Читать книгу: «Восьмой»

Предисловие

Память устроена хуже любого архива. Она не хранит прошлое по порядку и не выдаёт его по первому требованию. Она оставляет запахи, жесты, случайные слова, лица на краю фотографии — и иногда без предупреждения убирает то, что казалось главным.

В расследовании редко существует одна улика, после которой всё становится ясно. Есть десятки мелочей: тапок без пары, письмо без обратного адреса, подпись на старом документе, человек, который помнит слишком мало, и человек, который помнит слишком хорошо. По отдельности они почти ничего не доказывают. Вместе начинают говорить.

Самое важное не всегда спрятано. Иногда оно стоит на виду — просто не там, где его привыкли искать.

Глава 1. Два правых тапка

Лебедева остановилась на лестничной площадке, потому что женщина у окна держала в руках два правых тапка.

Один был серый, с продавленной пяткой. Другой — синий, почти новый. Женщина прижимала их друг к другу подошвами, и с серого понемногу осыпалась засохшая грязь. На ней были пальто поверх домашней кофты и оранжевая вязаная шапка, надетая задом наперёд. Лебедева решила не поправлять.

— Анна Григорьевна?

Женщина кивнула.

— Я Елена Лебедева. Мы с вами поговорим, только сначала найдём место, где можно сесть.

Она расстегнула пальто и ослабила шарф. После лестницы горело лицо; короткие тёмные волосы прилипли к вискам. Лебедева была невысокой, с широким ртом и серыми глазами, которые на фотографиях получались сердитыми, даже когда она улыбалась. Дочь давно велела ей смотреть не в объектив, а чуть мимо. Сейчас она старалась не нависать над Фоминой и говорила тише, чем обычно. В ответ женщина крепче прижала тапки к груди.

— Я не брала его ключи.

— Хорошо.

— У меня свои. Он сам дал. Я по вторникам прихожу.

На площадке пахло вчерашним луком. За дверью соседней квартиры работал телевизор; ведущий с бодрым нажимом перечислял продукты, которые нельзя есть натощак. Стоявший у перил полицейский попробовал выключить рацию, не попал в кнопку и сделал её громче.

Лебедева показала на тапки:

— Это ваши?

— Его. Он не любил, когда я в уличной обуви. Я всегда переобуваюсь в прихожей. А сегодня смотрю: нет пары. Один здесь, другой дальше. Ну, я и…

Женщина разжала руки. На тёмной резине синего тапка проступило коричневое пятно.

— Давайте пока положим, — сказала Лебедева.

Она не стала брать тапки. Позвала техника из квартиры и дождалась, пока тот подставит чистую бумагу. Анна Григорьевна следила за этим с тревожной сосредоточенностью, будто именно теперь совершала что-то недопустимое.

— Я ничего не мыла. Только руки.

— Где?

— В кухне. Я к нему подошла. Думала, упал. Потрогала плечо, а там…

Она посмотрела на пальцы.

— На кухне воду открывали вы?

— Да. И тряпку взяла. Я руки вытерла тряпкой. Её тоже нельзя было?

— Сейчас ничего не выбрасывайте. Мы разберёмся.

У лестницы возник мужчина в тёмной куртке с маленьким мокрым пятном на плече. В руках у него был складной стул.

— Из сорок второй, — сказал он. — Соседка дала. Только просила вернуть сегодня: у неё гости.

Он поставил стул боком к окну, чтобы сидящую не задевали дверью. Анна Григорьевна опустилась на него сразу, не снимая пальто.

Мужчина показал Лебедевой удостоверение. Дмитрий Зорин, уголовный розыск. Вчера вечером ей сообщили, что на следующем деле с ней будет работать новый оперативник, но само дело она ожидала получить позже.

— Внизу домофон не работает, — сказал Зорин. — Дверь держат кирпичом. Камера над входом соседская, хозяин пока не открыл.

— Кто уже заходил?

— Фомина, двое патрульных, фельдшер. Потом наши. Список записывают.

Он говорил негромко, не стараясь перекричать рацию. Лебедева заметила это с благодарностью.

— Побудьте с ней. Не начинайте всё сначала. Пусть расскажет, что делала после того, как вошла. По порядку.

— Уже немного рассказала.

— Мне потом передадите.

Зорин посмотрел на бумагу с тапками и кивнул.

В квартире было слишком тепло. В прихожей лежал маленький коврик с надписью «Добро пожаловать», из тех, что продают возле касс в хозяйственных магазинах. Под зеркалом висела связка ключей на кожаном ремешке. На крючке рядом — единственная мужская куртка. Её нижний карман вывернули наружу: подкладка торчала серым языком.

Лебедева ещё не знала, сделал это убийца, хозяин квартиры или человек, искавший документы. Она записала: «Левый нижний карман». Слово «обыскан» писать не стала.

В комнате за прихожей лежал Павел Сергеевич Мельников.

Его фамилию ей назвали по телефону. Шестьдесят два года, врач, в последнее время принимал частным образом. Найден в собственной квартире на Рыбацкой, дом четырнадцать. Вызов в семь пятьдесят две. Подробностей дежурный не знал и произнёс в конце обычное: «Там, похоже, бытовое».

Письменный стол стоял у окна. Мельников лежал между ним и книжным шкафом, на правом боку, спиной к двери. Одна нога была подогнута, другая упиралась носком в край ковра. Голова оказалась возле нижней полки. Кровь впиталась в светлую ткань рубашки под воротником и дальше ушла в ворс.

Медик поднял голову от блокнота:

— Пока не трогайте стул. Там на спинке след.

— Причина?

— Травма головы. Остальное после исследования.

— Время хотя бы приблизительно?

— Вечер или ночь. Точнее сейчас совру. Тут батарея как печка, окно закрыто.

Лебедева сняла пальто. Техник, фотографировавший стол, подождал, пока она отойдёт от двери, и продолжил.

На столе лежали очки, открытый ежедневник и книга, придавленная стеклянным шаром. Рядом стояла чашка. На дне темнела полоска чая. В блюдце — засохшая долька лимона, аккуратно разрезанная пополам.

Прямоугольник возле лампы был чуть светлее остальной столешницы. Кто-то регулярно протирал стол, не поднимая стоявшего там предмета. Теперь предмета не было. Лебедева посмотрела на пол. Под столом лежал дешёвый калькулятор, провод от лампы и смятый бумажный платок.

— Прямоугольник снимите с масштабом, — сказала она.

В ежедневнике последняя запись относилась к понедельнику. «19.00» и фамилия, которую сверху густо заштриховали. Правее, на чистом поле, Мельников написал: «Оригинал».

Лебедева ничего не перелистывала. Присела так, чтобы рассмотреть нижнюю полку шкафа, не касаясь ковра. Несколько папок стояли корешками внутрь. Между двумя томами медицинского справочника белел угол конверта.

— Елена Викторовна.

Зорин ждал в прихожей. Лебедева вышла к нему.

— Фомина сняла обувь, увидела один тапок у двери в комнату, пошла искать второй. Нашла возле стола, со стороны окна. Тогда и увидела тело. Проверила плечо. После этого кухня, руки, тряпка. Позвонила не сразу.

— Сколько времени?

— Говорит, минуты две. Сначала дочери Мельникова, потом в скорую. Посмотрим телефон — будет точно. Ничего не переставляла, кроме тапок. А ещё подняла чайную ложку.

— Где?

— В прихожей. Положила в раковину.

Лебедева посмотрела на плитку у входа. Чистая, светло-коричневая, с тёмными швами. Из комнаты до кухни нужно было пройти всю прихожую.

— Спросили, почему она решила, что он упал?

— У него кружилась голова. Раньше бывало. Она сказала: «Опять возле шкафа».

— Опять?

— В августе она застала его сидящим на полу. Он объяснил, что потянулся за книгой и закружилась голова. Она помогла встать.

— Запишите отдельно. Без слова «приступ».

— Уже.

Из-за спины Зорина послышались шаги. В дверях появился Александр Воронцов. Он поздоровался с обоими, надел бахилы и попросил патрульного убрать людей от входа в подъезд. Кто-то внизу уже снимал окна на телефон.

— Дочь едет? — спросил он.

— Из областного центра, — ответил Зорин. — Часа через полтора будет.

Воронцов выслушал Лебедеву, не заходя в комнату. На нём был вчерашний пиджак: на левом лацкане держалась светлая нитка. Она видела её на совещании и тогда тоже подумала, что надо сказать.

— У Мельникова была частная практика? — спросил он.

— Кабинет на Садовой. Пока со слов Фоминой.

— Забирайте записи приёма. И выясните, кто знает, что он найден. В поликлинику сейчас побегут звонить, начнут обсуждать пациентов.

— Нужен ещё человек на обход.

— Будет. Материалы по самому врачу тоже поднимем. Жалобы, конфликты. Лена, с телефоном что?

— Пока не нашли.

— Тогда в первую очередь. И не давайте никому заканчивать за вас это дело словом «ограбление».

Он оставил её работать. На лестнице попросил стул для Фоминой не уносить, пока за ней не приедет сын.

Лебедева вернулась в комнату. На подоконнике за занавеской стоял цветок с толстыми пыльными листьями. Горшок недавно повернули: под ним остался полукруг сухой земли. За цветком обнаружился гранёный стакан. Внутри была вода и тонкая белая плёнка у края.

— Это тоже отдельно, — сказала она технику.

— Таблетка?

— Не знаю.

Она часто повторяла эти два слова в первые часы. Люди принимали их за нерешительность. Позже бывало трудно объяснить, что именно уверенность мешала увидеть обычные вещи.

Из кухни вышел Зорин.

