Читать книгу: «Последний голос»

Глава первая. Один голос на острове

В Ветровске день выборов начинался с низкого неба.

Серые облака лежали над портом тяжелыми плитами; краны за элеватором стояли с поднятыми стрелами, похожими на часовых, которым давно забыли выдать приказ. На улицах висели пустые щиты для агитации. Вчера с них сняли лица кандидатов, лозунги, обещания, маленькие победоносные улыбки, и город внезапно осиротел: остались белые прямоугольники клея, рваные уголки бумаги, следы чужого восторга на фанере.

День тишины всегда казался Надежде Рябининой самым честным днём кампании. В такой час город сбрасывал рекламный голос. Молчание не делало его чище, зато позволяло расслышать другие вещи: как хлопает ставня в доме напротив прокуратуры, как на площади скребут щётками плитку, как старик в очереди за хлебом шепчет соседке фамилию кандидата с таким видом, словно передаёт пароль.

Надежда пришла на службу раньше восьми. В кабинете было прохладно, батарея у окна лениво щёлкала, на столе лежали три папки с жалобами и жёлтый конверт территориальной комиссии. Она повесила на спинку стула тёмно-синюю стёганую куртку, сняла тонкие перчатки, провела пальцем по корешку конверта. Бумага была плотная, казённая, с той особенной сухостью, которая придавала даже пустяку вид государственной тайны.

На дверях кабинета табличка значилась скромно: старший помощник прокурора по надзору за исполнением законодательства о выборах. Должность длинная, власть узкая. Надежда давно привыкла к этой пропорции. Её работа редко давала право распоряжаться людьми; чаще она распоряжалась последовательностью действий. Сначала акт, затем подпись, за подписью отметка времени, следом приложение, после приложения — опись. Любая страсть, попавшая в протокол, теряла жар и приобретала форму. Однажды она уже приняла удобную версию за истину. Три года назад сторож подписал признание по делу о поджоге: короткое, без помарок, с точными датами, с такой покорной ясностью, что всем захотелось закрыть папку. Через месяц экспертиза показала: сторож прикрывал сына, а огонь начинался с иной двери. С тех пор Надежда сторонилась документов, которые слишком охотно объясняли всё сразу. Бумага могла быть честной. Бумага могла быть испуганной. Бумага могла быть чужим алиби.

Телефон на столе ожил резким треском.

— Рябинина, слушаю.

В трубке зашуршал голос дежурного прокурора, ещё сонный, но уже раздражённый.

— Надежда Сергеевна, вас ждут в территориальной комиссии. Срочно. Выездное голосование на Створный.

Она открыла конверт, вытащила список и сразу увидела фамилию.

Острецов Фаддей Маркович. 1939 года рождения. Место пребывания: паллиативный корпус № 4, остров Створный. Основание: состояние здоровья.

Надежда задержала взгляд на имени. Ветровск помнил Острецова даже в тех дворах, где новые жильцы давно не знали старых названий улиц. Бывший мэр, хозяин порта, строитель набережной, разрушитель чужих биографий, человек с улыбкой музейного экспоната и привычкой говорить с каждым как с подчинённым. Его уже много лет показывали только на архивных фотографиях: широкие плечи, чёрная шевелюра, ладонь на макете будущего морского вокзала. Город старел, дома облезали, вокзал так и остался макетом; Острецов жил дольше собственных проектов.

— Причина моего участия? — уточнила Надежда.

— Жалоба. Сторона Шипова утверждает, что Острецова могут принуждать голосовать. От штаба Тарановой поступило требование о прокурорском контроле. Комиссия просит сопровождение. Штормовое предупреждение на вечер, связь на острове нестабильная. Паром уйдёт через час.

— Результаты по участкам до двадцати часов закрыты, — отозвалась она. — Штабы опять путают слухи с цифрами?

Дежурный коротко хмыкнул.

— Они путают жизнь с протоколом. Берите удостоверение.

Надежда положила трубку. Её взгляд вернулся к списку. Один избиратель на острове. Один старик, одна переносная урна, одна жалоба, одна поездка через серый залив. В юридическом смысле дело выглядело простым. Ветровск редко дарил простые вещи без платы.

Она достала из ящика маленький блокнот в зелёной обложке. В нём было мало слов, зато много стрелок, скобок и полей для времени. Надежда записала: Створный. Острецов. Жалоба о принуждении. Проверить: заявление, состояние сознания, список, выдача бюллетеня, тайна голосования.

Последние два слова она подчеркнула.

Это право звучало красиво в учебниках и беспомощно в тесных комнатах, где больной человек держит ручку дрожащей рукой, а возле двери стоят те, кому важен его выбор. Закон требовал невидимости. Жизнь подсовывала людей, которые этой невидимостью пользовались.

Утро за окном темнело. Надежда взяла удостоверение, папку с чистыми бланками, диктофон, ручку с толстым чёрным корпусом. На пороге она оглянулась на стол. Жёлтый конверт остался раскрытым, и фамилия Острецова смотрела из списка как чужой глаз.

Территориальная комиссия располагалась в бывшей детской библиотеке у площади Моряков. Над входом ещё сохранился барельеф с корабликом и книгой; ниже висела свежая табличка с гербом области и ламинированным расписанием. Внутри библиотечные полки вынесли к дальней стене, детские столики заменили длинными столами для членов комиссии, а в углу под плакатом «Ваш выбор защищён законом» стояли две переносные урны, прозрачные, с красными пломбами и аккуратными щелями в крышках.

Аглая Романовна Мартынова ждала возле стола регистрации.

Надежда прежде видела её на совещаниях, в залах администрации, на обучении участковых комиссий. Мартынова всюду выглядела одинаково собранной. В этот день на ней была светло-песочная кофта с высоким воротом, тонкая юбка ниже колена, тёплые серые гетры поверх удобных кожаных ботинок. На груди — маленькая брошь в виде листа ольхи. Седые волосы уложены короткой волной; лицо круглое, мягкое, с внимательными складками у рта. Женщина, которая могла проверить тетрадь, утешить ребёнка, запечатать пакет с бюллетенями и в каждом действии сохранить одну и ту же учтивую точность.

— Надежда Сергеевна, благодарю за оперативность, — произнесла Мартынова. Голос у неё был невысокий, хорошо поставленный, без канцелярской сухости. — Ситуация нервная, а порядок любит свидетелей.

— Вы уже были на Створном? — уточнила Надежда.

— Вчера, — ответила Мартынова. — Проверяла условия выездного голосования. Проход к палате, место для переносной урны, ширму, доступ к кровати. Там лежачий пациент, любое лишнее движение комиссии станет нагрузкой для него.

Надежда отметила это как похвальную предусмотрительность. Такие председатели встречались редко: большинство вспоминало о больном избирателе лишь в тот миг, когда в реестре требовалась подпись.

— Ему нужны документы, — ответила Рябинина. — Свидетели часто украшают события.

Лицо Мартыновой на мгновение утратило каменную неподвижность: уголки её губ предательски дрогнули, выдав тщательно скрываемое волнение.

— Тогда вам у нас понравится. Документов больше, чем людей.

За столом с реестрами сидел Прохор Нелюбин, секретарь комиссии. Он был длинный, тонкий, с редкими волосами, зачёсанными назад, и очками на шнурке. Коричневый вельветовый пиджак топорщился на плечах, под ним виднелась клетчатая рубашка, застёгнутая до верхней пуговицы. Нелюбин держал карандаш так осторожно, словно грифель мог ранить бумагу.

— Пакет номер семь, выездное голосование, остров Створный, — объявил он, заглядывая в ведомость. — Один избиратель. Бюллетень один. Резервные листы два. Реестр один. Акт о выезде один. Пломбы четыре. Печать малая одна.

На соседнем столе лежал ещё один серый пакет с утренними возвратами. На нём крупно вывели: «испорченные и погашенные». Прохор потянулся убрать его в сейф, но Аглая взяла пакет сама.

— Это общий возврат, к Створному отношения не имеет. После рейса сверим вместе.

Для Надежды в этой фразе не было ничего необычного. Глава избирательной комиссии отделяла чужой материал от выездного. В день голосования такие мелочи спасали большие скандалы.

— Карандашей сколько? — спросила женщина возле окна.

Жанна представляла штаб Леси Тарановой. Возле батареи она смотрелась инородно: графитовый костюм, шёлковый платок цвета спелой вишни, лакированная сумка на локте, тонкие губы с помадой, которая пережила бы и шторм, и подсчёт. Её тёмные волосы были собраны низким узлом, а лицо хранило усталое превосходство человека, привыкшего видеть в гражданах переменные величины.

Нелюбин моргнул.

— Для избирателя предусмотрена ручка.

— Прекрасно. Карандаши исчезают, ручки текут, люди ошибаются, — протянула Жанна. — В день выборов предметы ведут себя почти как члены комиссии.

У другого стола вскинулся Кирилл Мелентьев, наблюдатель от Романа Шипова. На нём была ярко-синяя ветровка с эмблемой волонтёрского корпуса, худи с капюшоном, чёрные джинсы, кроссовки с белыми шнурками. Он держал телефон перед собой, словно щит.

— Прошу зафиксировать: сторона Тарановой заранее дискредитирует процедуру.

— Запишите также: штаб Шипова путает бдительность со спектаклем, — отозвалась Жанна.

Мартынова подняла маленькую ладонь с короткими ногтями.

— Коллеги, выезд на Створный — неподходящее место для кампании. День тишины действует на суше, на воде и на всех промежуточных состояниях. В журнал попадут факты. Остроумие оставим городу.

Надежда отметила эту фразу. Точно сформулировано. Слишком изящно для человека, который много лет жил среди скандалов и бумаг. Она смотрела на руки Мартыновой: они лежали открыто, без суеты, поисков опоры и игры с брошью. У секретаря Нелюбина пальцы прыгали по листам, у Кирилла большой палец бесконечно включал и гасил экран телефона, у Жанны указательный гладил ремешок сумки. Мартынова хранила ладони открытыми.

В углу, опершись плечом о шкаф с детскими книжками, стоял Марлен Чудинов. Формально член комиссии с правом решающего голоса, фактически водитель, грузчик, человек для любой тяжести. Крупный, с тёмной щетиной, в плотной зелёной куртке речного спасателя и высоких резиновых сапогах, он выглядел так, словно голосование на острове придумали лично против него. Над бровью тянулся старый рубец, и от этого лицо казалось более сердитым, чем было.

— Паром ждёт, — буркнул Марлен. — Ветер поднимается. Капитан ворчит.

— Капитаны ворчат заранее, — мягко заметила Мартынова. — Это их форма молитвы.

Прохор Нелюбин закашлялся, прикрывая улыбку.

Надежда подошла к столу и просмотрела документы. Заявление Острецова было написано чужой рукой, зато подпись стояла его: широкая, старая, с размахом, который почти не пострадал от болезни. Дата — за три дня до голосования. Медицинское подтверждение приложено. В списке выездного голосования значился один человек.

— Кто оформлял заявление? — уточнила она.

— Медсестра хосписа, Софья Чернина, — сообщила Мартынова. — Под диктовку Фаддея Марковича. Мы связывались с администрацией. Пациент в сознании, ориентирован, право голосовать сохранено.

