Тут уже столько написали об этой книге, что в свою очередь подробно о ней распространяться не вижу смысла. Но всё равно своё слово вставить хочется. Начну с того, что вряд ли после «Сахалина» примусь за другие произведения Чехова и вообще русскую классику. Всё же, «Остров Сахалин» - это не художественная литература, а публицистика чистой воды, в которой очевидцем описана сахалинская каторга, а, собственно, об этом мне и хотелось почитать. Однако, помимо описания жизни каторжных и поселенцев, книга даёт представление о климате острова и его природе, есть и отступления к истории острова и описание местных племён айно и гиляков. Когда зашла речь об экспедициях Невельского, в очередной раз поразилась, сколько же труда потратил Николай Задорнов при написании своих романов, с учётом того, насколько они получились у него достоверными. Но Чехов затронул не только исторические события середины 19 века, но и отношения с японцами в начале того же, 19, столетия, о чём я, правда, читала и раньше – то тут, то там – но и если бы факты были абсолютно новы для меня, всё равно было бы интересно читать. Что же до основной темы книги, то условия жизни в этой неудавшейся сельскохозяйственной колонии, как говорится, аховые. Сырость, холод, скученность, антисанитария с паразитами, плохая пища арестантов и голод среди поселенцев, аморальность жизни… Не даром же люди там в 40 лет уже выглядели стариками. Положение свободных женщин ничуть не лучшее, чем у каторжанок (тем хоть паёк полагался). Какой-то дурацкий подход к созданию колонии вообще. Недаром все бывшие каторжные, получив крестьянские права, стремились уехать на материк. Поселения устраивались, где придётся, наобум, мнения о сельскохозяйственных перспективах колонии различались просто кардинально, бардак в канцелярии и прочие недоработки. Печальная картина вырисовывается. Вообще, читать об этом интересно, но порой утомляет количество статистических данных, цифр, которые, понятное дело, не запомнишь. Ну да ладно, о прочтении всё равно не пожалела.
Вот что значит системный подход! Готовился Антон Павлович к поездке на Сахалин планомерно и ответственно. Ехал не в туристическую поездку, не с романтическими целями (узнай, а есть предел там, на краю земли и можно ли раздвинуть горизонты) и не за славой. Социальная антропология, этнография, история, а главное - жизнь каторжан. Увидеть всё своими глазами, сделать возможное для улучшения жизни на краю света, разве не благородная цель? Почему Сахалин? Почему не Сибирь, не Казахстан, не Урал, где острогов, каторг и тюрем было (и остаётся) больше, чем на тихоокеанском острове? Предположу, потому что Сахалин - замкнутое пространство, огромный остров-каторга, небольшой кусок ада на территории России, исход из которого возможен далеко не для всех.
И книга получилась такая же, как Сахалин и его обитатели: суровая, жёсткая, но спокойная, чёткая, не без лукавства и иронии. Гений Чехова, на мой взгляд, в этом тоже, в умении обходиться без сантиментов там, где они не нужны.
Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара, кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и приводит в недоумение. Идёшь мимо какой-нибудь постройки, тут каторжные с топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, развернётся и трахнет! Или придёшь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку, а сзади в это время стоит и ждёт его слуга-каторжный с ножом, которым он только что чистил в кухне картофель. Или, бывало, рано утром, часа в четыре, просыпаешься от какого-то шороха, смотришь - к постели на цыпочках, чуть дыша, крадётся каторжный. Что такое? Зачем? "Сапожки почистить, ваше высокоблагородие". Скоро я пригляделся и привык. Привыкают все, даже женщины и дети. Здешние дамы бывают совершенно покойны, когда отпускают своих детей гулять с няньками бессрочнокаторжными.
Один корреспондент пишет, что в начале он трусил что в начале он трусил чуть не каждого куста, а при встречах на дороге и тропинках с арестантом ощупывал под пальто револьвер, потом успокоился, придя к заключению, что "каторга в общем - стадо баранов, трусливых, ленивых, полуголодных и заискивающих".
Чтобы думать что русские арестанты не убивают и не грабят встречного только из трусости и лени, надо быть очень плохого мнения о человеке вообще или не знать человека.