— Фомина узнала ложку по ручке. Из набора, который дочь дарила. Говорит, он этот набор держал только для гостей.

— А она сама им не пользовалась?

— Пользовалась. По вторникам.

Он чуть пожал плечами, как будто заранее извинялся за испорченную версию.

Лебедева впервые посмотрела на него внимательнее. Лет тридцать пять, светлые волосы коротко острижены, руки красные от холода. На костяшке указательного пальца — содранная кожа. В своём блокноте он писал не столбиком, а маленькими плотными абзацами.

На нём была куртка с блестящими от носки манжетами, а под ней — чистый свитер, слишком тонкий для октября. Зорин держал плечи чуть поднятыми, словно всё ещё ждал, когда согреется. При разговоре со свидетелями он наклонял голову набок; Лебедева успела заметить, что люди принимали это за особое внимание и начинали объяснять подробнее. С ней он головы не наклонял.

— На улице долго стояли? — спросила она.

— Не очень. Машина не завелась.

— Служебная?

— Моя. Служебной положено не заводиться после обеда.

Он сказал это совершенно серьёзно. Лебедева задержала взгляд на его покрасневших пальцах, потом снова повернулась к комнате.

— Чайник? — спросила она.

— Холодный. На кухне ещё одна чашка. В ней, кажется, кофе. Блюдце под ней не из этого набора.

Двое пили чай в комнате. Или один пил чай, другой воду. Или никто не приходил, а стакан стоял со вчерашнего утра. Пока из увиденного можно было получить слишком много разных вечеров.

Лебедева подошла к двери кухни. Над раковиной сушились выстиранные пакеты. На холодильнике под магнитом была квитанция за электричество и листок с печатным расписанием автобусов. Одна строка обведена ручкой. Возле плиты стояла кастрюля, накрытая тарелкой.

— Он обедал один, — сказал Зорин. — Фомина привезла ему суп в воскресенье. Кастрюля её.

— Откуда вы знаете, что один?

— Не знаю. Это она так сказала.

Он открыл блокнот и исправил запись. Без раздражения, без шутки.

Лебедева вспомнила, что не ела с утра. Выходя из дома, она сунула в сумку яблоко; теперь оно лежало рядом с чистыми пакетами для документов. В этом совпадении было что-то неприятное. Она застегнула сумку.

С лестницы донёсся голос Фоминой. Та спрашивала, можно ли позвонить дочери ещё раз, потому что девочка наверняка едет одна.

— Сколько дочери? — спросила Лебедева.

— Тридцать один, — ответил Зорин.

В квартире закончили общие фотографии. Медик позвал техника к телу. Лебедева осталась у порога, давая им место, и ещё раз посмотрела на стул. Он был выдвинут из-за стола и стоял под углом к окну. На спинке засохла узкая полоска крови. Справа от него на паркете не было никаких заметных следов.

Кто-то сидел здесь вечером. Мельников разговаривал с ним через стол, либо стоял, либо уже лежал на полу. Человек мог выйти через открытую для всех подъездную дверь, спуститься мимо телевизора соседей и исчезнуть в обычном понедельнике.

— Елена Викторовна, — сказал техник. — Здесь под ним.

Медик придерживал тело. На ковре, в месте, которое закрывало плечо, лежал обломок зелёного пластика. Маленькая дуга с острым концом и белой полосой на изломе.

Лебедева наклонилась, не заходя на ковёр.

— Общий, потом крупно.

Зорин встал рядом. Они смотрели на пластик и молчали, пока техник менял объектив.

На площадке наконец выключили телевизор.

Дочь Мельникова приехала на чужой машине. Водитель не вышел: опустил стекло, спросил, нужна ли будет обратная поездка, и смутился, когда она не ответила.

Зорин стоял возле подъезда и сразу понял, кто она, хотя фотографии ему не показывали. Женщина посмотрела не на полицейский автомобиль, а на окно второго этажа. Потом достала телефон, нажала на экран, поднесла к уху.

Он подождал несколько секунд.

— Мария Павловна?

Она повернулась к нему с телефоном у лица. Оттуда были слышны длинные гудки.

— Я Зорин. Уголовный розыск. Давайте отойдём сюда.

— Он не отвечает.

Зорин кивнул. Сказать «я знаю» было бы неправдой: они искали телефон почти час, а он всё это время мог лежать в кармане неизвестного человека и принимать звонки дочери.

— Я вчера разговаривала с ним. То есть не разговаривала. Он написал.

Она опустила телефон. На ней было лёгкое пальто, явно не для октябрьского ветра, и две разные серьги — маленькое кольцо в одном ухе, гвоздик в другом. Собиралась быстро.

— Вы одна приехали?

— Муж на смене. Он позже. Можно мне к папе?

— Сейчас в квартире работают. Я попрошу следователя выйти.

— Я ничего не трону.

— Понимаю.

Никаких слов, которые исправили бы положение, у него не было. Он предложил сесть в машину. Мария отказалась, но взяла из багажника бутылку воды. Открутила крышку, положила её в карман и так и не выпила.

У подъезда стоял мужчина с маленькой собакой. Он делал вид, что смотрит в телефон, однако собака уже несколько минут тянула его к арке. Зорин посмотрел на него, и тот ушёл.

— Что он вам написал? — спросил Зорин.

Мария развернула экран. Вчера, двадцать сорок одна: «Всё нормально. Я дома. Завтра позвоню».

— Это после вашего звонка?

— Я звонила два раза. В половине девятого и через несколько минут. Потом это.

— Можно сохранить? Следователь оформит.

Она отдала телефон так быстро, словно именно для этого всю дорогу и держала его в руке.

— Зачем ему было писать, если он уже…

— Мы пока не знаем, когда он умер.

Мария посмотрела на окно. На внутренней стороне стекла отражался белый прямоугольник света: техник включил лампу.

— Он не любил эту лампу. Говорил, от неё глаза болят.

Зорин не стал записывать. Иногда людям нужно было сказать хоть что-нибудь о человеке, которого остальные уже называли телом.

Вышла Лебедева. Она поздоровалась, представилась полностью, спросила, кому можно позвонить, чтобы Мария не оставалась одна. Затем сказала то, что Зорин старался не произносить у чужого подъезда. Чётко, без служебных оборотов. Мария выслушала её до конца.

— Нет, — сказала она.

Лебедева подождала.

— Нет. Вы не понимаете. Он в воскресенье забрал из ремонта кофеварку. Ему надо было ещё отвезти квитанцию, потому что они гарантию не поставили. Он вчера про неё говорил.

Она перебирала мелкие обязательства отца, и Зорину казалось, что он физически видит, как они расходятся между её пальцами: квитанция, кофе, обещанный звонок.

Лебедева отвела её к скамейке. Зорин остался у подъезда, чтобы больше никто не подходил, и позвонил коллеге: нужно было проверить ближайшие магазины, аптеки, машины с регистраторами. Время брали широко — с шести вечера до двух ночи. Узкого у них пока не было.

Хозяин камеры над подъездом открыл дверь с третьего раза. Он работал по ночам, спал в берушах и был недоволен всем: звонками, кирпичом у двери, жильцами, которые думали, что камера принадлежит дому.

— Я её на парковку ставил. Чтобы машину не били. Угол другой.

На экране его ноутбука действительно была в основном парковка. Нижняя ступень подъезда попадала в левый край кадра. Головы входящих оставались за границей изображения.

— Есть вчерашний вечер? — спросил Зорин.

— Должен.

— Не листайте пока. Сохраним целиком с настройками времени.

— Вы там ничего не увидите.

— Может быть.

В квартире хозяина камеры пахло свежим хлебом. На сушилке висели детские колготки. Зорин оставил ему номер и вернулся к машине, где теперь сидели Лебедева с Марией. Дверь со стороны пассажира оставили открытой.

— Ручки? — переспросила Мария. — Не помню, какие. У него их много.

Лебедева не показывала ей обломок и не упоминала место, где его нашли. Просто попросила описать вещи на столе.

— А подставка?

— Латунная. Тяжёлая. Ещё бабушкина. С углублением для скрепок. Там лошадь была, маленькая. Вы её не нашли?

— Сейчас проверяем вещи.

Мария посмотрела на руки Лебедевой и спрятала свои под колени.

— Это ею?

— Пока я не могу так сказать.

Зорин записал про подставку. В каталоге осмотренных предметов её не было.

— Вчера у него были встречи? — спросила Лебедева.

— На работе, наверное.

— А дома?

Мария молчала. Во дворе включился двигатель, заглушая разговор, и Лебедева дождалась, пока машина выедет из арки.

— Мария Павловна?

— Он просил приехать в среду. Я сказала, что не смогу. У нас инвентаризация. Я работаю в питомнике, мы перед зимой считаем растения. Он сказал: тогда в выходные. Потом перезвонил и спросил, точно ли в среду никак.

— Почему именно в среду?

— Не сказал. Я рассердилась. Подумала, опять давление, опять к врачу не хочет, а я должна приехать и уговорить. Сказала, пусть сам сходит на приём.

Она крутила в руках бутылку. Вода хрустнула вместе с пластиком.

— Когда он перезванивал?

— В воскресенье. После обеда.

— Он говорил о ком-то, кто к нему приходил?

— Один мужчина. Жаловаться. Не вчера, раньше. Папа сказал, что иногда людям нужно найти виноватого. Что он уже всё объяснил.

— Фамилия?

— Не знаю.

— Как он выглядел?

— Я его не видела. Мне папа сказал.

Лебедева посмотрела на Зорина. Тот отметил в блокноте: «Не очевидец».

— А что он вам хотел передать? — спросила она.