— Жалоба о принуждении откуда?

Кирилл сделал шаг вперёд.

— Из нашего штаба. Вчера вечером к нам обратился сотрудник хосписа.

— Имя?

— Источник просит защиты.

Жанна усмехнулась.

— Источник просит фантазии.

Кирилл покраснел.

— Острецов ненавидел Таранову. Весь город знает. Если сегодня он внезапно отдаст ей голос, это будет давление.

— Весь город также знает, что Острецов ненавидел Шипова, — вставила Жанна. — Он вообще был экономен в любви.

Мартынова открыла журнал выезда.

— До окончания голосования сведения о результатах отсутствуют, — проговорила она с терпением педагога. — Любые версии штабов остаются разговорами. Один бюллетень на Створном может иметь значение, а может раствориться в общей сумме. Наша задача уже и беднее, и выше: дать гражданину законную возможность выразить волю.

Надежда поставила подпись в графе присутствующих представителей надзора.

— Проверим именно это.

— И ещё, — добавил Кирилл. — Я буду вести видеосъёмку.

— В пределах закона, — Мартынова повернулась к нему. — Палата больного, медицинская тайна, тайна голосования. Три границы. Перейдёте любую — получите акт.

— Удобно, — выдохнул Кирилл. — Всё самое важное всегда за границей съёмки.

Аглая посмотрела на него почти ласково.

— Всё самое важное обычно за границей терпения.

Жанна тихо рассмеялась. Нелюбин снова занялся реестром. Марлен поднял урну с такой лёгкостью, как если бы она была пустой коробкой из-под обуви, хотя внутри уже лежали пломбы, пакет с бланками, печать, журнал и маленькая государственная торжественность.

Надежда заметила, как Мартынова следит за урной. В ее взгляде было уважение к предмету. Театральности в нём не нашлось. Скорее профессиональное чувство: скрипач смотрит на футляр, хирург — на лоток, мастер — на инструмент, который переживёт человеческую слабость.

На улице ветер ударил им в лица. Площадь Моряков казалась пустой декорацией после спектакля. У Дома культуры висели флаги, на ступенях стояли две старушки с пакетами, у киоска газетчик менял пачки воскресных номеров. Агитации уже быть не могло, зато лица кандидатов продолжали жить в памяти прохожих. Роман Шипов улыбался с вчерашних листовок, аккуратный архитектор с глазами усталого сына. Леся Таранова держалась на баннерах как хозяйка ведомства и судьбы. Между ними город провёл последние месяцы, ругаясь на кухнях, в маршрутках, у подъездов, в очереди к терапевту.

Надежда шла рядом с Мартыновой, у которой через плечо висела широкая сумка с документами; песочная кофта под короткой стёганой безрукавкой делала её похожей на дачную учительницу, внезапно поставленную охранять республику.

— Фаддей Маркович часто голосовал вне участка? — спросила Рябинина.

— Последние три цикла. До хосписа — дома, через соцработника. Всегда строго по процедуре.

— За кого?

Мартынова повернула голову.

— Я никогда этого не знала.

— Любопытство у вас дисциплинированное.

— Такая роскошь доступна людям без печати.

Ответ понравился Надежде. В нём была сухая правда. Или хорошая привычка к красивым формулировкам. Эти вещи иногда отличались только последствиями.

Паром стоял у служебного причала за рыбным рынком. Низкий, пузатый, с облупленной голубой рубкой и площадкой для двух машин. Капитан, плотный мужчина в вязаной шапке, курил под козырьком и смотрел на комиссию с недоверием, которое морские люди берегут для чиновников, туристов и свадебных фотографов.

Воздух у причала держал соль и горькие водоросли. Чайки толкались над водой, резко вскрикивали, ссорились из-за невидимой добычи. Залив был свинцовый; на поверхности бежали быстрые полосы, и каждая новая казалась темнее прежней.

— Створный и обратно? — осведомился капитан.

— По плану, — подтвердила Мартынова.

— План пишет берег. Ветер читает иначе.

Аглая убрала акты в узкую служебную папку с жёстким корешком. В таких папках председатели перевозят всё, что нельзя смять: чистые бланки, наклейки для пакетов, запасные листы пояснений, конверты, тонкие пластиковые файлы. Папка выглядела безобидно, как любой предмет в руках человека, который отвечает за порядок. Марлен занёс урну на палубу. Нелюбин прижал к груди пакет с документами. Кирилл снимал посадку, комментируя тихим голосом для будущих подписчиков. Жанна ступила на трап осторожно, придерживая шёлковый платок, и бросила взгляд на обувь, словно заранее прощалась с чистотой города.

Надежда остановилась у борта. За её спиной Ветровск поднимался уступами: порт, склады, рынок, площадь с часами, кварталы позднесоветских домов, новая башня бизнес-центра, выкрашенная в цвет шампанского. Город выглядел с воды компактным, почти управляемым. Она знала, что это обман зрения. Любой город с берега кажется яснее, чем изнутри.

Паром оттолкнулся от причала. Цепь заскрежетала, мотор набрал тяжёлый ход, пена разошлась от кормы белой рваной линией. Аглая Мартынова стояла возле урны, придерживая её одной рукой. Прохор Нелюбин устроился на скамье и снова считал пломбы глазами. Жанна достала из сумки тонкий планшет, взглянула на экран, поморщилась из-за слабого сигнала. Кирилл продолжал съёмку; ветер забирал его слова и разбрасывал над палубой обрывками.

— Скажите честно, Надежда Сергеевна, — обратился он к Рябининой, — вы допускаете, что голосование на острове уже подготовлено под Таранову?

— Я допускаю только проверяемые версии.

— Удобная позиция.

— Надёжная.

Жанна закрыла планшет.

— Молодой человек, если бы голоса готовились так просто, страна давно сэкономила бы на урнах.

Кирилл сверкнул глазами.

— Вы хотя бы скрывали бы цинизм в день тишины.

— Профессиональная усталость не агитация, — парировала она. — Это стаж.

Мартынова вмешалась без нажима:

— Политические оценки оставим после возвращения. На острове нас ждёт пациент.

— Бывший мэр, — уточнил Кирилл.

— Гражданин Российской Федерации, — поправил Нелюбин, не поднимая глаз от описи. — В избирательном праве болезнь, должность в прошлом и характер значения не имеют.

Марлен, стоявший у открытого борта, тихо фыркнул.

— Характер всегда имеет значение.

Эта фраза прозвучала неожиданно тяжело. Надежда взглянула на него. Марлен отвернулся к воде. На его шее под воротом куртки виднелся кожаный шнурок с маленьким медным крестом или жетоном; рассмотреть было трудно.

— Вы знали Острецова? — спросила она.

— Все его знали.

— В личном порядке?

— С моей матерью он пересекался.

Мартынова чуть заметно перевела взгляд с Марлена на Надежду. В этом движении не было тревоги; скорее напоминание о границах. Каждый второй взрослый житель Ветровска имел с Фаддеем Марковичем собственный счёт, а у счетов нет процессуальной ценности без доказательств.

Залив становился шире. Город опустился ниже, серые дома слились в полосу. Впереди появился Створный: тёмная, вытянутая земля с белым пятном на вершине. Храм-маяк издалека выглядел маленьким, почти игрушечным, однако взгляд цеплялся за него раньше, чем за берег. Крест над куполом был едва различим, зато стеклянная башенка фонаря уже ловила дневной свет. Даже выключенный маяк казался занятым своим делом: ждал часа, когда всё вокруг потеряет очертания.

— Красиво, — неожиданно вымолвила Жанна.

Кирилл опустил телефон.

— После каждого такого “красиво” обычно начинается безобразие.

— У вас литературный склад подозрений, — заметила она.

Надежда смотрела на остров. Ей нравились места, где устройство видно сразу: вход, выход, границы, слабые точки. Створный не поддавался этой привычке. С воды он казался простым: пристань, дорога, гора, белый верх маяка. Внутри простоты чувствовалась чужая воля. Словно остров давно привык отделять людей от их обычных оправданий.

Аглая достала из сумки тонкую папку.

— Разрешите, пока идём, напомню порядок. На месте устанавливаем личность избирателя, проверяем состояние сознания в пределах наших полномочий, выдаём бюллетень, обеспечиваем тайну волеизъявления. Если гражданин по состоянию здоровья не способен расписаться, допускается отметка при свидетелях с указанием причины. Помощь при заполнении бюллетеня возможна только по просьбе избирателя и только лицом, которое не является членом комиссии, кандидатом, наблюдателем или представителем.

— Значит, медсестра? — уточнила Надежда.

— Теоретически. Практически Фаддей Маркович вчера через администратора передал, что заполнит сам.

Жанна подняла бровь.

— В таком состоянии?

— Право на усилие у граждан сохраняется, — сухо ответила Мартынова.

— А если он начнёт писать что-то лишнее? — Кирилл шагнул ближе. — Жалобу, угрозу, признание? Бюллетень станет недействительным?

Прохор Нелюбин оживился, как учитель у доски.

— Если отметка избирателя не позволяет определить волю по отношению к кандидату, бюллетень признаётся недействительным. Надписи, рисунки, посторонние знаки могут учитываться при оценке, но сами по себе не всегда исключают действительность.

— “Чужие пометы”, — повторила Жанна. — Человеческая история в двух словах.

Аглая закрыла папку.

— Старый человек хочет проголосовать. Мы дадим ему такую возможность. Интерпретации появятся после.

Надежда услышала в этой фразе главное: после. В день выборов всё постоянно откладывалось к восьми вечера, к протоколу, к подсчёту, к последнему пакету. До этого часа город жил в состоянии задержанного дыхания. Кандидаты уже представляли победу, штабы уже готовили обвинения, наблюдатели уже собирали ролики, а закон продолжал требовать простого: каждый бюллетень должен пройти свой путь от руки избирателя до урны.

Паром качнуло. Нелюбин схватился за скамью. Пакет с документами съехал с его колен; Надежда успела подхватить край. Прохор побледнел.

— Благодарю. Если опись попадёт в воду, меня проще выбросить следом.

— Бумаги высохнут, — бросил Марлен. — Вы будете шуметь дольше.

Нелюбин слабо улыбнулся. Его тревожность, раздражавшая других, Надежде казалась полезной. Люди, которые боятся ошибки, иногда спасают дело от человеческой самоуверенности.

За бортом прошла тяжёлая волна. Капитан из рубки показал рукой на пристань, уже видимую у восточного берега Створного. Небольшой каменный мол, старый кран, домик смотрителя, два фонаря на кривых столбах. За ними дорога уходила вверх, к тёмным соснам и белому маяку. Дом тишины с воды почти не различался; только длинная крыша у подножия горы проступала между деревьями.

Телефон Кирилла вдруг поймал связь и сразу ожил несколькими уведомлениями. Он взглянул на экран, ругнулся себе под нос.

— Что? — Жанна повернулась с быстрым интересом.

— Наш штаб пишет: на трёх участках явка выше городской. У Тарановой там сильная сетка.

— Слухи до закрытия участков питаются страхом, — проговорила Мартынова. — Официального счёта сейчас нет.

— Вы слишком часто повторяете это, Аглая Романовна.

— В день выборов полезные истины приходится повторять чаще глупостей.

