас.

И всё же – где-то на уровне инстинкта – она отметила: так держатся только люди, у которых вместо позвоночника титановый стержень.

"А вдруг он сейчас помрёт?" – мелькнула мысль, – "У него же точно сотрясение… И всё равно виновата буду я. Камеры же везде…"

Инесса подошла ближе.

Байкер уже поднялся с колен. Отряхнулся. Вытащил из заднего кармана старую бандану и начал вытирать лицо.

Кое-как обтёрся, провёл пятернёй по усам и бороде, вытер руки – и с отвращением отбросил испачканную ткань.

Повернулся.

И только теперь внимательно посмотрел на Инессу.

А она – на него.

Уже без малейшего желания скандалить. Даже из-за поцарапанного бампера.

Между ними повисла странная, вязкая тишина.

С шоссе тянуло холодом. Прошла фура – с тяжёлым гулом, будто из другого мира. Неоновая вывеска мотеля тихо потрескивала, мигала, снова загоралась.

Феникс дышал глубоко и медленно – как человек, который проверяет, всё ли внутри на месте.

Инесса вдруг заметила, что они стоят слишком близко. Ближе, чем должны стоять два совершенно чужих человека после аварии.

Она даже услышала запах – бензин, водка, металл, табак… и что-то ещё, тёплое, человеческое.

Он смотрел прямо на неё.

Не в лицо – глубже. Как будто проверял, настоящая ли она.

Инесса вдруг поймала себя на мысли, что уже давно не стояла так близко к мужчине.

Феникс вдохнул – медленно набрал воздуху, как будто хотел сказать что-то важное, но боялся всё сразу испортить – и вдруг у него перед глазами всё поплыло. Асфальт поднялся, вздыбился и ударил его в лицо. Свет Вселенной снова погас.

Инесса вскрикнула и отшатнулась.

Сейчас она испугалась едва ли не больше, чем тогда, когда сбила этого неизвестно откуда вынырнувшего пьяного на мотоцикле. И уже не за себя.

– Да что это вообще такое… – выдохнула Инесса.

Мало осознавая, что она вообще делает, она схватила Феникса под мышки, сцепив руки в замок на груди – как когда-то учили на курсах первой помощи при автошколе – и потащила к своей машине.

Понимала она в этот момент только одно – что бросить его уже не может.

НОВЫЙ СВЕТ

Шелест ночью, шелест днём – разный.

Лист – зелёный, жёлтый и красный —

Из лесу по ветру летят, засыпая меня.

Я кричу им: "Постой! Я живой!"

Шелест ночью, шелест днём, краски —

Листья, как волшебные сказки,

Медленно, но верно летят, умирая в пути.

Возрождения жди, возрождения жди.

Григорий Лепс "Шелест"

– Феникс…Феникс, ты меня слышишь? Не уходи, слышишь..Вернись!..О, Господи, заморгал наконец-то! Беда ты ходячая! И везде лезущая! Как в песне этого твоего…как его…: мышленье в ём не развито и вечно с ним ЧП! Я уже все твои пластинки выучила! Ещё один такой же растёт! Ну куда ты полез? Что ты забыл в погребе у бабушки? Правильно она тебя на печке с кошкой и журналами держит. Помощничек выискался! Вот скажет доктор "он у вас только моргать теперь сможет" – куда мне с тобой? Мало мне первого, из окна выпал, полгода из-под него горшки таскала, так и помер …а теперь и второй в погреб свалился…Парашютисты чёртовы…

Феникс открыл глаза.

Сначала вернулась тяжесть.

Голова будто наполнена мокрым песком.

Во рту – металлический привкус.

Потом начала складываться картинка.

Мягкий шум двигателя.

Лёгкое покачивание.

Снова дорога.

Только теперь его окружала не велюровая обивка почти антикварной машины – отцовской гордости, мать перетягивала своими руками – а кожаный салон современного автомобиля премиум-класса. Плотный, дорогой, чужой.

И голос.

Раздражённый женский голос.

Чем-то похожий на мамин – той же интонацией усталой заботы, – но моложе, жёстче, сдержаннее. И говорила она уже не ему – как будто просто вслух, чтобы не молчать:

– Чёрт, свалился на мою голову… У него точно сотрясение, если там вообще есть чему сотрясаться…Если не похуже…Заблевал мне полмашины… Пьяный как скотина… Ненавижу байкеров…

Короткая пауза. Стук поворотника.

– И куда мне с ним теперь… без документов наверяка…и сто процентов с историей…Не удивлюсь, если вообще нелегал …или беглый…

Она шумно выдохнула.

– Ни одна больница не примет…

Ещё пауза. Длиннее.

– Домой везти придётся…

Феникс застонал, с трудом сел и тут же сморщился от резкой боли -в левый бок как заточку вонзили.

"Ребро сломал…"

Болела голова, ныли локоть и колено – но вполне терпимо – значит, больше ничего не сломано.

– Очухался наконец-то! – сказала женщина за рулём.

Феникс пригляделся. Слово "леди" к этой женщине подходило как нельзя лучше.

Она продолжала:

– Ты вообще откуда взялся?

– С того конца магистрали, – ответил Феникс не своим голосом.

– Естественно, – усмехнулась она, – откуда ещё такие берутся. Про вас, приморских, пословицы ходят.

– Знаю, – сказал Феникс уже нормальным голосом, приходя в себя и понимая, что он каким-то чудесным образом жив.

И он вдруг понял – всё. Та жизнь закончилась. А следующая начинается прямо сейчас и будет совершенно ни на что ранее пройденное не похожей.

– Я Феникс.

– Я вижу. Прямо на глазах возродился, – с иронией сказала Инесса.

И сразу уточнила, чуть внимательнее:

– Это байкерская кликуха?

– Типа того. Прозвище. Только не байкерское. А теперь имя, – сказал Феникс, ворочаясь на сиденье.

Помолчал и вдруг добавил:

– Как у Батисты Фарины. Пинин. "Малыш". Потом из прозвища сделали фамилию. Пининфарина. Ты ведь знаешь.

Инесса моргнула.

– "Ягуар" случайные люди не водят, – спокойно продолжил он, – Особенно "Соверен". V12?

– V12, – автоматически ответила она и тут же осеклась.

Она посмотрела на него уже совсем иначе.

"Байкер… и Пининфарина? И двигатель с ходу определил?"

– Инесса, – сказала она.

И взглянула в зеркало заднего вида на своего нежданного пассажира, ожидая затасканного комплимента по поводу своего имени.

Но Феникс просто повторил:

– Инесса…

Не с удивлением. Не с восхищением. Как будто просто примерил звук.

И вдруг:

– А где мой мотоцикл?

– Какой, к чёрту, мотоцикл? Скажи спасибо, что живой!

– Живой, – спокойно сказал Феникс.– Отвези меня обратно… где взяла. Машину посмотрю. Надо будет – починю. Надо будет – вымою.

Инесса бросила взгляд назад.

На полу и на спинке сиденья действительно остались следы рвоты. Неприятно. Но не катастрофа.

– Ты её языком вылижешь! – вдруг сорвалась она.

Наверное, она бы и ударила его. Но трасса закончилась – начался город.

Развязки. Потоки. Свет. Давление.

Инесса водить умела и любила. Но здесь дороги менялись быстрее, чем партитуры в её филармонии. Навигатор врал. Указатели издевались. Машины лезли со всех сторон.

Пришлось смотреть на дорогу.

Не на него.

Феникс замолчал.

Откинулся назад.

Натянул капюшон.

Ушёл внутрь себя, как улитка в раковину.

Инесса была вспыльчива, но отходчива. А сейчас этот человек выглядел настолько вымотанным, что злость сама сползла куда-то в сторону.

Теперь она злилась на навигатор.

На пробки.

На собственную жизнь, которая вдруг треснула в самом неподходящем месте.

"Хм…" – подумала она, – "Он… опасно интересный."

– Я тебя не в больницу везу, – сказала Инесса после паузы, – Домой.

– Понял, – буркнул Феникс из-под капюшона.

– Ничего ты не понял. Утром будем разбираться, что с тобой делать. А для начала тебя хотя бы отмыть надо – ты на бродягу со свалки похож, тебя ни один врач не примет. А к врачу тебе всё-таки придётся.

Феникс не ответил.

Квартира встретила их тишиной дорогого аквариума.

Инесса сразу куда-то нырнула, а через несколько минут вернулась со стопкой полотенец и чистого белья.

Феникс стоял в прихожей, чувствуя себя неуютно. Такую обстановку он видел разве что в исторических фильмах вроде "Клеопатры".

– Ванная – крайняя дверь вон по тому коридору направо, – сказала Инесса, махнув рукой.

Феникс кивнул.

В ванной он первым делом осмотрел себя.

"Ну да. Так и есть. Считай – только ребро", – подумал он.

"Бывало хуже. Намного хуже. Легко отделался".

Горячая вода вернула тело к жизни быстрее любого кофе.

Он сидел в огромной ванне-джакузи и слушал, как Инесса еле слышно ходит по гигантской квартире – лёгкими, нервными шагами, будто репетирует незнакомую партию.

Через четверть часа он чувствовал себя почти новым. Почистил зубы её пастой – прямо пальцем. Обмотался огромным махровым полотенцем, как шотландец пледом, и вышел в коридор.

– Ну что, закончил с водными процедурами? – раздался из глубины квартиры голос, – Иди сюда.

Феникс пошёл на голос и на запах кофе, стараясь не оставлять заметных мокрых следов на паркете.

Кухня была похожа на завод по производству роботов из высокобюджетного фантастического фильма.

Инесса, уже в домашнем халате вместо строгого костюма, сидела за столом и улыбалась – как радушная хозяйка дорогому гостю.

На столе стояли две чашки и тарелка с бутербродами.

– Угощайся, – сказала Инесса, приглашающе махнув рукой, – Наверняка со вчерашнего дня ничего, кроме водки, во рту не было.

– Курево ещё, – в тон ей ответил Феникс и сел за стол.

Такого кофе он не пил никогда. И самые обычные бутерброды с колбасой и сыром показались ему пищей богов.

Инесса смотрела на него как-то по-особенному – совершенно не как на совсем недавнюю дорожную проблему – а к своему кофе даже не притрагивалась. Только обняла чашку ладонями, как будто грела руки.

В тишине квартиры авария вдруг стала далёкой, как просмотренный фильм.

– Ты вообще кто? – вдруг спросила Инесса.

Феникс едва слышно вздохнул.

– Да я уже и сам не знаю.

Он сделал ещё глоток кофе, подержал его во рту, будто проверяя, настоящий ли вкус.

– Раньше всё было проще, – сказал он, – Служба, дорога, свои люди… Потом как-то всё по кускам разошлось. А заново собрать… не получается.

Инесса чуть наклонила голову.

– От кого бежишь?

Он усмехнулся – без веселья.

– Откуда ты решила, что бегу?

– Люди, которые просто едут, – сказала она тихо, – так не выглядят.

Он не ответил сразу. Посмотрел на свои руки – сбитые костяшки, тёмные полукружья под ногтями, татуировки, тонкие светлые линии старых шрамов.

– Не бегу, – сказал наконец, – Уже нет. Просто… еду дальше, потому что назад нельзя.

Она медленно провела пальцем по краю чашки.

– А вперёд можно?

Феникс чуть пожал плечами.

– Там видно будет.

Тишина снова легла между ними – но уже другая. Не пустая. Настороженная.

Инесса вдруг спросила:

– Ты всегда так ешь?

Он поднял глаза.

– Как?

– Как будто у тебя сейчас отнимут.

Феникс замер на секунду, потом спокойно ответил:

– Привычка.

Она кивнула. Не из вежливости – как будто приняла к сведению что-то важное.

– Документы у тебя есть? – спросила она после паузы.

– Были.

– Понятно…

Она всё ещё не пила свой кофе.

– Тебе больно?

– Терпимо.

– Врёшь.

– Конечно.

Она впервые слабо улыбнулась.

– Хорошо. Значит, жить будешь.

Он посмотрел на неё внимательнее, чем раньше.

– Ты всегда так решаешь?

– Обычно да.

– И часто ошибаешься?

– Почти никогда.

Он кивнул – будто отметил что-то для себя.

Снова тишина.

Где-то в глубине квартиры тихо щёлкнуло – может, холодильник, может, что-то ещё из её идеально устроенной жизни.

Феникс провёл взглядом по кухне – блестящие поверхности, ровные линии, свет без теней.

– У тебя здесь… как в операционной, – сказал он.

– Это плохо?

– Нет. Просто непривычно.

– А где тебе привычно?

Он подумал.

– Там, где вещи можно уронить – и ничего страшного.

Она посмотрела на стол, потом на него.

– Здесь тоже можно.

Он покачал головой.

– Нет. Здесь нельзя.

И она вдруг поняла – он говорит не о столе.

– Феникс, – очень тихо спросила Инесса, – ты был на войне?

Говорить на эту тему Фениксу хотелось меньше всего. Но лгать Инессе хотелось ещё меньше.

– Я… был там, где воевали, – ответил он с заметной паузой.

Но эта пауза сказала Инессе об очень многом, если не обо всём.

Она не отвела взгляд. Только чуть сильнее сжала чашку.

– И… как ты оттуда вышел?

Феникс медленно выдохнул.

– Ногами. Своими. Обеими.

Тишина.

– Это редкость? – осторожно спросила она.

Он чуть подумал.

– Многим повезло гораздо меньше.

– А ты зачем туда пошёл? По призыву или контракт?

– Контракт.

– Зачем?

Он долго смотрел в столешницу, будто там был написан ответ.

– Чтобы не оставаться там, где был до этого.

– Помогло?

Он поднял глаза. В них не было ни героизма, ни трагедии – только усталость человека, который слишком многое видел и больше не удивляется.

– Ненадолго.

Инесса едва заметно кивнула. Как будто именно это и ожидала услышать.

– Поэтому ты… такой? – тихо спросила она.

– Какой?

Она не сразу нашла слово.

– Как будто всё время прислушиваешься. Даже когда тихо.

Феникс чуть усмехнулся.

– Там, где тихо – обычно хуже всего.

Снова пауза.

Инесса наконец сделала первый глоток кофе. Он уже остыл, но она этого будто не заметила.

– Тебе страшно было? – спросила она почти шёпотом.

Он ответил сразу:

– Да.

Она удивилась.

– Ты так спокойно об этом говоришь.

– Потому что там – это единственное живое чувство.

Он посмотрел на неё внимательно.

– А вот когда перестаёт быть страшно – тогда плохо.

Инесса медленно поставила чашку.

– Ты кого-нибудь… потерял?

Феникс не ответил.

Не отвёл взгляд.

Не напрягся.

Просто стал неподвижным.

И это молчание оказалось громче любого "да".

Она больше ничего не спрашивала.

Прошло несколько секунд.

Потом он сам сказал – очень ровно:

– Там остаётся больше людей, чем возвращается.

Инесса вдруг протянула руку – осторожно, будто к раненому животному – и коснулась его запястья.

Не с сочувствием.

С подтверждением.

Он едва заметно вздрогнул. Но руку не отдёрнул.

– Дом… – тихо сказала она, – У тебя есть дом?

Феникс помолчал.

– Дом – это место, где чувствуешь себя как дома, – сказал он наконец, – И не ждёшь удара в спину.

Он чуть повёл плечом, будто проверяя, не болит ли.

– А я такого места… даже и не знаю.

Тишина легла между ними мягко и тяжело, как одеяло.

Инесса медленно убрала руку.

– Ладно, возрождённый Феникс, – сказала она уже почти обычным голосом, – Твоя комната прямо напротив кухни. Отдыхай сколько надо. А завтра…

Она чуть осеклась – словно сама не ожидала, что скажет дальше, – и торопливо закончила:

– …а завтра будет новый день. Иди. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Феникс и поднялся.

Он вышел из кухни, чувствуя спиной её взгляд – совсем не похожий ни на один из тех, что он знал раньше.

Но думал он не об этом.

Голова была занята оставленным где-то на стоянке придорожного кафе мотоциклом.

"Хайвэй Инн", – вспомнил он название, уже проваливаясь в сон.

Чужая квартира дышала тихо, ровно. Как место, где можно спать, не просыпаясь каждые полчаса.

БОЕЦ

Он шёл мне навстречу, навстречу всем,

Кто явился смотреть, как он рухнет на ринге.

По разбитой улыбке, по белым зубам

Стекала кровь, и он пил эту кровь

Перед стадом распалённых свиней,

Становясь от этой крови сильней.

Кровавая улыбка на бледном лице —

Такое забудешь не скоро.

И я понял детским сердцем, что это Бог,

И он воплотился в боксёра.

Илья Кормильцев – Елена Аникина "Боксёр"

Ангар вонял железом, потом и дешёвым ромом.

С потолка свисали два жёлтых прожектора. Тусклые, воспалённые, как глаза зверя, который не может уснуть.

В углу стоял стол. Мятые купюры, рации, пепельницы, в которых окурки лежали как расстрелянные.

Наёмники любили такие вечера. Когда война на паузе – а кровь всё равно требует выхода.

Тотализатор придумали "для сплочения коллектива".

На самом деле – от скуки.

Когда долго живёшь рядом со смертью – начинаешь искать её даже для развлечения.

Феникс стоял у стены, пил воду из пластиковой бутылки и думал, как бы тихо исчезнуть.

Он не любил эти бои. Не боялся – именно не любил. Слишком быстро игра превращалась в зверинец.

– Твоя очередь, – сказали за спиной.

– Я пас.

– В рейдах не пасуешь. Не ломай коллектив.

И тогда в круг вышла она.

Маленькая. Лёгкая. В серой майке, болтающейся на ней, как на подростке. Волосы собраны в короткий хвост. Лицо спокойное – слишком спокойное для этого места.

Феникс нахмурился.

– Это что за цирк? Я что, детоубийца?

Она посмотрела снизу вверх и чуть улыбнулась.

– Боишься?

Кто-то заржал.

Кто-то крикнул: "Не сломай куколку!"

Феникс шагнул в круг больше из раздражения, чем из желания драться.

Решил – аккуратно, без грубости, показать, что всё это бред, и закончить.

Первый раунд длился меньше десяти секунд.

Он даже не понял, как оказался на песке.

Просто увидел потолок и услышал смех.

– Вставай, герой, – спокойно сказала она, – Это была разминка.

Во второй раз он вышел уже без снисходительности.

Собранно. Внимательно.

И всё равно – песок снова ударил в спину.

В третий раз в нём проснулась злость.

Не на неё – на себя.

На собственную самоуверенность. На этот чёртов ангар. На весь мир.

Но она двигалась так, будто знала его раньше, чем он сам.

Без лишних движений.

Без силы.

Только точность, равновесие и мгновенный контроль.

Когда всё закончилось, кто-то рядом сказал:

– С детства в джиу-джитсу. Давно. Очень давно.

Феникс сидел у стены, вытирая кровь с губы, и вдруг поймал себя на странной мысли – он не унижен. Он просто впервые проснулся.

Девушка подошла, протянула ему бутылку воды.

– Нормально держался, – сказала она, – Просто привык, что сила – это всё.

– А это не всё? – хрипло спросил он.

Она чуть пожала плечами.

– Почти ничего.

И ушла к своим.

Феникс долго смотрел в песок.

В тот вечер он понял простую вещь – война не делает человека сильным. Она только показывает, каков он на самом деле.

Феникс резко сел на постели, весь в холодном поту.

Это был не сон. Это был флешбек.

Какое-то время он просто сидел, глядя в темноту перед собой – пока темнота не стала светлеть и не распалась на робкий серый рассвет.

Он спустил ноги с кровати. Ступни почти утонули в мягком ковре.

Феникс медленно огляделся – тем особенным, чуть настороженным взглядом человека, который проснулся в незнакомом месте.

Даже у номадов так бывает почти всегда – первое мгновение после сна всегда чужое.

УТРО НОВОЙ ЖИЗНИ

Вчерашний день погас,

А нынешний – не начат,

И утро, без прикрас,

Актрисою заплачет.

Без грима, нагишом,

Приходит утром утро,

А далее – в мешок

Забот, зевот… И мудро,

Что утро настаёт,

И день не обозначен,

И ты небрит и мрачен.

Светлеет. День не начат,

Но он пешком идёт.

Геннадий Шпаликов

Комната была огромной. Не спальня – зал.

Высокие потолки с росписью и лепниной. Ковры, приглушающие шаг. Статуи, вазы, антикварная мебель, тяжёлые портьеры. Всё выдержано в едином стиле – но стиль этот был не жилым, а словно музейным.

И не очень сочетался с Инессой – с её строгим костюмом, сдержанными движениями, холодной современной точностью.

У Феникса возникло ощущение, что квартира досталась ей по наследству. Причём не просто от родителей – от целой цепочки людей, которые жили здесь задолго до неё. Как будто она не только владелица, а ещё и хранитель этого места.

"Да какое мне дело… до всех до вас. А вам – до меня", – с неожиданной злостью подумал Феникс.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки сна, и огляделся внимательнее.

Одежды не было. Вчера он просто скинул её в ванной.

Значит – там.

Он встал осторожно, проверяя тело. Ребро ныло, но терпимо. Движения – медленные, выверенные. Как всегда после удара, после боя, после любого пробуждения в чужом месте.

Первым делом – выходы.

Дверь спальни.

Окно. Высокое, тяжёлое, старое – не для быстрого ухода.

Балкон – закрыт.

Коридор – тихий, пустой, длинный.