Чехов кросавчег. Я не про то, что он молодой был жутко неотразимый и этим пользовался, а то, что он молодец. В 1890-м году поехал на Сахалин через всю Сибирь (чуть не умер по дороге, потому что не на поезде ехал и не на самолёте летел), и проделал огромный труд по учёту граждан ссыльных и их жизни. У этнографов по тому периоду только его записи и остались. Местами занудно, когда начинает перечислять цифры, но это разбавлет всякую жуть. Потому что Чехов пишет про жуть, которая, трудно представить, существовала каких-то 130 лет назад.
Халатное отношение к организации каторги, непонимание чиновников, зачем она нужна вообще. Бессмысленное пребывание каторжных на Сахалине, которым было нечем заняться. Чиновники размещали поселенцев абы как, на непригодных для возделывания землях. Не обеспечивают поселенцев материалами и инструментами, т.е. люди оставались в голом поле, не имея возможность даже построить себе жилище. Все поселенцы мечтают лишь о том, как бы вернуться на Родину, и никто не хочет быть на бессмысленном Сахалине.
На амурских пароходах и «Байкале» арестанты помещаются на палубе вместе с пассажирами III класса. Однажды, выйдя на рассвете прогуляться на бак, я увидел, как солдаты, женщины, дети, два китайца и арестанты в кандалах крепко спали, прижавшись друг к другу; их покрывала роса, и было прохладно. Конвойный стоял среди этой кучи тел, держась обеими руками за ружье, и тоже спал.
Жуткие бараки и условия содержания. Люди, превращающиеся в таких условиях в непойми что.
Около рудничной конторы стоит барак для поселенцев, работающих в копях, небольшой старый сарай, кое-как приспособленный для ночевки. Я был тут в 5 часов утра, когда поселенцы только что встали. Какая вонь, темнота, давка! Головы разлохмаченные, точно всю ночь у этих людей происходила драка, лица желто-серые и, спросонья, выражения как у больных или сумасшедших. Видно, что они спали в одежде и в сапогах, тесно прижавшись друг к другу, кто на наре, а кто и под нарой, прямо на грязном земляном полу. По словам врача, ходившего со мной в это утро, здесь 1 куб. саж. воздуха приходится на 3–4 человека. Между тем это было как раз то время, когда на Сахалине ожидали холеру и для судов был назначен карантин.
Физические наказания, битьё розгами и плетьми. По описаниям - как будто какую-то дарк-грим фэнтези или про дремучее Средневековье читаешь. Ан нет, 1890-ый год.
Наказание плетями или розгами полагается за всякое преступление, будь то уголовное или маловажное; применяется ли оно, как дополнительное, в соединении с другими наказаниями или самостоятельно, оно всё равно составляет необходимое содержание всякого приговора.
...Палач стоит сбоку и бьет так, что плеть ложится поперек тела. После каждых пяти ударов он медленно переходит на другую сторону и дает отдохнуть полминуты. У Прохорова волосы прилипли ко лбу, шея надулась; уже после 5-10 ударов тело, покрытое рубцами еще от прежних плетей, побагровело, посинело; кожица лопается на нем от каждого удара.
– Ваше высокоблагородие! – слышится сквозь визг и плач. – Ваше высокоблагородие! Пощадите, ваше высокоблагородие!
И потом после 20–30 удара Прохоров причитывает, как пьяный или точно в бреду:
– Я человек несчастный, я человек убитый… За что же это меня наказывают?
Вот уже какое-то странное вытягивание шеи, звуки рвоты… Прохоров не произносит ни одного слова, а только мычит и хрипит; кажется, что с начала наказания прошла целая вечность, но надзиратель кричит только: «Сорок два! Сорок три!» До девяноста далеко. Я выхожу наружу. Кругом на улице тихо, и раздирающие звуки из надзирательской, мне кажется, проносятся по всему Дуэ. Вот прошел мимо каторжный в вольном платье, мельком взглянул на надзирательскую, и на лице его и даже в походке выразился ужас. Вхожу опять в надзирательскую, потом опять выхожу, а надзиратель всё еще считает.
Наконец девяносто. Прохорову быстро распутывают руки и ноги и помогают ему подняться. Место, по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы стучат, лицо желтое, мокрое, глаза блуждают. Когда ему дают капель, он судорожно кусает стакан… Помочили ему голову и повели в околоток.
(Чтоб сердце успокоилось, секли мужика за убийство деда и внучки.)
Это ещё не всё. Тяжелых рецидивистов приковывали к тачкам.