Надежда убрала блокнот во внутренний карман. Спор о будущих цифрах её не занимал. Пока урна была пустой, каждый видел в ней собственный ужас: украденный голос, последнюю надежду, техническую процедуру, политический трофей. Она видела предмет, которому предстоит стать доказательством чьей-то воли. Это уже немало.

Паром подошёл к молу. Матрос накинул петлю на тумбу, мотор сбросил ход, палуба на миг замерла перед ударом о покрышки. Капитан высунулся из рубки.

— На обратный рейс даю два часа. Дольше — по погоде. После темноты к этому берегу не полезу.

— Мы уложимся, — заверила Мартынова.

Капитан посмотрел на храм-маяк.

— На Створном так часто обещают.

Марлен первым сошёл на причал и принял урну. Нелюбин передал ему сумку с пломбами, прижал к груди реестр. Жанна ступила на камень, удерживая равновесие с достоинством человека, который даже неудобство умеет превратить в позу. Кирилл сразу поднял телефон, запечатлевая серый берег, фонари, табличку «Паллиативный корпус. Посторонним вход по разрешению администрации».

Надежда задержалась на трапе. Ветровск за спиной уже спрятался в низкой дымке, и это меняло масштаб происходящего. На материке выборы шли во множестве кабинетов, школ, клубов, спортзалов; здесь осталась одна урна и один человек, который дожил до своего последнего бюллетеня.

Створный встретил их ветром. Он двигался по причалу широкими порывами, поднимал края документов, тянул Жаннин платок, хлопал полами Марленовой куртки, гнал по камням сухие листья. Сверху, с Караульной горы, белел храм-маяк. Под ним, чуть ниже линии сосен, виднелся длинный тёмный корпус Дома тишины.

Путь к нему начинался у таблички с облезлой стрелкой.

К паллиативному корпусу — 620 м.

К маяку — 940 м.

Прохор Нелюбин проверил часы.

— Время прибытия: одиннадцать сорок две.

— Запишите, — распорядилась Мартынова.

Он уже писал.

Надежда посмотрела на дорогу. Камни старого настила поднимались к корпусу, изгибались между соснами, исчезали за поворотом. Где-то вверху кричала птица. На острове не было предвыборной музыки, машин с флагами, разносчиков листовок, уличных споров. Здесь тишина оказалась старше закона. Она стояла на склоне, в деревьях, в белых стенах маяка, в окнах хосписа, в каждом шаге, который отделял комиссию от палаты Фаддея Острецова.

Аглая Мартынова поправила брошь на кофте, взяла сумку с документами и обернулась к группе.

— Коллеги, с этого момента каждое действие фиксируем. Остров маленький, слухи здесь передвигаются быстрее людей.

Марлен поднял урну. Кирилл включил запись. Жанна надела тонкие кожаные перчатки цвета вина. Нелюбин прижал журнал к груди. Надежда Рябинина открыла зелёный блокнот и поставила первую отметку времени.

Они пошли вверх.

Дом тишины ждал за поворотом.

Глава вторая. Дом тишины

Дорога от пристани поднималась к корпусу старым каменным настилом. Плиты лежали разного размера: одни утонули в траве, другие выступали острыми краями, третьи раскололись поперёк и приняли в трещины мелкую рябину, жестянику, жёлтый мох. Створный не делал шаг удобным. Он требовал внимания к каждому движению, словно сразу проверял приезжих: кто смотрит под ноги, кто наверх, кто на урну, кто на чужие руки.

Надежда шла чуть позади Аглаи Мартыновой. Ветер бил с залива, забирался под воротник, разворачивал края бумаг у Прохора Нелюбина, тянул Жаннин платок к плечу. Марлен нёс переносную урну впереди, низко, без торжественности, однако сама прозрачная коробка придавала его фигуре странный церемониальный смысл. Человек с тяжёлой челюстью, грубой курткой и сапогами вёл по острову маленький государственный ковчег.

Склон был невысокий, но путь тянулся с упрямством монастырской лестницы. Слева начинался лес: карликовые сосны, кривые берёзы, кусты шиповника, побелевшие от ветра травы. Деревья росли низко и с нажимом, прижимая ветви к земле, как старики прижимают к груди сумку с лекарствами. Справа открывался залив, серый до края, с узкой полосой города на дальнем берегу. Ветровск отсюда казался вырезкой из бумаги, приклеенной к горизонту. Всё, что там волновало людей с утра, упреки штабов, слухи о явке, последние звонки наблюдателей, тонуло в расстоянии и выглядело почти смешным.

Створный принадлежал иной мере.

На полпути дорога проходила мимо каменной арки без ворот. В её боковых столбах чернели пустые гнёзда для петель; над перемычкой сохранился крест, сбитый у основания и заново закреплённый металлической скобой. Под крестом белела новая табличка:

Территория паллиативного корпуса.

Посещение по согласованию с администрацией.

Ниже, в камне, ещё проступали старые буквы:

Михайловский створный скит.

Жанна Котельникова остановилась на миг, оценивая арку с вниманием человека, который ищет удачный ракурс для чужой трагедии.

— Здесь всё чрезмерно символично, — протянула она. — Маяк, выборы, умирающий мэр.

Кирилл поднял телефон.

— Символы возникают там, где кто-то долго врёт.

Марлен повернул голову.

— Камни врут плохо. Люди стараются лучше.

Прохор Нелюбин споткнулся, чудом удержал реестр.

— Прошу без философии на подъёме. У нас документы.

Аглая Мартынова прошла под аркой первой. На ветру её светлая кофта и короткая простёганная безрукавка придавали ей вид человека домашнего, случайно перенесённого в суровый пейзаж. В этом несоответствии находилось какое-то доверие. В ней угадывалась хранительница маленьких правил, из которых власть шьёт себе лицо.

За аркой остров изменился. Шум залива отступил, его закрыли сосны; вместо широкого пространства появился двор бывшего скита, вытянутый между несколькими постройками. Сразу стало ясно: Дом тишины вырос из целого старого уклада, переименованного для медицинских нужд.

Главный корпус тянулся вдоль склона. Два этажа тёмного дерева, белые наличники, новая кровля, слишком аккуратная для старых стен. У входа стоял пандус для каталок с зелёными перилами; возле крыльца — лавка, урна для окурков, стенд с правилами посещения и ящик для бахил. Над дверью висела современная вывеска:

Дом тишины

паллиативный корпус № 4

По правому краю здания каменный цоколь уходил в землю; там, за маленькими окнами, размещались кухня, прачечная и склад. Слева к корпусу примыкала поздняя пристройка из светлого кирпича с плоской крышей. Её функциональная унылость резала глаз рядом с древним деревом, зато именно там находились процедурная, сестринский пост и кабинет главного врача.

Выше корпуса на склоне белел храм-маяк. Стены его поднимались тремя ярусами, каждый следующий уже предыдущего; в верхней башенке под стеклом скрывался фонарь. Днём он молчал, но даже дневное молчание имело над местом власть. К храму вела крутая тропа, обложенная камнями. На середине подъёма стояла маленькая часовенка с крышей цвета старой меди. Ещё выше виднелась ограда и несколько крестов, почти утонувших в траве.

Ниже, ближе к оврагу, располагались хозяйственные постройки: баня из валунов, сарай для генератора, домик смотрителя с крошечным крыльцом и круглым окном под крышей. Возле сарая висела спасательная лодка, перевёрнутая килем вверх. Рядом стоял колодец под деревянным навесом, закрытый цепью. На цепи болтался замок с биркой:

Вода техническая.

Место выставляло возраст слоями: монашеский камень, советские решётки на подвальных оконцах, больничные поручни, пластиковые указатели, кабели по стенам, пандусы, камеры над входами. Снаружи Дом тишины походил на старика с чужими суставами, которому вшили новые приспособления, но оставили прежнюю память.

Надежда задержала взгляд на подвальных окнах. Решётки там были низкие, густые, более строгие, чем требовалось складу белья.

— Старое здание? — спросила она.

— Братский корпус конца девятнадцатого века, — откликнулась Аглая. — До войны здесь держали маячную службу. В тридцатые годы место использовали иначе. Подробности любят экскурсоводы и люди с крепкими нервами.

— А хоспис?

— С девяносто восьмого. Сначала дом ветеранов флота, далее паллиативное отделение.

Прохор Нелюбин осторожно поднял глаза к храму.

— Маяк рабочий?

— Автоматический, — ответил Марлен. — Вечером включится. Смотритель только проверяет питание и стекло.

— Смотритель? — уточнил Кирилл. — Здесь ещё кто-то живёт отдельно?

— Илья Семёнович Понизов, — пояснила Мартынова. — Старый маячник. Формально санитар-дворник на полставки, фактически часть острова.

Эта фраза оказалась точной.

У домика смотрителя уже стоял человек в тёмной фуфайке, полосатом свитере и вязаной шапке, натянутой почти до бровей. Лицо его было узкое, обветренное, с белой щетиной. Он держал в руках метлу из берёзовых веток, хотя двор явно подметали давно и без особой надежды на результат.

— Илья Семёнович! — позвала Аглая. — Добрый день.

Старик посмотрел на урну.

— Ящик привезли.

— Переносную урну, — машинально поправил Нелюбин.

— На море всякую коробку зовут ящиком, — отозвался Понизов. — Урна — слово для берега. Берег любит важничать.

Кирилл приблизил телефон. Понизов сразу отвернулся.

— Лицо моё не бери. У меня лицо служебное.

— Вы знали Фаддея Марковича? — поинтересовалась Надежда.

Смотритель поднял метлу к плечу, словно весло.

— Кто его тут не знал? Он ещё тогда шёл по двору в чистых ботинках. Дождь стеной, все по щиколотку в глине, а он чистый. Рядом девка из комиссии. Тоже чистая. Страшно, когда человек после грязи чистый.

Аглая спокойно коснулась ремня сумки.

— Илья Семёнович часто говорит образами. Относитесь снисходительно.

Понизов усмехнулся без веселья.

— Образ — это правда, которой не дали протокол.

Он пошёл к сараю, метла волочилась по плитам. Надежда проводила его взглядом. Старики с островов часто говорили так, что в каждой фразе можно было найти диагноз или свидетельство. Различить одно и другое удавалось лишь через факты.

У входа в Дом тишины их встретила Саломея Гудкова.

Она вышла на крыльцо с такой стремительностью, словно увидела комиссию за несколько минут до подхода и всё это время приводила лицо в должный вид. На ней было длинное тёмно-зелёное платье из плотной ткани, серый вязаный жилет, мягкие туфли на толстой подошве. Волосы, собранные в узел, уже начали седеть от висков; глаза оставались сухими и внимательными. На поясе висела связка ключей, большая, почти монастырская. В её руке ключи выглядели продолжением характера.

— Саломея Викторовна, — представилась она, хотя все, кроме Надежды, наверняка знали её. — Администратор корпуса. Проходите. Пациент ждёт, но доктор просил не затягивать. У Фаддея Марковича утреннее ухудшение.

— Сознание ясное? — задала Надежда первый вопрос.

— Яснее, чем у некоторых здоровых, — устало ответила Гудкова. — К несчастью для персонала.

— Давление? Сатурация?