Он вышел босиком, ступая мягко, почти беззвучно. Ковры глушили шаги – но он всё равно двигался так, будто пол мог предать.

В квартире стояла утренняя тишина. Не мёртвая – живая, дорогая, ухоженная. Как в музее до открытия.

Ванную он нашёл почти сразу – по памяти тела. Дверь была приоткрыта.

Одежды на полу не оказалось.

Феникс замер.

Медленно огляделся.

У стены – высокий сушильный шкаф. Стеклянная дверца запотела изнутри.

Он открыл.

Джинсы. Куртка. Балахон. Футболка. Бандана. Даже носки.

Всё выстирано. Высушено. Аккуратно развешано.

Рядом – его чопперсы. Вычищенные.

И корзина с его вещами: ремень, зажигалка, кисет, бумажник, телефон, связка ключей и финка в ножнах.

Он стоял неподвижно несколько секунд.

– Вот ведь… – тихо выдохнул он.

Так не делают для чужих.Так делают дома.

Он оделся медленно, почти с недоверием, будто вещи могли оказаться не его. Ткань была тёплая после сушки. Чистая. Пахла чем-то лёгким, чужим, дорогим.

На кухню вышел уже знакомым маршрутом.

Разобрался с кофемашиной, сварил кофе – себе и ей.

Свернул самокрутку, открыл окно. Отхлебнул и жадно затянулся.

И вдруг – забытое ощущение: стабильность. тело. уют.

Такого не было… очень давно.

Дым струился ровно.

Мир вставал на место.

Новый – но уже живой.

Инесса вошла почти бесшумно. Остановилась в дверях, на секунду задержав взгляд: на кофе, на открытое окно, на дым, и только потом – на него.

– Ты куришь в окно, – сказала она ровно. Не упрёк. Констатация.

– Ага, – коротко ответил Феникс, – Если скажешь "нельзя" – потушу.

– Не скажу, – Инесса подошла ближе и наконец взяла свою чашку, – Просто… странно проснуться и увидеть на своей кухне мужчину с таким лицом, который ведёт себя аккуратнее, чем мои знакомые профессора.

Феникс усмехнулся одним уголком рта – и тут же поморщился: ребро напомнило о себе.

Инесса заметила сразу.

– Болит?

– Терпимо.

– Ты вообще должен быть в травмпункте, – тихо сказала она.

– Я вообще много чего должен, – отрезал он и сразу смягчил голос: – Прости. Утро.

Инесса не обиделась. Только чуть крепче обняла чашку ладонями.

– Как тебя… на самом деле? – спросила она,– Феникс – это ведь не родное имя.

–Родное, – ответил он, – Родительское прозвище. Мне хватает. Так проще.

– Проще кому? – прищурилась Инесса.

Он посмотрел на дым, на улицу за стеклом.

– Всем. И мне тоже.

Пауза снова повисла – но уже не вязкая, а рабочая. Та самая, когда сверяют приборы, чтобы понять: опасно ли дальше лететь рядом.

– Ладно, – сказала Инесса, – Давай так. Ты сейчас ешь. Потом мы решаем: врач, документы, твой мотоцикл и… что вообще делать дальше.

Феникс кивнул.

– А ты? – спросил он вдруг.

– Что я?

– Ты… почему это делаешь?

Она не сразу ответила. Словно выбирала не слова – а правду, которую можно произнести вслух и потом не пожалеть.

– Потому что я не могла тебя оставить, – сказала Инесса тихо, – И потому что ты… когда поднялся там, у мотеля… ты сначала посмотрел на железо. А не на меня. И это было… честно.

Феникс чуть опустил взгляд.

– Конь важнее наездника, – пробормотал он, – Иногда.

Инесса усмехнулась – уже теплее.

– Не наглей.

Он впервые за утро улыбнулся по-настоящему.

– Постараюсь.

Инесса сделала глоток кофе – и впервые позволила себе рассмотреть его спокойно, при дневном свете.

Ночь многое скрывает. Утро – ничего.

Он стоял у окна вполоборота, плечом к свету.

И свет не украшал – выявлял.

Руки – первое, что бросалось в глаза.

Не крупные, не "силовые", не театрально брутальные.

Рабочие. Сухие. Жёсткие. С толстыми суставами, как у человека, который много раз держал что-то тяжёлое и отпускал, только когда было уже поздно.

И татуировки.

GOD FORGIVES на правой, I DON'T – на левой.

И тонкие пересечения линий. Узкие белые полоски, почти незаметные, но слишком ровные, чтобы быть случайным. Старые порезы.

Он держал чашку осторожно – не из вежливости.

Из привычки беречь то, что может выпасть.

Плечи – странные.

Расслабленные… но не опущенные.

Как у человека, который умеет спать вполуха и вставать без подготовки.

Спина прямая – не военная выправка, а внутренняя ось.

Такая бывает у людей, которые долго носили броню. Даже когда её уже нет.

Шея – с татуировкой. Как ожерелье из готических букв и цифр.

B2L – L2W.

И шрамы. Старые, почти выцветшие. Как если бы кожа однажды была порвана, а потом долго училась быть кожей снова.

Под воротом футболки – тёмные края рисунков.

Не показные.

Не декоративные.

Скорее… как если бы что-то внутри него однажды прорвалось наружу и осталось там жить.

И лицо.

Не красивое – нет. Обыкновенное мужское лицо с правильными чертами. Но слишком собранное. Слишком цельное для человека, который вчера лежал под её машиной и блевал на асфальт дешёвым алкоголем.

Он пил кофе медленно, почти внимательно. Как будто возвращался в тело по частям.

Инесса вдруг поймала себя на странной мысли – он выглядит человеком, который не привык, что о нём заботятся. Но – который умеет эту заботу не разрушить.

Она сама не заметила, как сказала вслух:

– Ты всё время контролируешь пространство вокруг себя.

Феникс не повернулся.

– Привычка.

– Военная?

Он чуть помолчал.

– Жизненная.

Инесса поставила чашку.

– А спина… – тихо сказала она, – Там много шрамов?

Он сделал ещё глоток.

Долго не отвечал.

– Хватает, – наконец сказал он спокойно, – На память.

– О чём?

Он повернул голову ровно настолько, чтобы встретиться с ней глазами.

– О том, что жив.

Пауза легла между ними – не тяжёлая, не неловкая.

Просто настоящая.

Инесса отвела взгляд первой.

– Понятно, – сказала она тихо.

Но по её лицу было видно: ничего ей не понятно.

И именно поэтому – интересно.

Феникс взял кисет и стал сворачивать вторую самокрутку.

Пальцы работали уверенно, почти автоматически – как будто это было частью какого-то старого ритуала, без которого нельзя выйти из дома. Даже чужого.

Инесса вернулась уже в уличной одежде. Всё так же строго. Всё так же безупречно. Только волосы были собраны чуть быстрее обычного – пара тонких прядей выбилась у виска.

Она остановилась у дверного косяка и несколько секунд просто смотрела, как он закручивает бумагу.

– Ты всегда так спокойно собираешься уходить? – спросила она.

Феникс не поднял глаз.

– А что, надо иначе?

– Не знаю… – тихо сказала она, – Обычно люди… хотя бы делают вид, что остаются.

Он поднёс самокрутку к губам, щёлкнул зажигалкой.

– Я не умею делать вид.

Пауза.

Дым поднялся тонкой струёй и растворился под потолком.

Инесса кивнула – не ему, себе.

– Куртку не забудь. На улице холодно.

Он молча надел. Проверил карманы. Нож, кисет, зажигалка, бумажник, телефон, ключи. Всё на месте.

Всё своё – при себе. Как всегда.

– Поехали? – сказала она.

– Поехали.

Они вышли в прихожую.

Инесса взяла ключи от машины, но не сразу открыла дверь.

На секунду замерла.

– Феникс… – сказала она, не оборачиваясь, – Если… если врач скажет, что тебе нельзя ехать?

– Значит, поеду медленно.

Она тихо выдохнула.

– Упрямый.

– Живой.

Она открыла дверь.

Лифт ехал долго. Слишком долго для обычного утра.

Они стояли рядом, но не смотрели друг на друга. Только на светящиеся цифры этажей.

Когда двери открылись внизу, Инесса вдруг сказала:

– Я подожду.

Феникс вопросительно посмотрел.

– Пока ты найдёшь мотоцикл, – пояснила она, – И… убедишься, что можешь ехать.

Он чуть помолчал.

– Не надо.

– Надо.

– Зачем?

Она выдержала его взгляд.

– Потому что я тебя сбила.

Он покачал головой.

– Нет.

– Что – нет?

– Потому что ты меня подобрала.

Пауза повисла между ними, как струна.

Инесса первой отвела глаза.

– Садись в машину.

Они ехали молча.

Город просыпался медленно – серыми витринами, редкими прохожими, ранними автобусами. Свет был ещё не дневной, а какой-то промежуточный, как пауза между снами.

Феникс смотрел в окно. Не на дома – сквозь них.

Инесса вела аккуратно, чуть медленнее обычного.

– Там дальше остановка, – сказала она, не глядя на него, – Междугородние. До трассы.

– Понял.

Машина притормозила у пустой площадки. Ржавый навес. Табличка с облупившейся краской. Несколько окурков возле урны.

Обычное место. Промежуточное.

Феникс открыл дверь. Выбрался осторожно – ребро напомнило о себе.

Он закрыл дверь, но не сразу отошёл. Несколько секунд просто стоял рядом с машиной.

Инесса опустила стекло.

– Ну… – сказала она.

– Спасибо, – ответил он.

Без пафоса. Просто констатация.

Она кивнула.

– Если вдруг… – начала она и замолчала.

– Что?

– Ничего.

Пауза.

Проезжающий автобус обдал их гулом и пылью. Потом снова стало тихо.

Феникс сделал шаг назад.

– Береги себя, Инесса.

Он впервые произнёс её имя вслух без паузы.

Она чуть прищурилась.

– Ты тоже… Феникс.

Он развернулся и пошёл к навесу.

Не оборачиваясь.

Инесса смотрела ему в спину.

Он шёл медленно, но ровно. Не шатаясь. Словно не было ни сломанного ребра, ни аварии, ни ночи.

Она уже собиралась поднять стекло – и вдруг увидела, как он остановился.

Постоял. Как будто прислушивался к чему-то внутри.

Из-за поворота вывернул автобус. Тяжёлый, междугородний.

Остановился с коротким шипением.

Дверь открылась. Феникс взялся за поручень, резким движением поднялся в салон.

Дверь закрылась. Автобус тронулся.

Инесса сидела, не заводя машину, и смотрела вслед.

Пока красные огни не стали точками.

Пока не исчезли совсем.

Только тогда она медленно выдохнула.

И завела двигатель.

Поехала в филармонию. Хотя никакой репетиции на сегодня назначено не было.

БОРМАН

Ко мне гурьбою движутся

Мои собратья прежние,

Двуногие, разумные,

Два пишут – три в уме.

Они пропишут ижицу!

Глаза у них не нежные.

Один брезгливо ткнул в меня

И вывел резюме:

"Вот с этим не налажены

Контакты – и не ждём их.

Вот потому он, гражданы,

Лежит у насекомых.

Мышленье в ём не развито,

И вечно с ним ЧеПе.

А здесь он может разве что

Вертеться на пупе!"

Владимир Высоцкий "Гербарий"

По дороге к тому месту, где вчера закончилась старая жизнь и началась новая, Феникс думал только об одном: если мотоцикл утащили – всё остальное теряет смысл.

Он знал, как это бывает. Ночь, трасса, бесхозный "Харли" – подарок судьбы для любого шакала с прицепом. В лучшем случае разберут на запчасти, в худшем – просто исчезнет, будто его и не было.

Опасался он правильно. Только опасность подъехала совсем с другой стороны.

"Пэнхед" лежал там же, где и упал, – на краю посыпанной гравием площадки возле мусорного бака. Помятый, но целый, как солдат после неудачного штурма.

И был он не один.

Рядом восседал на сверкающем БМВ семидесятых годов здоровенный бритоголовый толстяк. Истёртая кожа в стиле пилотов Люфтваффе, берцы до колена, рожа – как карта боевых действий: шрамы, перекошенный рот, половина зубов золотые, половины просто нет. Контраст между хозяином и мотоциклом был такой, что хотелось протереть глаза.

Чуть поодаль стояла компания байкеров в таком же прикиде и на таких же аппаратах. Мотоциклы выглядели намного параднее, чем сами хозяева: чистый хром рядом с обносками и лицами, которым давно не верили зеркала.

Феникс видел многое, но шаг всё равно замедлил.

Толстяк это заметил и осклабился.

– Кто к нам пришёл, кто к нам припёрся! – протянул он, – Ну, подходи, не бойся!

– Борман, – произнёс Феникс.

Слово прозвучало как плевок.

– Что ж ты коня бросил? – продолжал кривляться тот.

Его спутники оставили мотоциклы и начали медленно подтягиваться, окружая Феникса полукольцом. В этом чувствовалась старая гопническая школа: шаг за шагом сжимать воздух, пока жертва сама не начнёт дёргаться.

Но Феникс не был жертвой. И они это знали.

Он подошёл к "Харли", провёл ладонью по баку, как по шее живого существа.

– Забираю, – сказал спокойно.

– А разрешение спросил? – хмыкнул Борман.

– У кого?

Толстяк рассмеялся, но в смехе было меньше уверенности, чем хотелось бы.

– Ты, смотрю, совсем номадом стал. Без цветов, без семьи… Один.

– Мне так удобнее.

Пауза натянулась, как трос.

Каждый здесь понимал: сейчас решается не исход поединка, а будущее.

– Мы ведь помним, как ты красиво ушёл, – сказал Борман уже без ухмылки, – Снял цвета, проповедь загнул… Герой.

– Не герой, – ответил Феникс, – Просто не по пути.

Кольцо чуть сжалось. Кто-то щёлкнул зажигалкой, кто-то сплюнул в гравий.

– Слышал, ты по миру бегал, – продолжил толстяк, – В серьёзные игры играл.

– Было.

– И что теперь?

Феникс пожал плечами.

– Теперь – мой мотоцикл.

Борман посмотрел на него долго, изучающе, будто примерял, стоит ли игра свеч.

Потом махнул рукой.

– Забирай. Но имей в виду, номад: мир маленький, дорога короткая, а память у нас длинная.

– У всех длинная, – ответил Феникс.

Он поднял "Пэнхед", проверил руль, тросы, двигатель.

Ничего критичного. Подбитый, но живой. Как и хозяин – легко отделался.

Кольцо медленно распалось, будто ничего и не было.

Собратья прежние оседлали свои мотоциклы и порулили к выезду на шоссе.

Борман, против традиций, на этот раз выезжал последним.

Задержался напротив Феникса и бросил на него пристальный взгляд.

Феникс даже не оглянулся, возясь с "Харли".

Только взгляд Бормана ещё долго чувствовался спиной – тяжёлый, как неоплаченный счёт.

ПРИВАЛ

А когда затихают бои,

На привале, а не в строю

Я о мире и о любви

Сочиняю и пою.

Облегчённо вздыхаю враги,

А друзья говорят "устал".

Ошибаются и те, и другие —

Это привал.

Игорь Тальков "Я вернусь"

Мотель "Хайвей Инн" был из тех мест, которые не запоминают имён постояльцев.

Дюжина одинаковых комнат, скрипучие двери, запах дешёвого моющего средства и вечный гул трассы за окном.

Хозяина звали просто Боб – или как-то похоже. Он не любил лишних слов и ещё меньше любил лишние расходы.

– Денег у тебя, я так понимаю, немного? – спросил он, глядя на побитый "Пэнхед".

– Немного, – честно ответил Феникс.

– Зато руки, вижу, на месте.

Так они и договорились: жильё, еда и доступ к гаражу – в обмен на работу по хозяйству. Починить забор, разгрузить продукты, подлатать крышу, выгнать особо шумных клиентов.

Для Феникса это было почти счастьем: простая математика, где день равен делу, а дело – ночи без кошмаров.

Он вставал рано, когда трасса ещё дышала прохладой. Включал чайник, пил крепкий кофе и шёл к своему коню. Феникс разговаривал с ним без слов – ключами и тряпками.

Иногда он вспоминал Инессу. Не как женщину – скорее как странный поворот дороги, где его не добили, а почему-то подобрали.

Вечерами он сидел на пластиковом стуле у входа в мотель, слушал, как проезжают фуры, и думал о том, что жизнь иногда даёт паузу, чтобы человек не рассыпался окончательно.

Здесь никто не задавал вопросов. Никого не интересовало, откуда он и куда.

Постояльцы менялись, как облака: командировочные, дальнобойщики, семейные пары, бегущие от самих себя. Все одинаково чужие.

Однажды Боб сказал, глядя, как Феникс красит перила:

– Ты не похож на бродягу.

– А на кого похож?

– На того, кто временно заблудился.

Феникс усмехнулся. В этом месте даже философия была простой и полезной.

Через две недели "Харли" зазвучал так, будто родился заново.

Феникс проехал пару кругов по пустой парковке, послушал двигатель и понял: пора двигаться дальше.

Боб пожал руку без сантиментов:

– Если прижмёт – возвращайся. Руки у тебя правильные.

– Спасибо.

Уезжая, Феникс посмотрел на мотель, как на короткий привал между боями. Ни любви, ни драмы – просто место, где человек снова научился просыпаться в тишине, а не от тишины.

Впереди был большой город.

И дорога, которая, как всегда, ничего не обещает.

Достаточно того, что она была раньше, есть сейчас, и после – тоже будет.

БОЛЬШОЙ ГОРОД

Тут шумят чужие города,

И чужая плещется вода,

И чужая светится звезда.

Вас ни взять, ни спрятать, ни прогнать.

Надо жить, не надо вспоминать,

Чтобы больно не было опять,

Чтобы сердцу больше не кричать.

Это было, было и прошло.

Всё прошло, и вьюгой замело.

Оттого так пусто и светло…

Вы, слова залётные, куда?!

Тут живут чужие господа,

И чужая радость и беда.

И мы для них чужие навсегда!

Александр Вертинский

Столица встретила Феникса не обычной суетой большого города, а мрачной и равнодушной ко всему промышленной зоной.

Бесконечные глухие бетонные заборы с колючей проволокой поверху и ангары из гофрированной стали, вперемешку с заброшенными корпусами, где уже пробивалась трава, а местами и молодые деревья.

Он въехал без эмоций и даже без всяких мыслей. Просто свернул с трассы – как сворачивают в коридор незнакомого мотеля в поисках свободной комнаты на ночь или на неделю.

Сначала – заправка. Потом – автомойка. Потом – карта на стене у кассы.

Клуб, который подсказал Боб, оказался на границе промзоны и нового жилого квартала. Кирпич, ржавая пожарная лестница, вывеска, мигающая не в такт музыке. Здание выглядело так, будто его забыли снести ещё в середине прошлого века.

Внутри пахло дымом, пивом и человеческой усталостью.

Сцена – маленькая, но упрямая. На таких играют не ради славы, а чтобы не сойти с ума.

Феникс подошёл к барной стойке.

– Кому здесь охранник нужен?

Бармен – худой, с глазами человека, пережившего слишком много пятничных вечеров – смерил его взглядом.

– А ты кто?

– Тот, кто не пьёт на работе и умеет разговаривать с дураками.

Бармен усмехнулся.

– Это редкая квалификация. Иди к хозяину.

Хозяин оказался невысоким, лысоватым, с голосом школьного физрука.

– Опыт есть?

– Есть.

– Употребляешь?

– Нет.

Хозяин посмотрел не на плечи – на ладони.

Ладони его устроили.

– Нам такой и нужен. По ночам, иногда сутки через трое. Платим мало, но честно.

– Мне много не надо.

– Тогда переодевайся. Раздевалка и душ – в конце коридора.

Форма оказалась великовата, но Фениксу был давно знаком известный военный прикол, что в армии только два размера обмундирования и оба не подходят. Он тут же прикинул, где после смены пройтись иглой – на службе быстро учишься подгонять выданное под себя.

В зале начинался саундчек.

Из колонок полз тяжёлый, странный звук – не музыка, а будто кто-то ищет выход из подвала через проводку.

За пультом сидела хрупкая девушка с коротко и нарочито неровно остриженными тёмными волосами. На шее у неё висели наушники. Она крутила ручки так сосредоточенно, словно вскрывала сейф.

– Это Летиция, – сказал бармен, – Наше всё.

Феникс не понял, но кивнул и подумал "Время покажет, кто здесь "всё", а кто…"

Работа началась сразу.

Вечером пришли первые клиенты – шумные, голодные до чужого внимания. Кто-то уже на входе качался, кто-то пытался пронести в кармане свою маленькую вселенную в таблетках.

Феникс стоял у двери как у шлюза.

Иногда хватало взгляда. Иногда – короткого слова. Редко – движения.

Он делал это спокойно, без лишней силы. Чужая дурь его больше не задевала.

В перерыве к нему подошла девушка из-за пульта.

– Ты новый?

– Похоже на то.

– Я Летиция.

– Феникс.

Она прищурилась.

– Серьёзно? У нас сегодня вечер мифологии?

– Вроде того.

Она протянула пластиковый стакан.

– Вода. Ты же не пьёшь?

– Не пью.

– Правильно. Тут если начнёшь – закончишь где-нибудь под сценой.

Говорила она легко, как с давним знакомым.

В её движениях было слишком много жизни. И слишком много риска.