В Воеводской тюрьме содержатся прикованные к тачкам. Всех их здесь восемь человек. Живут они в общих камерах вместе с прочими арестантами и время проводят в полном бездействии. По крайней мере в «Ведомости о распределении ссыльнокаторжных по родам работ» прикованные к тачкам показаны в числе неработающих. Каждый из них закован в ручные и ножные кандалы; от середины ручных кандалов идет длинная цепь аршина в 3–4, которая прикрепляется ко дну небольшой тачки. Цепи и тачка стесняют арестанта, он старается делать возможно меньше движений, и это, несомненно, отражается на его мускулатуре. ...Ночью во время сна арестант держит тачку под нарой, и, чтобы это было удобнее и легче сделать, его помещают обыкновенно на краю общей нары.
Нечеловеческая жестокость надзирателей и охраны к заключенным, которая переходит в хроническую форму:
Подозреваемого или обвиняемого берут под стражу и сажают в карцер. Когда в Голом Мысу был убит поселенец, то было заподозрено и взято под стражу четыре человека,[180] их посадили в темные, холодные карцеры. Через несколько дней троих выпустили и оставили только одного; этого заковали в кандалы и приказали выдавать ему горячую пищу только через два дня в третий; затем, по жалобе надзирателя, велено было дать ему 100 розог, и так держали его в темноте, впроголодь и под страхом, пока он не сознался. В это время в тюрьме содержалась также женщина свободного состояния Гаранина, подозреваемая в убийстве мужа; она тоже сидела в темном карцере и получала горячую пищу через два дня в третий. Когда один чиновник допрашивал ее при мне, то она заявила, что она давно уже больна и что ее не хотят почему-то показать доктору. Когда чиновник спросил у надзирателя, приставленного к карцерам, почему до сих пор не позаботились насчет доктора, то он ответил буквально так:
– Я докладывал господину смотрителю, но они сказали: пусть издыхает!
Хотя бы бы кому сопереживать...
Чтобы избавиться от тяжелой работы или телесного наказания и добыть себе кусок хлеба, щепотку чаю, соли, табаку, ссыльный прибегает к обману, так как опыт показал ему, что в борьбе за существование обман – самое верное и надежное средство. Кражи здесь обычны и похожи на промысел. Арестанты набрасываются на всё, что плохо лежит, с упорством и жадностью голодной саранчи, и при этом отдают преимущество съестному и одежде. Воруют они в тюрьме, друг у друга, у поселенцев, на работах, во время нагрузки пароходов, и при этом по виртуозной ловкости, с какою совершаются кражи, можно судить, как часто приходится упражняться здешним ворам. Однажды в Дуэ украли с парохода живого барана и кадку с квашней; баржа еще не отходила от парохода, но покражи найти не могли. В другой раз обокрали командира, отвинтили иллюминаторы и компас; в третий раз забрались в каюты иностранного парохода и утащили столовое серебро. Во время выгрузки пропадают целые тюки и бочки.
Пример гуманизма на всю книгу, пожалуй, один. Как сочувствуют казнимым:
Начальник округа слышал ночью суматоху, и ему было доложено, что двое отравились, но всё же перед самою казнью, когда все собрались около виселиц, должен был задать начальнику команды вопрос:
– Приговорено было к смертной казни одиннадцать, а тут я вижу только девять. Где же остальные два?
Начальник команды, вместо того чтобы ответить ему так же официально, забормотал нервно:
– Ну, повесьте меня самого. Повесьте меня…
Было раннее октябрьское утро, серое, холодное, темное. У приговоренных от ужаса лица желтые и шевелятся волосы на голове. Чиновник читает приговор, дрожит от волнения и заикается оттого, что плохо видит. Священник в черной ризе дает всем девяти поцеловать крест и шепчет, обращаясь к начальнику округа:
– Ради бога, отпустите, не могу…
Длинная процедура: нужно надеть на каждого саван, подвести к эшафоту. Когда наконец повесили девять человек, то получилась в воздухе «целая гирлянда», как выразился начальник округа, рассказывавший мне об этой казни. Когда сняли казненных, то доктора нашли, что один из них еще жив. Эта случайность имела особое значение: тюрьма, которой известны тайны всех преступлений, совершаемых ее членами, в том числе палач и его помощники, знали, что этот живой не виноват в том преступлении, за которое его вешали.