— Доктор Кайданов ответит. Я веду учреждение. Реанимацией занимается он.

Саломея распахнула дверь. Тёплый воздух коридора вышел навстречу. Привычная больничная стерильность здесь отсутствовала; здание жило старой древесной нотой, к которой примешивались аптечные травы из чашек пациентов и слабая соль, принесённая с улицы. Это было первое, что Надежда заметила, и почти сразу забыла. Дом тишины прежде всего задавал порядок пространства.

Коридор начинался узким тамбуром. Слева висела доска с фамилиями дежурных, справа располагался маленький стол для посетителей: журнал, коробка бахил, антисептик, стопка одноразовых масок. Над столом старая икона за стеклом соседствовала с инструкцией о пожарной безопасности. Под иконой крепилась красная кнопка тревоги, рядом — план эвакуации, где корпус был нарисован спокойными цветными линиями, слишком ясными для этого лабиринта.

Дальше коридор уходил в длину. Низкий потолок, белёные стены, потемневшие балки, двери палат с маленькими табличками. У каждой двери над косяком горела крошечная лампа вызова. Сейчас они были погашены, и взгляд всё равно возвращался к ним. Красные колпачки ждали своего часа, маленькие глаза сна, боли, просьбы о воде.

По стенам тянулись поручни. На одних висели связанные крючком салфетки, на других — объявления:

После 14:00 тихий час.

Родственникам: передавайте продукты через пост.

Просьба не оставлять пациентов без сопровождения у лестницы.

В нише стояло инвалидное кресло, за ним — каталка с чистой простынёй. На подоконнике лежали морские камни, разрисованные детьми: солнце, парус, собака, нелепый синий кит.

Надежда сразу отметила уклон пола. Очень небольшой, почти незаметный, но тележка без тормоза здесь могла поехать сама. Старое здание исправляли приспособлениями, а не переустройством. Каждый новый предмет был вынужден договариваться с давней архитектурой. У шестой палаты уклон чувствовался сильнее. Стул у тумбочки стоял капризно: передняя ножка всё время искала щель между досками, и Софья машинально подправляла его ногой, даже во время разговора.

Из глубины коридора доносились голоса. Мужчина просил открыть окно. Женщина смеялась короткими вспышками. За одной дверью включили телевизор; диктор говорил о ходе голосования без цифр, без прогнозов, с той выхолощенной бодростью, которую официальные сюжеты называют спокойствием.

Саломея заметила взгляд Надежды на телевизионном звуке.

— Мы убавим. В день выборов пациенты нервничают.

— Из-за политики?

— Из-за всего, что приходит извне. Здесь человек быстро теряет привычку к будущему.

Фраза была произнесена без горечи. Гудкова словно давно решила, что сентиментальность опасна для ухода: она размягчает там, где нужна рука, способная перевернуть больного, сменить бельё, подписать накладную, вызвать врача и выдержать чужой конец.

Аглая Мартынова вошла следом, сняла перчатки, положила сумку с документами на стойку поста и сразу занялась пространством.

— Нам потребуется место для подготовки реестра. Стол, два стула, доступ к пациенту, сохранение тайны голосования. Наблюдатели присутствуют до момента заполнения бюллетеня, далее отходят за пределы видимости.

Саломея кивнула.

— Сестринский пост подойдёт для подготовки. Палата шестая, в конце коридора, северная сторона. Ширму найдём.

— Нужна складная, — уточнил Нелюбин. — Состояние пациента лежачее?

— Сегодня да. Вчера ещё садился.

Кирилл снова поднял телефон.

— Прошу зафиксировать: состояние ухудшилось в день голосования.

Саломея повернулась к нему медленно.

— Молодой человек, в хосписе состояние ухудшается без согласования со штабами.

Тонкие губы Жанны тронула едва заметная, скользящая улыбка.

— Запишите, Кирилл. Редкий случай, когда реальность опередила комментарий.

Надежда прошла к окну у сестринского поста. Оттуда открывался вид на внутренний двор: колодец, сарай генератора, тропа к маяку, домик Понизова. За стеклом метался ветер, трава по краям плитника ложилась волнами. В глубине двора стояла баня из крупных валунов; её низкая дверь была заперта, а маленькое круглое окошко казалось слепым. Локация собиралась в карту: вход, коридор, палата, двор, постройки, маяк наверху. Каждая точка могла стать свидетелем, укрытием, ловушкой.

— Доктор где? — обратилась она к Саломее.

— В процедурной. Сейчас выйдет.

Кайданов появился так, словно его вызвали не люди, а раздражение. Высокий, сутулый, в синей медицинской куртке с закатанными рукавами и свободных тёмных брюках, он шёл по коридору длинным шагом, задевая плечом свет от окон. Волосы короткие, тёмные, с сединой у висков; лицо выбритое плохо, под глазами тени. В его худых руках чувствовалась сила человека, который поднимает пациентов чаще, чем бумаги.

— Кто здесь главный по задержке лечения? — осведомился он.

— По закону — пациент, — мягко отозвалась Аглая. — Мы здесь для реализации его права.

— Право умирать без зрителей у него осталось?

Надежда предъявила удостоверение.

— Рябинина. Прокуратура. Мне нужно понимать состояние Острецова перед голосованием.

Кайданов скользнул взглядом по удостоверению, задержался на лице.

— Сознание ясное. Контакт сохранён. Состояние тяжёлое. Кислородная поддержка постоянная. Любая нагрузка нежелательна.

— Голосование угрожает жизни?

— Ему угрожает жизнь. Голосование — мелкая деталь на её фоне.

Саломея поморщилась. Аглая посмотрела на врача с терпеливой печалью.

— Лазарь Яковлевич, формулировки важны.

— Формулировки продлевают бумаги. Пациентов продлевают лекарства.

— Пациент настаивает? — вмешалась Надежда.

Кайданов выдохнул через нос.

— Настаивает. Острецов всегда настаивал. Даже когда говорил шёпотом, люди почему-то слышали приказ.

Кирилл успел направить камеру на врача. Кайданов заметил.

— Съёмку уберите. Медицинские помещения, пациенты в коридоре.

— Я фиксирую общественно значимую процедуру, — вспыхнул наблюдатель.

— Зафиксируйте табличку на выходе.

Мартынова шагнула между ними.

— До палаты съёмка общего характера допустима с разрешения администрации. В палате пациент имеет право возразить. При заполнении бюллетеня съёмка исключена. Согласны?

Кирилл сжал губы.

— Я зафиксировал ваше разъяснение.

— Оно живёт и без фиксации, — проворчал Кайданов.

Софья Чернина вышла из шестой палаты почти неслышно. Невысокая, тонкая, с рыжеватыми волосами под медицинской шапочкой, в сиреневой сестринской блузе и светлых брюках, она держала в руках планшет для письма и толстую чёрную ручку с резиновой насадкой. На её лице была усталость ночного дежурства и настороженность человека, который несёт просьбу больного сквозь чужие интересы.

— Фаддей Маркович спрашивает, приехали ли «люди с ящиком», — сообщила она.

Нелюбин болезненно дёрнулся.

— Переносная урна.

— Он назвал по-своему, — Софья опустила глаза. — Ещё попросил эту ручку оставить рядом.

Надежда посмотрела на предмет. Ручка была широкой, тяжёлой, с крупной насадкой для пальцев. Такими пишут пациенты с тремором, дети после травм, люди, у которых рука слушается волю с опозданием.

— Он сможет заполнить бюллетень сам? — уточнила она.

Софья ответила с паузой:

— Подпись у него распадается. Печатные буквы выходит писать. Медленно. Всем плечом.

— Вы готовили заявление?

— Под диктовку. Он прочитал каждую строчку. Подписался сам, долго. После этого почти час отдыхал.

Кайданов взял ручку у неё из пальцев, взвесил.

— Ему вредно это геройство.

— Он назвал это не геройством, — тихо возразила Софья. — Сказал, что последняя бумага должна быть тяжёлой.

Аглая на мгновение прикрыла глаза, как человек, принимающий неизбежную театральность чужого характера.

— Мы оцениваем дееспособность волеизъявления. Мотив остаётся за пределами процедуры.

— Мотив у него всегда был сильнее дееспособности, — бросил врач.

Саломея повела их дальше по коридору.

Дом тишины открывался постепенно. У каждой двери возникал свой маленький мир: в пятой палате старуха в сиреневом платке кормила с ложки плюшевого медведя; в третьей мужчина в тельняшке смотрел в пустой экран выключенного телевизора; у окна сидел пациент с прозрачной кожей на руках и пересчитывал морские камни на подоконнике. Никто не казался удивлённым комиссией. Здесь новые люди приходили редко, но чужое присутствие быстро превращалось в фон, если не приносило лекарства, воды или родственников.

Возле шестой палаты коридор сужался. Потолочная балка проходила ниже, чем в остальных местах; высокий Кайданов наклонил голову машинально. Над дверью висела красная лампа вызова. Табличка на двери гласила:

№ 6. Ф. М. Острецов

Краска на косяке была свежая, но вокруг ручки дерево потемнело от многих касаний.

Саломея остановилась.

— Прошу без лишних голосов. Он быстро устает.

— Фаддей Маркович сам разберётся с лишними голосами, — сухо заметил Кайданов.

Аглая вынула из сумки реестр.

— Надежда Сергеевна, вы присутствуете при установлении личности и получении бюллетеня. Наблюдатели — у порога до момента тайного заполнения. Представители кандидатов могут удостовериться, что давление отсутствует, при условии соблюдения медицинской тайны.

Жанна поправила платок.

— Мне достаточно услышать от него фразу «голосую добровольно».

Кирилл нахмурился.

— Мне недостаточно фразы, произнесённой при вас.

— Тогда вам не хватит и воскресения, — устало вмешался врач. — Входите.

Палата Острецова оказалась меньше, чем ожидала Надежда. Узкое помещение бывшей кельи сохранило монашескую пропорцию: одна кровать, одно окно, один человек, которому оставалось слишком много времени для мыслей и слишком мало сил для тела. Белые стены были толстыми; подоконник уходил в глубину, как маленькая ниша. За стеклом виднелась часть залива и косая линия берега. По комнате проходил приглушённый свет, тяжелый от облаков.

Кровать стояла у левой стены, изголовьем к окну. Возле неё — тумбочка с стаканом, салфетками, таблетками в пластиковом контейнере, кнопкой вызова на витом шнуре. Кислородный концентратор располагался у стены ближе к двери; тонкая прозрачная трубка тянулась от аппарата вдоль плинтуса к изголовью, поднималась к лицу пациента и завершалась носовыми канюлями. Рядом на крючке висел тёмный плед, на стуле лежала книга в серой обложке, раскрытая корешком вверх. Над кроватью — небольшая икона архангела Михаила, ламинированный лист с графиком лекарств и пожелтевшая фотография старого Ветровска с недостроенным морским вокзалом.

Фаддей Маркович Острецов лежал высоко на подушках. Болезнь забрала у него вес, кожу, голос, но власть взгляда оставила. Лицо было узкое, желтоватое, с глубокими складками у рта. Седые волосы зачёсаны назад; на безымянном пальце правой руки тускло блестел массивный перстень. Кислородные канюли делали его похожим на человека, которого привязали к жизни тонкой прозрачной нитью. Он смотрел на вошедших с хозяйской требовательностью, словно в кабинет явились с докладом.