Феникс тогда не знал, что именно с этого стакана воды начинается другая ветка его дороги.

Ночь закончилась под утро.

Музыка устала. Последний клиент нашёл выход.

– Придёшь завтра? – спросил хозяин.

– Приду.

Феникс вышел на улицу. Завёл "Харли" – и впервые за долгое время подумал не о прошлом.

О вечере.

Столичный город больше не казался Фениксу чужим. Просто – новое место.

Сколько их уже было, и сколько ещё будет.

Может быть.

КОНЦЕРТ

Держатели акций безумных идей,

Вы слышите музыку медного Будды…

Вячеслав Бутусов "Синоптики"

К вечеру клуб наполнился так, будто кто-то открыл кран с человеческим бульоном. Запахи перемешались: дешёвые духи, пиво, перегретая проводка и вечный аромат чужой надежды.

Летиция сидела за пультом, как капитан на мостике ржавого корабля.

Она не ставила музыку – она её вскрывала. Крутила ручки сосредоточенно, почти хищно.

Толпа кивала, будто понимала, хотя на самом деле просто ловила волну.

– Готовься, – крикнула она Фениксу, когда он проходил мимо, – Сейчас будет Нина со своим шаманом.

–И с бубном? – усмехнулся он.

– Это искусство, – серьёзно ответила Летиция, – Ты просто ещё не понимаешь.

На сцену вышла группа.

Парень с гитарой выглядел так, будто его вчера разбудили в середине чужой жизни: длинные волосы, растянутая футболка, глаза в тумане. Но стоило ему взять первый аккорд, стало ясно – руки у него от Бога, а мозг гуляет где-то отдельно.

Нина появилась следом.

Тоненькая бледная девушка не старше двадцати, в хипповском сарафане до полу. В одной руке бубен, в другой – что-то этническое, деревянное и явно не предназначенное для классической музыки. На лице – выражение человека, который давно решил никому ничего не доказывать. Никакой позы. Никакого вызова.

Они начали.

Это было не похоже ни на что.

Гитара то жалобно плакала, то резко огрызалась.

Нина стучала по своим инструментам, как по двери в чужой мир, и что-то выкрикивала в микрофон – не слова, а звуки, похожие на детские заклинания.

Звук был рваный, живой, неуклюжий – и честный.

Кто-то в зале понимал. Кто-то притворялся. Кто-то просто раскачивался. Кто-то уже лежал на диване в обнимку со своей вселенной.

Феникс стоял у входа и смотрел.

Не на музыку – на людей. Кто ищет выход. Кто ищет повод.

– Нравится? – спросила Летиция, оказавшись рядом.

– Не понимаю, – честно ответил он.

– Это уже хорошо, – сказала она и посмотрела на него слишком пристально.

Первая драка вспыхнула быстро. Какой-то обдолбыш решил, что мир создан для него, и попытался объяснить это соседу кулаками.

Феникс вошёл между ними без суеты – развернул, указал на выход, закрыл вопрос.

Летиция наблюдала.

Не за конфликтом. За Фениксом.

Нина на сцене вдруг выдала резкий ритм – почти шаманский.

В этот момент Феникс впервые посмотрел на Нину.

Не как на девушку. Не как на часть непонятного ему хаоса. Как на живого человека. Упрямого, смешного, свободного. Играющего и поющего так, будто никто его не учил бояться.

Он, конечно, не знал, чья она дочь. И хорошо, что не знал.

Концерт закончился внезапно – как кончаются грозы. Люди ещё шумели, но музыка уже умерла.

Летиция подошла к нему, вытирая пот со лба.

– Ну как, охранник? Выжил?

– Пока да.

– У нас это достижение.

Они вышли во двор. Небо висело низко, серо.

Летиция затянулась и сказала:

– Ты не местный. Откуда?

– С дороги.

– Заметно, – сказала Летиция и посмотрела на него так, будто видела чуть больше, чем остальные.

И смотрела чуть дольше, чем остальные.

Так смотрят на вещь, которую уже мысленно примерили.

Феникс ещё не знал, что эта ночь – только вступление.

А где-то в центре, в другом мире, женщина по имени Инесса в этот же час заводила машину.

Она ехала к дочери.

И ещё не знала, что вечер будет не только про музыку.

ДВА МИРА – ТРИ ЖИЗНИ

Странно всё же устроены люди.

Я горюю над собственным счастьем —

Хорошо, когда девушки любят,

Но любовь не разделишь на части.

Евгений Осин

Инесса приехала не ради музыки – так она себе сказала, пока искала место на переполненной парковке.

На самом деле ей было тревожно.

И любопытно.

И немного страшно – увидеть дочь живой, не через экран.

Клуб встретил её тяжёлым воздухом: дым, пиво, сладковатый дух травы, перегретая проводка. После театра это казалось другой планетой.

Она вошла.

Нина была на сцене.

Не девочка – стихия.

Ритм, бубен, голос без слов, волосы в движении.

Это было странно. Грубовато. Но живо.

"Не моё, – подумала Инесса,– Но живые".

Она встала у бара.

И тогда увидела его.

Не сразу узнала.

Чёрная форма. Спокойная осанка. Чёткие движения.

Никакой ночной грязи. Никакой помятости.

Феникс.

Человек, который знает своё место в пространстве.

Он говорил с двумя шумными парнями – и те почему-то сразу становились тише и даже несколько меньше.

Инесса почувствовала, как внутри что-то сдвинулось.

Не роман. Не восторг. Просто узнавание.

Нина закончила сет, увидела мать.

– Мам!

Спрыгнула со сцены и обняла – крепко, по-настоящему.

– Ты пришла!

– Пришла, – улыбнулась Инесса.

– Это Феникс, – бросила Нина, заметив её взгляд, – Новый охранник. Нормальный. Не орёт. На людей сразу не кидается.

– Феникс… – повторила Инесса.

Музыка сменилась. За пульт встала Летиция.

Она видела всё.

Как женщина у бара напряглась. Как охранник обернулся.

Как между ними повисла пауза.

Летиция ничего не слышала. Но видела достаточно.

Феникс подошёл к бару.

– Добрый вечер.

– Добрый, – спокойно ответила Инесса, – Ты, оказывается, не только кофе умеешь готовить.

– Жизнь заставит – всё сможешь, – усмехнулся Феникс.

Музыка гудела, но между ними образовалось тихое пространство.

– Ты быстро устроился, – сказала она.

– Работа нашлась.

– Я рада.

Он кивнул.

Ни извинений. Ни объяснений. Взрослый разговор двух людей, которые ничего друг другу не должны – и всё равно не случайны.

– Спасибо за утро, – сказала Инесса неожиданно тепло,—Я не привыкла, чтобы… так.

– Это мелочь.

– Мелочи о многом говорят.

Феникс улыбнулся:

– А я думал, мы больше не увидимся.

– Я тоже так думала, – честно призналась она, – Но вот стою здесь и разговариваю.

В этот момент мимо прошла Нина со своим парнем, смеясь о чём-то своём. Инесса проводила их взглядом – тревожным, материнским.

Они замолчали.

Летиция смотрела на них из-за пульта, как пулемётчик из амбразуры дзота.

Внутри у неё не было ревности в романтическом смысле.

Было другое.

Она не любила, когда её территорию обозначают без спроса.

– Ты надолго здесь? – спросила Инесса.

– Пока работа есть.

– А потом?

– Потом дорога.

Она хотела что-то сказать – про осторожность, про нормальную жизнь, про то, что такие мужчины обычно плохо заканчивают, – но сказала другое:

– Если что-то понадобится… дать тебе мой номер?

– Да, – неожиданно для себя ответил Феникс.

Их разговор оборвался, как нота, которую не дотянули. К Инессе подошла Нина, обняла, потащила к выходу – мать уезжала, оставляя за собой шлейф дорогих духов и беспокойства.

Летиция смотрела им вслед.

Инесса села за руль. Но с места тронулась не сразу.

Город за стеклом выглядел чужим, хотя она знала здесь каждый перекрёсток.

"Что это вообще было?"

Спокойствие рядом с человеком, который может исчезнуть в любой момент.

Он – не из её мира. Она – не из его.

И всё равно что-то между ними возникло, как слабый ток в проводах.

Два года без мужчины сделали своё: тело чувствовало больше, чем разум позволял признать. Но дело было не только в этом. В нём чувствовалась какая-то внутренняя собранность, редкая для тех, кого жизнь потрепала.

После отъезда Инессы зал будто стал темнее. Музыка та же, люди те же – а воздух изменился.

Феникс поймал себя на том, что вслушивается не в ритм, а в эхо их разговора у бара: её спокойный голос, взгляд, в котором не было ни жалости, ни снисхождения. Давно на него так не смотрели.

Летиция это чувствовала кожей.

Когда Инесса ушла, Летиция подошла к Фениксу почти вплотную.

– Это кто?

– Женщина, – ответил он спокойно.

– Вижу.

– Случай из прошлой недели. Просто дорожное недоразумение.

Летиция усмехнулась.

– У тебя странные случаи.

И тут же – резко:

– Пойдём. Поможешь мне с аппаратурой.

В подсобке было тихо и тесно. Лампочка под потолком гудела, как одинокий комар.

Летиция делала вид, что ищет нужный кабель, а сама просто стояла рядом, впитывая его присутствие.

– Ты на неё так смотришь, – сказала она, не глядя в глаза.

– Как?

– Как будто помнишь слишком многое.

Феникс молчал.

Летиция сделала шаг ближе.

Ей не нужна была любовь. Ей нужна была победа.

Всё произошло быстро.

Не романтично.

Не грязно.

Просто как способ доказать себе, что контроль у неё.

Феникс не сопротивлялся. Но и не включился.

И это Летиция почувствовала сразу.

Когда они вернулись в зал, она играла громче обычного.

Но у Феникса в голове всё равно стоял другой звук – голос Инессы.

Он вышел во двор. Трасса за зданием гудела ровно – будто напоминала: дорога проще.

На дороге нет моральных узлов. Там есть только направление.

Он опёрся плечом о кирпичную стену. Закурил.

Летиция была эпизодом.

Даже не эпизодом – реакцией.

Тепло на холод.

Но когда он закрыл глаза, он увидел не её.

Он увидел кухню.

Утренний свет.

Чашку, обхваченную ладонями.

Тот взгляд – без жалости.

И вот это его разозлило.

Не на Инессу.

На себя.

– Ты чего? – раздался голос Летиции за спиной.

Она стояла в дверях, куртка нараспашку, глаза чуть шире обычного. В ней всё ещё дрожал тот нерв, который гонит людей в край.

– Ничего, – сказал он.

– Врёшь.

Он посмотрел на неё внимательно.

Молодая. Живая. Злая. Она не играла в чувства – она в них кидалась.

– Ты думаешь о ней, – сказала она вдруг.

Не вопросом. Фактом.

Феникс не ответил.

И тем самым – ответил.

Летиция усмехнулась – коротко, жёстко.

– Ладно. Только не ври себе. Это хуже всего.

Она затушила сигарету каблуком и ушла внутрь.

Он остался.

"Не ври себе."

Он много лет не врал себе.

Именно поэтому снял цвета.

Именно поэтому уехал.

Именно поэтому выжил.

А сейчас?

Он не давал Инессе слова.

Он не звал её.

Он вообще не думал о "вместе".

Но внутри уже начал сравнивать.

А сравнение – это уже выбор.

И вот тут он понял самую суть вещей:

Его тянет не к этой женщине. Его тянет к состоянию рядом с ней.

Покой.

А к Летиции – тянет инстинкт.

И это две разные силы.

Он вспомнил, как в ангаре, много лет назад, та девчонка – мастер джиу-джитсу – сказала:

"Сила – это почти ничего."

Сейчас он чувствовал, что сила —как раз в том, чтобы отказаться.

Но от чего?

От лёгкого? Или от настоящего?

Музыка внутри клуба снова набирала обороты.

Феникс выпрямился.

Он знал одно: если он начнёт жить в режиме "и то, и это" – он развалится.

Он никогда не жил в полтона. И не собирался начинать.

Он вдохнул холодный воздух, резко выдохнул – как будто выгоняя из себя предательские мысли – и тихо сказал в темноту:

– Выбирать придётся.

И в этот момент он впервые испугался не смерти.

А привязанности.

ТРИ ДНЯ ТИШИНЫ

Почему я не вижу здесь кораблей

С парусами из дальних, из южных морей?

Почему здесь нет ветра, не слышен прибой?

Я хотел бы уехать и быть просто собой.

Ведь мой дом как могила, как каменный склеп,

Потому что я глух, потому что я слеп,

И в глазах моих видно лишь зимнюю ночь,

Этот страх подворотен, где ты идёшь прочь

Я искал свое место по следам на снегу,

Но я понял, что больше так жить не могу.

И я видел полмира, мне две тысячи лет,

И на стыках путей не один километр.

Я не знаю, зачем я приехал сюда.

Мне казалось, что здесь загоралась звезда.

Я не знаю, откуда на щеке моей кровь.

Здесь, похоже, война за любовь.

Роман Луценко "Корабли"

Концерт выдохся, как усталый зверь.

Люди расползались, кто-то ещё спорил у бара, кто-то искал куртку и смысл жизни одновременно.

Смена у Феникса закончилась вместе с последним клиентом.

– Подвезти? – спросил он Летицию у выхода.

– Не надо, – ответила она слишком быстро, – Я сама.

Они стояли рядом, как два человека, которые только что пересекли какую-то черту – и не договорились, что это было.

Поэтому и не говорили.

– Ладно, – сказал Феникс, – Увидимся.

– Увидимся.

Он уехал один – в мотель, похожий на "Хайвей Инн" как брат.

В комнате было тихо, как в пустом аквариуме.

Феникс лёг на кровать, сняв только сапоги, и впервые за вечер позволил себе не делать ничего.

Ночь была короткой. Мысли – длинными.

Вроде бы обычная связь. Без клятв, без "потом поговорим". Такие истории здесь случаются чаще, чем смена афиш.

Но внутри что-то не сходилось.

Летиция была живая. Настоящая. И рядом с ней чувствовалась трещина – не в характере, а глубже. Он это распознавал мгновенно. Слишком много видел.

И всё же тянуло его не к ней.

Перед глазами вставала Инесса – спокойный взгляд, лёгкая улыбка, в которой не было ни флирта, ни жалости.

Просто равный взгляд.

Феникс знал о себе одну простую вещь: двух женщин он не совмещает.

Никогда не совмещал. И начинать не собирался.

Три следующих дня он прожил как человек, который чинит не мотоцикл – а собственную голову.

Возился с "Пэнхедом": подкрашивал бак, подтягивал тросы, менял мелочь, которая могла бы и подождать. Лишь бы руки были заняты.

Ездил по пустым дорогам вокруг города. Скорость иногда помогает – но только временно.

Несколько раз он доставал телефон. Несколько раз убирал обратно.

Летиция тоже молчала.

Для неё та ночь была не просто эпизодом между сетами.

Она привыкла к хаосу, но не привыкла к мужчинам, которые не цепляются.

И ещё – к взгляду другой женщины.

Это – жгло.

Инесса жила своей ровной жизнью: репетиции, дом, разговоры с Таней. Только в паузах между нотами вдруг вспоминала мужчину в форме охранника у бара – и чувствовала даже не тревогу.

Ожидание.

Три дня – немного.

Но иногда именно в такие паузы решается, куда повернёт дорога.

АКАДЕМИЯ ГЛАДИАТОРОВ

Проволока колючая в три ряда.

Взаперти хоть волком вой,

Никуда не денешься, никуда —

Конвой, конвой.

Михаил Шуфутинский "Письмо к матери"

Солнце било в бетон так, что казалось – он звенит.

На турниках скрипели ладони, где-то в углу двое лениво бодались за штангу, мяч глухо стучал о щит. Обычная тюремная спортплощадка – запах пота, дешёвого табака и железа, которое видело больше спин, чем врач районной поликлиники.

Он зашёл без спешки. Не как новенький, который ищет глазами, куда приткнуться, и не как местный авторитет, которому надо обозначить территорию. Просто прошёл через ворота, будто за хлебом.

Снял футболку, аккуратно сложил на лавку.

Кто-то из молодых уже открыл рот, чтобы кинуть дежурную шутку, но осёкся.

На груди – латынь, строгая, как рыцарский девиз.

На плече – демоница с крыльями в окружении чертей – не пошлая, а живая, как будто вот-вот повернёт голову и скажет: «ну что уставились?».

На спине – то, что говорит обо всём без слов. Паспорт на всю жизнь и две недели после смерти. Клубная эмблема. 1% МС.

– Байкер, что ли? – спросил рыжий с брусьев, больше для порядка.

Он даже не отреагировал. И так было понятно: не понты, не клуб выходного дня. Из тех, кто знает разницу между "покататься" и "доехать".

Подошёл здоровяк с выбитым плечом – из старых. Такие сначала смотрят, потом здороваются.

– Северный?

– Оттуда.

– С завода или с базы?

– Завод. А потом база. А теперь – клуб.

Старый кивнул, будто пароль совпал.

Тут половина была из тех краёв – завод, база, вахты, дежурства, вечная зима внутри головы. Люди, которые жили по гудку и умирали по расписанию.

– Тренишься?

– Дышу пока.

Он подтянулся без рывка – спокойно, как будто делал это всю жизнь. Мышцы работали без истерики, без желания впечатлить. На затылке мелькнул паук – не агрессивный, а будто сторожевой.

Молодые переглянулись.

Один шепнул:

– Этот не кипишной.

И правда – от него не шло угрозы. Шло другое – ощущение человека, который знает, где край и зачем туда не лезть.

После третьего подхода к нему подсел лысый с перебитыми пальцами:

– Мот какой?

– БМВ.

– Свои, значит.

Слово "свои" здесь значило больше любого удостоверения.

Он сел на лавку, закурил, глядя не на людей, а куда-то поверх сетки, туда, где за бетонной стеной жила другая жизнь.

Кто-то протянул воду, без лишних разговоров.

Кто-то кивнул, как старому знакомому.

Площадка снова зажила своим ритмом, но теперь в нём появилась новая нота – спокойная, ровная. Как будто пришёл человек, который умеет держать тишину.

Рыжий всё-таки не выдержал:

– Слушай… а эта девка у тебя – она кто-то или за что-то?

Он затянулся и усмехнулся уголком рта:

– За жизнь, брат. Просто за жизнь.

И больше вопросов не было.

Феникс открыл глаза. Мгновенно, как выдвигаются фары у гиперкаров.

Неровно побелённый потолок в трещинах. В углу – зарождающаяся плесень.

На какую-то долю секунды Феникс почувствовал себя снова там.

Он не боялся тюрьмы. Он боялся расставания с дорогой.

В окно бил дневной свет. Феникс проспал долго, что было ему несвойственно.

"Ещё на смену проспать не хватало" – подумал он, – "Вечером опять Нина выступает. Всё равно не понимаю этого инди-рока…или этно…или как там его…да какая разница."

Вместе с мыслью о работе пришла мысль о Летиции.

Феникс поморщился – перспектива разборок с женщиной, с которой он к тому же был близок, радовала его ещё меньше, чем оказаться снова за решёткой.

Он вывалился из кровати прямо на кулаки и стал отжиматься.

Быстро, резко, ожесточённо.

Как будто сегодня вечером ему предстояли бои без правил.

ВТОРОЙ КОНЦЕРТ

И как будто не было разлуки,

И всего, что разлучило нас,

Словно мы узнали друг о друге

Только в этот вечер в первый раз.

Две погасшие свечи

Снова вспыхнули в ночи,

Их шальная искра вновь

В душе зажгла любовь.

Две погасшие свечи

Снова вспыхнули в ночи,

Ну а мы…

Ну а мы считали их

Сгоревшими дотла.

Михаил Шуфутинский "Две свечи"

На новый Нинин концерт Инесса ехала уже не из любопытства. Она знала это и даже не пыталась себя обманывать.

Платье было то же, духи – другие.

Перед зеркалом она задержалась дольше обычного и сама себе сказала вслух:

– Взрослая женщина, веди себя прилично.

Но внутри жило совсем другое намерение.

Клуб встретил её тем же шумом, но теперь этот шум не пугал – он был декорацией. Она сразу нашла глазами Феникса. Он стоял у сцены, спокойный, собранный, как человек, который знает своё место.

И он тоже её ждал.

Они не бросились друг к другу.

Просто обменялись короткими взглядами, в которых уже было больше, чем в любом диалоге.

Нина играла что-то своё, сумбурное и честное.

Летиция за пультом делала вид, что музыка важнее всего, но всё равно видела, как между Инессой и Фениксом протягивается невидимая нить.

В перерыве он подошёл первым.

– Рад тебя видеть, – сказал просто.

– Я тоже.

Никаких вступлений.

Они говорили о пустяках – о концерте, о дороге, о том, как он три дня возился с байком. Но за каждым словом стояло другое: осторожное разрешение приблизиться.

– Хочешь, поедем отсюда? – спросил он вдруг.

Инесса кивнула, не колеблясь.

У выхода она передала Нине деньги, поцеловала в щёку и сказала, что устала. Нина ничего не заметила – для неё мир состоял из сцены и завтрашнего дня.

Ключи от "Ягуара" Инесса протянула Фениксу сама.

– Веди ты.

Он сел за руль так, будто делал это всегда.

Машина мягко выехала в ночь, оставляя позади клуб с его дымом и Летицией, которая смотрела им вслед, сжав губы.