Мария подняла глаза:

— Почему передать?

— Вы сказали, что он просил приехать дважды. Иногда это бывает связано с документами или вещами.

— Да. Документы. Наверное. Он спрашивал, где моё свидетельство о рождении.

Теперь Зорин перестал писать.

— И где оно?

— Дома, у меня. Он мне его отдал, когда я замуж выходила. Я сказала: «Пап, ты же сам мне папку собрал». А он помолчал и сказал, что забыл.

Лебедева уточнила, часто ли Мельников забывал недавние разговоры. Мария покачала головой. Лекарства принимал от давления. Путал даты семейных встреч, но телефонные номера помнил лучше неё. Был рассеянный, однако не настолько, чтобы забыть собственную дочь.

— Мы не это предполагаем, — сказала Лебедева.

Мария коротко, зло выдохнула.

— А я уже предполагаю всё. Извините.

— Он мой новый номер сначала не хотел записывать, — добавила Мария. — Говорил, у старого цифры удачнее.

У неё дрогнул рот. Зорин подождал.

— Два месяца звонил на старый. Там потом мужчина появился. Они даже познакомились. Папа спрашивал, как его поясница.

Мария коротко засмеялась и сразу посмотрела на него: можно ли здесь смеяться. Зорин улыбнулся, не отводя глаз.

— И как поясница?

— Не знаю. Лучше, наверное. Он потом сам папе звонил.

Она потянулась к молнии пальто и несколько раз провела по зубцам ногтем. На большом пальце кожа была грубой, с въевшейся у ногтя землёй. Утром Мария собиралась разгружать саженцы; рабочие перчатки лежали в машине на детском кресле. Теперь предстояло решить, куда деть руки, как добраться до вечера и кому сообщить первым. Зорин видел, что она выбирает самое простое: оторвала торчащую нитку от молнии, скрутила её и спрятала в карман.

До приезда мужа ей предложили побыть у Фоминой. Та жила этажом выше и сама позвала. Мария согласилась только после того, как Лебедева пообещала сообщить, когда можно будет войти в квартиру.

Зорин проводил их наверх. На лестнице они встретили мальчика, который тащил велосипед с отвалившейся цепью. Мария отступила к стене и придержала руль, пока он протискивался мимо, будто торопиться ей было некуда.

У Фоминой пахло картошкой. На тумбочке лежали очки в футляре и круглые часы с выключенным будильником. Она сняла с Марии пальто, хотя та не просила, и положила на плечи старую шаль.

— Я сейчас, — сказала Мария Зорину. — Одну минуту.

Она открыла в телефоне галерею. Пролистала фотографии растений, собаки, коробок в теплице. Остановилась на снимке отцовского рабочего стола.

— На его день рождения. Я торт фотографировала. Вот эта подставка, видите?

У левого края кадра была латунная лошадка с поднятой передней ногой. Под ней — прямоугольное основание. Лошадка выглядела слишком изящной для своего тяжёлого пьедестала.

— Вы можете прислать исходный снимок, без обрезки?

— Конечно.

Зорин принял файл и увеличил не подставку, а задний план. На стене за столом, рядом с календарём, висели два снимка в одинаковых узких рамках. На одном — молодая женщина с ребёнком. На другом — группа детей возле деревянной веранды.

— А эти фотографии?

Мария посмотрела.

— Мама со мной. И какая-то отцовская. С работы, кажется.

— Давно висели?

— Всегда. Сколько себя помню. А что?

— Хочу сверить, всё ли на месте.

Он не сказал ей, что над столом сейчас висела только одна рамка.

На улице Зорин позвонил Лебедевой. Та подняла сразу.

— У вас над столом сколько фотографий?

— Одна. Женщина с ребёнком.

— А справа след есть?

Несколько секунд он слушал её шаги.

— Есть гвоздь. Ты нашёл старый снимок комнаты?

— Дочь дала. Отсутствует ещё одна рамка. Там дети.

— Пришли. И спроси, когда она в последний раз её видела.

Мария ответила на сообщение через минуту: «В воскресенье. Я заезжала к Анне Григорьевне и потом зашла к папе. Она точно была».

Зорин переслал ответ и вернулся к подъезду. Хозяин камеры ждал у двери, кутаясь в куртку поверх футболки.

— Слушайте, у меня там время неправильное, — сказал он. — Я сейчас вспомнил. После отключения электричества сбилось.

— Насколько?

— Часа на три. Или на четыре. Я не настраивал.

Зорин достал блокнот.

— Тогда начнём с того, какое время она показывает сейчас.

На фотографии с тортом Мельников смеялся. Рука дочери попала в нижний угол кадра: она держала свечу, которую, видимо, только что выдернула из крема. Лебедева смотрела на снимок за своим столом и пыталась представить, где стоял фотограф. Получалось у самой двери — там, где утром стояла она.

От этой мысли она закрыла изображение.

В кабинете Зорин занял свободный стул, разложил бумажные стаканы и спросил, можно ли открыть окно.

— Заедает справа. Сначала вверх, потом на себя.

Он справился с первой попытки. С улицы потянуло мокрой листвой и дымом от киоска с шаурмой.

Вместе они работали меньше пяти часов.

— Я принёс без сахара, — сказал он. — Вы утром не взяли.

— Я утром не взяла кофе.

— Тогда угадал наполовину.

Она придвинула стакан.

Зорин всё ещё стоял, будто для стула требовалось отдельное разрешение.

— Садитесь. Он свободный.

— Мне сказали, у вас тут никто ничего не трогает.

— Кто сказал?

— Уже не помню.

— Быстро забываете.

Он сел. На подлокотнике оказалась засохшая капля корректора. Зорин попробовал сковырнуть её ногтем, заметил её взгляд и убрал руку.

— Это не моё, — сказала Лебедева.

— Тогда можно?

Она не удержалась от улыбки.

— Чашку только на папку не ставьте.

Он поискал на столе место без бумаг. Нашёл возле телефона, но там лежало яблоко с маленьким круглым следом от степлера.

— Я ещё утром собиралась его съесть, — сказала она.

— А я хотел спросить, можно ли подвинуть.

— Подвинуть можно. Съесть нельзя.

— Значит, не совсем свободный стул.

Она убрала яблоко в ящик. Ей не хотелось, чтобы новый человек сразу освоился в её кабинете. Ещё меньше хотелось провести день, охраняя от него собственный стол. В конце концов она вытянула из-под локтя два пакетика сахара и бросила один рядом с его стаканом.

— Я буду с сахаром. Если вам для наблюдений.

До этой осени она работала с Котовым. Котов знал, что ей нужно два кусочка сахара, мог без ошибки назвать её дочь и спокойно не включить в рапорт разговор, который считал несущественным. В августе из-за такого разговора они три недели проверяли водителя, уже продавшего свою машину. Котов получил перевод, о котором давно просил. Лебедева получила заключение служебной проверки и привычку задавать один и тот же вопрос разными словами.

Она открыла новый лист.

— Давайте всё, что есть по времени.

Зорин диктовал. Фомина вошла в квартиру утром в семь сорок три — это было её приблизительное воспоминание. Первый звонок дочери в семь сорок семь, вызов скорой в семь пятьдесят две — уже по телефону. Между ними Фомина пыталась позвонить ещё соседке.

Вчера Мельников вышел из кабинета на Садовой около половины седьмого. Это сказала администратор; записи камер ещё проверяли. В семнадцать пятьдесят он ответил дочери, разговор длился четыре минуты. В двадцать тридцать две и двадцать тридцать шесть не взял трубку. В двадцать сорок одну отправил сообщение.

Лебедева написала: «Сообщение отправлено с его учётной записи».

— Может, он и отправил, — сказал Зорин.

— Может.

— Дочь сказала, он так и писал. Короткими фразами.

— Это тоже запишем.

Мужчина с камерой оказался полезнее, чем сам ожидал. Вчера в девятнадцать двенадцать курьер привёз ему заказ; на записи сохранился момент, когда он подошёл к машине и забрал два пакета. В приложении было время завершения доставки. Разница с камерой составляла три часа и семь минут. Секунды пока не сводили. Зорин достал бумагу, на которой хозяин записал показания камеры утром, когда они сверяли часы.

— Утром та же разница. Но я всё равно взял весь вечер. Вдруг она ещё где-нибудь перепрыгнула.

— Правильно.

На записи между шестью и десятью вечера удалось различить двадцать три человека. У части были видны только ноги. С семи пятидесяти до девяти вечера часть тротуара закрывал припаркованный фургон: сколько людей прошло за ним, Зорин не знал. Одна женщина вела ребёнка, курьер тащил коробку, кто-то заносил свёрнутый ковёр. В восемнадцать сорок восемь вошёл мужчина с пакетом из магазина. Через несколько минут Фомина позвонила Мельникову, и тот сказал, что уже вернулся. Это позволяло предположить, что мужчина был им, но лица камера не показала.

— Будем ждать дочь, пусть посмотрит вещи, — сказала Лебедева. — Только не начинайте с «вот ваш отец».

— Я понял.

В девятнадцать одиннадцать вошёл другой мужчина. Тёмные брюки, короткие ботинки, куртка до середины бедра. Правая рука сжата; в левой что-то плоское, похожее на папку. Он вышел в девятнадцать тридцать восемь. У нижней ступени нагнулся поправить штанину, и на миг в кадр попала половина лица.

— Это мы уже знаем, — сказал Зорин. — Сергей Лавров. Водитель. Трижды жаловался на Мельникова в больницу. Я запросил копии.

Лебедева подняла глаза.

— Вы его знаете лично?