– Повесили в другой раз, – заключил свой рассказ начальник округа. – Потом я не мог спать целый месяц.
Женщины-ссыльные на Сахалине превращались в товар или вещь, которая должна кому-то принадлежать. Её положение было абсолютно не таким, как у мужчины. (Анти-феминисткам, которые очень недовольны тем, что у них есть права и можно работать, должен понравиться такой расклад. Ведь именно так выглядела жизнь женщин до появления "проклятого феминизма".)
А подневольное состояние женщины, ее бедность и унижение служат развитию проституции. Когда я спросил в Александровске, есть ли здесь проститутки, то мне ответили: «Сколько угодно!»[178] Ввиду громадного спроса, занятию проституцией не препятствуют ни старость, ни безобразие, ни даже сифилис в третичной форме. Не препятствует и ранняя молодость. Мне приходилось встречать на улице в Александровске девушку 16-ти лет, которая, по рассказам, стала заниматься проституцией с 9 лет. У девушки этой есть мать, но семейная обстановка на Сахалине далеко не всегда спасает девушек от гибели. Рассказывают про цыгана, который продает своих дочерей и при этом сам торгуется. Одна женщина свободного состояния в Александровской слободке держит «заведение», в котором оперируют только одни ее родные дочери. В Александровске вообще разврат носит городской характер. Есть даже «семейные бани», содержимые жидом, и уже называют людей, которые промышляют сводничеством.
Непременно читать и ужасаться.
Немного другой Чехов для меня. Не только великий писатель, но и не менее великий ученый-исследователь. Вплел цифры в описание жизни Острова так, что ты их именно «читаешь». Поселенцы, их существование и сосуществование с природой Острова все настоящее, образное. Не скажу, что было открытием тяжелые, порой невыносимые условия жизни людей, все-таки это была каторга и даже не Россия (так воспринимали тогда эти края). А вот Сахалин для меня здесь чужой, неуютный, холодный, неприветливый, а я его знаю совсем другим. Роднее этой Земли для меня нет. Лучше читать после посещения Острова))
Эту «книгу гнева и печали» автор написал в 1891—1893 гг. после тяжелого путешествия писателя на Сахалин летом-осенью 1980г.
Честно сказать, приступив к чтению этой книги, я была немного обескуражена, т.к. передо мной предстал совсем незнакомый автор, ничего общего не имеющий с ироничным художником, исследователем человеческих душ и остроумным великим драматургом Чеховым)
Итак, книга написана в жанре путевых заметок и скорее похожа на современное журналистское расследование или научное исследование. В достаточно строгой форме и в деловитом тоне автор отразил великое множество фактических и цифровых статистических данных, составляющих неоспоримо ценный материал для изучения быта каторжников и ссыльных.
Я просто восхищаюсь его наблюдательностью и работоспособностью. И сколько не силилась, так и не смогла понять, КАК в столь короткое время (три с небольшим месяца) можно было изучить жизнь ссыльных, быт сахалинской каторги и колонии и составить их перепись настолько подробно (на основе личных бесед он самостоятельно заполнил около 10 тысяч карточек)?!.. При этом проводя напряженную работу ученого, врача, писателя и общественного деятеля/защитника одновременно...
Эта фундаментальная книга - строго научная, документальная в своей основе. Она по праву стала гордостью писателя, т.к. явилась острым разоблачением каторжных порядков. Это взгляд думающего человека на каторгу в целом. Теперь, когда я думаю о Сахалине, мне кажется, что остров был нам вовсе неизвестен, а открыл его Антон Павлович Чехов. Рекомендую эту книгу с большой осторожностью только тем, кто любит творчество автора и желает узнать его совершенно с иной стороны.
Чехов очень подробно рассказывает о том, что происходит на Сахалине. О трудностях быта о жизни каторжников и поселенцев. Их отличая, их обычаи, их восприятие мира. Жаль только, что преподносится это немного в сухой манере, ка легкий протокол, хотя это и не удивительно ведь записано во время путешествия, которое само по себе носило исследовательский характер. За время этого путешествия показан не просто быт, но и то как люди умеют подстраиваться и учатся жить в любых условиях. Ведь в первую очередь все зависит от самого человека. Да он оступился, но что будет с ним дальше зависит от его натуры. Кто-то пытается бежать, кто-то пытается неповиноваться, а кто-то воспринимает происходящее вокруг как новый шанс. Конечно не куда не деться и от вороватых чиновников, жестоких людей и просто тех, кто пытается нажиться на несчастье другого, но так уж сложилось. Это неотъемлемая часть жизни и кусок истории, который не изменить, сделав вид, что этого не было.