Феникс вёл "Ягуар" так, будто не управлял машиной, а слушал музыку.

Мягкий ход, тишина салона, свет приборов – такое чувство, как будто не ты едешь на машине по дороге, а мягкое укутывающее облако несёт тебя над дорогой.

Феникс поймал себя на странной мысли: бывают автомобили, а бывают – как любимые женщины на четырёх колёсах. Те, что не везут, а обнимают.

Инесса сидела рядом, чуть прикрыв глаза. В её спокойствии было что-то такое же – не показное, не громкое, а глубокое, человеческое.

Феникс понял, что за последние годы редко чувствовал себя так: без ожидания удара, без готовности к бегству.

– Нравится? – спросила она, заметив выражение его лица.

– Очень, – честно ответил он, – В ней… как в тепле.

– Я так и выбирала, – улыбнулась Инесса, – Чтобы не ехать, а плыть.

В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом.

Они молчали, но это было не неловкое молчание – скорее предвкушение.

– Ты понимаешь, что делаешь? – тихо спросила Инесса уже у дома.

– Понимаю, – ответил он, – А ты?

– Тоже.

Квартира встретила их тишиной – той самой, которую не нарушают даже часы.

Вино оказалось на столе как будто само собой.

Они говорили о детстве, о дороге, о том, что иногда жизнь начинается не в двадцать, а позже, когда человек наконец перестаёт врать себе.

Феникс слушал, как она смеётся – негромко, чуть сдержанно, и думал, что никогда не видел такой простой красоты.

Инесса смотрела на него и впервые в жизни позволяла себе быть не матерью, не скрипачкой, не хозяйкой правильной жизни – просто женщиной.

Никаких громких обещаний.

Только медленное сближение двух людей, которые слишком долго шли поодиночке.

Ночь растянулась, как мягкая ткань.

В ней было место и осторожности, и смелости, и той странной игре, когда каждый шаг – вопрос, а каждый ответ – шаг навстречу.

Под утро Инесса заснула у него на плече и подумала сквозь сон, что давно не чувствовала себя такой живой.

Феникс лежал рядом и понимал: дорога, которой он так дорожил, вдруг сделала новый поворот.

ОТ ЛЮБВИ ДО НЕНАВИСТИ – ОДИН ВЗГЛЯД

Кончен бал, погасли свечи,

Не успевшие поджечь

Всю планету, и не вечным

оказался красный меч.

Игорь Тальков "Бал Сатаны"

Клуб опустел позже обычного.

Музыка давно стихла, бармен мыл стаканы, Нина спорила со своим парнем о том, что "завтра будет лучше". Всё было почти нормально.

Летиция сидела одна за пультом.

Перед ней – пустой зал.

В ушах – тишина.

В глазах— его взгляд.

Мимо неё. На эту изысканную леди.

Она не плакала. Это было бы слишком просто.

Она вспоминала, как он держал ту женщину за руку.

Это не приключение.

Не случай.

Это – выбор.

– Ну конечно… – тихо сказала она сама себе, – Леди Ягуар. Красиво.

Она достала телефон. Экран на секунду осветил лицо – усталое, слишком взрослое и слишком юное одновременно.

Открыла переписку.

Нашла имя в списке контактов:

“B”

Последнее сообщение от него было коротким:

"Новый охранник – твой?"

Она тогда ответила:

"Работает нормально. Не мешает."

Теперь она смотрела на поле ввода.

Пальцы зависли.

Можно было ничего не писать.

Можно было просто забыть.

Можно было доказать себе, что она выше этого.

Но внутри уже кипело другое.

Он выбрал не её.

И не просто выбрал – вышел из клуба с другой.

Из её клуба.

И уехал с ней.

На её машине. Сам за рулём.

Это было унижение.

Она напечатала:

"Он с женщиной. Богатая. Центр. "Ягуар". Могу узнать больше."

Палец завис над кнопкой "отправить".

В этот момент ей вдруг стало очень ясно: после этого назад дороги не будет.

Она закрыла глаза.

На секунду представила, как он смеётся вместе с той женщиной. И она – вместе с ним.

И нажала.

Сообщение ушло.

Телефон завибрировал почти сразу.

"Интересно."

Всего одно слово.

Летиция положила телефон экраном вниз.

Сердце билось быстро, но лицо оставалось спокойным.

Ответ от Бормана пришёл не сразу.

И это было хуже всего.

Она ждала.

Проверяла телефон каждые три минуты.

Смеялась с Ниной, кивала бармену, настраивала трек – а внутри росла пустота.

Через час пришло:

"Не лезь пока. Делай свою работу."

И ни словом больше. Ни ревности. Ни эмоций. Ни благодарности.

Летиция почувствовала укол – не от Феникса, а от этого сухого тона.

Она поняла простую вещь: для Бормана она – канал. Не союзник.

И тут её злость изменила направление.

Если Феникс выбрал "леди", а Борман использует её, то кто вообще её выбирает?

Никто.

Это и есть точка, где человек становится опасным.

Она не хочет его смерти. Пока.

Она хочет, чтобы он понял.

Чтобы пожалел.

Чтобы вернулся.

А самый быстрый способ – сделать больно не ему, а его миру, в котором он не оставил места для неё.

Бармен выключил свет над стойкой.

– Ты идёшь? – крикнул он.

– Сейчас, – ответила она.

Она встала, оглядела зал.

Тот самый зал, где он стоял у двери.

Где она впервые подумала, что он – не как все.

– Ну что ж, герой… – тихо сказала она в пустоту, – Посмотрим, насколько ты настоящий.

И вышла в ночь.

НОЧЬ

Так, как мы любили,

Выше только звёзды,

Или эти звёзды, ты для меня

И не забыть, не вспомнить

Нам ни одной минутки

И только было утро рядом с тобой

Ночь нежна

Александр Шульгин"Ночь нежна"

Феникс лежал на смятых простынях, раскинувшись на спине в позе морской звезды. Сейчас он ни о чём не думал – впервые за много лет совершенно расслабившись без алкоголя и марихуаны.

Сбоку к нему прильнула измученная любовью Инесса. Она думала о том, что ничего подобного у неё никогда не было. Даже в не то чтобы бурной, а просто нескучной юности, когда она тусовалась с готами. А в консерватории всё стало "как положено". Про бывшего мужа и вспоминать не хотелось – бухгалтер он и есть бухгалтер, даже если банкир из списка "Форбс".

Она вдруг оторвала растрёпанную голову от его груди и спросила усталым голосом:

– Феникс, а ты сидел?

Она только сейчас по-настоящему рассмотрела его татуировки.

– Два раза по полгода, – ответил он буднично, как на медкомиссии, – Первый раз за драку. Повезло, что не убил – сами нарвались. А второй – по пьяни витрину разбил. Оба раза полиция, как всегда, не вовремя.

– Хулиган ты, – улыбнулась Инесса.

– Неа. Обыкновенный пьяница, и то завязавший.

– И давно?

– После нашего знакомства. Это ж надо было до того допиться, чтобы для окончательной завязки под машину попасть, – усмехнулся Феникс.

– А твои тату… – она нежно провела рукой по его шее и медленно спустилась ниже, – Они тюремные или… художественные?

– А всё вместе, – сказал он с ласковой улыбкой, – Натура моя сквозь кожу вышла.

Инесса провела пальцем по его шее, где чернели строгие буквы B2L – L2W.

– Это что? Похоже на какой-то девиз.

– Born to Lose, Live to Win. Рождён, чтобы проигрывать – живу, чтобы побеждать.

– Оптимистично, – усмехнулась она, – Особенно первая половина.

– Первая – честная. Вторая – упрямая, – пожал плечами Феникс. – Если только вторую оставить, получится реклама фитнес-клуба. А так – правда жизни.

Он перехватил её руку и сам положил на левую сторону груди – туда, где под ключицей чернела надпись, а ниже, одна под другой – ещё три.

Инесса перегнулась через него и щёлкнула ночником.

– А здесь что написано?

‑ ANIMA DEO. COR DILECTAE. CORPUS VIAE. HONOR NEMINI.

– Что это значит?

– Душа – Богу, сердце – любимой, тело – дороге, честь -никому.

– Звучит как личныйкодекс.

– За него и держусь. Когда совсем прижимает, понимаешь: либо во что-то веришь, либо спиваешься до конца.

– А верить – помогает?

–Не всегда. Но трезвее, чем водка.

Инесса улыбнулась уголком губ и скользнула ниже, к плечу.

– А корабль? Ты же не моряк.

– Был, срочную во флоте служил, – тихо ответил он, – Но корабль – это не про море. Это про "иду как умею". Маяк слева, шторм справа, а ты всё равно держишь курс. Даже если не знаешь куда.

– Красиво врёшь.

– Не вру. Перевожу с себя на человеческий.

И тут же приподнялся на локтях и действительно как озорной хулиганистый пацан, подмигнул Инессе и прошептал, будто делясь мальчишеским секретом с подружкой по играм вроде лазания по чужим садам:

– А у меня ещё есть.

И перевернулся на живот.

– Ого… – протянула Инесса.

Даже в полутьме было видно, что "ещё" – это не маленький штрих, а целый мир.

На его спине трасса уходила в глубину, деля мир на две половины: слева – крыло ангела и сияние Бога, справа – крыло демона, огонь и женский силуэт. Над всем – тонкая линия, похожая на кардиограмму.

– Ну и галерея, – засмеялась Инесса, – Тебя в настоящем музее выставлять можно.

Феникс засмеялся ей в тон и, не поворачивая головы, продекламировал:

– Дайте место мне в музее,

Чтоб дивились ротозеи,

Как влезает в одного

Столько всякого всего!

Инесса от хохота опрокинулась на спину.

– Фе-е-никс… ты и без секса уморишь кого угодно.

Она отдышалась, прижалась к его спине и стала нежно целовать татуировку трассы, медленно спускаясь всё ниже и ниже. Губы нащупали неровности – то ли шрамы, то ли следы перекрытой старой тату, то ли всё вместе.

Инесса пригляделась и заметила странную толщину линий и двойные контуры – будто рисунок лежал на другом рисунке. Местами кожа была темнее и старее.

Она снова прильнула к его спине – да, там ранее уже был рисунок. Что-то вроде рыцарского герба, теперь уже наглухо перекрытого новым узором.

И очень тихо спросила:

– Это переделывали?

– Да.

– Почему?

– Потому что некоторые вещи лучше не носить открыто. А некоторые – вообще не носить.

Инесса не стала развивать тему и переключилась на правое плечо Феникса.

– А вот эта демоница… Прости, но выглядит как из байкерского журнала для плохих мальчиков.

– Так я и есть плохой мальчик, – совершенно серьёзно ответил он, – Только постаревший.

– Она – это кто-то?

Феникс помолчал, будто подбирая не слова, а правду.

– Соблазн. Всё, что меня тащило не туда: бабы, скорость, дурь, гордыня. Дорога, которая горит под ногами.

– То есть у тебя на спине личный Страшный суд?

– Скорее вечная разборка внутри головы.

Инесса прижалась щекой к его плечу.

– Знаешь… я сначала подумала – блатные. Даже испугалась. А теперь вижу – ты просто весь наружу.

– Так и есть, – тихо сказал Феникс, – У кого душа внутри, у меня – снаружи. В картинках.

Она долго молчала, водя пальцами по линиям, будто читала книгу на ощупь.

– Странно, – наконец сказала Инесса, – Обычно тату делают, чтобы казаться кем-то. А у тебя – как будто наоборот. Чтобы не забыть, кто ты на самом деле.

Феникс улыбнулся в потолок.

– Ты первая, кто это понял без перевода.

– Знаешь, – сказала вдруг тише, – ты всё про себя рассказываешь, как будто у меня там сплошной белый лист.

– А разве нет? – лениво отозвался Феникс, – Консерватория, скрипка, муж-банкир, приличная жизнь.

Инесса фыркнула.

– Приличная – это когда снаружи всё ровно, а внутри скрипит, как старый лифт.

Она перевернулась на бок и уставилась в потолок.

– Я ведь тоже думала, что буду правильной. Музыка, сцена, гастроли, потом – семья, дом, салфеточки. А вышло… как у всех, кто слишком старается быть "как надо".

– И что пошло не так?

– Всё, – усмехнулась она, – Муж хотел жену-витрину. Дочка – маму-банкомат. Филармония – имя на афише и кассу. А я вдруг поняла, что за этой красивой рамкой меня самой почти не осталось.

Она помолчала и добавила уже без улыбки:

– Самое страшное – не когда плохо. А когда просто никак.

Феникс повернул к ней голову.

– И что ты сделала?

– Ничего героического. Сначала начала курить по ночам у окна. Потом уехала одна на юг – куда совсем девчонкой с тусовкой ездила автостопом. На неделю. И никому не сказала. А потом развелась. Без скандалов, тихо, как выключают свет в пустой комнате.

– Смело, – сказал он.

– Не смело. Просто устала бояться.

Она провела пальцем по его тату-дороге.

– У тебя хоть всё честно: либо горит, либо летит. А у меня была только вата. Тёплая, мягкая… и мёртвая.

Феникс молчал. Он ясно понял, что эта женщина не "богатая тётя с Ягуаром", не случайный подарок судьбы, а такой же бродяга, только в других декорациях.

– Значит, мы оба беглецы, – тихо сказал он.

– Да, – кивнула Инесса, – И оба – от прошлого.

Она улыбнулась и, чтобы разрядить внезапную серьёзность, добавила:

– Так что учти: если опять начнёшь играть в космонавтов, у меня теперь есть своя история для ответного удара. Это же надо такое отмочить: "Хьюстон, у нас проблема, стыковочную штангу перекосило! – Корабль, поправить вручную!"

– Только без технических терминов, – взмолился Феникс. – Моя психика не выдержит второго срыва миссии.

Они засмеялись одновременно – легко, почти по-детски, как люди, которые вдруг поняли: можно быть собой и не притворяться.

РАССВЕТ

Уж на исходе ночь. В растворенные окна

Мелькают облаков румяные волокна.

Заря! опять заря! И скоро новый день

С бледнеющих небес сотрет ночную тень,

И звезды яркие в лазури их потушит.

День утомительный, день скучный! Он задушит

Опять приливом дум и вечной суеты

Самозабвения минутного мечты.

Опять разбудит он тоски гнетущей силу

И снова станет рыть мне темную могилу

С своей ватагою непрошеных гостей.

Николай Греков "На рассвете"

Ночь уже почти растворилась, за окном начинал сереть ранний свет.

Они лежали молча – не той усталой тишиной, когда людям нечего сказать, а другой, наполненной, как после длинного разговора без слов.

И вдруг Инесса тихо спросила:

– Феникс… ты ведь опять уедешь?

Он не ответил сразу. Потолок над ними был расписан замысловатыми узорами, похожими на карту какой-то неизвестной страны. Он рассматривал их, будто искал там правильные слова.

– Я всю жизнь уезжаю, – сказал наконец, – Даже когда остаюсь.

– Я не об этом.

Она приподнялась на локте и посмотрела на него так внимательно, как врач смотрит на рентген – ищет не болезнь, а правду.

– Ты ведь не умеешь жить тихо. Тебя всё время тянет туда, где громче, опаснее, острее. Как будто если не горишь – значит, не живёшь.

Феникс усмехнулся.

– Красиво сказала. Почти как приговор.

– Это не приговор, – покачала головой Инесса, – Это диагноз.

Она вдруг замолчала, и в этом молчании появилась какая-то новая нота – не нежность, не страсть, а тревога.

– Знаешь, что странно? – продолжила она совсем тихо, – Я всю жизнь боялась за себя. За Нину, за родителей, за работу. А теперь… я почему-то боюсь за тебя.

Он повернул голову.

– За меня обычно не боятся. Со мной обычно боятся.

– Вот именно, – резко ответила Инесса, – Ты сам себя не жалеешь. Как будто у тебя запасных жизней полный карман.

Она провела ладонью по его щеке – жестом почти материнским, но без капли жалости.

– А у меня запасных тебя нет.

Эта фраза повисла в воздухе, тяжёлая и простая, как гвоздь в стене.

Феникс хотел отшутиться – как всегда, спрятаться за привычным цинизмом, – но не смог. В горле вдруг стало сухо.

– Я не просил за меня бояться, – сказал он глухо.

– А я и не спрашивала разрешения.

Они снова замолчали. С улицы донёсся далёкий лай собаки, где-то проехала первая машина – мир медленно включался, как старый усилитель.

Инесса легла ему на грудь и добавила уже совсем шёпотом:

– Просто пообещай одну вещь. Если когда-нибудь решишь сгореть окончательно… дай мне знать заранее. Я хотя бы окно открою.

Он усмехнулся, но глаза у него были серьёзные.

– Договорились.

Она закрыла глаза.

– Вот и хорошо. А теперь спи, герой. Мне ещё за тебя бояться завтра.

УТРО

Тот, кто хочет, чтобы тени, ускользая, пропадали,

Кто не хочет повторений и бесцельностей печали, —

Должен властною рукою бесполезность бросить прочь,

Должен сбросить то, что давит, должен сам себе помочь.

Мир – бездонность, ты – бездонность, в этом свойстве вы едины,

Только глянь орлиным оком – ты достигнешь до вершины.

Мир есть пропасть, ты есть пропасть, в этом свойстве вы сошлись,

Только вздумай подчиниться, – упадешь глубоко вниз.

О, глубоко видит око! О, высоко ходят тучи!

Выше туч и глубже взоров свет сознания могучий.

Лишь пойми, скажи – и будет. Захоти сейчас, сейчас —

Будешь светлым, будешь сильным, будешь утром в первый раз!

Константин Бальмонт "Быть утром"

Феникс проснулся не от света и не от звуков – его разбудил запах кофе.

Густой, тёплый, не похожий ни на мотельный, ни на заправочный, ни на тот, что варят в клубных закутках. Такой кофе не варят – его будто настраивают, как инструмент.

В квартире было тихо. Только где-то в ванной шуршала вода и звякала стеклянная полка.

Он лежал и не шевелился, будто боялся спугнуть это странное ощущение – что проснулся не в дороге, не в чужой койке и не в похмельной дыре, а где-то, где его ждали.

– Ты живой там? – донёсся голос Инессы, – Или номады по утрам не функционируют?

– Функционируют, – отозвался он хрипло, – Просто долго загружаются.

Она появилась в дверях – босая, в домашнем халате, с волосами, собранными небрежно, по-женски, без сцены и роли.

– Иди сюда. Я тебе джакузи приготовила.

– Балуешь ты меня, – усмехнулся он.

– Пока могу – балую.

Вода приняла его мягко, как вчера дорога – только без рывков и опасности.

Инесса села на край, взяла губку, как будто делала это всю жизнь и именно для него.

– Давай спинку потру, герой.

Он хотел отшутиться, но не стал. Над такими жестами не смеются.

И вдруг она спросила – тихо, почти буднично:

– Откуда этот шрам?

Её пальцы задержались под лопаткой, на кривой, плохо зашитой полосе. Это был уже не перекрытый рисунок, а шрам.

Он узнал это место раньше, чем слова.

– Кот д’Ивуар. Две тысячи одиннадцатый.

Картинка мелькнула мгновенно: пыль, крики, напарник – который уже не встал.

Он привычно закрыл это внутри – как закрывают дверь ногой.

– Единственная рана в спину, – добавил он нарочито спокойно.

По спине Инессы прошёл холодок, как будто она почувствовала присутствие чего-то страшного.

– Чем же это тебя? – прошептала она.

– Колючей проволокой.

– А эта? – шёпотом.

Её рука взяла его левую ладонь, нашла круглый след.

– Южный Судан. Двенадцатый.

Она замолчала.

Провела пальцами по плечу, где паукообразный рубец стягивал кожу, будто чужая подпись.

– Эритрея, – сказал он сам, – Седьмой. И Сомали – десятый. Граната. Осколками накрыло. Два раза в одно место. Бывает.

В ванной стало совсем тихо.

Только вода что-то шептала о своём.

Инесса прижалась к его спине, осторожно, будто боялась сделать больнее.

Поцеловала шрам – не как в кино, а как целуют живое.

– Бедный мой… – выдохнула она, – Сколько крови… сколько боли…

Феникс впервые за много лет не захотел быть сильным.

Просто сидел и позволял её рукам делать то, чего не умели ни врачи, ни время – гладить память.

После ванной они долго молчали.

Не потому, что нечего сказать – наоборот, слов было слишком много, и каждое могло соврать.

Инесса вытерла лицо тыльной стороной ладони, разозлилась на себя за слёзы и за то, что рядом с ним слабость вдруг перестала быть стыдом.

Феникс надел её халат – короткий, смешной на нём, чужой – и почувствовал странную вещь: не номер, не съёмная квартира, не привал, а дом. Пусть не его, но настоящий.

Она налила кофе ещё раз.

– Ты голодный?

– Всегда.

– Номад, значит.

– Значит.

Она двигалась по кухне легко, будто играла знакомую пьесу: нож, хлеб, сковорода, чайник – всё на своих местах.

Феникс смотрел и думал, что эта женщина умеет делать пространство безопасным. Не обещаниями – мелочами.

– Тебе сегодня надо куда-нибудь? – спросила Инесса.

– В клуб вечером. Но могу не ехать.

– Не из-за меня.

– Из-за тебя, – честно сказал он, – Но не потому что ты просишь. Сам решил.

Она отвела взгляд.

– Нина будет звонить, – сказала вдруг, – Она всегда звонит, когда ей нужны деньги.