— Задерживал прошлой зимой. Драка у проходной автопарка. Без тяжёлого. У него брат умер в четвёртой больнице.

— У Мельникова?

— В отделении, которым тот заведовал. Год ещё уточняю.

Появился человек с мотивом, живой, узнаваемый, приходивший незадолго до смерти. Лебедева почувствовала знакомое облегчение и сразу рассердилась на себя. Облегчение было не от найденной истины. Просто вместо множества пустых клеток возникло имя.

— Дальше запись смотрели?

— Да.

В двадцать ноль шесть в подъезд вошёл человек в длинном плаще. В кадре была тканевая сумка. Через восемь минут тот же плащ появился снаружи вместе с пожилой женщиной; они пошли в сторону автобусной остановки. Соседка с третьего этажа узнала в них себя и племянницу.

В двадцать восемнадцать вошёл мужчина в светлых брюках. Выхода не было до конца просмотренного отрезка. Ночью записи продолжались, но их ещё не успели разобрать. По размеру фигуры это мог быть жилец пятого этажа, однако тот находился на работе и на звонок не ответил.

— Вот с этого и начнём, — сказала Лебедева. — Лаврова тоже найдите. Только без рассказов всему автопарку, что нашли убийцу.

Зорин собрал бумаги. В дверях остановился:

— У вас все должны так много отрицать?

— Что?

— Не убийца, не его сообщение, не точное время. Я не возражаю. Просто пытаюсь понять, как докладывать.

Лебедева посмотрела на лист перед собой. Он был исчерчен скобками и вопросительными знаками.

— Докладывайте, что видели. И кто вам что сказал. Если решили сами — так и говорите.

— Договорились.

Когда он ушёл, она несколько секунд сидела неподвижно. Потом дописала под временной шкалой два вопроса: «Кто убил?» и «Что искал?» Второй пока был предположением, но три отсутствующие вещи — телефон, подставка, фотография — мешали его отбросить.

Кабинет Мельникова на Садовой занимал половину первого этажа бывшей проектной конторы. Вывеска обещала консультации невролога, психиатра и семейного психолога. На подоконнике стояли одинаковые горшки с искусственной травой. Когда Лебедева вошла, администратор разговаривала по телефону:

— Нет, на четверг тоже нельзя. Нет, я пока не могу сказать.

Она положила трубку и закрыла лицо ладонями.

— Он всегда предупреждал. Даже если на пять минут. А сегодня не отвечает. Я уже догадалась.

Её звали Ирина Круглова. Она работала здесь четыре года, бывшая медсестра. Последним вчера был подросток с матерью. Они вышли в восемнадцать пятнадцать. Потом Мельников остался один, закрыл кабинет и ушёл примерно через десять минут.

— Посетители без записи были?

— Сергей. Фамилию не знаю. Такой высокий, краснеет, когда разговаривает. Он и раньше приходил.

— Вчера?

— Нет. В пятницу. Из-за брата. Ему говорили писать официально, а он стоял здесь и кричал. Пришлось попросить охранника.

Круглова показала место возле стойки. На пластиковой перегородке была длинная царапина.

— Это он?

— Нет. Это мы шкаф заносили летом.

Лебедева убрала взгляд с царапины.

— Что он говорил?

— Что Павел Сергеевич обязан дать ему копии. Что он их не потерял, а прячет. И ещё: «Я с вами закончу».

— Эти слова точно?

— Кажется, да.

— А Мельников?

— Сказал, что поговорит с ним, когда тот сможет разговаривать спокойно. Потом позвал в кабинет. Минут на десять.

— Вы слышали разговор?

— Нет. Здесь хорошая дверь. Он специально ставил.

В кабинете ничего не было похоже на утреннюю комнату, кроме порядка на столе. Два кресла стояли под углом, чтобы сидящие могли смотреть друг на друга и при желании отвести взгляд к окну. На полке лежали детские карандаши, хотя Мельников почти не принимал детей. Круглова сказала, что иногда взрослые приходили с ними.

— После того мужчины он как-то изменился?

— Устал. Хотя он в последнее время и так уставал. Ещё в пятницу спросил, сохранился ли у нас старый сканер. Тот, который отдельные фотографии берёт. Новый мнёт.

— Зачем?

— Хотел увеличить снимок. Я сказала, можно в фотосалон. Он не захотел. Принёс в субботу, я отсканировала.

Лебедева почувствовала, как ускорился пульс. Голос пришлось удерживать ровным.

— Какой снимок?

— Старый. Дети какие-то. На даче, наверное.

— Файл остался?

— Не знаю. Он попросил на флешку, я скопировала. На рабочем столе, может быть.

Компьютер администратора был старый. Пока он открывал папку, Круглова несколько раз извинилась за скорость, будто теперь от неё зависело что-то непоправимое.

Файл нашёлся в каталоге сканера. Круглова не пыталась его открывать с субботы; Лебедева попросила больше ничего не менять и вызвала специалиста, чтобы забрать копию надлежащим образом.

На экране стояли дети. Деревянная веранда за их спинами, тёмный провал двери, две взрослые женщины по краям. У одного мальчика рукав куртки заканчивался светлым вязаным манжетом. Он держал соседа за локоть, однако сосед смотрел в другую сторону.

Лебедева не смогла бы назвать возраст точнее, чем от восьми до двенадцати. На снимке было позднее лето: голые ноги, плотные кофты, короткая трава. За крышей виднелись сосны.

— Оборот тоже сканировали?

— Да. Он просил с двух сторон.

Второй файл открывался медленнее. Сначала появилось серое поле, затем пятна клея по углам и надпись шариковой ручкой.

Три короткие строки. В верхней — число и месяц, выцветшие так, что их трудно было разобрать. Внизу год: 1995.

Средняя строка читалась ясно:

«Мельникову П. С. Лично».

Глава 2. На снимке — восемь

Лавров лежал под автобусом.

Из-под переднего моста торчали рабочие ботинки. Рядом стояла пластиковая ванночка, куда с медленным звоном падали капли. Зорин присел на корточки, назвал его по имени и отодвинул с прохода пустую канистру.

— Я на линии не был, — сказал Лавров из-под машины. — Второй день ремонт. Путёвки у диспетчера.

— Это не про автобус.

Ботинки перестали двигаться.

— А про что?

— Павел Сергеевич Мельников.

Из-под автобуса выкатился низкий щиток на колёсах. Лавров сел на него, вытер ладонь о ветошь. Увидев Зорина, прищурился.

— Опять вы.

— Добрый день.

— Он пожаловался?

В ремзоне было шумно. В соседнем боксе били по металлу, и каждый удар гулко проходил через пол. Лавров поднялся, положил ключ на колесо.

— Я его не трогал, — сказал он. — Даже близко.

— Выйдем.

Они прошли к бывшей курилке за диспетчерской. Зорин не закрыл дверь: внутри пахло холодным табаком и сырыми досками.

— Мельников умер, — сказал он.

Лавров посмотрел на него. Сухие тёмные трещинки вокруг ногтей делали пальцы похожими на корни.

— Когда?

— Сегодня утром нашли. Вы были у него вчера.

— Был.

— Во сколько ушли?

— Полвосьмого. Может, чуть позже.

— Что происходило?

— Разговаривали.

— Вы думаете, я? — спросил Лавров.

— Я хочу знать, что было вчера.

— Я двенадцать лет хочу знать, что было. И никто ко мне с такими вопросами не приезжал.

Зорин подождал. Лавров достал сигареты, долго искал зажигалку, нашёл её в нагрудном кармане. Прикурил и тут же закашлялся. Дым пошёл в коридор.

— Здесь нельзя, — сказал Зорин, показав на выцветший знак.

Лавров посмотрел на сигарету и раздавил её о край железной банки.

Он согласился поехать, попросив сначала переодеться. Зорин дождался возле шкафчиков. На внутренней стороне дверцы висела детская фотография: девочка лет шести на снегу, в слишком большой шапке. Под ней бумажка с телефоном и надписью «Мама. Новый».

Лавров снял рабочую куртку. На левом предплечье был свежий длинный ожог. Зорин спросил о нём. Лавров показал на автобус и стиснул зубы.

— Вчера. Слесарь видел.

— Проверим.

— Вы всё проверите, да?

— Попробуем.

В машине Лавров сидел на переднем сиденье, положив руки на колени. Зорин специально не включил радио. Через несколько кварталов тот заговорил сам:

— Я не обрадовался. Когда вы сказали. Если вы потом будете писать, я не обрадовался.

— Я понял.

— Не поняли.

На перекрёстке женщина с коляской никак не решалась ступить на переход. Зорин остановился заранее и махнул ей. Лавров смотрел, как она проходит перед капотом.

— Я хотел, чтобы он сказал, что виноват. Хотя бы один раз без «сложное течение» и «предприняты необходимые меры». Мне же не надо было, чтобы он умер.

В отделе Лебедева предложила ему воду. Лавров отказался, потом попросил. Взял стакан обеими руками.

Зорин сел сбоку. Лебедева начала с последней встречи и дала Лаврову рассказать всё без остановок.

Младший брат Андрей двенадцать лет назад лечился в четвёртой больнице. На третьей неделе у него возникла сильная боль в животе. Семье сообщили об ухудшении позже, чем, по мнению Сергея, должны были. Андрей умер уже в хирургическом стационаре. Затем были проверки, ответы на жалобы, письмо с двумя разными датами и заключение, которое Сергею объяснили так, что он ничего не понял.

Мельников в то время заведовал отделением. На приём брата он не принимал, но подписывал документы после смерти. Сергей пытался выяснить, кто и когда решил вызывать хирургическую бригаду. За годы вопрос стал короче: «Почему вы ничего не сделали?» Ответы от этого яснее не становились.