— Аглая Романовна, — проговорил он хрипло. — Вы постарели аккуратно. Это редкий талант.

Мартынова поклонилась ему с мягкой учтивостью.

— Фаддей Маркович, комиссия прибыла по вашему заявлению. С нами представитель прокуратуры, наблюдатели, представитель кандидата. Вы готовы подтвердить желание проголосовать?

— Желания у меня кончились лет десять назад. Остались намерения.

Глаза Острецова перешли к Надежде.

— Вы прокурорская?

— Старший помощник прокурора Рябинина.

— Слишком молодая для надзора за мёртвыми городами.

— Сегодня я надзираю за процедурой голосования.

Острецов улыбнулся одними уголками губ.

— Значит, за мёртвым городом.

Кайданов подошёл к аппарату, взглянул на показатели пульсоксиметра, поправил канюли у пациента. Острецов раздражённо отвернул голову.

— Доктор, ваши руки знают меня хуже моих врагов.

— Ваши враги не отвечают за сатурацию, — резанул Кайданов.

— Некоторые отвечали за большее.

Надежда отметила: Острецов говорил тяжело, с паузами, но мысль держалась крепко. Усталость тела не касалась конструкции фраз. Этот человек мог забыть дату приёма лекарства, но едва ли перепутает собственную волю.

Аглая раскрыла реестр на планшете.

— Фаддей Маркович, подтвердите, что голосуете добровольно, без давления, в присутствии комиссии.

— Добровольно. Без давления. Под присмотром людей, которые называют присмотр отсутствием давления.

Кирилл тихо усмехнулся и тут же поднял телефон. Жанна бросила на него предупреждающий взгляд.

— Вы понимаете, что можете пригласить помощника для заполнения бюллетеня? — продолжила Мартынова.

— Помощники портят последние фразы.

— Значит, заполните самостоятельно?

— Если рука вспомнит алфавит.

Софья шагнула к тумбочке и положила тяжёлую ручку на планшет. Острецов посмотрел на неё иначе, чем на остальных: короче, мягче.

— Девочка принесла правильную. Тонкая ручка пишет для живых. Эта — для тех, кому бумагу приходится убеждать.

Софья вспыхнула и отошла к двери.

Надежда приблизилась к кровати.

— Фаддей Маркович, вы знаете сегодняшнюю дату?

— День, когда город делает вид, что выбирает. Число восемнадцатое. Месяц сентябрь. Год, к сожалению, текущий.

— Где вы находитесь?

— На Створном. В бывшей келье, бывшем корпусе, бывшем ските. Здесь всё бывшее, кроме моря.

— Кого выбираете?

— Мэра. Или человека, которого завтра назовут мэром.

Жанна едва заметно усмехнулась. Кирилл сжал телефон двумя руками.

— Вы намерены поставить отметку за одного из кандидатов? — спросила Надежда.

Острецов задержал на ней взгляд.

— Я намерен воспользоваться бюллетенем.

Ответ был юридически скользким. Мартынова мягко вмешалась:

— Бюллетень предназначен для голосования, Фаддей Маркович. Посторонние надписи могут повлечь признание его недействительным.

— Недействительным? — старик слабо рассмеялся, и смех перешёл в кашель.

Софья двинулась к нему, но он поднял пальцы.

— В моей жизни это слово опоздало.

Кайданов наклонился.

— Достаточно. Ему нужен отдых.

— Мне нужен ящик, — выдохнул Острецов. — И несколько минут без ваших лиц.

Аглая закрыла реестр на ладони.

— Мы начнём, когда медицинский работник подтвердит возможность процедуры.

Кайданов посмотрел на неё с раздражением, затем на пациента. Между ними прошла короткая беззвучная борьба. Врач видел тело, старик держал власть над смыслом своего тела. В этой схватке медицина заранее проигрывала.

— Пять минут, — постановил Кайданов. — Без споров, без разговоров, без камер. При ухудшении я прекращаю процедуру.

— Доктор разрешил государству подышать, — прошелестел Острецов.

Надежда перевела взгляд на палату как на схему. Дверь. Кровать. Аппарат у стены. Трубка вдоль плинтуса. Тумбочка с кнопкой справа от руки пациента. Стул. Планшет. Окно. Места мало. Ширму придётся ставить близко к кровати, с разворотом от двери, чтобы наблюдатели у порога не видели бюллетень. Урну лучше поставить у тумбочки, однако там мешает аппарат. Если её переместят к изножью, Острецову понадобится помощь.

Она ещё не знала, какая деталь станет главной. Профессиональная привычка требовала запомнить все.

Саломея стояла у входа, ключи у её пояса почти беззвучно касались ткани. В коридоре кто-то позвал медсестру. Красная лампа над соседней палатой вспыхнула, и Софья сразу вышла. Дом тишины не позволял ни одному событию стать единственным. Даже приезд комиссии, даже голосование бывшего мэра, даже политический день проходили внутри распорядка, где каждую минуту кто-то просил воды, обезболивания, простого присутствия.

— Фаддей Маркович, — обратилась Аглая, — мы подготовим реестр. Через несколько минут вернёмся.

— Готовьте, — прошелестел он. — Завещание читают родственники. Бюллетень читает город.

Слова повисли в палате тяжелее медицинских приборов. Жанна первой отвела глаза. Кирилл, наоборот, поднял телефон выше, хотя снимать уже было запрещено. Кайданов с досадой проверил канюли ещё раз, словно в них пряталась причина этой старческой торжественности.

Надежда вышла в коридор последней.

У подсобки напротив шестой палаты стояла сложенная ширма. Белые створки были стянуты ремнём; тонкие ножки перекрещивались, как нераскрытые спицы. Обычная больничная вещь. Слишком обычная, чтобы задерживать на ней внимание.

Через несколько минут она отгородит от мира последнюю волю Фаддея Острецова.

Глава третья. Ширма

Сестринский пост оказался маленьким островом внутри острова.

С трёх сторон его окружал коридор, с четвёртой — узкое окно во двор, где ветер прижимал траву к камням и шевелил верёвку у колодезного навеса. На стойке поста стояли телефон внутренней связи, стеклянная банка с карандашами, журнал дежурств, пачка одноразовых масок и чашка Софьи с рисунком синего кита. Над столом висело расписание лекарств, разбитое на цветные клетки. В каждой клетке была чужая боль, приведённая к часу, дозе и подписи.

Аглая Мартынова выбрала край стола у стены. Она развернула на нём папку выездного голосования, положила рядом печать, конверт с бюллетенями, акт, реестр, две пломбы и маленькую штемпельную подушку в пластмассовой коробке. Порядок возник под её руками быстро, без нажима; предметы занимали места, и само пространство вокруг становилось сдержаннее.

Надежда стояла рядом; внимание её было обращено к пальцам Аглаи. Эта привычка давно служила ей лучше любых интонаций. Руки Мартыновой двигались спокойно. Лист перевёрнут за угол, печать отодвинута от края, пломба повернута номером вверх, конверт открыт по сгибу. В таких движениях читалась многолетняя вера: если предмет уложен правильно, человек удержится от хаоса.

Прохор Нелюбин нависал над реестром, как над больным ребёнком.

— Выездная комиссия в составе четырёх членов, — бормотал он, выводя строки мелким почерком. — Присутствуют наблюдатель от кандидата Шипова, представитель кандидата Тарановой, представитель прокуратуры. Пациент расположен в палате номер шесть. Заявление принято за три дня до дня голосования. Время прибытия на объект...

Он сверился с часами, поправил очки.

— Одиннадцать сорок две. Начало подготовки — одиннадцать пятьдесят шесть.

— Запишите также, что пациент в тяжёлом состоянии, — вмешался Кирилл Мелентьев.

Он держал телефон у груди, камера была направлена в пол; формальный запрет на съёмку в палате заставлял его искать любую щель для будущего обвинения.

— Это важно.

Кайданов, стоявший у процедурной двери, резко поднял голову.

— Медицинское состояние пишет врач.

— Врач в этой ситуации заинтересованное лицо, — парировал Кирилл.

Жанна Котельникова сидела на стуле возле окна, закинув ногу на ногу. На ней был короткий жакет из плотной тёмной ткани, тёплое платье прямого кроя и бордовый платок, завязанный узлом у ключицы. Она сняла перчатки и рассматривала ногти с тем отстранённым вниманием, которое могло означать скуку, расчёт или презрение.

— В день выборов заинтересованными становятся даже мёртвые, — произнесла она. — Оставьте доктору хотя бы больных.

Кирилл повернулся к ней.

— Вам выгодно, чтобы Острецов проголосовал без лишних вопросов.

— Мне выгодно, чтобы выборы закончились законно.

— То есть в пользу Тарановой.

— Законность иногда оскорбляет юных людей совпадением с их поражением.

Мартынова закрыла крышку штемпельной подушки.

— В протокол попадают действия, а не взаимные характеристики. Прошу всех помнить, что мы находимся в учреждении ухода. Здесь стены тоньше политических нервов.

Саломея Гудкова, стоявшая у шкафа с бельём, одобрительно кивнула. В руках она держала сложенную ширму. Белые створки, алюминиевые стойки, резиновые наконечники на ножках. Ширма выглядела лёгкой и казённой, но администратор несла её с осторожностью, как вещь, которую здание терпело по необходимости.

— Эту можно поставить у кровати, — пояснила Гудкова. — Другие шире. В шестой палате с ними трудно пройти.

Кайданов протянул руку.

— Я сам.

— Лазарь Яковлевич, — Мартынова мягко остановила его, — предмет нужен для обеспечения тайны голосования. Пусть установку проводит комиссия. Вы останетесь рядом на случай ухудшения.

Врач прищурился.

— Вы всерьёз считаете, что больничная ширма входит в компетенцию комиссии?

— Сейчас она входит в процедуру.

— Процедура уже забрала у пациента больше сил, чем болезнь за утро.

— Фаддей Маркович сохранил право на волеизъявление, — ответила Аглая. — Ваше право — остановить нас при угрозе жизни.

Кайданов промолчал. Его молчание было громче раздражения: в нём слышалась профессиональная бессильная злость на всех, кто приходил к умирающим с чужими целями.

Надежда взяла у Саломеи ширму за верхнюю перекладину. Материал холодил ладонь. Вещь была простой: три створки, три петли, нижние планки, лёгкая ткань на рамах. Именно подобные предметы чаще всего переживают главное событие комнаты, оставаясь в отчётах словами «обстановка обычная».

— Палату покажите ещё раз, — попросила она.

Софья вернулась из соседней комнаты. Сестринская блуза у неё была застёгнута на все кнопки, карман оттягивали ножницы, ручка и маленький фонарик. Девушка выглядела моложе своих лет, пока молчала; при обращении её лицо сразу взрослело.

— Фаддей Маркович устал, но ждёт. Просил не растягивать.

— Кнопка вызова у него под рукой? — уточнила Надежда.

— Да. Справа. Он левой почти не пользуется. Я всегда кладу справа.

Кайданов быстро взглянул на медсестру.

— Хорошо, Софья. Оставьте клинические подробности мне.