– Ты не злишься?

– Злюсь. И боюсь. Она ещё ребёнок, хоть и делает вид, что взрослая.

Феникс кивнул. Он знал этот страх – только у него он был солдатский: когда видишь, что человек идёт не туда, а остановить нельзя.

– Она не плохая, – сказал он, – Просто край ещё не видит.

– Вот именно.

Они снова замолчали.

Город за окном жил своей жизнью, а в квартире было тихо, как в читальном зале.

– Ты вообще…надолго здесь? – спросила Инесса.

Феникс не любил это слово. Оно пахло обещанием.

– Не знаю. У меня всегда была только дорога.

– А теперь?

Он посмотрел на неё.

– А теперь у меня ещё кое-что появилось.

Она не улыбнулась – только смягчилась, будто услышала и радость, и опасность одновременно.

– Тогда просто будь нормальным, – сказала почти сердито.

– Постараюсь.

И оба поняли, что сказали слишком много и слишком честно.

Ближе к обеду Инесса ушла в душ, а Феникс вышел на балкон.

Курил, слушал город и пытался понять, что с ним происходит.

Внутри было непривычное чувство – не тревога, не азарт, не похмельный туман.

Покой.

И от этого покоя хотелось сразу двух вещей.

Жить – и бежать.

Потому что то, что даёт покой, всегда можно потерять.

Инесса ушла в душ, почти сбежала.

Не от него – от себя.

От того, что с ней происходило слишком быстро, слишком сильно, не по правилам её аккуратно выстроенной жизни.

Вода зашумела, закрыв её от квартиры, от кухни с запахом кофе, от Феникса, который стоял на балконе и, наверное, опять думал о дороге.

Она прислонилась лбом к холодному кафелю.

"Мне сорок пять, – сказала она себе без жалости, – Сорок пять, а веду себя как девчонка, которую первый раз поцеловали за школой".

Но внутри не было стыда. Только растерянность.

В зеркале на неё смотрела женщина, которую она вроде бы знала: ухоженная, подтянутая, привыкшая держать лицо перед оркестром, перед залом, перед спонсорами и дирижёрами.

И рядом – другая.

Та, что ночью смеялась в подушку, забывала слова, позволяла себе быть слабой и живой.

– Что ты делаешь, Инесса? – тихо спросила она отражение.

Ответа не было.

Только вода, только собственное дыхание и странное чувство, будто её жизнь – аккуратно расставленные ноты – кто-то вдруг взял и переписал в другой тональности.

Она вспомнила мужа. Ровного, правильного, предсказуемого. Как он аккуратно складывал носки, как по субботам смотрел футбол, как считал деньги с тем же выражением лица, с каким другие читают молитвы.

Там было спокойно. Но не было вот этого – когда внутри всё сдвигается, будто под тобой не паркет сцены, а палуба в шторм.

Феникс был штормом.

И она – впервые за много лет – не хотела прятаться в каюту.

Инесса закрыла воду и долго сидела на краю ванны, обернувшись полотенцем.

Слушала, как где-то за стеной он двигается по квартире – тихо, по-мужски осторожно, будто боялся что-то задеть.

Она вдруг поймала себя на смешной мысли.

Ей хочется, чтобы он не уходил сегодня.

И завтра.

И вообще.

"Опомнись, – сказала она себе, – Ты его знаешь три недели, из которых вы виделись три раза. У него за спиной война, тюрьма, дорога и татуировки вместо документов, а впереди – одна дорога. У тебя – филармония, родители в пансионате и взрослая дочь".

Но тут же, почти упрямо:

"А мне всё равно. Я восемнадцать лет была матерью, а теперь хочу быть женщиной."

Она надела халат, задержалась перед зеркалом ещё на секунду и впервые за утро позволила себе улыбнуться – не публике, не роли, а просто так.

Как женщина, у которой в доме появился мужчина.

Инесса открыла дверь ванной – и вдруг поняла, что боится выйти.

Не потому что страшно, а потому что там, за дверью, начиналась новая жизнь, а она не знала, умеет ли в ней ходить.

Но всё равно шагнула.

Феникс стоял на балконе и курил.

Город внизу жил своей утренней механикой: мусоровоз, собака на поводке, женщина с пакетами, какой-то школьник в наушниках. Обычный мир, в котором не стреляют, не бегут, не прячутся.

Он смотрел на всё это и чувствовал странную вещь – ему здесь было не по себе от спокойствия.

Война приучает к шуму. Дорога – к движению. Тюрьма – к постоянной готовности к удару.

А тут – тишина, кофе, женщина в ванной, и ощущение, будто его поставили в чужую декорацию, где он не знает своей реплики.

"Ты здесь временно", – сказал он себе по привычке.

И тут же поймал другую мысль, непривычную и опасную:

"А вдруг – нет?"

Он вспомнил, как она ночью смеялась – тихо, по-девчоночьи, совсем не так, как смеются дамы из её мира. Вспомнил, как утром молча трогала его спину, будто читала книгу, написанную шрамами.

С ним так никто не обращался. Обычно его либо боялись, либо хотели, либо использовали – иногда всё сразу.

А она – видела.

Феникс потушил сигарету и вдруг поймал себя на том, что боится не Бормана, не погони, не завтрашнего дня.

Он боится – привязаться.

"Дурак ты, – сказал он себе, – Три недели назад познакомился, а уже строишь внутри дом, где жить не умеешь".

Из ванной донёсся шум воды – потом тишина.

Он невольно выпрямился, как солдат перед командиром, и сам над собой усмехнулся.

– Вот так тебя и берут без единого выстрела, – пробормотал он.

И всё равно ждал, когда она выйдет.

Инесса появилась в дверях – босиком, в светлом халате, с ещё влажными волосами. В её движениях была та особая мягкость, какая бывает у женщины, только что помирившейся сама с собой.

– Ты как беглец выглядишь, – сказала она, – Стоишь, будто сейчас спрыгнешь с балкона и растворишься.

– Привычка, – ответил Феникс, – Проверяю, не подменили ли мир.

– И как?

– Пока оригинал.

Она улыбнулась и налила себе воды.

Между ними повисла та самая пауза, когда оба понимают: надо что-то сказать – и не знают, с какой стороны подойти.

Инесса села за стол, поджала под себя ногу.

– Феникс… – начала она и замялась, – Я не очень умею в такие разговоры. У меня всё обычно по нотам: репетиция, концерт, расписание. А ты… как фальшивый аккорд в симфонии.

– Красиво сказала, – усмехнулся он, – Меня так ещё не обзывали.

– Я не обзываю, – серьёзно ответила она, – Я пытаюсь понять, что с нами происходит.

Он сел напротив.

– А может, не надо понимать? Может, просто жить?

– Мне сорок пять, – вдруг тихо сказала Инесса, – Я привыкла понимать, за что расписываюсь.

Феникс посмотрел на неё так, что она замолчала.

– А мне тридцать восемь, – ответил он, – И я привык, что завтра может не быть. Поэтому тоже хочу понять, за что держусь.

Они снова замолчали.

За окном проехала машина, где-то в подъезде хлопнула дверь. Обычный день, который для них двоих стал переломом.

– Я не хочу, чтобы это было ошибкой, – сказала Инесса.

– Я тоже, – честно ответил он.

Она вздохнула и вдруг, будто решившись, добавила:

– Тогда давай без вранья. С первого дня.

Феникс кивнул.

– Без вранья.

И в этот момент зазвонил её телефон.

ЗВОНОК

Резкий звон ворвался в полутьму,

И она шагнула к телефону,

К частому, настойчивому звону,

Знала, кто звонит и почему.

Эдуард Асадов "Телефонный звонок"

Телефон зазвонил резко – слишком громко для этой тишины.

Инесса вздрогнула.

На экране высветилось:

"Нина".

Она на секунду прикрыла глаза – не от раздражения. От предчувствия.

– Да, – сказала спокойно, но голос всё равно стал другим. Материнским.

Из трубки доносился шум – музыка, смех, чьи-то голоса.

– Мам, привет. Ты занята?

Феникс не слышал слов, только интонацию. Интонация была знакомая – просьба, завёрнутая в лёгкость.

– Что случилось? – спросила Инесса.

Пауза.

– Ничего такого… Просто… нам с Дэном немного не хватило заплатить за квартиру. Совсем немного. И ещё… – голос стал быстрее, – там история вышла неприятная, но я всё контролирую.

Феникс видел, как у Инессы чуть напряглась спина.

– Нина, – сказала она уже тише, – ты сейчас где?

– Да нормально я! В клубе мы, репетируем. Не начинай, пожалуйста.

Это "не начинай" резануло сильнее, чем просьба о деньгах.

– Сколько? – спросила Инесса.

Феникс повернул голову.

Он знал этот тон. Тон женщины, которая уже решила.

Нина назвала сумму.

Инесса не удивилась. Значит, ожидала.

– Я переведу, – сказала она.

Пауза на том конце.

– Мам… спасибо.

И голос вдруг стал другим. Настоящим. Маленьким.

Связь оборвалась.

Инесса положила телефон на стол и некоторое время смотрела на него так, будто тот ещё мог что-то сказать.

Феникс не стал спрашивать "что случилось". Он ждал.

– Деньги, – сказала она наконец, – И, возможно, не только деньги.

– Она жива?

– Да.

– Тогда это не самое страшное.

Инесса усмехнулась. Горько.

– Ты не понимаешь. Она не видит края. А когда край увидит – будет поздно.

Феникс помолчал.

– Край не объясняют. Его чувствуют.

Она посмотрела на него резко.

– Вот именно этого я и боюсь.

Пауза.

Он вдруг сказал спокойно, без пафоса:

– Хочешь, я с ней поговорю?

Инесса замерла.

В её глазах на секунду мелькнуло всё сразу:

"Ты кто такой?"

"Это моя дочь!"

"Спасибо."

"Не смей!"

"Помоги."

– Нет, – сказала она. Слишком быстро, – Это моя забота.

Он кивнул.

И в этот момент оба поняли:

Он не часть её прошлого. Но уже касается её будущего.

Наконец Феникс сказал:

– Не дадут нам отдохнуть. В клуб ехать надо. Давай всё-таки я сам. Мне она скорее скажет, чем тебе, что там на самом деле.

– Нет уж, – отрезала Инесса, – вместе поедем. Сейчас же.

Нина стояла у служебного выхода клуба, прижав телефон к уху.

– Да нормально я! – говорила она быстрее, чем думала, – В клубе мы, репетируем. Не начинай, пожалуйста.

Рядом, прислонившись к кирпичной стене, стояла Летиция.

Сигарета дымилась в пальцах, но она не затягивалась.

Она слушала.

Не специально. Просто слышала: "…сколько?…", "…переведу…"

Нина убрала телефон и выдохнула.

– Опять денег? – спокойно спросила Летиция.

– Да там фигня, – отмахнулась Нина, – Ничего серьёзного.

Летиция усмехнулась.

– У богатых мам всегда какая-то "фигня".

Нина прищурилась.

– Ты к чему?

– Ни к чему.

Пауза.

– Слушай, – вдруг легко сказала Летиция, – а это твоя мама была вчера в зале? Такая… леди с осанкой?

Нина оживилась.

– Да! Ты её видела? Классная, правда?

– Классная, – повторила Летиция, но в голосе уже не было лёгкости, – И Феникса она тоже видела.

Нина моргнула.

– Ну да. А что?

Летиция посмотрела прямо на неё.

– Ничего. Просто интересно, как быстро некоторые мужчины забывают, где и с кем были.

Нина нахмурилась.

– Подожди… ты про что?

Летиция затянулась. Медленно. Глубоко.

И наконец ответила, выдыхая дым:

– Да так. Подсобка. Рабочий момент.

Тишина.

Нина сначала не поняла.

Потом поняла.

– Ты серьёзно? – голос стал холоднее.

– Абсолютно.

Нина резко повернулась и ушла в клуб.

Летиция снова затянулась.

Она не испытывала злорадства.

Только пустоту.

ПОЛЗУЧАЯ ТЕНЬ ПРОШЛОГО

Мне снится прошлое. В виденьях полусонных

Встает забытый мир и дней, и слов, и лиц.

Есть много светлых дум, погибших, погребённых —

Как странно вновь стоять у тёмных их гробниц

И мертвых заклинать безумными словами!

О тени прошлого, как властны вы над нами!

Валерий Брюсов

Они вышли из дома почти по-семейному.

Инесса задержалась у двери – включить охранную сигнализацию и проверить замок – тот самый ритуал, который отделяет уют от улицы.

Феникс спустился на дорожку первым. По привычке оглядел двор – не тревожно, а автоматически, как смотрят на небо перед дождём.

Привычка не подвела.

Из-за живой изгороди у края стоянки торчал шлем.

Сначала просто странный силуэт. Потом – каска. Старая, немецкая – будто из другой эпохи. Под ней – мотоочки. И за стёклами – глаза.

Не равнодушный взгляд случайно проезжающего. Хищные, неподвижные, оценивающие. Как в оптический прицел.

Феникс сделал шаг вперёд – медленно, будто просто решил разглядеть соседа. Но внутри всё уже работало иначе: память включилась быстрее, чем разум. А рефлексы включились ещё быстрее – рука сама нашла под курткой рукоятку финки.

Мотоциклист отвернулся, резко взял с места и за какую-то секунду нырнул в переулок.

Но Фениксу и этой секунды хватило, чтобы всё понять.

Рваная кожанка. До боли знакомые "цвета" на спине. И глухой, но чёткий перестук движка оппозитного БМВ – тот, что невозможно ни с чем перепутать, если хоть раз слышал вблизи.

У Феникса похолодело внутри.

Не от самого вида – он видел и хуже. А от мысли, кто послал этого наблюдателя.

Первый раз в жизни он почувствовал страх. Не за себя – за женщину, которая сейчас выходила из подъезда.

Инесса подошла очень быстро – звук мотора резанул и её.

– Феникс, кто это был? – спросила она резко, но без истерики. В её голосе звучала та же собранность, что и на сцене.

– Байкер, – ответил он, заставляя себя говорить ровно, – Много их здесь ездит.

Инесса посмотрела на него так, что стало ясно: этой лжи она не купит.

– Нет, дорогой, – холодно сказала она, – Такие здесь не ездят. Скажи мне правду, какой бы она ни была.

Между ними повисла тишина, тяжёлая, как мокрый плащ.

Феникс вдруг понял простую вещь: если он сейчас соврёт – всё, что между ними только родилось, умрёт мгновенно.

– Это из моего прошлого, – сказал он наконец, – И оно не любит, когда о нём забывают.

– Насколько опасно?

Он посмотрел на неё – не как на женщину, а как на человека, которому можно доверить спину.

– Достаточно.

Инесса вдохнула, будто собиралась нырнуть в холодную воду.

– Тогда я должна знать всё.

Феникс кивнул.

Он тоже так думал.

Но внутри у него уже шёл другой разговор – с тем миром, который он когда-то оставил и который, похоже, решил вернуть долг.

Они сели в машину молча.

Инесса не включила музыку – будто знала, что сейчас будет разговор, который не терпит фона.

Феникс держал руль слишком крепко.

– Ты хотела правду, – сказал он, когда машина выехала на проспект, – Ладно. Будет правда.

Он говорил ровно, почти без эмоций, как люди, которые слишком долго носили в себе одно и то же.

– Я был в клубе. Не в таком, что с музыкой. В байкерском. Сначала всё было по-честному: охрана концертов, фестивали, дорога, свои законы. Мы реально порядок держали, когда вокруг был сплошной беспредел.

Инесса слушала, не перебивая.

– А потом всё поползло. Деньги, наркота, грязь. Президент решил, что так выгоднее. Я сказал "нет". Один против всех.

Он усмехнулся без радости.

– Снял цвета прямо на собрании офицеров. Это у них как подпись под смертным приговором.

– И тебя… – начала Инесса.

– Не тронули, – покачал он головой, – В открытую не решились. Но такое не прощают. Я ушёл в ЧВК – думал, там хоть правила честнее. Пять лет в горячих точках по всей Африке. Потом вернулся – а дома пусто. Родители умерли, девушка замужем, клуб – враг.

Он замолчал. Машина плыла, как в прошлый раз – мягко, почти нежно.

– Тот, кто сегодня смотрел на нас, – из тех. Не сам главный. Так, гонец. Проверяют, где я и с кем.

Инесса долго не отвечала.

– Ты понимаешь, во что меня втягиваешь? —свовсем тихо спросила она наконец.

– Понимаю, – тихо сказал Феникс, – Поэтому если скажешь "уходи" – уйду.

Она посмотрела на его руки на руле.

– А если не скажу?

– Тогда я буду рядом. И буду делать всё, чтобы тебя это не задело.

В салоне стало тесно от этой честности.

– Почему ты мне это говоришь? – спросила Инесса.

– Потому что не хочу врать. Тебе – не хочу.

Она кивнула – не соглашаясь, а принимая к сведению.

– Значит, так, – сказала она после паузы, – Никаких героических глупостей. Никаких "я сам разберусь". Мы теперь вдвоём, хочешь ты этого или нет.

Феникс впервые за разговор улыбнулся.

– Хочу.

Клуб показался впереди – как другой берег реки.

Они подъезжали уже не просто как женщина и мужчина, а как двое, связавшие судьбы раньше, чем успели это осознать.

– Последний вопрос, – сказала Инесса, когда он парковался, – Ты боишься?

Феникс задумался лишь на секунду.

– За себя – нет. За тебя – да.

Инесса взяла его за руку.

– Значит, будем бояться вместе.

И неожиданно улыбнулась:

– Вместе даже бояться не так страшно.

ОБЪЯСНЕНИЕ

Есть в близости людей заветная черта,

Её не перейти влюблённости и страсти,

Пусть в жуткой тишине сливаются уста

И сердце рвётся от любви на части.

И дружба здесь бессильна, и года

Высокого и огненного счастья,

Когда душа свободна и чужда

Медлительной истоме сладострастья.

Стремящиеся к ней безумны, а её

Достигшие – поражены тоскою…

Теперь ты понял, отчего моё

Не бьется сердце под твоей рукою.

Анна Ахматова

Инесса вышла из машины и решительно направилась к входу в клуб.

Феникс вошёл следом. И первым, кого он увидел внутри, была Летиция.

Она стояла у сцены, скрестив руки на груди.

На лице – всё, что можно было написать без слов: злость, уязвлённая гордость и то самое женское "я всё поняла".

– Ну что, герой, – сказала она, не дожидаясь приветствия, – Привёз свою королеву в шёлковой карете?

– Не начинай, – тихо ответил Феникс.

– А я и не начинаю. Я просто смотрю, как у людей быстро меняются вкусы.

Вокруг шумел клуб, кто-то смеялся, кто-то настраивал аппаратуру – а между ними уже шла гроза.

Феникс чувствовал, как разговор уходит в поле, где нет победителей.

– Я тебе ничего не обещал, – проговорил он.

– А я и не просила, – резко бросила Летиция, – Просто думала, что ты… другой.

Эти слова задели сильнее, чем упрёки.

Он хотел объяснить – про слежку, про страх за Инессу, про своё правило не жить на две стороны. Но понимал: сейчас это прозвучит как оправдание.

– Мне к начальству надо, – сказал он наконец.

– Иди к кому хочешь и живи как знаешь, – отрезала Летиция и ушла к пульту.

Феникс остался один посреди зала, который вдруг показался слишком тесным.

Инесса с Ниной о чём-то беседовали у стойки.

Летиция резким движением надвинула наушники и нырнула в музыку, как наркоман – в трип.

А где-то рядом, в городе, бродили тени прошлого в немецких касках.

Феникс шёл к кабинету хозяина через гудящий зал и думал о вещах, о которых давно обещал себе не думать.

"Живых нас в покое не оставят…"

Он знал эту породу людей слишком хорошо: месть у них – как наркотик, а страх – как способ жить. И где-то на дне памяти всплывали слова Сун Цзы про упреждение, про удар, который лишает врага возможности ответить.

Но за этими словами стояли не страницы книги, а лица – Инессы и Нины.

И здесь цена ошибки – не только твоя жизнь.

– А, явился, – сказал хозяин с нескрываемой враждебностью, чего раньше за ним по отношению к Фениксу не водилось.

Он взял со стола конверт и швырнул Фениксу прямо в грудь. Тот автоматически перехватил его на лету и хотел уже бросить обратно, целясь хозяину в глаз – рука уже рефлекторно замахнулась сама.

Хозяин сразу прочёл в глазах Феникса, что ещё немного, и ему самому в чужих глазах читать нечем будет. Весь его агрессивный настрой куда-то сразу испарился.

Уже будто бы даже с сожалением – как за свою выходку, так и за то, что сейчас вынужден будет сказать – он проговорил, отвернувшись к монитору:

– Здесь твой полный расчёт. Уходи, Феникс.

Феникс молчал. Только вопросительно посмотрел на начальника.

Хозяин понял и глухо сказал:

– Ты проблемы на хвосте притащил. Большие. А мне их не надо. Своих хватает. Уходи.

Феникс спрятал конверт, даже не заглядывая внутрь, резко повернулся на каблуках и вышел из кабинета чуть ли не строевым шагом.

– Феникс!

Он обернулся.

Нина и Инесса сидели возле бара и смотрели на него.

Нина слезла с табурета и решительной походкой пошла к нему.