Чехов создал травелог по Сахалину на основе собранной им статистики, снабдил ее меткими замечаниями и описаниями, точными характеристиками. Здесь, наверное, будет больше всего цитат, произведение говорит само за себя, оно самодостаточно, не требует дополнительных расшифровок и дополнений.
Во всех отношениях дрянное место, в котором по своей доброй воле могут жить только святые или глубоко испорченные люди.
Сахалин – место ссылки и сверхчеловеческих испытаний. Здесь нет человеческих условий для нормальной жизни, только редкие избранные могут справиться с окружающей обстановкой.
На такой почве, по-видимому, без вреда для себя могут уживаться только растения с крепкими, глубоко сидящими корнями.
Книга представляет собой масштабное описание бытия на Сахалине в конце XIX века. Автор проехал через все населенные пункты, собрал сведения для переписи населения, категоризации всех жителей и особенностей их существования. Описывается состояние больниц, тюрем, вплоть до камер и питания. Приводятся характеристики деревень и поселений, уточняется разница между регионами, природные описания.
Текст написан врачом, который нам известен как конгениальный писатель. Поэтому книга не воспринимается как сухой отчет за счет глубоких авторских комментариев и метких характеристик людей, обстоятельств, локаций.
Люди на острове насколько разнообразны, настолько и одинаково отчаянные, не видящие света ни снаружи, ни внутри себя. Арестанты еле дышат, а душащие их служители системы деградируют и теряют человеческий облик. Постоянная потребность в хлебе и выживании скотинит и уродует людей, а самые способные и трудолюбивые – не в лучшем положении, чем воры и нищие.
От скуки они смеялись и для разнообразия принимались плакать. Это – неудачники, в большинстве неврастеники и нытики, “лишние люди”, которые всё уже испробовали, чтобы добыть кусок хлеба, выбились из сил, которых у них так мало, и в конце концов махнули рукой, потому что нет “никакого способу” и не проживешь “никаким родом”.
Автор держит в руках ни с чем несравнимую по своему значению статистику, на вес золота. Как бы она ни была жестока и объективна, дает пищу для размышлений и обобщений, дает полную картину.
Благодаря сбору информации Чехов все же находит и забавные моменты, которые различает, видимо, только взгляд со стороны. При всей жестокости бытия в этом заповеднике гоблинов, есть комичные случаи и любопытные персонажи. Например, тема «лошадиной фамилии» получает неожиданное продолжение:
…много хохлов, и потому, должно быть, нигде в другом селении вы не встретите столько великолепных фамилий, как здесь: Желтоног, Желудок, девять человек Безбожных, Зарывай, Река, Бублик, Сивокобылка, Колода, Замоздря и т. д.
На пароходе была встреча с женой офицера, которая своей смешливостью поднимала настроение всем присутствующим:
…опять смех, и недоставало только, чтобы киты, высунув морды из воды, стали хохотать, глядя на нас.
Примитивизм мужиков и отчаяние людей не доводит их до святости или пониманию себя, других, принятию земных испытаний. На некоторых остается только удивляться – типажи есть странные, сумасшедшие, смешные, трагические.
…как будто хочет извиниться, что борода у него выросла большая, а он всё еще не сделал себе карьеры.
Повсеместное воровство и проституция, садизм – все это делает обстановку похожей на Арканар или полотна Босха. По ходу выяснилось отношение Чехова к коллеге по перу. Шведский писатель Стриндберг, оказывается, известный женоненавистник. И ему бы определенно понравилась ситуация на острове.
Воровство описано в таких абсурдных масштабах, что достигает каких-то невообразимых высот.