— В пятницу я пришёл к нему. Да, кричал. Он меня потом позвал. Сказал, кое-что посмотрит. Назначил на понедельник к себе домой. В семь.

— Почему домой?

— Потому что ему на работе такое не нужно. Там люди платят, им неприятно слушать.

— Он так сказал?

— Нет. Я так думаю.

Лебедева посмотрела на Зорина, но ничего не сказала.

Лавров приехал позже назначенного. Мельников открыл сразу, провёл в кабинет. На столе лежал конверт с копиями. Врач предложил чай. Сергей отказался.

— Что было в конверте?

— То же самое. Выписки, ответы. Я ему говорю: это у меня есть. Он говорит: посмотрите внимательнее. Я посмотрел. Даты отметил. А он: вот поэтому и надо поговорить.

— Про какие даты?

Лавров достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист.

— У меня в ответе перевод в хирургию — восьмого, в двадцать тридцать. А в копии журнала вызовов — девятого, в половине первого ночи. Понимаете? Четыре часа.

Зорин прочитал обе даты. Расхождение ещё не объясняло, когда брату Лаврова понадобилась помощь. Но семье никто не объяснил и его.

— Вы снова поссорились? — спросила Лебедева.

— Я спросил, где он был все эти годы. Он сказал, что это не разговор на крике. Ну, я и сказал, что другого со мной больше не будет.

— Вы угрожали?

— В пятницу — да. Сказал, что закрою его контору. Вчера… Не помню точно. Что ещё мог сказать? Что в прокуратуру пойду. Это угроза?

Лебедева не стала спорить о слове. Попросила подробно описать конец встречи.

Лавров уже сидел в куртке, когда у Мельникова зазвонил телефон. Врач посмотрел на экран, сбросил вызов. Через минуту снова зазвонило. Во второй раз он ответил.

— Сказал: «Я же просил не сюда». Я подумал, про работу. Потом: «Хорошо. Только не сейчас». Всё.

— Он назвал собеседника?

— Нет.

— Мужчина или женщина?

— Я не слышал.

— После звонка что-то изменилось?

— Он стал меня выпроваживать. Сказал, надо ещё проверить одну бумагу. Что он позвонит в среду. Я говорю: опять среда, потом пятница, потом я состарюсь. Он стоял у стола и молчал.

Лебедева попросила показать, где стоял Мельников. Лавров повернул лист чистой стороной и нарисовал стол, дверь, шкаф. Квадрат вместо ковра сделал слишком маленьким и исправил. Рисовал обычной синей ручкой, которую дала ему Лебедева.

— Вот здесь. Потом проводил.

— Подставка с лошадью была на столе?

— Была.

— Откуда помните?

— Он скрепку туда положил. Конверт ей был заколот.

— На стене фотографии заметили?

— Одну. Девушка с ребёнком.

— Других не было?

Лавров задумался.

— Не знаю. На стену не смотрел.

Зорин записал: «Заметил одну». Остальную часть стены Лавров мог не помнить.

С Рыбацкой Лавров пошёл пешком к остановке. В девятнадцать сорок шесть расплатился в магазине за хлеб и пакет молока. Чек сохранился в банковском приложении. Потом доехал до матери. Она плохо ходила, и Сергей три вечера в неделю помогал ей с ужином. От неё вышел в двадцать два десять. Мать могла подтвердить, но Лавров первым сказал, что им всё равно не поверят.

— Мы будем проверять всё, — ответила Лебедева. — Включая то, что в вашу пользу.

Он усмехнулся. Потом перестал.

— Вы ей не говорите про убийство. Про меня. Скажите, документы нужны.

— Обманывать её мы не будем, — сказала Лебедева. — И обвинять вас без оснований тоже.

На выходе Лавров отдал принесённые копии. Лебедева оформила передачу; он проверил каждую перечисленную страницу и расписался.

— У него ещё конверт был, — сказал он уже у двери. — Не мой. Серый, из плотной бумаги. Под книгой.

— Вы видели, что внутри?

— Нет. Но он на него всё время руку клал. Пока мы разговаривали. Вот так.

Лавров положил ладонь на пустой край стола и прижал большой палец к указательному, будто удерживал бумагу от сквозняка.

— Надписи были?

— На клапане. Буквы синие. Я не разобрал.

После его ухода Зорин проводил взглядом человека за стеклом входной двери. Лавров остановился, достал телефон и долго ждал ответа. Когда ответили, отвернулся от улицы.

— Мать? — спросила Лебедева.

— Наверное.

Она вернулась к столу. Взглянула на рисунок комнаты, на левом поле которого Лавров написал время собственного прихода: «19.10 примерно».

— Что думаешь? — спросила она.

— Он мог ударить. Сил хватит, злости тоже. Но если убил перед уходом, нам надо объяснить сообщение дочери. И почему он оставил себе эти копии и пришёл с ними.

— Объяснить можно.

— Можно. А можно придумать.

Лебедева впервые за день улыбнулась, коротко и устало.

На телефоне Зорина появилось сообщение от коллеги из автопарка. Ожог подтвердили. Накануне Лавров обжёг руку о горячую деталь в половине пятого. Ему даже дали мазь у диспетчера.

Следом пришёл второй снимок — лист из гостевого журнала четвёртой больницы, который нашли по запросу о Мельникове. На прошлой неделе врач приезжал в архив. Два раза.

Лебедева переписала фамилию сотрудницы архива — Вера Николаевна Шубина — и потянулась за телефоном. До конца рабочего дня оставалось два часа.

Шубина не хотела уходить с работы, пока не найдут её синюю кружку.

— Все уносят и не возвращают, — сказала она заместителю главного врача. — А потом я виновата, что дверь закрыта.

Заместитель был моложе её лет на двадцать и с каждым замечанием становился всё почтительнее. Он отвёл Лебедеву в архив, извинился за тесноту и предложил кабинет для разговора.

— Здесь, — сказала Шубина. — Мне здесь удобнее.

Архив находился в бывшем помещении физиотерапии. На стене осталась кафельная полоса и несколько розеток, заклеенных белой лентой. Стеллажи поставили так плотно, что между ними можно было идти только по одному. На одном из шкафов лежал старый глобус без подставки.

Лебедева закрыла за собой дверь, оставив замглавврача в коридоре. Вера Николаевна провела ладонью по столу, проверяя, нет ли пыли, и села. Очки на цепочке ударились о пуговицу.

— Павла я помню молодым, — сказала она. — Он тогда всё время опаздывал. Не на работу — с работы. Не мог закончить разговор. Люди уже спать хотят, а ему ещё надо спросить.

— Вы с ним давно работали?

— С восемьдесят восьмого. Я в регистратуре, он ещё ординатором. Потом он ушёл, я осталась. Теперь вот сижу между шкафами.

Лебедева достала снимок, который Круглова передала вместе с записью копирования. Перед выездом она распечатала фотографию целиком, с полями.

Шубина надела очки и наклонилась.

— Веранда. Значит, летняя база.

— Где?

— У больницы несколько было. Одна за посёлком Сосновым. Другая дальше, в старом профилактории. Я туда не ездила. Нам бумаги присылали.

— Кого-нибудь узнаёте?

Шубина коснулась ногтем правого края, не лица, а белого халата.

— На Тамару похоже. Санитарка. Но я не скажу точно. Давно.

— Мельников показывал вам эту фотографию?

Шубина убрала руку.

— Показывал.

— На прошлой неделе?

— В четверг. Сначала другое спрашивал. Потом достал. Я ему тоже сказала: на Тамару похоже. Он спросил, жива ли она. А откуда мне знать? У неё даже фамилия была двойная. После развода опять меняла.

— В журнале две его поездки.

— В четверг и в пятницу. В четверг пришёл за старым делом. Брат того мужчины, который всё жалуется. А в пятницу уже за детскими журналами. Я сказала: так просто не дам. Он давно не наш сотрудник. Ему понадобились списки перемещений, не истории болезни. Я принесла то, что могла показать, остальное через запрос.

— Какие списки?

Шубина встала, нашла на стеллаже тонкую папку с журналом посетителей. Лебедева заметила, что проход она преодолела осторожно, опираясь ладонью на металлическую полку.

— У вас колено болит?

— У меня пенсия болит. Остальное терпимо.

В журнале напротив фамилии Мельникова стояли номера единиц хранения. Шубина расшифровала их на отдельном листе. Документы по отделению за двенадцатилетнюю давность. Затем — книги движения пациентов середины девяностых, передача учреждениям области, сопроводительная переписка.

— Он что-то нашёл?

— Нашёл, что у нас половины нет. Удивительное открытие. Когда подвал залило, он сам здесь работал. Сам коробки таскал.

— Что именно отсутствует?

— По-разному. Часть спасли, часть в область ушла ещё раньше. Есть акты. Не думайте, что мы просто выкинули.

— Я не думаю.

Шубина посмотрела на неё поверх очков.

— Все думают. Приходит человек, ему нужна одна бумажка. И если бумажки нет, значит, кто-то её спрятал. А тут двадцать лет никто отопление починить не мог.

Лебедева попросила показать акты передачи и перечень выдач Мельникову. Разговор пришлось на время прервать: она позвонила в отдел и уточнила, как быстро привезут документы для получения копий. Шубина тем временем нашла свою кружку за глобусом, вылила из неё старый чай и заметно успокоилась.

На фотографию она посмотрела ещё раз сама.

— А зачем ему дети были нужны?

— Он вам не объяснил?

— Сказал, письмо получил. От родственницы бывшего пациента. Хотел проверить, можно ли помочь.