Она сжала губы, зато глаза упрямо остались на Надежде.

— Если он нервничает, он ищет кнопку пальцами. Это важно.

— Все подробности важны, — отозвалась Рябинина.

Аглая подняла бюллетень из конверта и не сразу передала его Прохору. Белый лист на её ладони казался непропорционально большим для этого тесного места. В нём уже заключалась возможность победы, ошибки, крика, жалобы, последнего каприза. При этом он оставался простой бумагой с двумя фамилиями и пустыми квадратами.

— Бюллетень выдаётся один, — объявила Мартынова. — Резервные листы остаются в пакете. Прохор Андреевич, отметьте номер пакета и состояние пломбы.

— Пломба цела, номер совпадает, — выговорил Нелюбин. — Конверт вскрыт в присутствии участников процедуры. Бюллетень без повреждений. Печать комиссии имеется.

— Контрольный корешок?

— На месте.

Надежда отметила эту фразу в блокноте. Контрольный корешок. Служебная часть листа, оторванная перед выдачей. В теории она защищала учёт, а не тайну. В практике любая линия отрыва могла рассказать больше, чем человек.

Шестая палата приняла их тише, чем в первый раз.

Острецов лежал с закрытыми глазами. На груди под одеялом поднималась частая, неглубокая волна дыхания. Кислородный аппарат у стены гудел монотонно, зелёный огонёк на корпусе светился без тревоги. На тумбочке лежали планшет, тяжёлая чёрная ручка, стакан, коробка салфеток и кнопка вызова; витой провод спадал к краю кровати и возвращался к панели над изголовьем.

За окном небо стало темнее. Храм-маяк на склоне оказался выше облаков по смыслу, хотя физически стоял всего в нескольких сотнях шагов. Его белая башня мелькала через стекло, если сместиться к изножью.

— Фаддей Маркович, — обратилась Мартынова, — комиссия готова.

Старик открыл глаза.

— Это хорошо. Я тоже почти готов.

Кайданов подошёл первым, проверил пульсоксиметр на пальце пациента, коснулся трубки у канюль, поправил подушку.

— Сатурация низкая, — проговорил он. — Разговоры свести к минимуму. При одышке процедура прекращается.

— Доктор, вы всю жизнь боретесь с естественным ходом вещей, — Острецов улыбнулся тонко. — Дайте мне хотя бы несколько минут нарушить ваш режим.

— Ваш режим держится на кислороде.

— Значит, государству придётся подождать между вдохами.

Жанна вошла до порога, дальше Саломея её не пустила. Кирилл стоял с другой стороны, телефон опущен, но палец держался возле кнопки записи. Прохор с реестром протиснулся к стулу у тумбочки. Марлен остался в коридоре, урну держал перед собой; в палате для его плеч едва хватило бы воздуха.

— Установление личности, — начал Нелюбин.

Голос его дал тонкую трещину.

— Паспортные данные сверены с копией в медицинском деле и списком избирателя. Фаддей Маркович Острецов, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения. Подтверждаете?

— Подтверждаю. Ещё немного — и этот год станет самой живой частью меня.

Нелюбин опустил глаза.

— Прошу расписаться в получении бюллетеня.

Софья подала старику обычную ручку из стакана. Острецов взял её, попытался поднять кисть над реестром. Перстень тускло блеснул. Пальцы дрогнули, ручка оставила на полях короткую ломаную черту. Он сделал вторую попытку; линия пошла вниз, сорвалась к краю страницы и остановилась пятном.

Кайданов напрягся.

— Хватит.

— Моя подпись всегда была наглее меня, — прохрипел Острецов. — Сегодня ушла первой.

Аглая раскрыла пластмассовую коробку штемпельной подушки.

— В случае невозможности расписаться гражданин вправе подтвердить получение бюллетеня отпечатком пальца. Причина фиксируется в реестре. Фаддей Маркович, согласны?

— Палец пережил репутацию. Пользуйтесь.

Софья взяла его правую руку. Очень бережно. Рука казалась сухой веткой, на которой ещё держится кольцо. Медсестра помогла приложить подушечку большого пальца к чернилам. Аглая поддержала край реестра, Прохор прижал лист к планшету, Надежда видела, как чёрный отпечаток лёг в нужную графу.

— Получение бюллетеня подтверждено, — объявил Нелюбин. — Причина отсутствия подписи: состояние здоровья, тремор, слабость кисти. Свидетели присутствуют.

Кирилл из коридора выкрикнул:

— Прошу внести: пациент сам не может расписаться.

Кайданов резко обернулся.

— Он может выразить волю. Для вас это разные вещи?

— Для закона — тоже, — добавила Надежда.

Кирилл умолк. Жанна посмотрела на Рябинину с новым интересом, словно впервые обнаружила, что помощник прокурора пригодна не только для протокола.

Аглая взяла бюллетень. Отрыв корешка прозвучал тихо, но в палате этот звук разошёлся отчётливо. Прохор сразу спрятал корешок в реестр, прижал его прозрачной линейкой и сделал пометку. Надежда заметила рваную линию с двумя маленькими заусеницами у края. Нелепая мелочь. Зрение удержало её без решения.

— Бюллетень выдаётся вам, — произнесла Мартынова, наклоняясь к Острецову. — Отметку ставите самостоятельно. При желании пригласить помощника сообщите комиссии. После заполнения лист опускается в переносную урну.

Старик посмотрел на белую бумагу.

— После заполнения лист делает то, что не смог человек.

— Лист голосует, — сухо уточнил Прохор.

— Нет. Лист свидетельствует.

Слово ударило по комнате, хотя голос едва держался. Аглая не изменилась в лице. Только большой палец её правой руки медленно прошёл по краю папки, проверяя сгиб.

— Бюллетень предназначен для выражения выбора между кандидатами, — напомнила она.

— Выбор бывает шире списка.

— Широта не всегда учитывается комиссией.

— Комиссии вообще многое не учитывают, Аглая Романовна. А зря.

Надежда перевела взгляд с Острецова на председателя. Между ними мелькнуло что-то старое, чужое и сразу погасшее. Возможно, обычная усталость людей, которые знают друг друга десятилетиями. Возможно, личная неприязнь, принесённая в палату вместе с документами. Ветровск был мал для чужих биографий; прошлое здесь ходило теми же лестницами, что и настоящее.

— Установим ширму, — распорядилась Мартынова. — Все лица, кроме пациента, отойдут за пределы видимости бюллетеня.

Саломея отступила в коридор. Марлен внёс урну и поставил её у изножья кровати, ближе к свободному пространству между стулом и дверью. Аглая посмотрела на расстояние, оценивая путь от руки пациента до щели.

— Чуть ближе к тумбочке, пожалуйста.

Марлен передвинул урну. Кайданов сразу вмешался:

— Не загораживайте аппарат.

Кислородный концентратор стоял у стены, шнур тянулся к розетке за кроватью, прозрачная трубка уходила вдоль плинтуса. Свободного места возле тумбочки почти не оставалось.

— Тогда у изножья, — решила Аглая. — Фаддей Маркович сможет опустить бюллетень?

Старик поднял глаза.

— Я дотягивался до власти дальше.

— Это не ответ на медицинский вопрос, — бросил Кайданов.

Софья тихо приблизилась.

— Можно поставить планшет на колени и чуть повернуть кровать. Урну подвинуть к правой стороне, но аппарат трогать нельзя.

— Кровать трогать нельзя, — возразил врач. — У него дыхание собьётся.

Мартынова на мгновение задумалась. Затем взяла ширму.

— Сначала обеспечим тайну. Положение урны оставим так, чтобы пациент видел щель и мог позвать комиссию при необходимости.

— Позвать он будет кнопкой, — заметила Софья.

— Конечно.

Аглая подошла к правой стороне кровати. Она раскрыла ширму медленно, створка за створкой. Белая ткань поймала свет окна, и палата сразу разделилась: на видимую часть с дверью, людьми, реестром — и скрытую, где оставались старик, бюллетень, планшет, его рука и последнее усилие.

Надежда помогала придерживать верхнюю раму. Нижняя планка прошла у самого плинтуса. Прозрачная кислородная трубка на миг оказалась между ножкой ширмы и деревянной стеной, затем исчезла за белой створкой. Аглая поправила угол.

— Иначе дверь будет видеть лист, — пояснила она.

— Дверь листов не читает, — хмыкнул Кайданов.

— Через дверь смотрят люди.

Ширма встала близко к кровати. Очень близко. Теснота палаты сделала это решение естественным. Острецов оказался за белым экраном, и лишь его профиль был виден узкой полосой со стороны окна: нос, канюли, край щеки, пальцы на планшете.

Кнопка вызова лежала у правой руки. Когда Аглая опускала створку, витой провод зацепился за ножку ширмы. Она наклонилась, освободила шнур и положила кнопку на одеяло ближе к бедру пациента.

— Чтобы не мешала планшету, — тихо пояснила она Софье.

Медсестра шагнула вперёд.

— Ему удобнее у ладони.

— Переложите, когда он завершит отметку, — вмешался Кайданов. — Сейчас важнее не запутать провода.

Софья замерла. Её лицо потемнело от сомнения, но врача она слушалась. Надежда заметила этот короткий спор и внесла его в память, как вносят в карман случайный камешек: без цели, на всякий случай.

Пульсоксиметр на пальце Острецова издавал тихие сигналы. Писк не был громким, однако в напряжённой палате каждый удар воспринимался слишком лично.

— Можно убрать этот метроном? — прошептал старик за ширмой. — Я не хочу голосовать под собственный подсчёт.

Кайданов склонился к прибору.

— Звук оставлю.

— Доктор, он раздражает пациента, — проговорила Мартынова. — Тайное голосование предполагает отсутствие давления. Даже акустического.

Врач посмотрел на неё с явным недоверием.

— Теперь пульс нарушает избирательное право?

— Если человек просит тишины в момент волеизъявления, комиссия обязана отнестись разумно.

— Разумно — это не снимать контроль с умирающего.

— Визуальный показатель остаётся, — вставила Саломея из коридора. — Лазарь Яковлевич, мы рядом.

Кайданов коротко выругался себе под нос и убавил звуковой сигнал. Монитор продолжил светиться; зелёные цифры остались видимыми врачу, если тот заглянет за ширму. Комната стала тише. В этой тишине сильнее проступил гул аппарата у стены, дыхание старика, шорох бумаги.

— Время выдачи бюллетеня — двенадцать четырнадцать, — объявил Прохор.

— Все отходят, — произнесла Аглая. — Фаддей Маркович, после заполнения опустите бюллетень в урну. При затруднении обратитесь к комиссии.

— Я обращался к комиссиям всю жизнь, — донёсся хриплый голос. — Затруднения только множились.

Кирилл в коридоре поднял телефон до уровня груди.

— Съёмка остановлена, — предупредила Мартынова.

— Камера в пол.

— Телефон ниже.

Он подчинился, но лицо его побледнело от злости. Жанна отошла к противоположной стене, скрестила руки. Саломея закрыла соседнюю дверь, через которую доносился телевизор. Марлен поставил ладонь на крышку урны, удерживая её на месте; Аглая сразу мягко отстранила его руку.

— Урна не требует сопровождения.

Марлен убрал ладонь.