…немало еще так называемых “пакостников”, которые вредят своим односельчанам только из любви к искусству. Без всякой надобности убивают ночью скотину, выдергивают из земли еще не созревший картофель, выставляют из окон рамы… Воруют они в тюрьме, друг у друга, у поселенцев, на работах, во время нагрузки пароходов, и при этом по виртуозной ловкости, с какою совершаются кражи, можно судить, как часто приходится упражняться здешним ворам. Однажды в Дуэ украли с парохода живого барана и кадку с квашней; баржа еще не отходила от парохода, но покражи найти не могли. В другой раз обокрали командира, отвинтили иллюминаторы…
Сахалин – край света, запредельная колония, забытая высшими силами и руководством страны. Хотя здесь регулярно бывают губернаторы и другие власть имущие, они видят очередные «потемкинские деревни» и приглаженную реальность. Истинная ситуация – вне контроля и человеческого осознания. Тем временем пространство живет своей обособленной жизнью, не диктуя людям ничего, просто само по себе. Остров слишком величественен и суров, чтобы сразу его понять и покорить.
…кругом ни одной живой души, ни птицы, ни мухи, и кажется непонятным, для кого здесь ревут волны, кто их слушает здесь по ночам, что им нужно и, наконец, для кого они будут реветь, когда я уйду. Тут, на берегу, овладевают не мысли, а именно думы; жутко и в то же время хочется без конца стоять, смотреть на однообразное движение волн и слушать их грозный рев.
Теряется назначение человека на Земле, вместе с измождающей борьбой за жизнь. Все это так похоже на жизненный цикл рыбы, ее фенотип мутирует под влиянием непомерных испытаний и растрачивания витальной энергии.
В устья рек кета входит здоровая и сильная, но затем безостановочная борьба с быстрым течением, теснота, голод, трение и ушибы о карчи и камни истощают ее, она худеет, тело ее покрывается кровоподтеками, мясо становится дряблым и белым, зубы оскаливаются; рыба меняет свою физиономию совершенно, так что люди непосвященные принимают ее за другую породу и называют не кетой, а зубаткой. Она ослабевает мало-помалу и уже не может сопротивляться течению и уходит в затоны или же стоит за карчей, уткнувшись мордой в берег; здесь ее можно брать прямо руками, и даже медведь достает ее из воды…
Но у рыбы есть стремление – реализовать свой генетический смысл и размножиться. И нигде так сильно не ощущается биологическая сила и ее власть, как в этих диких, непокоренных местах. Значимость человека сведена к нулю, связь с цивилизацией и «нормальной» жизнью – относительна и почти не ощущается.
Кочевание до смерти – так называется поведение рыбы в период любви. Люди стоят на обочине жизни и грандиозной силы в виде океана. Найти себя в этих волнах почти невозможно, от океана безграничности хочется уйти. Но это также и символ свободы. Однако ни одна из рыб, запутавшихся в реках, бьющаяся об камни, вымотанная мучительной дорогой, не возвращается в океан.
Книга не относится к разновидности легкого и развлекательного чтива. Ознакомиться с ней стоит по ряду причин: чтобы узнать новые грани таланта Чехова, увидеть пример блестящей статистической и психолого-аналитической работы по целому региону, проявить уважение к проделанному труду в экстремальных условиях. И для понимания собственной страны, которая настолько велика и темна местами, что остается надеяться только на собственный внутренний свет, мерцающий на безжалостном ветру края мира.
Может ли человек, потерявший свой богоподобный облик и свою суть, последние силы, прийти снова к океану жизни и смело посмотреть на его силу? Есть то, что переходит границы понимания и преодоления. И большинство выбирает путь назад, который так же почти отрезан – домой, в Россию.
Пошли, боже, нужду, болезни, слепоту, немоту и срам от людей, но только приведи помереть дома.
"Чтобы думать, что русские арестанты не убивают и не грабят встречного только из трусости и лени, надо быть очень плохого мнения о человеке вообще или не знать человека."
Читая книгу,я с каждой главой всё больше поражалась и восхищалась Чеховым. Все мы привыкли к нему,как к великолепному автору,тонко чувствующему русскую действительность. Но знаете ли вы,что Чехов по собственной воле отправился на Сахалин?Что он сам, без чьей-либо помощи решил провести перепись населения среди каторжников, и сам разработал бланк для этого? Антон Павлович настолько многогранная личность,что с лёгкостью рассуждает на совершенно разные темы: устройство туалетов(да,да, и такое там было), поражает своими знаниями в ботанике, законодательстве, анализирует церковные метрические книги.И он не просто даёт сухую информацию,а на самом деле общается с массой людей, узнаёт о том почему они попали на каторгу,как им живётся. Чехов не был бы самим собой,кабы не его тонкие замечания о суровой действительности и начальстве, которое только и может,что сидеть,да руководить: "Приказано было считать Сахалин землею плодородною и годною для сельскохозяйственной колонии". Антон Павлович даже даёт выемку из фраз местного генерал-губернатора,который во всей красе показывает свою глупость и несведущесть в вопросах каторги:
"Бессрочная каторга ограничивается 20-ю годами. Каторжные работы не тягостны. Труд подневольный не дает работнику личной пользы - в этом его тягость, а не в напряжении физическом. Цепей нет, часовых нет, бритых голов нет".