Инесса осталась у бара, пристально глядя на Феникса. Рука её стиснула стакан так, что побелели костяшки пальцев. Казалось, стекло вот-вот треснет и рассыплется, а она даже не заметит.

От её взгляда и особенно плотно сжатых губ Фениксу стало не по себе.

"Что случилось? О чём они тут говорили?"

Нина подошла к нему вплотную и в упор спросила:

– Ты спишь с моей матерью?

Феникс выдержал её ненавидящий взгляд и спокойно ответил:

– Да.

– Ну и как? Ездить больше понравилось на "Ягуаре" или на ней? Или на нашей диджейке?

Только ради Инессы Феникс удержался, чтобы не назвать Нину дурочкой, зажравшейся на шее обеспеченной матери.

Но вместо этого сказал:

– Зря ты так. Я таких женщин и вообще таких людей, как твоя мама, не встречал за всю свою жизнь. А людей и жизни я насмотрелся – спроси у мамы. Ты её береги и не обижай. Она тебя любит и очень за тебя переживает.

Нина замерла на месте.

Феникс развернулся на каблуках, как недавно в кабинете хозяина, и пошёл на выход.

Даже на улице он чувствовал спиной взгляды Инессы и Нины.

Феникс сел на седло "Пэнхеда" и полез за кисетом.

Самокрутка никак не сворачивалась.

Лёгкие, уже знакомые и слуху, и сердцу, шаги.

Сейчас совсем не лёгкие.

– Вот так, да… –сказала Инесса очень тихим и будто упавшим голосом.

Не спросила. Просто сказала.

Феникс справился с самокруткой. Затянулся, выпустил облако дыма далеко в сторону и более хриплым и глухим, чем обычно, голосом произнёс:

– Да. Было. Я ведь даже не думал, что когда-нибудь тебя увижу. Ты же знаешь – я привык жить не одним днём даже, а одной секундой. И никогда ни о ком не думал…даже о себе. До тебя.

Инесса молчала. Наконец всё так же тихо проговорила:

– И что теперь?

– А теперь меня убьют, – сказал Феникс так спокойно, как будто отвечал на вопрос "который час?" – Может, я ничего другого и не заслужил. Но они ведь ни тебя, ни Нину не оставят в покое. Так что – сначала я сделаю, что смогу, а там… Господу видней.

– И ты знаешь, что делать? – спросила она с содроганием в голосе.

– Знаю, – твёрдо ответил Феникс, – и выход есть.

Помолчал и добавил:

– Ты пойми, я их не боюсь, я просто их хорошо знаю. Я за вас беспокоюсь. За себя – уже давно разучился… Да это сейчас уже и неважно.

– Ты всегда за всех решаешь, кому что важно, а кому что – нет? – спросила Инесса уже нормальным своим голосом.

У Феникса отлегло от сердца. Как тогда, когда ему собирались ампутировать руку, а он отказался, и через двое суток обнаружилась положительная динамика.

– На то я и мужчина, чтобы решать, – сказал он.

Встал с седла. Помолчал и добавил:

– Родная моя, я всегда решал только за себя. А за других – когда старшим в рейд посылали. И всё.

Шагнул к Инессе, обнял её за плечи и нежно привлёк к себе.

Она обвила руками его шею, прижалась щекой к груди и выдохнула:

– Тебе снова придётся убивать.

– Нет, – едва слышно проговорил он, – на убийство много ума не надо. На этот раз есть другой выход.

– Какой?

– Придёт время – узнаешь. Всему – своё время. Я должен сначала всё проверить.

– А если не выйдет?

– У меня выйдет. Доверься мне, Инесса…хорошая моя… – прошептал Феникс, гладя её по волосам.

– Я тебе верю… – выдохнула она между поцелуями.

Минут пять они не замечали окружающего мира.

Даже стоящей у дверей клуба и пристально глядящей на них Нины.

Наконец Инесса отстранилась, строго посмотрела Фениксу прямо в глаза и твёрдо сказала:

– Запомни: я могу всё понять и даже многое простить, кроме одного: совмещения меня с другой женщиной.

– Зачем мне другие женщины, когда у меня есть ты? – улыбнулся Феникс.

Инесса тоже улыбнулась и снова прильнула к нему.

Почти прижавшись губами к его губам, она едва слышно прошептала:

– Если ты обо мне…о нас думаешь – подумал ли ты, каково мне будет жить с твоей смертью? Мне не нужна жертва, я не богиня Кали. Мне нужен ты, Феникс.

– Я по-другому не умею, милая, – выдохнул Феникс, – я сам всю жизнь живу со смертью. Пока не умею. Но научусь. С тобой. Ради тебя.

Вселенная снова исчезла для них.

Нина повернулась и пошла обратно в клуб.

В дверях она чуть не столкнулась с выходящей Летицией.

Они разминулись резко. Только обменялись короткими взглядами, отнюдь не дружественными, как когда-то, и проследовали каждая своим курсом.

Летиция долго смотрела на Феникса и Инессу.

В этот момент она чувствовала себя так, как будто из неё вынули сердце и взамен по капле заливают жидкий азот.

ЗА ПОРОГОМ

В дорогу жизни снаряжая

Своих сынов, безумцев нас,

Снов золотых судьба благая

Даёт известный нам запас.

Нас быстро годы почтовые

С корчмы довозят до корчмы,

И снами теми роковые

Прогоны жизни платим мы.

Евгений Баратынский

– Поедем, – сказал Феникс, – Здесь нам больше делать нечего.

– А работа?

– Кончилась работа. Ещё будет. Сейчас люди важнее.

Инесса впервые за эти минуты посмотрела на него прямо.

– Ты уверен?

– Не во всём, – честно ответил он, – Пока только в одном: рядом с тобой мне надо быть сейчас, а не потом.

– А Нина?

– Я же тебе сказал – я их знаю, как облупленных. Она им не нужна. Я им нужен. И потом, у неё парень есть.

– Да уж…парень, – горько усмехнулась Инесса, – тоже мне опора. Его самого подпирать надо.

Но в машину села.

Взгляд её скользнул по отражениям витрин.

По машинам.

По людям.

И вдруг она заметила чёрный мотоцикл на противоположной стороне улицы – без водителя. На сиденье лежала немецкая каска.

Её пальцы чуть дрогнули. Она не повернулась. Только положила ладонь на дверцу машины – словно проверяя, что реальность ещё твёрдая.

Феникс сел в машину и повернулся к Инессе.

– Ты тоже видела?

Она кивнула.

– Каску. И мотоцикл. Без хозяина.

Феникс не стал смотреть через улицу ещё раз. Картина и так сидела в голове, как заноза.

– Значит, они уже не прячутся, – сказал он тихо.

– Или хотят, чтобы мы думали, что не прячутся.

В её голосе не было паники. Только та самая холодная собранность, которой он вчера ещё не знал.

Ключи снова оказались у него в руках – как знак доверия, которого он не просил, но от которого уже не мог отказаться.

Когда "Ягуар" тронулся, Феникс краем глаза заметил, как мотоцикл отчаливает от тротуара.

Тот же "БМВ" 70-х, та же истёртая кожанка.

Но за ними он не поехал.

Никаких резких жестов, никаких погонь – только присутствие, как запах дыма перед пожаром.

Жизнь делала вид, что всё как всегда.

А война уже дышала в спину.

Более страшная, чем та. Потому что – невидимая.

До мотеля Феникса было не более пяти минут езды.

В месте очередного временного пристанища номада было тихо, как всегда. Тот же фонарь, та же вывеска, та же бесконечная трасса.

– Скучал? – пробормотал Феникс, похлопав верного друга по баку, как коня по холке.

Пока Феникс проверял "Харли", Инесса стояла рядом, обняв плечи крест-накрест.

– Ты правда думаешь, что это не кончится само? – спросила она.

– Само – не кончится. За нас, без нас, и для нас – никто ничего не сделает.

Она кивнула – без иллюзий.

Они вышли, и Феникс ещё раз оглядел двор. Ничего и никого. Но оба уже знали: это ничего не значит.

Инесса села за руль "Ягуара".

"Пэнхед" радостно взревел, как застоявшийся боевой конь, и сорвался с места – как корвет в охранении авианосца.

К дому Инессы подъехали уже ночью.

Тот же тихий район, те же аккуратно подстриженные деревья и кусты – и ощущение, что всё это слишком хрупко.

Она собирала вещи так, как собирают жизнь: медленно, выбирая между нужным и привычным.

В зеркале мелькали её движения, и Феникс вдруг поймал себя на том, что смотрит на неё не как на женщину, а как на человека, за которого теперь отвечает.

– Бери только самое необходимое, – сказал он, не выдержав, – Мы не на курорт.

– А я и не на курорт, – отрезала она, – Просто не хочу уезжать с одной зубной щёткой.

Феникс вынул телефон и стал что-то в нём просматривать. Лицо у него было сосредоточенное, как чужое.

Инесса внимательно наблюдала за каждым движением Феникса.

Она уже понимала, что они теперь оба живут одной секундой и на лезвии ножа. А ведь есть ещё и Нина, и её родители, хотя те и живут в респектабельном частном пансионе за границей и не знают ни в чём отказа.

"Ну да, Нина – ломоть отрезанный, и вообще у неё парень есть, пусть и далеко не мой Феникс" – думала она.

"Мой Феникс…" – поймала она себя на мысли. Совершенно для себя новой. О бывшем муже она так не думала.

"Дорогая, не читай женских любовных романов, в жизни так не бывает", – вспомнилось ей.

"А вот, оказывается, ещё и не такое бывает", – тут же подумала она, не отрывая глаз от Феникса.

Феникс направился к двери.

– Ты куда? – ещё больше обеспокоилась Инесса.

– Успокойся, – уверенно сказал Феникс, – Сюда они не полезут. Пока – не полезут. Позвоню и вернусь.

– Кому? – спросила она настороженно.

Он поднял глаза.

– Человеку, который может помочь.

Феникс вышел из дома, держа в одной руке телефон, а другую – на рукояти финки. Обошёл дом, сканируя окрестности. Слежки не было, престижный район жил своей тихой повседневной жизнью.

Феникс вышел на дорожку вокруг дома, как будто просто прохожий,и набрал номер, которым не пользовался со времени своего отъезда в Африку.

Трубку взяли сразу. Из динамика взревел с детства знакомый голос, но ещё более хриплый и пропитый.

Минут пять Феникс слушал отборную матерщину в адрес себя, своих родителей, бывшего своего клуба, ЧВК, правительства, Господа Бога и Богородицы. Он такую ругань мало в какой горячей точке и мало в каком месте заключения слышал.

Наконец абонент перестал ругаться и сказал усталым тоном человека грубого и вспыльчивого, но в душе доброго:

– Ну, куда ты на этот раз влип, или в тебя влипли, дерьма ты бычьего кусок, весь в папашу?

– Привет, дядя, – сказал Феникс радостно, как будто его и не ругали последними словами только что, – Ты прости, что так долго не давал о себе знать.

– А куда я денусь, жопа ты с ручкой? Всю жизнь вас прощаю, как Господь наш милостивый Иисус Христос! Говори сразу – чего надо? А то делать мне больше нечего будто, кроме как с тобой, недоделанным, балаболить!

Феникс прекрасно знал, что дяде – родному брату отца – действительно больше нечего делать. Разве что пить бурбон и обжираться гамбургерами. Он в жизни ни единого дня ничего не делал – в смысле работы за зарплату.

Сейчас Феникс, зная дядю, не стал тратить время на разговоры, а коротко, по-военному, сказал:

– Встретиться нужно. Разговор не телефонный.

Дядя даже не выругался – понял, что всё серьёзно – и сказал только:

– Адрес говори. Я запомню.

Феникс сказал.

Дядя кряхтанул в трубку, что означало у него "опять задницу отрывать для вас, ни на что без старика негодных, но куда уж вас, родню, денешь" и дал отбой.

У Феникса полегчало на сердце – он знал, что дядя поможет, чем только сможет. А мог он больше, чем могло бы показаться.

УБЕЖИЩЕ

Моё убежище от диких орд,

Мой щит и панцирь, мой последний форт

От злобы добрых и от злобы злых,

Ты – в самых рёбрах мне засевший стих.

Марина Цветаева

"Хайвей Инн" встретил их тем же запахом – кофе, пережаренного масла и чужих дорог. Ничего не изменилось: те же дальнобои у стойки, та же официантка с уставшим лицом, те же мухи, которым плевать на человеческие драмы.

Входя в комнату, Феникс невольно улыбнулся – это была та самая комната, которую он занимал три недели назад. Такая же, как тысячи других: узкая кровать, лампа с жёлтым светом, окно на парковку.

Но для них это место стало уже не заезжаловкой.

Убежищем.

Инесса сидела на постели, обняв колени.

Феникс стоял у окна, курил и смотрел на трассу.

– Ты всегда так…, – вдруг сказала она.

– Как?

– Как будто завтра не существует.

Он задумался.

–Всегда – так. А теперь – не хочу.

Она улыбнулась – тихо, почти незаметно.

– Знаешь, я никогда не знала, что такое любовь.

– А теперь – знаешь?

– А теперь – – знаю. Это – когда страшно, и всё равно идёшь рядом.

Феникс сел рядом с Инессой и обнял её за плечи. Крыло на его спине пришло в движение – как будто он укрывал им подругу от всего этого мира.

– Я никогда никого не защищал по-настоящему, – сказал он вдруг, – Только себя.

– А теперь?

– Теперь учусь.

Они долго молчали.

За стеной кто-то включил телевизор, на парковке залаяла собака – обычная жизнь, к которой им вдруг захотелось принадлежать.

Инесса коснулась его руки.

– Если всё закончится… – начала она.

– Не "если", а "когда", – перебил он, – Закончится. И не будет никаких отморозков и всей этой грязи.

– Обещаешь?

– Обещаю.

В ту ночь они любили друг друга тихо, без надрыва, как люди, которые знают цену времени.

И в этом было больше силы, чем во всех его прошлых войнах.

КАЗАРМА БЕЗ ФЛАГА

А моя судьба захотела на покой,

Я обещал ей не участвовать в военной игре,

Но на фуражке на моей – серп и молот, и звезда.

Егор Летов "Всё идёт по плану"

В таких местах утро пахнет одинаково.

Металлом, вчерашним потом и растворимым кофе, который на вкус как мокрая зола.

Просыпались не по будильнику – по чужому кашлю, мату, лязгу затвора где-то в дальнем углу.

В бараке не было "личного пространства". Была только территория, которую ты успел занять до следующего контракта.

Пять лет – это не срок. Это климат.

Люди делились на две породы.

Первые – те, кто воевал потому, что не умел жить иначе. Для них война была домом, а мир – командировкой. Они не любили кровь, не кайфовали от неё – им просто было всё равно. Как сантехнику всё равно, какого цвета вода в трубе.

Вторые —убийцы по призванию.

Остальные больше месяца не держались.

Ломались не от опасности – от пустоты между опасностями.

Вечерами начиналась настоящая жизнь.

Карты. Алкоголь. Наркотики. Бои без правил с тотализатором. Идиотские шутки, от которых хотелось выйти и дышать. Кто-то звонил домой и врал, что "всё тихо". Кто-то уже никому не звонил.

Феникс быстро понял простое правило: здесь не побеждает самый сильный. Выживает самый спокойный.

Хуже всего были не драки. Хуже – разговоры.

Как один хвастался, сколько записал на личный счёт.

Как другой рассказывал, что человек орёт не так, как в кино.

Как третий непрерывно перечислял свои псевдолюбовные похождения в мельчайших подробностях.

Как четвёртый молчал – и от его молчания становилось страшнее, чем от всех баек.

Иногда хотелось вымыться изнутри. Но такого душа не придумали.

Он держался на мелочах.

Утренний турник за ангаром. Библия, которую перечитывал по сто раз. Привычка чистить ботинки, будто завтра парад.

Это были островки, где он оставался собой.

Самым тяжёлым было не смотреть на тех, кто сломался.

А на тех, кому это всё подходило.

Через год Феникс поймал себя на мысли, что перестал удивляться.

Через два – что стал говорить их словами.

Через три – что тишина пугает его больше, чем стрельба.

А на пятом году он понял главное:

если отсюда не уйти самому, отсюда вынесут.

И не обязательно в мешке.

Иногда человека выносят живым – но уже без начинки.

И даже если ты уходишь с войны своими ногами, причём обеими – она из тебя уже никогда не выйдет.

– Феникс!

Он вздрогнул и открыл глаза.

Над ним склонилась обеспокоенная Инесса.

– Что такое? – спросил Феникс. Такого встревоженного выражения лица он никогда у неё не видел. Даже тогда, когда она увидела чужого байкера и всё поняла.

– Ты говорил во сне, – прошептала Инесса, – На каком-то чужом языке.

– Ты что-нибудь поняла?

– Ни слова. Странный язык какой-то. Никогда ничего подобного не слышала. И страшный. Как будто ты на нём говорил о чём-то жутком с кем-то…не из этого мира.

Феникс сел на кровати и потянулся к кисету.

Инесса придвинулась ближе и обняла его за плечи.

– Что тебе снилось?

– Ерунда всякая, – глухо ответил Феникс, сворачивая самокрутку, – Не обращай внимания.

– Не говори так больше, прошу тебя, – сказала Инесса, успокаивающе гладя его по очень коротко, на военный манер, остриженной голове.

Феникс щёлкнул зажигалкой не сразу. Рука чуть дрожала – не заметно, но он сам это почувствовал.

Он сделал затяжку. Дым вышел медленно, ровной струёй.

В комнате было темно, только парковочный фонарь рисовал на потолке жёлтый прямоугольник.

Инесса прижалась к его спине.

– Ты был там сейчас?

Феникс молча кивнул. Медленно, с силой – как бы стирая остатки навязчивого кошмара – провёл ладонью по лицу.

Она вздохнула и прижалась лбом к его плечу.

– Я не хочу, чтобы ты воевал во сне.

– Я тоже не хочу, – спокойно ответил он, – Но это не выбирают.

Феникс прошёл к окну и посмотрел на парковку.

Ничего не изменилось. "Ягуар" и "Харли" рядом, под чехлами, и несколько грузовиков чуть в стороне.

Он затушил самокрутку в пепельнице. В темноте было слышно, как на трассе прошла фура.

– Знаешь, что самое паршивое? – сказал он вдруг.

– Что?

– Там всё честно. Если в тебя стреляют – ты знаешь, кто. Если враг – он враг. А здесь… улыбаются.

Инесса замерла.

– Ты про кого?

– Я про жизнь.

Он лёг обратно, но не закрыл глаза.

Она осторожно провела ладонью по его лицу.

– Я не боюсь твоего прошлого, – сказала она тихо, – Я боюсь только, чтобы оно не забрало тебя обратно.

Феникс посмотрел в потолок.

– Оно не заберёт. Я сам ушёл.

Пауза.

– Но иногда дверь остаётся приоткрытой.

Инесса легла рядом, прижалась к нему всем телом – не страстью, а теплом.

– Тогда закроем её вместе.

Он впервые за эту ночь позволил себе закрыть глаза снова.

– Попробуем, – сказал он.

И в этот раз сон пришёл.

Без казармы. Без лязга. Без чужого языка.

ЛЕТИЦИЯ

Лишь на миг лишишься чувства,

Хоть на миг лишишься чувства —

И в руке его поёт тугая плеть.

Не таков ведь Заратустра,

Не таков он, Заратустра,

Чтобы каждого жалеть.

Эдмунд Шклярский "Заратустра"

Если бы Феникс был здесь – он бы увидел, что ничего не изменилось.

Тот же щербатый красный кирпич стен. Те же флаги на них. Те же трофейные жилеты, сорванные с тел президентов конкурирующих клубов. Тот же холодный свет люминесцентных ламп. Тот же огромный стол – цельная бронеплита. Те же сварные табуреты вокруг стола. И то же кресло, больше напоминающее трон из "Игры престолов" во главе стола.

И та же, разве что более обрюзгшая, фигура в этом кресле.

Сейчас Борман напоминал не злобного мотоклоуна, а барона Харконнена из "Дюны".

Уже не в истёртой и рваной, а сияющей чёрной коже.

Так же были одеты и офицеры клуба, стоявшие вдоль стен почти навытяжку. Они тоже уже не выглядели сворой мелких хулиганов, каких ни один уважающий себя мотоклуб не примет даже в суппорты.

Борман сидел неподвижно.

Не развалившись. Собранно.

Лишь едва заметно поворачивал в пальцах незажжённую сигару.

Летицию ввели без грубости. Просто поставили перед столом.

Руки не связаны. Пока.

Она огляделась – быстро, нервно, как человек, который ищет хоть одну знакомую трещину в стене.

– Ну что, артистка, – сказал Борман очень спокойно, – Быстро ты сдала героя.

Никто не засмеялся.

Летиция поняла это первой.

Она попыталась усмехнуться – привычно, по-клубному:

– Ты же сам спрашивал, где он.

Борман медленно поднял глаза.

– Я спрашивал – проверяла ли ты его. А не – продала ли ты его.

Пауза.

Вот тут до неё дошло.

Не сразу. Как ток, который сначала щекочет, а потом – удар.

– Я… – начала она, – Я же для тебя.

– Для меня? – он даже не повысил голос, – Для меня ты работаешь. Это разные вещи.

Один из офицеров у стены чуть переступил с ноги на ногу. Шорох каблука по бетону прозвучал громче, чем хотелось.

Летиция впервые почувствовала, что здесь нет ни сцены, ни публики.

И она – не ведущая.