Надежда заняла место у порога, с которого видела край ширмы, окно, ножки кровати, часть аппарата и крышку урны. Бюллетень скрывался полностью. Так требовал закон. В этой законной слепоте вдруг появилась неприятная глубина. Она заставляла всех присутствующих доверять звуку, паузе, словам старика, честности тех, кто стоял ближе.

За белой створкой скрипнул планшет. Тяжёлая ручка коснулась бумаги.

Первый штрих прозвучал длинно.

Обычно отметка в бюллетене занимает секунду. Галочка, крест, движение кисти. Здесь ручка работала медленно, с усилием. Она царапала лист широким следом, замирала, начинала снова. Острецов дышал слышно, через раз. Кайданов вслушивался всё мрачнее. Софья стояла у двери, пальцы её сцепились у живота. Аглая смотрела на верхний край ширмы, где ткань чуть дрожала от движения руки пациента.

Время растягивалось.

Прохор прошептал:

— Долго.

Жанна сдавленно ответила:

— Старик болен.

Кирилл наклонился к экрану телефона; на записи, если она всё-таки шла, были бы его собственные ботинки, половицы и низ дверного косяка. Наблюдатель выглядел человеком, который слышит преступление, но не знает его формы.

За ширмой ручка снова пошла по бумаге. Один штрих, другой, остановка, короткое царапанье. Надежда поймала себя на счёте. Это были скорее усилия, чем цифры. Для отметки хватило бы одного. Для фамилии нужно больше. Для фразы — ещё больше.

— Фаддей Маркович? — позвал Кайданов.

— Не мешайте, — выдохнул старик.

Голос уже изменился. В нём стало меньше насмешки, больше воздуха, уходящего на звук. Кайданов двинулся к ширме, но Аглая подняла ладонь.

— Тайна голосования.

— Я врач.

— Он отвечает.

— Пока.

Это последнее слово прорезало палату. Рябинина увидела, как Софья смотрит на одеяло там, где должна была лежать кнопка вызова. Из-за створки её было трудно различить.

Ручка стукнула о планшет. Возникла пауза. Дыхание Острецова стало частым, рваным. Кайданов уже не ждал.

— Фаддей Маркович, руку покажите.

Ответа не последовало.

За ширмой послышался слабый удар, словно планшет соскользнул на одеяло. Следом — хрип, короткий и страшно будничный, потому что в Доме тишины такие звуки знали все.

Софья вскрикнула:

— Лазарь Яковлевич!

Кайданов рванулся к кровати. Аглая вошла с другой стороны одновременно с ним, быстро, почти бесшумно.

— Не смотрите на бюллетень! — отчётливо выговорила она.

Эта фраза остановила Жанну и Кирилла у порога сильнее любого приказа. Прохор вжался в стену, прижимая реестр. Надежда шагнула вперёд, но белая створка закрыла обзор. Кайданов склонился над пациентом, его плечо перекрыло окно. Аглая сложила ближайшую часть ширмы внутрь, освобождая доступ к кровати; ткань прошла перед лицом Рябининой белой вспышкой. В сумятице раздался сухой шорох бумаги, затем лёгкий щелчок пластика у крышки урны. Звук потерялся среди команд врача.

— Софья, кислород! Саломея, набор! Пульс на сонной!

— Трубка на месте, — пролепетала Софья.

— Маску!

— Он с отказом от реанимационных мероприятий, — напомнила Саломея, уже подавая из коридора укладку.

— Не учите меня читать карту!

Кайданов сорвал канюли, приложил кислородную маску, проверил пульс, снова посмотрел на монитор. Острецов лежал с открытым ртом, и вся прежняя власть лица исчезла так резко, что комната стала чужой. Перстень на пальце казался слишком тяжёлым для этой руки.

Аглая стояла у урны. В одной руке она держала край сложенной ширмы, другой отводила Жанну и Кирилла от входа.

— Прошу всех оставаться на местах. Бюллетень в урне. Процедура должна быть сохранена.

— Вы видели, как он опустил? — резко спросила Надежда.

Аглая повернулась к ней. Ее лицо побледнело, но голос удержал форму.

— В момент ухудшения я следила, чтобы волеизъявление не стало доступно посторонним.

— Я спрашиваю о факте.

Вмешался Кайданов:

— Сейчас человек умирает, Рябинина!

Слово ударило всех, даже тех, кто уже понял. Софья держала маску обеими руками; её плечи дрожали. Саломея стояла в дверях с укладкой, ключи у пояса задевали друг друга глухо, без звона. Марлен в коридоре снял шапку, сжал её в кулаке. Кирилл снимал пол, забыв опустить палец с кнопки записи.

Надежда отступила на полшага. В палате стало тесно от действий, каждое из которых имело собственное право: врач боролся за признаки жизни, комиссия охраняла тайну бюллетеня, прокурор пыталась удержать последовательность, учреждение защищало порядок ухода. Закон, медицина и страх толкались вокруг кровати, а старик уходил из пространства, которое сам за несколько минут превратил в сцену.

— Пульса нет, — произнёс Кайданов. — Асистолия.

Софья тихо всхлипнула.

— Время? — спросила Саломея.

Врач взглянул на часы.

— Двенадцать двадцать одна.

Прохор машинально записал. Перо дрогнуло в его руке, цифра вышла крупнее остальных. Он посмотрел на реестр так, словно тот мог подсказать, как жить после такой строки.

Кирилл поднял голову.

— Это убийство.

Жанна резко обернулась.

— Замолчите хотя бы здесь.

— Он писал слишком долго. Он задыхался. Вы все стояли и прикрывались тайной!

Кайданов шагнул к нему, лицо врача стало тёмным от ярости.

— Ещё одно слово — я выведу вас из корпуса.

— Попробуйте.

Марлен переместился между ними без лишней скорости, зато его широкая фигура сразу изменила расстановку сил.

— Успокойся, парень.

— Я видел...

— Ты видел край своей камеры.

Аглая подняла обе ладони.

— Прекращаем. Фаддей Маркович умер во время процедуры выездного голосования. Урна находится в палате, бюллетень внутри. До прибытия соответствующих органов все материалы остаются опечатанными. Надежда Сергеевна, прошу вас зафиксировать обстоятельства.

Надежда смотрела на урну.

Прозрачный пластик отражал окно, белую створку ширмы, кусок тёмного рукава Марлена. Внутри лежал один сложенный лист. Он казался безобидным, почти смирным. Среди предметов комнаты урна выглядела самой невиновной.

— Сначала все остаются в палате, — распорядилась Рябинина. — Прохор Андреевич, зафиксируйте время смерти со слов врача. Саломея Викторовна, обеспечьте сохранность коридора. Софья, останьтесь рядом. Марлен, урну не трогать.

— Она должна быть опечатана, — напомнила Мартынова.

— При мне.

— Разумеется.

И снова Аглая оказалась рядом как помощник. Она достала пломбу, показала номер Надежде, передала Прохору для записи, вложила движение в такую ясную последовательность, что окружающие начали дышать спокойнее. Даже смерть требовала формы, и Мартынова эту форму предоставляла. Человек возле кровати исчезал из жизни, но документы вокруг него уже собирали новый порядок.

Кайданов снял маску с лица Острецова. Очень аккуратно. В этой аккуратности отсутствовала нежность; скорее проступала профессиональная усталость перед последней чертой. Он поправил одеяло на груди старика, освободил руку с перстнем, снял пульсоксиметр.

— Предварительная причина? — спросила Надежда.

Врач не сразу ответил.

— Острая сердечно-лёгочная недостаточность на фоне терминального состояния.

— Приступ спровоцирован нагрузкой?

— Всё в его состоянии могло спровоцировать приступ. Разговор. Волнение. Ваше появление. Моя интонация. Ветер за окном.

— Кислород работал?

Кайданов посмотрел на аппарат. Зелёный огонёк светился, трубка шла к кровати свободной дугой. Он взял её пальцами, провёл по длине до изголовья.

— Работал.

Софья нахмурилась.

— Я проверяла перед процедурой. Давление было обычное.

— Сейчас тоже обычное, — отрезал врач.

Надежда услышала в его голосе лишнюю резкость. Врач спорил с чем-то увиденным внутри себя. Она перевела взгляд на пол у ширмы. Нижняя планка уже стояла в стороне, сложенная Аглаей. У плинтуса лежал прозрачный отрезок кислородной трубки. На нём, ближе к ножке кровати, виднелась светлая полоска, как след от краткого сжатия. Рябинина решила пока не наклоняться. В комнате слишком много глаз; ранние движения иногда учат виновного осторожности.

— Ширму тоже оставить на месте, — распорядилась она.

Аглая, державшая сложенную раму, замерла.

— Я уже освободила доступ врачу.

— Значит, положите её там, где она оказалась после оказания помощи. Без дальнейших перемещений.

— Понимаю.

Мартынова прислонила ширму к стене у окна. Белые створки сомкнулись, внутри одной полой планки что-то тихо щёлкнуло. Нелюбин вздрогнул; Жанна устало закрыла глаза; Кирилл снова повернул телефон на звук.

— Что там? — спросил наблюдатель.

— Петля, — спокойно отозвалась Мартынова. — Старое оборудование.

Надежда записала: "ширма сложена председателем в 12:21–12:22, поставлена у окна. Внутренний звук при перемещении".

Софья опустила взгляд к руке Острецова. Чёрная ручка лежала на одеяле у его бедра, раскрытая. На резиновой насадке остался след чернил от его пальца. Планшет наполовину съехал с коленей к левому боку, листа на нём не было. На деревянной поверхности виднелись свежие продавленные черты. Под прямым углом они выглядели бессмысленными; если наклонить планшет, свет цеплялся за бороздки.

— Планшет оставить, — произнесла Надежда.

Софья подняла глаза.

— Конечно.

Кайданов резко отвернулся к окну.

— Вы уже ведёте дело о преступлении?

— Я веду сохранение обстоятельств.

— Человек умер ожидаемой смертью.

— Ожидаемая смерть тоже имеет обстоятельства.

Жанна подошла ближе к урне, но Марлен преградил ей путь.

— Я представитель кандидата, — холодно вымолвила она.

— В коридоре будешь представителем, — ответил он.

Мартынова вмешалась до вспышки.

— Доступ к урне сейчас ограничивается лицами, фиксирующими состояние пломб и материалов. Жанна Аркадьевна, прошу принять это без возражений. Ваши права будут отражены в акте.

Жанна помедлила, оценивая выгоду спора. Отступила.

Кирилл, напротив, уже не мог сдерживаться.

— Он умер, а вы говорите о правах кандидата? Вы понимаете, что этот бюллетень может решить выборы?

— До подсчёта голосов такая оценка невозможна, — отозвался Прохор, почти автоматически. — Результаты голосования устанавливаются после двадцати часов.

— Да хватит талдычить учебник!

Нелюбин побледнел.

— Учебник — единственное, что удерживает вас от фантазий.

Аглая посмотрела на Кирилла с усталой строгостью.

— Молодой человек, в данный момент остров не располагает результатами выборов. Бюллетень Фаддея Марковича может оказаться решающим, лишним, недействительным, любым. Важна сохранность материала.