— Имя родственницы?

— Не говорил. Я спросила, не поздно ли через столько лет помогать. Он сказал: «Поздно — это когда уже некому». Красиво ответил, да?

Она сняла очки.

— Только он раньше так не разговаривал.

За окнами темнело. Во дворе больницы включили фонарь, и его свет лёг на железный подоконник. Лебедева вдруг почувствовала, насколько устала. В кармане вибрировал телефон: дочь прислала фотографию тетради и вопрос, где лежит циркуль. Елена ответила: «В верхнем ящике, зелёная коробка». Почти сразу пришло: «Там только батарейки».

Она не помнила, куда переложила циркуль. Помнила чужой вывернутый карман и пятно подставки на столе, но не собственный ящик.

— Дети? — спросила Шубина.

— Дочь. Школьное.

— Ответьте. Я пока акт найду.

Лебедева позвонила матери. Та обещала зайти к внучке с циркулем, хотя понятия не имела, зачем они вдруг понадобились обеим. Разговор занял сорок секунд и оставил после себя больше усталости, чем весь архив.

На снимке из дома была видна не только тетрадь. За ней стояла кружка с нарисованной лисой — подарок, который Лебедева выбирала дочери в прошлом году и которым теперь пользовалась сама. В углу кадра лежала раскрытая помада. Варя, значит, снова брала её вещи, хотя утром они успели из-за этого поссориться.

Лебедева набрала: «Помаду убери, пожалуйста». Посмотрела на сообщение, стёрла. Написала: «Как контрольная?» Ответ пришёл сразу: «Она завтра. Поэтому и циркуль».

Ей захотелось позвонить ещё раз и объяснить, что она всё-таки помнит, просто перепутала дни. Но Шубина уже возвращалась с папкой. Лебедева отправила дочери сердечко — чужое, слишком яркое на рабочем экране — и убрала телефон.

К возвращению заместителя Шубина положила на стол три папки. Из одной торчала новая белая закладка.

— Павел оставил. Я не убирала. Хотел ещё приехать.

Лебедева не стала вытаскивать её сама. Попросила Шубину раскрыть папку и назвала коллеге по телефону нужные страницы, чтобы их сразу включили в запрос.

На листе был перечень документов, отправленных в областное хранилище. Дата, номера коробок, подписи. Мельников отметил карандашом одну строку. Не имя человека, не диагноз. Название приложения: «Сводная ведомость лиц, направленных на временное размещение».

— Почему приложение отдельно? — спросила Лебедева.

— Потому что его в коробке не оказалось. Видите акт расхождения? Здесь перечислено, что приняли и чего нет.

— Когда составлен?

Шубина провела пальцем к нижней части страницы.

— В марте девяносто шестого.

Подпись на акте была чужой, незнакомой. В правом верхнем углу стояла дата сопроводительного письма — семнадцатое февраля того же года.

Лебедева переписала оба числа. Они пока ничего не объясняли. Отсутствовавший список мог исчезнуть за месяц до отправки, быть не вложен по ошибке или лежать в соседней папке под другим названием. Мельников, судя по закладке, ещё не разобрался.

— А фотография могла относиться к этим документам?

— Могла. И ещё к сотне других. В санатории на лето ездили многие. Не все из нашего отделения.

На обратной стороне распечатки Лебедева показала надпись «Мельникову П. С. Лично».

Шубина всмотрелась в буквы.

— Почерк будто знакомый. Но тут я вам наговорю. Лучше не надо.

— Если вспомните, позвоните.

Лебедева написала номер на визитке и оставила возле синей кружки. Потом спросила о болезни самого Мельникова. Шубина отрицательно покачала головой: о серьёзном не слышала. Он пожаловался только, что плохо спит. Когда человек роется в старых бумагах до ночи, в этом не было ничего удивительного.

Во дворе Лебедеву ждал Зорин. Он прислонился к машине и ел булку, держа её в бумажном пакете. Вторую предложил ей.

— С капустой. Других не было.

— Я не спрашивала.

— У вас лицо спрашивает.

Она взяла булку. Капуста оказалась почти холодной, и всё равно это было лучшим событием за последние несколько часов.

— Лаврова видели у матери, — сказал Зорин. — Сосед помогал им заносить новый обогреватель около восьми. Потом заходил в половине десятого, проверял розетку. В промежутке Сергей мог уйти, но пока никто этого не подтверждает.

— Оттуда до Рыбацкой?

— Машиной минут двадцать, пешком больше часа. Его машина стояла у дома. По автобусам ещё считаем.

— Человек в светлых брюках?

— Жилец пятого этажа. Нашёлся. Рабочая форма. Его жена открывала дверь в двадцать двадцать, ругалась, что забыл хлеб. Есть чек у магазина возле работы. Всё проверим, но очень похоже, что это он.

Лебедева кивнула. Одна фигура на записи вернулась в обычную жизнь; другая пока оставалась между магазином, материнской кухней и смертью врача.

— А у меня письмо, — сказала она. — Родственница бывшего пациента. Из-за неё Мельников полез в девяностые. Дома такое не нашли?

— В конвертах только счета и открытки. Но там ещё книги не все разобрали.

Она рассказала про два визита в архив. Зорин выслушал, отряхнул крошки с рукава и спросил:

— Если письмо было в том сером конверте, который видел Лавров, куда конверт делся?

— Хороший вопрос.

— Их сегодня слишком много хороших.

Они сели в машину. На стекло падал мелкий дождь, и щётки с первого взмаха размазали по нему жёлтый лист. Лебедева попросила не включать отопление слишком сильно.

Зорин завёл двигатель, но не тронулся.

— Что?

Он протянул ей телефон. Коллега, продолжавший осмотр квартиры, прислал фотографию раскрытой книги. Между страницами лежали вскрытый конверт и клочок письма. У конверта был срезан угол с обратным адресом, но часть почтового штемпеля сохранилась.

От письма остался край листа с двумя словами, написанными аккуратным наклонным почерком:

«Ваше молчание».

В восемь вечера они снова были на Рыбацкой.

Квартиру опечатали. На площадке остался слабый запах порошка для следов; кто-то из соседей поставил возле двери пакет с мусором и теперь не решался забрать. Зорин поднялся на третий этаж, Лебедева позвонила в квартиру напротив Мельникова.

За дверью на третьем этаже долго гремели замки. Открыл мужчина в клетчатых шортах и растянутой футболке. В квартире шёл ремонт: на полу лежали рулоны, из стены торчал провод.

— Вы уже были.

— Днём вас не было, — сказал Зорин. — С женой разговаривали.

— Ну, значит, всё рассказала.

Жена из кухни крикнула, что говорила только о себе. Мужчина поморщился и впустил Зорина на площадку между снятой прихожей и коробками с плиткой.

Его звали Плотников. Он укладывал ламинат по вечерам, потому что днём работал в такси. Накануне вернулся около девяти. Слышал ли что-нибудь необычное? Нет. Видел ли кого-нибудь? Нет. Обращал ли внимание на квартиру Мельникова? Нет.

— А машина у вас с регистратором? — спросил Зорин.

— С каким?

— Видеорегистратором.

— А, да. Только он на дорогу.

Плотников с неожиданной готовностью пошёл за курткой. Разговор о технике оказался приятнее вопросов о соседях.

Во дворе было темно. Белый фургон возле входа стоял там же, где на записи соседской камеры. Вчера он перекрывал часть тротуара больше часа. Зорин обошёл его, посмотрел на номер, сверил с уже записанным. Водителя нашли днём: развозил замороженные продукты, приехал ночевать к девушке в соседний подъезд. Он согласился дать пояснения, однако сам в указанный промежуток из квартиры не выходил.

Плотников открыл свою машину через два ряда. Регистратор висел за зеркалом. Зорин попросил не вынимать карту, пока не посмотрят настройки. Последние поездки занимали почти всё доступное место; вчерашние ещё оставались внизу списка.

— Хорошо, что сегодня не работал, — сказал Плотников. — А то бы затёрло.

Зорин открыл запись въезда во двор. Мелкие капли расплывались в свете фар. Машина повернула под арку, замедлилась, пропуская человека с сумкой. Тот шёл от подъезда к воротам. Лицо закрывал поднятый воротник и отражение встречного фонаря на стекле.

— Это во сколько?

— Девять без пяти. Наверное.

— По вашим часам?

— По последнему заказу можно посмотреть. Я после него домой.

Зорин не приблизил изображение. Сначала дал ему пройти целиком. Человек выходил с пустой правой рукой, левой прижимал сумку к боку. Тёмная ткань была натянута на прямоугольный предмет. Из бокового кармана торчало что-то светлое.

По росту, походке и одежде нельзя было уверенно сказать почти ничего. Во дворе жили сотни людей. Кто-то нёс ноутбук, кто-то книги, кто-то школьную папку своего ребёнка.

Но человек вышел из того подъезда, где вчера вечером убили врача, и не попал на соседскую камеру: его закрывал фургон.

Зорин вызвал коллегу с оборудованием и позвонил Лебедевой. Она спустилась через пять минут вместе с женщиной в серой кофте.

— Валентина Аркадьевна, соседка напротив, — представила она. — Давайте ещё раз покажем.

Женщина наклонилась к экрану, поправляя очки.

— Нет. Не узнаю. У нас столько ходит.

— А вчера? — спросила Лебедева.

— Я же говорю, вечером в глазок смотрела один раз. Молодой человек поднимался. Светлая куртка. Он наверх пошёл. А этот в тёмном.

— Во сколько смотрели?

— После сериала. Но я его в записи смотрю, так что не знаю.