И всё же, данное произведение понравится не всем. Это настоящие путевые заметки с кучей подробностей - в каком селении кого и сколько живёт,как обустроен быт, как люди выживают,что сажают и т.п.Читать порою было довольно скучно (но это моя особенность,я вообще в книгах больше всего люблю диалоги,а биографии просто обхожу мимо). ⠀ Как итог: Истинным ценителям Антона Павловича,и тем,кто хочет прикоснуться к истории Сахалина, читать всенепременно!
Как дела на Сахалине?
Сейчас, чтобы ответить на этот вопрос, достаточно открыть сайт местных новостей. Десять минут и вы в курсе всех событий. А вот в 19 веке с информацией о других регионах были проблемы. Страна огромная, и где нибудь в Новгороде, подозреваю, имели весьма слабое представление от том, что такое Сахалин. Далёкий дикий край, полный каторжников. Вот, пожалуй, и всё понимание.
Эту неурядицу и взялся исправить Антон Павлович Чехов. Талантливый человек талантлив во всем, и хороший врач, отличный писатель, отправился в этот далёкий край попробовать себя в качестве очеркиста и рассказать жителям России об этом далёком острове.
Вышло интересно. Погода, природа, питание, досуг каторжан, жизнь вольных и местного населения- ничего не осталось без внимания. И ты как будто бы лично гуляешь по Сахалину и узнаешь о местных болезнях, заходишь в школы, знакомишься со ссыльными и узнаешь их грустные истории.
Конечно, это не совсем тот Чехов, к которому мы привыкли, читая пронзительные пьесы и смешные рассказы. Здесь перед нами разворачивается ровное повествование, не вызывающее эмоций, ни грустных, ни весёлых. Просто рассказы о жизни, наблюдаемой со стороны. Но менее захватывающим от этого произведение не стало. Когда ещё получиться попасть на экскурсию по каторжному острову позапрошлого века?
После книги "Жизнь Антона Чехова" Рейфилда и краткого рассказа о чеховской поездке на Сахалин, захотелось прочитать это "из первых рук", что называется... Антон Павлович, отчаянный человек, поехал на край света, чтобы своими глазами увидеть каторжный остров. Эта книга - смесь из сухих статистических фактов и личных впечатлений писателя о природе/погоде, местном начальстве, и, главное - о каторжанах, обитающих в ужасающих условиях, которые писатель подробно и красочно описал в книге. Чехов фактически в одиночку провёл подробную перепись населения острова. Он видел сотни людей, лично беседовал со многими, заходил в камеры, карцеры, бараки и дома. То, что он описывает, оказывает гнетущее впечатление. А обзор населённых мест так тщателен и подробен, что к середине книги становится утомителен. Вот описывает Чехов ландшафт, количество мужчин/женщин, основное их занятие и сколько хлеба они собирают за год, чем болеют, в каких землянках/избах живут и т.д. А потом, посреди этого сухого рассказа упоминает, что вышла к ним женщина-каторжанка, которая ребёнка своего живьём в землю закопала, и за это попала на каторгу. И тон у автора не меняется при этом - буднично так, спокойно описывает он этот факт. И таких моментов много. Несчастные, оборванные, больные, завшивленные, живущие в дичайших условиях каторжане, - в прошлом - убийцы и насильники, вызывают не страх и гнев, а жалость и брезгливость. "Остров Сахалин" возымел свой эффект: после публикации общественность Москвы и Петербурга всполошилась, стали принимать меры, отправлять комиссии... Ну а для современного читателя книга может быть интересна как исторический документ, не более. Актуальность её осталась в прошлом. И сейчас это - большая порция горечи и темноты. Разбавленная яркими пятнами личных впечатлений писателя.
Начислим +7
Покупайте книги и получайте бонусы в Литрес, Читай-городе и Буквоеде.
Участвовать в бонусной программе
Комментарии, 75 отзывов