– Он выбрал её, – сказала она вдруг почти по-детски, – Я просто…

Она не договорила.

Борман медленно встал. Воздвигся с трона, как тиран империи.

Офицеры вытянулись, как по команде.

В помещении повисла мёртвая – лучше не скажешь – тишина.

– Просто – что? – спросил он тихим и вместе с тем давящим голосом.

Она смотрела на него и вдруг увидела не мужчину, не дилера, не президента 1% МС.

Пустоту.

Она поняла.

Не потому, что испугалась.

Потому что стало ясно: она никогда для него ничем не была.

Ни союзником.

Ни любимой.

Ни партнёром.

Канал.

Инструмент.

Расходник.

–Что с ним будет? – выдохнула она.

Борман поcмотрел на стол, как будто искал на нём ответ.

–Он получит урок. Посылкой.

И тут же коротким резким движением отрезал кончик сигары.

В тишине щелчок гильотинки прозвучал как выстрел палача в затылок приговорённого.

Борман поднял голову и посмотрел прямо в расширенные от ужаса зрачки Летиции.

И улыбнулся.

Без зубов. Без гримасы. Одними губами.

Вот здесь страх стал настоящим.

Не от угрозы.

От понимания.

Летиция сделала шаг назад.

Её никто не удержал.

Потому что убегать было некуда.

ДЯДЯ

Дядя был не дурак…

Игорь Тальков "Дядин колпак"

Феникс проснулся с рассветом, как всегда.

И как всегда – не вскочил сразу, а открыл глаза, прислушался и огляделся, не поворачивая головы.

Тишина.

Он аккуратно снял с себя руку Инессы, тихо-тихо отодвинулся и заботливо укутал любимую одеялом.

Только потом встал и подошёл к окну.

Очень раннее утро. На стоянке – только пара фур. И "Пэнхед" рядом с "Ягуаром" чуть в отдалении – оба под чехлами. Причём "ягуаровский" чехол Феникс сразу же по приезде вывалял в грязи, истёр о гравий и закрасил фирменные надписи неровными пятнами чёрной краски из личного ремкомплекта. А ещё установил пару секреток – служба, особенно в ЧВК, чему только не научит.

Феникс свернул самокрутку и вышел из комнаты, стараясь не стучать сапогами.

В кафе никого не было. И хорошо.

Он сел на корточки возле крыльца и закурил.

Дядю ждать ещё и ждать.

Через час вышел Боб с мусорными пакетами.

– Феникс! – искренне обрадовался он.

Мужчины обнялись. Не как бывшие работодатель и работник, а как старые знакомые, почти друзья.

– Привет, Боб, – тепло поздоровался Феникс, – Ты что это, сам мусор выносишь?

– Да вот, – чуть смутился Боб, – лучше тебя работников не нашёл. А ты работу не ищещь? А то я бы взял. И уже на зарплату. Только, уж извини, пока в конверте.

– Благодарю душевно, Боб, но я пока работу не ищу. Мне бы от прошлой отдохнуть, – улыбнулся Феникс.

– А тебе что, тот столичный клуб не понравился? – чуть обиженно спросил Боб, всем своим видом показывая: я тебе рекомендацию дал, а ты, бродяга, ещё и выбираешь, как в пословице – дали голому рубаху, а тот недоволен, что не белая.

– Понравился, – успокоил его Феникс, – это я им не понравился. Уволили.

– Это тебя-то? За что? – искренне удивился Боб.

– А чёрт его знает, за что. Рассчитали и на дверь показали. Хорошо ещё, что деньги выплатили.

– Ну и дураки, – покачал головой Боб, – такими работниками бросаться. Короче, надумаешь – тебе всегда место найдётся.

И пошёл к мусорному контейнеру.

Вышел ещё помятый со сна и с похмелья дальнобойщик. Зевнул во всю пасть, громко рыгнул, ещё громче пёрнул, покосился на Феникса и побрёл к своей фуре.

Начинался новый день.

На стоянку с грохотом и лязгом въехал американский джип. Культовая модель – но до того старый и раздолбанный, что, похоже, на нём ещё кто-то из отцов-основателей ездил подписывать Декларацию независимости.

Из колымаги вылез мощный краснолицый старик с огромным пузом. Выглядел он как ковбой то ли с ранчо, то ли с голливудской съёмочной лощадки вестерна.

Красная фланелевая рубаха в чёрную клетку. Охотничий жилет с бесчисленными карманами. Застиранные и вытертые добела джинсы. Резко контрастирующие со всем этим секонд-хэндом новенькие ковбойские сапоги, сверкающие аж глазам больно. "Десятигалунная" шляпа. И седая борода, которой позавидовал бы Гэндальф.

Глядя на него, Инесса сразу представила себе Феникса тридцатью годами старше.

Старик хлопнул дверцей так, что машина чуть не развалилась на месте, огляделся и затопал прямо к ним, оставляя сапогами лунные кратеры в гравии и переваливаясь, как старый, но ещё могучий, медведь.

Дядя с племянником крепко обнялись без слов.

"Вечный дед" – подумал Феникс. Отчётливо чувствовалось, что старик до сих силён как бык. Он вспомнил, как однажды дядька на спор перекинул двухпудовую гирю через полноразмерную фуру. А ведь он тогда уже шестой десяток разменял.

– Живой? – выдал дядя хриплым басом.

И голос у него был как у Феникса, только ниже, гораздо более хриплый, прокуренный и пропитый.

– Живой, – улыбнулся Феникс.

– А я думал, твоими костями уже шестой год гиены срут. Угости дядьку пивом, если деньги есть и не жалко. А то, пока я к тебе пилил на своей старухе, высох что твоя пустыня, – продолжал дядя в своём репертуаре.

И только тут он посмотрел на Инессу.

И сразу же на Феникса. Всё понял без слов, как всегда.

А Феникс понимать дядю без слов научился ещё раньше, чем родителей.

Дядя прошёл мимо Инессы, как будто её здесь и не было. Только чуть повернулся, чтобы не задеть её плечищем.

Проходя следом за ним, Феникс взглянул на Инессу. Чуть виновато улыбнулся и едва заметно развёл руками, как бы говоря – ну вот такая у меня родня, мы ни дипломатических академий, ни консерваторий не заканчивали.

Это было бы чистой правдой. Академию в семье Феникса закончила только его мать. Военно-медицинскую. А все прочие родственники – военные училища. Кроме дяди, которого из шести школ ещё до начальной выгнали, он даже аттестата не получил.

Дядя ввалился в кафе, как к себе домой, и сразу же плюхнулся за свободный стол, аж стул затрещал. Лицом к двери.

Феникс сел напротив. Инесса – через проход.

– Знакомое место, – сказал дядя, оглядев кафе, – Тут, когда ты, раздолбай, ещё штаны мочил, мне один мудак кольцо с бриллиантом в залог оставил, а потом выяснилось, что оно тёщино. А бабки он в покер спустил. На подпольном катране. Скандал был – любо-дорого.

Подошла официантка. Феникс заказал большую кружку пива для дяди, чёрный кофе для себя и капуччино для Инессы. Капуччино не оказалось, так что Инесса попросила тоже чёрный кофе.

– Ну давай, излагай, – буркнул дядя, – Куда ты опять вляпался? Или в тебя вляпались? Зная тебя – второе вероятнее.

Феникс коротко рассказал всё: про ночной клуб, про Бормана и слежку его головорезов.

И подумал: "Хорошо, что про старые дела по байкерскому клубу дядя и так знает, а то – при ней о таком…".

Дядя слушал молча, что было у него признаком крайней серьёзности.

– Значит, старые дружки за тобой приползли… – протянул он наконец, – Наркотой обросли, как дерьмо мухами. Я ж говорил, что из этой шайки толку не будет. А ты – "братство, цвета, честь". Тьфу!

– Я потому и пришёл, – сказал Феникс, – Надо их закрыть. Навсегда.

– Закрыть… – хмыкнул дядя, – Ты чё, в прокуроры записался? Или опять в солдатики играть захотел?

– Нет. Я хочу, чтобы их взяли по закону. Со всем барахлом. И чтобы женщину мою прикрыли.

Дядя помолчал.

– Женщину, значит… – медленно повторил дядя, бросив короткий взгляд на Инессу, – Вот с этого и надо было начинать, засранец. А то ходит вокруг да около, как кот вокруг миски.

Принесли заказ. Дядя жадно присосался к кружке. Выпил единым духом половину, закашлялся, вытер усы кулаком, провёл пятернёй по бороде – опять в точности как Феникс – звучно сплюнул прямо на пол и продолжил:

– Ладно. Знаю я одного хмыря. Не мент, не бандит – что-то посередине. Спецура, короче. Раньше оперативником был, теперь " по особым поручениям". Умеет так людей за яйца брать, что они сами в тюрьму просятся.

– А он согласится?

– А куда он денется? Я ему деньгами помог, когда он на бегах проигрался. А деньги из секретного фонда взял. Думал – дело верное, с выигрыша вернёт. А жокей заряженный оказался и лошадку придержал. Ну ты представляешь, что с ним было бы, с опером этим. Я-то сам до того ссудным делом не занимался, но тут – человек ошибся, почему бы не помочь. Зато теперь – есть нужный человечек. Тем более, я проценты с него не взял – сколько дал, столько и обратно взял. А теперь возьму услугой. Ради тебя такой козырь выкидываю, чудо природы.

– Сможет помочь?

– Если ты не врёшь – сможет. И прикрыть сможет. Её – точно. А тебя – не знаю. Сесть тебе придётся.

– Больше я в тюрьму не сяду, – твёрдо сказал Феникс, – А не сможет меня прикрыть – так и не надо. О себе сам позабочусь. Я не за себя прошу, дядя.

– Да уж…, – протянул старик, – в кои-то веки раз ты о ком-то, кроме своего велосипедика, позаботился.

Шумно отхлебнул пива, откашлялся и продолжал:

– Ладно. Короче, скажу ему. Ты пока здесь?

– Да.

– А она?

Феникс нахмурился. Дядя понял.

– Они знают, что ты здесь?

– Могут знать. Раз про неё узнали. И про работу тоже.

– Тогда – держи. Даст Бог – не пригодится.

Дядя полез куда-то в недра жилета, вынул свёрток из тряпок и толкнул Фениксу через стол.

– Смотри, племяшка – только без цирка, понял? Никаких твоих геройств. А то знаю я тебя – опять полезешь грудью на амбразуру, а потом я твою тушку по моргам искать буду.

– Не полезу.

– Ага, – недоверчиво буркнул дядя, – Ты и пить бросал, помню. После буйного отделения нарколожки с кодированием. Не бухаешь уже, я смотрю, видимо, хоть что-то понял.

Феникс усмехнулся и спрятал свёрток в карман балахона.

Дядя залпом допил пиво, с грохотом поставил кружку на стол, с кряхтением поднялся и сказал:

– Ладно. Жди звонка.

Феникс тоже встал.

И тут же дядя сам сгрёб его в свои медвежьи объятия – как в последний раз. И тут же прошептал ему на ухо, дыша свежим пивом и застарелым крепким табаком:

– Да, племяшка – может, и в последний. Рак у меня. И цирроз. Допился. Хорошо, что ты нарисовался. Ты же мне как сын был. А теперь одному помирать. Так что живи. Живи за меня. А женщина у тебя хорошая, сразу видно. Прощай.

На глаза Феникса навернулись слёзы и комок подкатил к горлу. Он смешался, не зная, что сказать.

Но дядя уже круто повернулся на каблуках и прогрохотал к выходу. Втиснулся в свой рыдван, с танковым грохотом завёлся, выпустил клуб дыма и выкатился со стоянки.

Феникс долго смотрел ему вслед и даже не почувствовал, как Инесса подошла, обняла его за плечи и прижалась щекой к спине.

– Хороший он мужик, – тихо сказала она.

Феникс только вздохнул.

ПРИЗНАНИЕ

Ты всегда таинственный и новый,

Я тебе послушней с каждым днём.

Но любовь твоя, о друг суровый —

Испытание железом и огнем.

Анна Ахматова

– Давай поедим, – сказал Феникс, – солдат может быть наказан, но должен быть накормлен.

Инесса засмеялась и села за стол – на ещё нагретое дядей место.

Когда принесли пиццу, Феникс вдруг сказал:

– Я у него под прилавком вырос.

– У дяди?

– Ага.

Он отломил кусок, подул на него, будто всё ещё был пацаном.

– Родители на службе. Отец – вечные командировки, мать – госпиталь. Город маленький: завод да воинская часть. Все друг друга знают. Дядя держал ломбард. Формально – “комиссионный магазин”.

Инесса слушала, не перебивая.

– Я там всё детство провёл. Под прилавком сидел, когда клиенты приходили. Он меня прятал, если кто шумный. А когда никого – разрешал крутить револьвер и считать монеты.

– Он тебя баловал?

– Нет. Он меня учил, – усмехнулся Феникс, – Учил отличать дурака от хитрого дурака. Учил смотреть людям в глаза. Учил, что если дал слово – держи, даже если потом жрать нечего.

Он сделал глоток кофе.

– А друзья? Ну, ровесники? – спросила Инесса.

– Двор был нормальный. Тогда гопничества ещё не было. Самый опасный пацан рогатку носил. Камнем фонарь разбил, а тем более чужое окно – и уже бандит местного масштаба.

Он улыбнулся уже теплее.

– Мы дрались, конечно. Но из-за мяча, а не из-за дозы. И максимум – фингал. Никто никого не резал за кроссовки.

Инесса смотрела на него и будто видела не мужчину со шрамами, а мальчика в пыльных шортах.

– А когда всё изменилось?

Феникс задумался.

– Когда стало слишком много денег и слишком мало стыда.

Повисла пауза. Но она была спокойной.

Инесса аккуратно вытерла салфеткой уголок его губ – почти машинально.

– Теперь понятно, откуда у тебя это… – сказала она.

– Что?

– Упрямство. И чувство, что за своих надо стоять до конца.

Он посмотрел на неё долго.

– Он меня не баловал. Но если бы кто тронул – землю бы грыз.

– Похоже, ты такой же, – тихо сказала она, – Знаешь, я как его увидела, сразу подумала: это мой Феникс через тридцать лет. Не знала бы, так подумала, что это твой отец.

– А он и есть мой отец, – сказал Феникс таким тоном, как анекдотический мальчик из семьи лорда, который молчал до десяти лет, а потом сказал "суп пересолён".

Инесса поперхнулась пиццей, а Феникс невозмутимо продолжал:

– Ну да. Он с мамой познакомился до того, как она с моим отцом…ну, по документам отцом. Старик мой..ну, будем так называть… тогда далеко служил, а потом сюда на базу перевели. А мама в больнице работала и дядю привезли порезанного. Так они и познакомились. И сошлись. Но её не устраивало, чем дядя занимается, а меняться у нас в роду не умеют. Ну и разошлись. И приехал мой старик. Ну и само собой как-то у них образовалось, он такой блестящий офицер был – какая устоит. Ну она потом и сказала ему, что я семимесячным родился.

Инесса с трудом прожевала кусок и тихо спросила:

– Откуда ты знаешь?

– Мать предсмертное письмо оставила. Я тогда, когда мы встретились, с кладбища и ехал.

– А он?

– Не знает.

– Точно?

– Точно. Иначе бы сказал. Особенно сейчас. Он мне только что на ухо сказал, что у него рак и цирроз, и что мы вряд ли уже увидимся.

Над столом повисла мёртвая тишина.

Инесса долго сидела застыв, как мраморная статуя.

Феникс вдруг улыбнулся и сказал:

– А знаешь, Несси, это даже хорошо.

– Не называй меня так! – тут же пришла в себя Инесса, – Тебе сколько раз повторять? Я не кофе и не неведомая озёрная зверушка!

Иногда лёгкий шлепок по нужному месту сразу приводит в чувство.

Она тут же успокоилась и уже нормальным своим голосом спросила:

– Что же тут хорошего?

– То, что теперь всё ясно. И что он не просто дядя, и откуда дурная кровь во мне играет. Мама-то была совсем другая. Такая благородная леди, прямо императрица, как ты.

Инесса улыбнулась – она ожидала от Феникса чего угодно, только не комплимента. Тем приятнее. Но спросила:

– И что ты с этим собираешься делать?

– А всё уже тридцать восемь лет назад сделано и перед тобой сидит.

– Всё шутишь… – тихо сказала Инесса.

– Нет, – ответил он уже без улыбки, – Я просто не вижу смысла рвать на себе рубаху. Он был рядом. Всю жизнь. Орал, матерился, учил не быть сволочью. Какая разница, как кого записали в бумагах?

Инесса медленно кивнула.

– А отец? Тот, официальный?

Феникс пожал плечами.

– Обычный служака. Потомственная военная косточка. Не бил. Не пил. В море уходил на полгода. Я его уважал. И сейчас уважаю. Просто… теперь понимаю, почему всегда тянуло не к его строю, а к дядиной свободе.

– Он жив?

– Умер. Давно. Ещё до моего ухода в наёмники.

– Он тоже не знал?

– Даже не догадывался. Как и никто вообще.

Феникс посмотрел в окно, где по трассе шли фуры.

– Кровь – это не оправдание. Это объяснение. А жить всё равно мне.

Инесса вдруг протянула руку и накрыла его ладонь своей.

– Ты не “дурная кровь”, – сказала она спокойно, – Ты просто живой. Слишком живой для аккуратных рамок.

Он посмотрел на неё внимательно.

– Вот за это я тебя и люблю.

Она не отвела взгляд. Не смутилась. Просто кивнула – как будто услышала не признание, а факт.

– Тогда живи, – сказала она, – Но не как беглец от прошлого. А как человек, который его принял.

Феникс медленно выдохнул.

– Сложная задача.

– А я разве простая?

Он усмехнулся.

– Нет. Ты – как партитура. С виду стройная, а внутри – сплошные внезапные модуляции.

– Что-то тебя сегодня на комплименты пробило.

– Это не комплимент. Это диагноз.

Она толкнула его коленом под столом.

– Доедай, боец. Нам ещё жить.

В кафе шумной толпой ввалилась компания дальнобойщиков.

– Пойдём, – сказал Инесса.

Феникс кивнул.

Не сговариваясь, они поднялись и пошли к себе наверх. Сейчас они меньше всего думали об окружающем их мире.

И тем более о том, что Боб задержался в кафе дольше обычного, и смотрел на них тоже не просто как на обычных кратковременных гостей.

ПРИГОВОРЁННЫЕ

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверcтую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Марина Цветаева

Утро началось, как обычно в таких местах.

Феникс вышел на воздух.

Бросил взгляд на стоянку – и остановился.

На капоте "Ягуара" лежало что-то.

Издали – как шлем.

Слишком аккуратно лежало.

Слишком демонстративно.

Он не ускорил шаг.

Не замедлил.

Просто пошёл.

Рука скользнула в карман. Не к оружию – к себе. Проверка. Собранность.

Метра за два он понял.

Это не шлем.

И короткую, нарочито неровную стрижку – тоже узнал сразу.

Не потому что видел её часто.

Потому что запомнил.

Запомнил, как она отбрасывала чёлку движением, будто отмахивалась от всего мира.

Он остановился.

Не вскрикнул. Не дёрнулся.

Только мир стал тише.

Очень тише.

На стоянке не было людей.

Фуры стояли дальше.

Мотель жил своей утренней механикой.

Кто-то открыл дверь номера. Кто-то завёл двигатель.

Никто ничего не видел.

Он подошёл.

На капоте машины было чужое послание.

Не угроза.

Приговор.

Феникс стоял долго.

Потом развернулся.

И в этот момент в дверях мотеля появилась Инесса.

Она увидела его спину.

Поняла, что что-то не так – ещё до того, как увидела, что именно.

– Феникс? – тихо.

Он обернулся.

И это было страшнее всего.

Потому что на его лице не было ярости.

Только пустота.

Та самая, о которой он говорил:

"Иногда человека выносят живым – но уже без начинки."

Он подошёл к Инессе медленно.

Закрыл её собой от вида и мягко развернул спиной к машине.

– Не смотри, – сказал спокойно.

Она замерла.

– Это… она?

Он кивнул.

Без драмы.

Без слов.

И только тогда внутри что-то треснуло.

Не от ужаса.

От понимания.

Это не ревность.

Не предупреждение.

Это демонстрация контроля.

“С твоей подругой будет так же.”

Феникс закрыл глаза на секунду.

Когда открыл – в них уже не было ни боли, ни шока.

Только расчёт.

– Всё, – сказал он очень тихо, – Теперь это не про меня.

И в этот момент телефон Феникса тихо завибрировал.

Не громко.

Не резко.

Буднично.

Как будто это просто реклама доставки пиццы.

Он даже не посмотрел сразу.

Секунда.

Вторая.

Потом достал.

Номер незнакомый.

Инесса стояла рядом. Уже всё поняла. Уже не спрашивала.

Феникс принял вызов.

– Слушаю.

На том конце был сухой, ровный голос. Без представлений.

– Это насчёт вашего родственника. Он просил передать: "долг возвращаю". Встретиться нужно. Сейчас.

Феникс на мгновение закрыл глаза.

– Где?

Адрес прозвучал коротко. Без пояснений.

Складской район.

Через сорок минут.

– Один, – добавил голос.

Пауза.

– Понял.

Связь оборвалась.

Инесса не выдержала:

– Это он?

– Да.

– Ты пойдёшь?

Феникс посмотрел на неё – по-настоящему.