Её отпустили домой. Лебедева осталась у машины.

— На стене Мельникова она помнит две фотографии. Вчера утром заносила ему квитанцию, ошиблись ящиком. Дальше ничего.

— У нас появился выходящий, — сказал Зорин.

— У нас появился человек с сумкой.

Он хотел ответить резко. Усталость к вечеру сделала каждое её уточнение похожим на упрёк. Но она достала телефон и добавила:

— Всё равно хорошо. Найдём, спросим. Я сейчас добьюсь, чтобы запись посмотрели без очереди.

Пока забирали файлы, Зорин прошёл по маршруту человека до арки. На углу горел круглосуточный магазин, дальше была остановка и стоянка такси. В арке он мог свернуть вправо к набережной, влево на Рыбацкую или сесть в ожидавшую машину. Камера магазина видела только собственную дверь. Он записал адрес и попросил сохранить вечер.

Возвращаясь, заметил Марию. Она стояла возле опечатанной двери. Муж держался рядом, не касаясь её, с двумя сложенными пакетами в руке.

— Мне сказали сегодня нельзя, — произнесла она. — Я понимаю. Просто подумала, вдруг уже закончили. Ему одежда нужна будет.

Муж посмотрел на пакеты и спрятал их за спину. Зорин позвал Лебедеву.

Они договорились, когда Мария сможет получить необходимые вещи. Она слушала, кивала, но не уходила.

— Я кое-что вспомнила, — сказала наконец. — Про письмо.

Лебедева выпрямилась.

— Какое?

— Папа в воскресенье спросил, не звонила ли мне женщина. Представилась бы Антониной. Сказал, если позвонит, пусть сначала скажет ему.

— Фамилия?

— Не помню, называл ли. Я тогда рассаду разгружала, у меня весь багажник был в ящиках. Отвечала в наушник. Он ещё сказал, что письмо получил, а обратного телефона нет.

— Вам никто не звонил?

— Нет. Кроме рекламы. Я неизвестные обычно не беру, если на работе. Сейчас проверила, ничего странного. Но я могла пропустить.

Она протянула телефон. Лебедева объяснила, что им потребуется уточнить звонки за несколько дней. Мария согласилась.

— А свидетельство? — спросил Зорин. — Вы говорили утром.

— Нашла. Всё как было. Имя мамы, папы. Печати. Муж посмотрел тоже.

Муж кивнул, не зная, что добавить.

— Папа говорил, зачем оно?

— Просил посмотреть дату выдачи. Я ему так и не посмотрела. Сказала: потом. У нас этих «потом» было…

Она не закончила. Лебедева вернула ей телефон и тихо попросила поехать домой. Не потому, что мешает, а потому, что возле этой двери сегодня уже ничего не изменится.

Зорин проводил их до машины. Муж открыл багажник, чтобы убрать пустые пакеты, и долго поправлял лежавшее там детское кресло. Детей с ними не было. Он просто искал, чем занять руки.

В отдел они вернулись к десяти.

Лебедева сразу пошла к Воронцову. Зорин остался у компьютера с новыми записями. Он не стал делать стоп-кадр на лице выходившего: лицо в исходном видео занимало слишком мало места. Увеличение только превращало размытую кожу в крупные квадраты.

Вместо этого он посмотрел несколько минут до появления человека и после. Плотников почти сразу припарковался, но камера продолжала писать. На ветровом стекле отражались огни. Справа кто-то прошёл с собакой. Потом во дворе стало пусто.

Зорин перемотал назад. Человек с сумкой не торопился. У арки он на секунду остановился и повернулся к дому. Возможно, смотрел на окно. Возможно, пропускал машину, которую камера уже не захватила. Правой рукой коснулся кармана, затем пошёл дальше.

Лебедева вернулась с двумя тарелками. На каждой лежал бутерброд, накрытый салфеткой.

— Воронцов отнял у дежурного, — сказала она. — Велел вернуть тарелки.

Из коридора донеслось:

— Не отнял, а договорился.

Воронцов заглянул в кабинет, держа в руке третью тарелку. Без пиджака он выглядел коренастее; рубашка собралась складками у широкого пояса, на носу остался след от очков. Он носил их только за столом и неизменно оставлял там, где потом не мог найти.

— Мне достался с огурцом, — сказал он. — Как организатору.

— Вы же огурцы не любите, — ответила Лебедева.

— Солёные люблю. Эти пока обсуждаются.

Зорин отодвинул свою тарелку.

— Давайте поменяемся.

— Поздно. Я уже откусил.

Он сказал это, показав совершенно целый бутерброд, и ушёл по коридору. Лебедева услышала, как он окликнул молодого сотрудника: тот собирался опять пропустить последний автобус, надеясь дописать рапорт. Воронцов стал выяснять, кто едет в его сторону.

— Он всегда так? — спросил Зорин.

— Как?

— Всех домой распихивает.

— Сначала всех задержит, потом распихивает.

Она сняла салфетку. Хлеб уже подсох по краю, сыр приклеился к бумаге. Год назад, когда Варя лежала с температурой, Воронцов без лишних разговоров сам провёл за Лебедеву утреннее совещание. Она узнала об этом позже и разозлилась: решила, что её потихоньку отодвигают от дела. Теперь вспоминать эту злость было неловко.

— По делу он что сказал? — спросил Зорин.

— Выделит ещё двух человек. Завтра в восемь собираем всё по времени. И домой сегодня надо уйти хотя бы на несколько часов.

Зорин показал ей запись. Она смотрела стоя, держа тарелку одной рукой.

— Сумка может вмещать рамку, — сказал он.

— Может.

— Я понимаю: может и не вмещать.

— Нет, вмещать может. Это видно. Мы просто не знаем, есть ли она там.

Он засмеялся неожиданно для себя, почти беззвучно. Лебедева села рядом и отложила бутерброд.

— Ты злишься, — сказала она.

— Немного. Я приношу вещи, а вы их уменьшаете.

Она некоторое время смотрела на экран. Потом ответила:

— На одном деле мы перестали замечать, где вещь кончается и начинается то, что мы про неё рассказываем. Я не хочу повторять.

— Про Котова я слышал.

— Там и я была.

Зорин кивнул. О подробностях он спрашивать не стал.

Лебедева взяла бутерброд и тут же положила обратно.

— И можешь уже на «ты». А то получается, я хамлю, а ты терпишь.

— Я не всё терплю.

— Заметила.

Он наконец потянулся к своей тарелке. Некоторое время они ели, глядя в тёмный экран, где вместо записи отражались два усталых лица и настольная лампа.

— Ты давно без машины? — спросила она.

— Она у меня есть.

— Не это спросила.

— Со вчера. Думаю, аккумулятор. Отец говорит, надо было брать его старую.

— А почему не взял?

— Тогда бы он спрашивал каждый вечер, как машина. Сейчас спрашивает только, зачем я не взял его.

Лебедева засмеялась с полным ртом и прикрыла его ладонью. Зорин тоже улыбнулся.

— Тебе до дома куда? — спросила она, когда смогла говорить.

Он назвал улицу. Она кивнула: довезёт до поворота.

На столе зазвонил служебный телефон. Из квартиры Мельникова привезли опись книг, в которых нашли вложения. Лебедева попросила прислать снимок страницы из-под конверта. Название книги оказалось невзрачным: справочник по медицинской статистике, издание середины девяностых.

Лебедева открыла снимок. На поле, которое прежде закрывал конверт, была карандашная пометка. Она различила две цифры: восемь и семь.

— Номера страниц? — спросил Зорин.

Лебедева приблизила изображение. Теперь удалось прочитать всю запись:

«На снимке — 8. В списке — 7».

Глава 3. Женщина в бордовом берете

Дома Лебедева нашла циркуль в хлебнице.

Он лежал в прозрачном футляре рядом с зажимами для пакетов. Она сама положила его туда в воскресенье, когда расчищала кухонный стол. Вспомнила это сразу, как только открыла крышку.

Дочь спала на диване, не разобрав его. Возле подушки стоял ноутбук, на экране застыла таблица с какими-то дробями. Лебедева закрыла крышку, сняла с дочери очки и укрыла её. Та проснулась ровно настолько, чтобы спросить:

— Ты ела?

— Да.

— Там суп.

Варя вытянула из-под пледа ступню в носке с дыркой на пятке. За лето она выросла из большей части одежды и вся теперь казалась собранной из длинных локтей и коленей. Чёлку подрезала сама: с одной стороны выше брови, с другой почти до ресниц. Лебедева заметила это утром, но они уже ругались из-за помады, и вторую ссору она отложила.

— Ты стриглась?

Дочь сразу проснулась.

— Плохо?

— Криво.

— Я не это спросила.

Лебедева села на край дивана. Варя поспешно освободила для неё место, потом сделала вид, что просто поправляет плед.

— Дай посмотрю.

Она убрала волосы со лба дочери. Там была тонкая красная полоса от оправы, которую та никогда не снимала вовремя.

— Если чуть подровнять справа, будет хорошо.

— Ты можешь?

— Лучше завтра зайдём в парикмахерскую.

— У тебя завтра дело.

Лебедева хотела сказать, что после работы. Варя ждала, глядя на неё снизу вверх, и это ожидание было слишком знакомым.

— Тогда в субботу. Утром.

— Я хочу ещё ухо проколоть.

— Ты сейчас пользуешься моментом.

— Да.

Они обе улыбнулись. Лебедева ещё немного посидела, держа её тёплую ступню поверх пледа. Телефон в кармане не звонил; всё равно она дважды проверила, не светится ли экран.

Из спальни вышла мать. Она осталась ночевать, хотя по телефону обещала только занести циркуль.