Не как мужчина на женщину.

Не как защитник.

Как человек, у которого забрали возможность медлить.

– Я не пойду, – сказал он тихо, – Я поеду.

Она схватила его за рукав.

– Один?

– Конечно.

Он посмотрел через её плечо на стоянку.

На машину.

На то, что лежало на капоте.

– Если я сейчас начну разбираться сам, будет кровь. Много. И не только их.

Пауза.

– Это был их шаг, – добавил он, – Теперь – мой.

Инесса стояла бледная, но не плакала.

– Ты вернёшься?

Феникс усмехнулся. Без веселья.

– Я обещал.

Он накрыл её ладонь своей.

– Сейчас ты поднимаешься в номер. Закрываешься. Никому не открываешь. Ни Бобу, ни обслуге, ни полиции. Ждёшь моего звонка.

– А если…

– Без "если". Ждёшь.

Он полез в карман.

Вынул дядин подарок.

Взял руку Инессы и вложил ей в ладонь.

Инесса вздрогнула, но – не выронила.

Глянула мельком – и тут же спрятала руку под полу куртки.

– Умеешь пользоваться? – спросил Феникс тоном наставника молодых бойцов.

– Да, – коротко и собранно ответила Инесса, – у отца такой же был. Он меня и научил. Так и сказал: лучше уметь то, что не пригодится, чем не уметь то, что пригодится.

– Лучше бы не пригодился, – тихо сказал Феникс.

Он развернулся.

Снял с "Ягуара" страшную посылку.

Как снимают любопытную кошку с подоконника.

Вынул из кармана пластиковый пакет и аккуратно завернул.

Подошёл к "Пэнхеду".

Снял чехол.

Надел на пакет свой шлем и приладил под сетку на заднее крыло.

Мотор завёлся с первого раза.

В этот раз звук был другим.

Не радостным.

Собранным.

Феникс выехал со стоянки без резкого газа.

Не как человек, идущий на месть.

Как человек, который только что вынес приговор.

Не Борману.

Себе.

ШАГ ЗА ЧЕРТУ

Вокруг меня чужие люди, у них совсем другая игра

И мне жаль, что она умерла.

Армен Григорян "Таня"

Давно заброшенный склад в промышленной зоне.

Феникс подъехал тихо, заглушив мотор ещё до открытых ворот с безжизненно висящими ржавыми створками.

У ворот – машина. Обычная. Неброская. Тонированная по кругу.

Он не сразу слез. Огляделся.

Забитые гофрой окна. Ржавая дверь. Выцветшая табличка. Пыль.

Он вошёл.

Внутри пахло бумагой и старым металлом.

За столом сидел мужчина лет сорока пяти.

Без формы. Без галстука. В простом сером костюме. Перед ним – папка, маленький лаптоп и смартфон.

Глаза – внимательные. Усталые. И вместе с тем – слишком цепкие и живые для кабинетного служащего.

– Феникс? – спросил он.

– Смотря для кого.

Тот кивнул.

– Для меня – да.

Пауза.

– Ваш дядя умеет делать предложения, от которых трудно отказаться.

Феникс сел напротив.

– Я не предложение. Я проблема.

Оперативник усмехнулся.

– Проблемы – моя работа.

Он открыл папку и повернул её к Фениксу.

Фотографии.

Борман. Его – когда-то и его – клуб. Мотоциклы. Те, кого он когда-то называл братьями.

Ночной клуб. Несколько снимков Летиции. Старых. Из зала.

Феникс не дрогнул. Но взгляд задержался на долю секунды.

Оперативник это заметил.

– Значит, это правда, – сказал оперативник, – Они перешли грань.

– Они убили её, – сказал Феникс.

Без эмоций. Как факт. Как диагноз.

Оперативник не удивился.

– Я догадывался.

Пауза.

И тут он резко перешёл на "ты":

– Скажи мне одну вещь. Почему ты не поехал мстить?

Взгляд стал жёстким. Проверка.

Феникс не отвёл глаз.

– Потому что у меня две руки, мотоцикл и нож. Это зубочистка против дракона. Ни сам не выживу, ни женщину свою не защищу. А этой девочке уже никто не поможет. Кроме Бога.

– Ты верующий? – почти насмешливо.

– Да.

Коротко.

Оперативник чуть склонил голову.

– Это многое объясняет.

Он закрыл папку.

– Ты должен понимать, что если я вхожу в это официально, назад дороги не будет?

– У меня её уже нет.

– Ты становишься ключевым свидетелем. А ключевые свидетели долго не живут.

– Я знаю. И ничего не прошу взамен.

Оперативник поднял бровь.

– Все что-то хотят.

– Мне нужна защита для женщины. Официально. Чисто. Сам в программу не прошусь.

Вот тут оперативник замолчал. Надолго.

Наконец сказал, понизив голос до еле слышимого:

– Если её имя попадёт в бумаги – возможна утечка.

Феникс кивнул.

– Мне нужно, чтобы её прикрыли тихо.

Оперативник смотрел долго.

– В отделе крыса. Кто-то сливает. Поэтому действовать будем не по протоколу. А сейчас мне нужно всё. Имена. Схемы. Каналы. Где склад. Кто прикрывает. Кто берёт. Без утайки. Ты готовы отдать мне всех?

– Да.

– Даже если придётся сесть, и надолго?

Феникс задумался на секунду.

Вспомнил дядю.

Инессу.

Стоянку.

– Если это единственный способ – да.

Оперативник внимательно посмотрел на него.

Неожиданно улыбнулся – чуть-чуть, еле уловимо – и сказал:

– Ты мне нравишься, парень. Это будет плохо, если вы пропадёте – ты и твоя подруга.

Открыл компьютер. Ткнул пальцем в смартфон, включая диктофон.

–Начнём?

Феникс слегка кивнул.

ВОЗМЕЗДИЕ

Пусть к черной двери искупления

Слепцы-предатели идут.

Что значу я? Не мне отмщение,

Не мой над ними будет суд,

Мне только волею Господнею

Дано у двери сторожить,

Чтоб им ступени в преисподнюю

Моей свечою осветить.

Зинаида Гиппиус

Инесса сидела на краю кровати и смотрела новости – не потому, что ей было интересно. Ей нужно было, чтобы в комнате звучал чужой голос.

Тишина в мотеле была слишком плотной. В ней слышались мысли.

Подарок дяди Феникса лежал рядом – холодный, тяжёлый.

Она не брала его в руки. Просто чувствовала присутствие.

Телевизор говорил о пробках, о погоде, о каких-то чиновниках.

И вдруг экран мигнул.

– Экстренное сообщение.

Камера показала знакомый фасад.

Тот самый клуб.

Инесса подалась вперёд.

"Неужели что-то с Ниной?" – мелькнула мысль, острая и мгновенная.

– После многолетнего наблюдения раскрыта преступная группа, действовавшая под прикрытием байкерского объединения…

Пошли кадры.

Коридор.

Цепочка бритоголовых в чёрной коже, лицом к стене. На спинах – уже знакомые ей нашивки.

Вскрытые тайники.

Оружие.

Пакеты с белым порошком.

Флаги и плакаты с леденящей кровь символикой.

Всё выглядело чужим.

Будто это не тот мир, в котором она слушала музыку Нины и смеялась у барной стойки вместе с Фениксом.

Голос диктора оставался ровным, почти скучающим:

– …изъято большое количество оружия и наркотических веществ. По предварительным данным, деятельность группы финансировалась через сеть фиктивных предприятий…

Появилось фото Бормана.

Статичное. Официальное.

– Главарю преступной организации удалось скрыться. Пресс-секретарь службы государственной безопасности заявил: "Долго он не пробегает".

Инесса не заметила, что сжала пальцы так сильно, что побелели костяшки.

"Долго он не пробегает".

За окном кто-то хлопнул дверцей машины.

Она вздрогнула.

Телевизор продолжал говорить, но звук будто ушёл в вату.

В коридоре мотеля раздались шаги.

Не быстрые. Не нервные.

Уверенные.

Инесса медленно повернула голову к двери.

Шаги остановились.

Тишина.

Тяжёлая. Как перед выстрелом.

И только потом – удар.

Не взрыв. Не грохот.

Сухой, мощный, целенаправленный.

Дверь треснула.

Ещё удар.

Петли не выдержали.

Полотно влетело внутрь, ударилось о стену и рухнуло.

Из телевизора грянула бравурная музыка рекламного ролика.

СХВАТКА

Господь, меня готовя к бою,

Любовь и гнев вложил мне в грудь,

И мне десницею святою

Он указал правдивый путь.

Одушевил могучим словом,

Вдохнул мне в сердце много сил,

Но непреклонным и суровым

Меня Господь не сотворил.

Алексей Константинович Толстой

Феникс остановился перед выбитой дверью.

Инесса была не одна.

Она сидела на кровати, сжавшись в комочек и глядя перед собой расширенными от ужаса глазами.

Губа у неё была разбита.

Подарок дяди лежал на столе. Патроны рассыпались по полу – как мелкая, никому не нужная надежда.

У противоположной стены на стуле сидел Борман.

Трезвый. Собранный. Чисто выбритый. В сверкающей чёрной коже и блестящих до зеркала немецких офицерских сапогах.

Нога за ногу. На колене – никелированный длинноствольный "Люгер".

Он взял пистолет и нарочито медленно навёл на Феникса, целясь между глаз.

– Оставь женщину, – сказал Феникс стальным голосом, – Не она тебе нужна. Я нужен. Это я тебя сдал. И всю твою банду.

Зрачок ствола чуть заметно дрогнул.

– Значит, это ты … – протянул Борман, – Предал братство. Во второй раз.

– Я никого не предавал, тем более братство, которого нет, – теперь уже совершенно ровным голосом сказал Феникс, – Я цвета снял. На собрании. В открытую. Не двурушничал, не мутил схемы с другими клубами за твоей спиной – а мне предлагали.

– Я знаю, – слегка усмехнулся Борман краем рваной губы, – за это и ценил тебя, и к себе приблизил. Ты же был левым, третий после меня. А правый – я на него особенно не рассчитывал уже тогда, он на одних прошлых заслугах держался.

– Я знаю, – сказал Феникс в тон Борману.

Борман сел нормально и положил пистолет обратно на колено.

– Ты мог бы стать моей правой рукой, – сказал он даже с некоторым сожалением, – Мы бы вместе далеко пошли.

– Я уже тогда видел, куда ты идёшь, – ответил Феникс, – Потому и не пошёл с тобой вместе. К чему ты пришёл – женщину бить? Девчонке голову рубить?

За его спиной чуть слышно ахнула Инесса.

Борман налился кровью, но тут же взял себя в руки.

– Это она тебя сдала, – прохрипел он.

– Бог ей судья, – сказал Феникс так спокойно, как будто был монашествующим священником и Борман ему исповедовался.

– И тебе сейчас будет, – процедил сквозь сжатые зубы Борман и схватился за пистолет.

Феникс прыгнул с места, как распрямляется освобождённая боевая пружина.

Но Борман успел выстрелить. Пуля рванула куртку на плече Феникса и вонзилась в стену совсем рядом с головой Инессы.

Феникс врезался плечом в грудь противника. "Люгер" отлетел в сторону.

Кто угодно другой, будучи так впечатан в стену, тут же был бы уже не боец. Но не Борман.

Феникс отлетел к кровати от мощного удара. Но тут же вскочил и выхватил финку.

Эсэсовский кинжал, в сравнении с которым оружие Феникса казалось рапирой рядом с мечом-цвайхангером, появился в руке Бормана будто из воздуха.

Никаких кругов. Никаких позиций.

Тяжёлый, грязный, неудобный бой.

Феникс уже видел своего бывшего босса в деле. Каких со ним только ни было приключений, но он не знал никого, кто бы так владел холодным оружием. А про силу и говорить нечего – Борману ничего не стоило выжать на вытянутые руки свой БМВ.

С минуту Феникс видел только полыхающие ненавистью маленькие голубые глазки и сверкающее лезвие кинжала, налетающее на него то справа, то слева, то сверху, то снизу, но целившееся неизменно в горло.

Неожиданно Борман сделал нырок и с неожиданным проворством швырнул свою тушу прямо на Феникса.

Фениксу показалось, что он встретил грудью грузовик на полном ходу.

Пол ударил его в спину и оглушил.

На долю секунды мир рассыпался сверкающими искрами, потемнел и тут же прояснился.

Феникс дёрнулся, но встать не смог.

Борман стоял коленом у него на груди, а ногой – на руке с ножом.

Феникс попытался сделать подсечку, но получил ослепляющий удар кулаком в лицо.

Кинжал взлетел в воздух.

Выстрел.

Громкий. Внутри маленького номера – оглушительный.

Нож опустился.

Но не на шею Феникса.

Вонзился в пол на расстоянии ладони от его головы.

Борман замер.

Лицо его изменилось – не от боли. От удивления.

Он попытался вдохнуть. Не смог.

Кровь пошла быстро.

Феникс вывернулся из-под него и перекатился в сторону.

Инесса стояла возле кровати. Она не кричала. Пистолет держала правильно.

Борман тяжело рухнул на бок, дёрнулся и затих.

Феникс с трудом поднялся.

Помотал головой, приходя в себя.

Бросил короткий взгляд на поверженного врага. На всякий случай приложил руку к его шее, хотя сразу заметил, что необходимости в этом нет.

Инесса отшвырнула пистолет – как змею, которой только что свернули голову – и сказала абсолютно спокойным голосом:

– Поехали домой, дорогой. Нина волнуется.

Повернулась и вышла в коридор своей обычной походкой леди.

Феникс поднял "Люгер", засунул за пояс со спины.

Взял со стола дядин подарок. Собрал патроны, зарядил оружие и спрятал в карман.

Посмотрел на своё плечо – пострадала только куртка.

И вышел в коридор следом за подругой, ещё тяжело дыша и пошатываясь.

КОНЕЦ

Конец игры. Разбиты зеркала

И на арене умирает клоун,

Лежит, аплодисментами заклёван.

Пора убрать посуду со стола.

Конец игры. Труба поёт отбой.

Прекрасных дам уводят кавалеры.

Отравленного выпито без меры,

А что осталось – унесли с собой.

Василий Рожков

У самой двери мотеля Феникс неожиданно сказал:

– Инесса, иди в машину. Я сейчас.

– Что ты задумал? – встревожилась Инесса, – Может, хватит на сегодня?

– Есть ещё одно незаконченное дело, – сказал Феникс таким тоном, что Инесса сразу всё поняла и пошла к "Ягуару".

Феникс проводил её взглядом, пока она не села в машину, и развернулся к номерам.

Кабинет Боба был тем же самым номером, только с письменным столом вместо кровати.

Запах кофе, пыли и дешёвого освежителя.

Феникс открыл дверь пинком.

Боб отшатнулся в кресле и закрылся руками.

Феникс молчал и только смотрел на него в упор.

Боб покрылся потом и задрожал, как лист на ветру.

Феникс демонстративно расстегнул куртку и сунул руку за пазуху.

Боб сложил руки, как на молитве, и заверещал:

– Феникс! Не надо! Я всё сделаю, что ты скажешь!

Феникс подержал руку в кармане – а потом достал кисет.

Боб шумно выдохнул.

Феникс подошёл вплотную. Боб вжался в кресло.

Феникс сбросил бумаги на пол одним движением руки, сел на стол и начал сворачивать самокрутку.

Боб трясся и молчал, боясь даже дышать.

Наконец Феникс закурил и произнёс:

– Это ты.

– Я…я не хотел…, – замямлил Боб, – Они сами…спросили, здесь ли вы… Я не знал…

– Знал, – тихо сказал Феникс.

Боб опустил голову.

Пауза.

– Значит, так, – наконец сказал Феникс, – В моём номере мусор. Уберёшь и сожжёшь. И всё забудешь. Сразу, как только я уйду.

– Забуду! – вскочил Боб, враз просияв и кланяясь, ещё немного и сапоги Феникса целовать начал бы, – Уже забыл! Сейчас уберу! Я ничего не видел!

– Компьютер, – сказал Феникс.

– Какой компьютер?

–Запись с камер.

Боб молча указал на потёртый лаптоп.

Феникс взял компьютер двумя пальцами. Уронил на пол и с хрустом наступил каблуком. Корпус треснул.

– Там же доку… – начал Боб и враз осёкся.

Феникс вынул диск и сунул в карман.

– Больше ты меня не видел.

Боб не ответил. Только сглотнул и кивнул.

Феникс вышел, не оборачиваясь.

Инесса ждала возле "Ягуара", нервно куря.

Она встретила Феникса взглядом, полным надежды, что всё наконец-то закончилось, и она может больше не бояться за своего мужчину.

– Всё кончено, дорогая, – сказал Феникс, садясь на "Харли", – Вот теперь можно ехать.

Ни слова не говоря, Инесса бросила сигариллу и села за руль.

Они ехали домой.

Город жил своей обычной жизнью. Машины, витрины, люди – будто ничего и не произошло.

Всю следующую неделю дверь квартиры Инессы не открывалась.

Телефоны были выключены.

Звонок в дверь – невозможен.

Мир существовал где-то по ту сторону стен.

И они для него – тоже.

Никаких разговоров о прошлом.

Никаких планов на будущее.

Тёплая тишина.

Утренний кофе.

Сон без крика.

Феникс спал спокойно— впервые за много лет.

Инесса просыпалась без страха.

Их никто не тревожил.

Всё, как он обещал.

ЭПИЛОГ

Возможно, мы уже спускались с небес

Или рождались не раз.

Какая горькая память – память о том,

О том, что будет потом.

Но шины шепчут в ночи

Утешительный бред.

Я слышу крик в темноте —

Возможно, это сигнал.

Прощай, чужая земля,

Но нам здесь больше нельзя.

Мы стали легче тумана,

Мы стали чище дождя.

Мы вновь вернёмся сюда

Но кто нам скажет тогда:

"Прощай, чужая земля,

Прощай."

Илья Кормильцев "Чужая земля"

Феникс и Инесса пили кофе на кухне – точно так же, как в первое утро после их встречи.

Просто пили утренний кофе и молчали – как люди, которые знают друг друга настолько, что слова могут только помешать.

Наконец Инесса спросила:

– Что ты собираешься делать дальше?

Она знала, что Феникс не её бывший и врастать в диван перед телевизором точно не будет, какой роскошью его ни окружи.

Феникс молчал.

Молчала и Инесса.

Когда молчание стало невыносимым и повисло в воздухе, как натянутая струна, Инесса поняла всё без слов.

Феникс посмотрел на неё, придвинулся поближе, взял её изящную руку своими – сбитыми, шрамированными, татуированными – и очень тихо сказал:

– Родная моя… Мы с тобой столько пережили. Нам было хорошо. Мне ни с кем никогда так не было. Но ты же понимаешь: сердце – тебе, душа – Богу, тело – дороге.

Инесса молча кивнула.

Встала.

Подошла к окну.

В палисаднике лежал утренний свет.

Она вдруг поняла с пронзительной чёткостью: дети в этом садике больше играть не будут. Как когда-то Нина.

Когда глаза Инессы наконец просохли, она повернулась к столу, но Феникса за ним уже не было.

С улицы доносился постепенно удаляющийся звук мотора "Харли".

А на столе лежал маленький серебряный крестик. Серьга Феникса из левого уха, с которой он никогда не расставался.

Инесса долго стояла у окна, будто ждала, что звук мотора вернётся, сделает круг и снова войдёт в её утро. Как тогда у автобусной остановки ждала, что он не сядет в автобус, чтобы ехать за своим мотоциклом, а вернётся к её машине и скажет что-нибудь такое, от чего её сердце наконец-то растает.

Но звук только таял – как след на воде.

Феникс не умел красиво. Он умел только честно.

Она подошла к столу, тронула пальцами крестик. Серебро было ещё тёплым.

Не подарок. Не прощальный жест.

Скорее – знак, что он был здесь по-настоящему, а не приснился.

Кофе остыл.

В квартире ещё держался запах их последней ночи – тихого счастья, которое не знает, что оно последнее.

Она села на тот же стул, где сидел он, и вдруг ясно вспомнила каждую мелочь.

Как он держал чашку обеими руками.

Как смотрел в окно, будто там уже начиналась его дорога.

Как иногда замирал и становился совсем мальчишкой, потерявшимся среди взрослых войн.

"Тело – дороге…"

Любить такого – всё равно что любить ветер.

В нём можно греться.

Им можно дышать.

Запереть – нельзя.

И может быть, именно поэтому она и полюбила.

Телефон тихо пискнул.

Сообщение от Нины:

"Мам, ты дома? Заеду вечером. Соскучилась."

Инесса улыбнулась – впервые за утро.

Жизнь, оказывается, не кончается с уходом одного человека. Она просто меняет голос.

Она убрала чашки – как убирают следы праздника, который нельзя продлить.

Потом снова взяла крестик и на секунду прижала к губам.

В палисаднике шевельнулись листья.

Ветер —прошёл по веткам, задел занавеску и стих.

Инесса вдруг поймала себя на мысли, что не злится.

Ей было больно.

Но не пусто.

А где-то на выезде из города набирал скорость старый "Пэнхед".

Феникс не оборачивался. Он никогда не оглядывался назад.

Иногда любовь – это не остаться, а уйти.

И дорога принимала его – как всегда.

Но теперь в её шуме звучал новый голос.

Женский.

Тихий.

Настоящий.

Которому он впервые поверил.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ. НАВЕРНЯКА.