— Разогреть?

— Я сама.

— Ты всегда сама, только я уже встала.

Лебедева не стала спорить. Села за кухонный стол и положила телефон экраном вниз. Суп был густой, с курицей. Мать стояла у плиты, ожидая не рассказа о работе, а какого-нибудь обычного разговора. Лебедева спросила, не течёт ли больше кран.

— Не течёт. Сосед сделал. Я же говорила.

— Помню.

— Не помнишь.

Мать села напротив. Некоторое время они ели молча: она отщипывала от ломтя хлеба крошечные кусочки, дочь выбирала из супа перец.

— Надолго это дело?

— Пока не знаю.

— Я в четверг к врачу. После обеда могу прийти.

Лебедева хотела сказать, что не надо, но посмотрела на спящую за дверью дочь.

— Приходи.

Мать подвинула к ней хлебницу, чтобы убрать со стола пустую тарелку. Циркуль звякнул внутри.

— Вот где он.

— Я нашла.

— А мы всю квартиру…

— Мам.

Та сжала губы. У них был один и тот же широкий рот; на матери Лебедева видела выражение, которое боялась однажды заметить на Варином лице.

— Я не собиралась тебя ругать, — сказала мать. — Просто я ей доказывала, что взрослый человек в хлебницу циркуль не положит.

Лебедева опустила ложку. Мать выдержала ещё секунду и засмеялась первой.

— Помой хоть футляр. Крошки в портфель посыплются.

Она включила воду. Лебедева встала рядом с полотенцем, и посуду они домыли вместе. Мать рассказывала про соседа, который чинил кран: оказался бухгалтером и полчаса искал на телефоне, как снять смеситель, пока она держала фонарик. Всё это Лебедева уже слышала. Сейчас она дослушала до конца.

В половине второго она легла. В три двадцать семь проснулась от сообщения, которое оказалось рекламой доставки. Снова уснуть удалось не сразу. В голове крутилась запись о восьми и семи, будто кто-то предложил ей задачу, забыв сообщить условие.

Утром она пришла раньше Зорина.

Воронцов уже был в отделе. На столе у него стояли две чашки, одна с недопитым холодным чаем. Он выслушал её, не прерывая, и попросил разложить материалы на две группы: что относится к смерти Мельникова и что относится к его занятиям в последние дни.

— Они могут пересекаться, — сказала Лебедева.

— Конечно. Но пока у тебя старый список занимает больше места, чем человек, которого видели в понедельник у дома.

Она посмотрела на свои записи. Он был прав.

— По человеку работают. Есть три направления после арки. По телефону ждём данные. По Лаврову уточняем промежутки. Эксперт обещал предварительный разговор сегодня.

— Хорошо. За список тоже держись. Только не отдавай ему всё дело.

Он подвинул к ней распоряжение о дополнительных сотрудниках. Один должен был заняться записями, второй — адресами и маршрутами. Никакого торжественного формирования группы: четыре фамилии, перечень задач, время следующего доклада.

— И фамилию дочери в общую рассылку не ставьте, — добавил Воронцов. — У нас уже вчера у её работы журналисты крутились.

Лебедева вышла из кабинета с неприятным облегчением. Ей хотелось, чтобы руководитель подтвердил, что она идёт правильно. Вместо этого он указал на перекос, который она уже допускала.

Зорин ждал у её стола с пакетом булочек.

— Сегодня с творогом, — сказал он. — Развиваемся.

Она открыла окно.

Утро принесло меньше определённости, чем оба надеялись. Эксперт подтвердил, что смерть связана с повреждениями головы, но не назвал точного времени. Температура в комнате и несколько неизвестных условий не позволяли превратить вечер в узкий интервал. На кисти Мельникова обнаружили небольшие повреждения, которые могли возникнуть при защите; описать их происхождение увереннее он пока не был готов. Подставка с фотографии подходила по общему типу, однако самой подставки у них не было.

Зелёный обломок предварительно отнесли к части пишущего предмета. Отдельной ручки, которой не хватало бы именно этого кусочка, при осмотре пока не нашли. Кровь на нём была, но место находки не говорило, кто принёс его в квартиру.

— Значит, до сих пор нельзя уверенно исключить Лаврова, — сказал Зорин.

— Нельзя.

— Но и поставить ему время убийства нельзя.

— Да.

Он потянулся за булочкой.

— Я начинаю говорить как ты.

Первой приехала Круглова. Попросила встретить у входа, потому что никогда здесь не была, и принесла бумажный пакет с рабочим ежедневником администратора. Лебедева позвала её в свободный кабинет, чтобы разговор не проходил среди звонков.

Круглова плохо спала. Несколько раз просматривала список пациентов понедельника, пытаясь вспомнить, не было ли кого-то ещё.

— И вспомнила? — спросила Лебедева.

— Я боюсь, что теперь уже придумываю. Вчера говорила вам, что он после последнего приёма ушёл. А он сначала вернулся из коридора, взял свой портфель и только потом ушёл. Это же не важно?

— Пусть будет. Что ещё?

— Когда фотографию сканировала, он попросил убрать рамку. Она сзади заедала. Я отвёрткой поддела скобу. Мне казалось, сейчас треснет стекло. А там между фотографией и задником листок был.

Лебедева положила ручку.

— Какой?

— Сложенный. Желтоватый. Он взял и убрал сразу. Я не читала.

— Он знал, что листок там?

— Не знаю. Но не удивился. Или я не заметила. Он на руки мои смотрел, пока я рамку разбирала. Может, переживал.

— Листок был старый?

— На вид — да. Но это мог быть просто жёлтый листок.

Круглова произнесла последние слова с такой серьёзностью, что Лебедева невольно вспомнила вчерашний разговор с Зориным.

— Вы всё правильно объясняете, — сказала она.

— Я никого не хочу случайно…

— Понимаю.

При сканировании Мельников стоял рядом. Сам назвал папку, сам проверил флешку. Круглова предложила отсканировать и найденную бумагу. Он отказался: там, по его словам, «чужие данные». Потом спросил, сколько времени хранятся звонки на рабочем телефоне и можно ли понять, кто звонил, если номер скрыт.

— Он объяснил зачем?

— Сказал, не может дозвониться до одной женщины.

— До Антонины?

Круглова задумалась.

— Имени я не слышала. Лучше не подсказывайте. Я потом начну думать, что слышала.

Лебедева закрыла рот и кивнула.

После разговора они уточнили нужные периоды звонков и способ получения записей. Круглова дала номер обслуживающей кабинет организации, потом попросила ещё об одном.

— Когда будете забирать документы пациентов, вы мне оставьте список, кому переносить приём. Без диагнозов, просто телефоны. Они же придут. Кто-то издалека.

Лебедева пообещала согласовать это так, чтобы люди не остались перед закрытой дверью. Круглова впервые за весь разговор подняла голову.

— Спасибо.

Зорин появился, когда она уходила. Он придержал дверь, подождал, пока шаги стихнут в коридоре, и положил перед Лебедевой две фотографии. На одной был исходный детский снимок, на другой — его скан с оборота.

— Посчитали?

— Восемь.

— Я тоже. Но если листок лежал в рамке, он мог быть тем списком, который искал Мельников.

— Мог. Она тебе рассказала?

— В коридоре. Спросила, не надо ли ещё что-нибудь.

Лебедева разложила отпечатки. Восемь детей, две женщины, веранда. Список семерых мог относиться к этому снимку, а мог описывать людей, оставшихся к другой дате. Один ребёнок мог уехать раньше, приехать на день, оказаться чьим-то сыном. Само несовпадение пока не было преступлением.

— Почему он полез в архив сейчас? — спросил Зорин. — Рамка годами висела дома.

— Потому что получил письмо.

— Тогда нам нужно письмо.

На конверте разобрали почтовый штемпель. Не все цифры удалось прочитать, но название населённого пункта было видно: Берёзовка. В области таких было две. В одной почтовое отделение уже не работало, и отправления шли через районный центр. Оставалась та, что в сорока километрах к востоку.

Эта новость не давала адреса Антонины. Зорин уже подготовил запрос, а местный участковый обещал посмотреть старые сведения о сотрудниках больницы, живших в посёлке. Лебедева ещё раз позвонила Шубиной.

— Антонина? — повторила та. — Тамара, кажется, с Антониной вместе жила в общежитии. Подождите. Не кладите.

В трубке что-то зашуршало. Потом Вера Николаевна вернулась:

— Корнеева. Антонина Михайловна. Была у нас медсестрой. Только это вы фамилию ищете, а я вам человека вспомнила. Она может быть ни при чём.

— Конечно. Когда уволилась?

— В девяносто шестом. Или в девяносто седьмом. Точно в кадрах узнаете.

Лебедева записала фамилию и передала Зорину.

Через сорок минут он вошёл без стука. Сел, не снимая куртки.

— Есть Антонина Михайловна Корнеева в Берёзовке. Семьдесят четыре года. Адрес совпал через старый кадровый документ. Участковый сходил.

— Она дома?

— Нет. Соседка говорит, утром уехала в город. Попросила покормить кошку, если задержится.

— К кому?

— Не сказала. Только спросила, от вокзала до Рыбацкой лучше на автобусе или на такси.

У дома Мельникова Корнеевой не было.

Патрульный, которого Зорин попросил остаться у подъезда, запомнил пожилую женщину в бордовом берете. Она пришла около одиннадцати, долго читала объявления и спросила, где здесь девятнадцатая квартира. Узнав, что хозяин умер, села на нижнюю ступень. Полицейский предложил помощь, но она сказала, что ей надо позвонить, и ушла к остановке.