Надежда заметила, что председатель произнесла слово «недействительным» почти без паузы, как одно из равноправных состояний бумаги. Для юриста — обычная формула. Для человека, слышавшего слова Острецова о свидетельстве, — тонкая царапина.

Снаружи ударил ветер. Оконная рама дрогнула. В палате на миг стало темнее; облако закрыло бледный свет. Красная лампа над дверью не горела, но её колпачок в коридоре уже притягивал взгляд, как заранее приготовленный знак.

— Я должен оформить медицинскую запись, — выговорил Кайданов. — Тело оставляем здесь до решения родственников и полиции?

— До связи с городом, — ответила Надежда. — Саломея Викторовна, вызов полиции и следователя по служебной линии.

Гудкова сжала связку ключей.

— Радиосвязь через маяк. Телефоны сейчас ловят у окна второго этажа, нестабильно.

— Идите на пост. Марлен с вами.

— Урну оставлять? — спросил он.

— Урна остаётся под наблюдением комиссии и прокуратуры.

Марлен колебался, глядя на прозрачную коробку.

— Я быстро.

Саломея ушла в коридор. Марлен последовал за ней. Их шаги затихли к лестнице. Дом тишины за дверью продолжал жить: где-то стукнула кружка, вдалеке женский голос попросил позвать сестру, телевизор снова заговорил о высокой явке без цифр и прогнозов.

В шестой палате люди стояли вокруг умершего старика и одного сложенного листа.

Надежда подошла к тумбочке. Кнопка вызова лежала не справа у ладони, а ниже, почти у бедра, частично под краем одеяла. Провод шёл к панели свободно, без узла. Она вспомнила слова Софьи: всегда справа. Если он нервничает, ищет кнопку пальцами.

— Кнопку кто перекладывал? — спросила она.

Софья сразу ответила:

— Я клала у руки. До ширмы.

Кайданов нахмурился.

— Во время установки шнуры мешали. Могли сдвинуть.

— Кто?

В комнате возникла короткая пауза.

Аглая посмотрела на кнопку, затем на Надежду.

— Я поправляла провод, когда ширма зацепила его ножкой. Кнопка осталась в доступе пациента.

— Он мог дотянуться?

— На мой взгляд, да.

Софья тихо возразила:

— Ему тяжело тянуться вниз.

Кайданов раздражённо развёл руками.

— В момент приступа он вообще не был способен осознанно нажимать.

— До приступа? — уточнила Надежда.

Врач не ответил.

Аглая выдержала паузу.

— Надежда Сергеевна, предлагаю внести в акт: кнопка вызова обнаружена на кровати справа от пациента, положение спорное, до начала голосования находилась у ладони со слов медсестры. Это будет корректно.

Корректность. Вся она состояла из таких предложений. Мартынова не спорила с фактом. Она аккуратно превращала опасную деталь в безобидную формулу. Надежда почувствовала лёгкое сопротивление внутри себя: профессиональный отказ отдавать вещь чужим словам слишком рано.

— Я сама сформулирую.

Аглая кивнула.

— Конечно.

Прохор опечатал урну дрожащими руками. Пломба прошла через ушки крышки, щёлкнула, номер вошёл в реестр. Жанна проследила за цифрами, Кирилл повторил их шёпотом на камеру, Мартынова поставила подпись. Надежда расписалась ниже, отметив время.

Когда работа с пломбой завершилась, палата внезапно потеряла свою процедуру. Осталось тело. Острецов лежал, слегка повернув голову к окну. В открытых глазах уже не было взгляда; Софья подошла и закрыла их двумя пальцами. Кайданов не остановил.

— Простите, — прошептала девушка.

— За что? — спросила Надежда.

Софья испуганно подняла голову.

— Я всем им так говорю.

Эта простая фраза на мгновение вытеснила выборы, урну, подписи, старые счёты. Дом тишины снова стал самим собой: местом, где люди извинялись перед умирающими за устройство мира.

С лестницы донёсся голос Саломеи, более высокий, чем прежде. Она возвращалась быстро.

— Связи с городом нет. Радио на маяке принимает с помехами. Капитан передал: ветер усиливается, обратный рейс задерживается до распоряжения.

Жанна резко выпрямилась.

— Как задерживается?

Саломея вошла в палату, лицо её стало жёстче.

— Паром не подходит к Створному при таком ветре. До улучшения погоды мы остаёмся здесь.

Кирилл тихо рассмеялся. Смех вышел резкий, пустой.

— Замечательно. Умер бывший мэр, урна с его голосом заперта на острове, связь почти пропала, а выборы продолжаются.

Аглая Мартынова закрыла реестр.

— Выборы продолжаются до двадцати часов. Именно поэтому нам нужно соблюдать порядок с особой тщательностью.

Надежда посмотрела на часы. Двенадцать тридцать две. До закрытия участков оставалось больше семи часов. На материке люди шли в школы, клубы, администрации, ставили отметки за Шипова или Таранову, бросали листы в урны, обсуждали погоду и цены, раздражались на очереди. Они понятия не имели, что на Створном смерть уже легла рядом с одним бюллетенем и ждёт вечера, когда цифры города подойдут к этой маленькой прозрачной коробке.

В палате шестой, бывшей келье, белая ширма стояла у окна сложенным крылом.

Надежда ещё раз взглянула на прозрачную трубку у плинтуса, на кнопку у бедра, на планшет с продавленными чертами, на урну с одним листом внутри. Все эти предметы были обычными. От их обычности становилось тревожно.

Дом тишины удерживал их в себе. За стенами ветер поднимался к маяку, и остров, казалось, слушал, как люди учатся различать смерть и процедуру.

Глава четвертая. Естественная причина

Шестая палата встречала смерть без лишних церемоний и скорбных масок. Здесь это был лишь еще один остывший матрас.

Она приняла её так же, как принимала кислородный аппарат, реестр, чужие голоса, белую ширму у окна и прозрачную урну у изножья кровати. Старое здание умело поглощать события. Деревянные стены, толстые рамы, низкая балка над дверью — всё это уже видело достаточно уходов, чтобы очередной конец человеческой биографии стал частью распорядка. И всё-таки в этот раз воздух изменился. Смерть Фаддея Острецова пришла не одна. Она привела с собой бюллетень.

Надежда Рябинина стояла возле тумбочки и не торопилась задавать вопросы. У быстрых вопросов есть опасная слабость: они показывают, чего именно ждёт спрашивающий. Она смотрела на предметы. На кнопку вызова у бедра. На чёрную ручку с широкой насадкой. На планшет с продавленными следами. На прозрачную трубку у плинтуса. На сложенную ширму. На руку Острецова с тяжёлым перстнем, уже освобождённую от датчика.

Кайданов снял перчатки и швырнул их в медицинский контейнер. Жест вышел резче, чем требовала обстановка. Он подошёл к раковине, включил воду, долго держал пальцы под струёй, хотя крови на них не было. Врач выглядел не потрясённым. Скорее оскорблённым. Смерть в присутствии комиссии превратила его профессиональное пространство в сцену, где каждый мог ошибочно счесть себя зрителем и судьёй.

— Время смерти записано? — спросила Надежда.

Прохор Нелюбин поднял реестр к лицу, словно лист мог прикрыть его от кровати.

— Двенадцать двадцать одна. Со слов врача. Состояние урны: опечатана дополнительной пломбой номер семь-один-девять-четыре. Внутри визуально один сложенный бюллетень. Бюллетень без извлечения, без осмотра.

— Добавьте: положение тела и предметов зафиксировано до перемещения, за исключением действий врача по оказанию помощи.

— За исключением действий врача и председателя комиссии, — вмешался Кирилл из коридора.

Жанна резко повернулась к нему.

— Вы сейчас превращаете смерть в агитационный ролик.

— А вы — в победный протокол.

— До двадцати часов победителей в природе выборов нет, — произнесла Аглая Мартынова.

Её голос был тих, но фраза остановила спор. Она стояла у стены, возле ширмы, и держала в руках папку с актами. После случившегося она сделалась почти бесцветной: светлая кофта, седые волосы, бледное лицо. При этом именно вокруг неё порядок собирался быстрее всего. Она показывала пломбу, диктовала номер, просила Прохора указывать время, предлагала Саломее вывести пациентов из соседних палат подальше от шума. В хаосе Аглая казалась единственным человеком, который ещё помнил размер полей на листе.

Кайданов выключил воду.

— Предварительная причина смерти: острая сердечно-лёгочная недостаточность, терминальная стадия заболевания, эмоциональная нагрузка. Я внесу в карту.

— Какая именно болезнь? — уточнила Надежда.

— Идиопатический лёгочный фиброз, хроническая дыхательная недостаточность, сердечная аритмия, выраженная кахексия. Вам полную историю за пять лет читать?

— Достаточно тех данных, которые объясняют смерть во время процедуры.

— Они объясняют каждую минуту его последних месяцев.

— Во время голосования случилось резкое ухудшение.

— Умирающие люди ухудшаются резко. Особенно когда вокруг их кровати собирается передвижной цирк.

Кирилл шагнул в палату, но Марлен Чудинов удержал его ладонью у груди.

— Стоять.

— Руки уберите.

— Голос убери.

Мартынова повернулась к Марлену.

— Без физического контакта, пожалуйста.

Он отступил на полшага. Кирилл остался за порогом, алый от злости, с телефоном, направленным в пол. На экране мигал индикатор записи. Надежда заметила, что наблюдатель больше не комментирует происходящее. Он слушал. Иногда молчание полезнее крика; оно сохраняет детали.

— Вы отключали звуковой сигнал прибора? — Рябинина обратилась к врачу.

Кайданов вытер руки бумажным полотенцем.

— Убавил. По просьбе пациента.

— Кто первым предложил?

— Пациент попросил тишины.

— Я слышала просьбу. Дальше?

— Дальше комиссия начала рассуждать о давлении звука на волеизъявление, — врач сжал полотенце в кулаке. — Прибор продолжал показывать цифры. Я находился в двух шагах.

Аглая опустила глаза к актам.

— Я сочла просьбу пациента разумной. Звуковой сигнал раздражал его.

— Отметим, — произнесла Надежда.

Кайданов усмехнулся.

— Отметьте заодно облачность и фазу луны. Вдруг они тоже участвовали.

— Доктор, — Саломея Гудкова впервые повысила голос. — У нас умер пациент. В корпусе люди слышат каждое слово.

Врач замолчал. На лице администратора появилась суровая усталость хозяйки дома, в котором чужие страсти мешают умирать остальным. Саломея стояла у двери, ключи на поясе, тёмно-зелёное платье застёгнуто под горло, серый жилет съехал с плеча. Она напоминала привратницу, которой пришлось пустить в обитель слишком много мирской суеты.

— Тело нужно накрыть, — тихо проговорила Софья.

Надежда посмотрела на неё. Медсестра держалась у изголовья. Рыжеватые пряди выбились из-под шапочки, лицо стало почти детским от внутренней вины. Она закрыла Острецову глаза, поправила канюли уже по привычке, хотя прибор отключили. Руки её всё ещё искали работу, способную удержать смысл.

— После первичной фиксации, — ответила Рябинина. — Софья, кто трогал кнопку вызова с начала процедуры?

Девушка перевела взгляд на одеяло.

— До ширмы я положила её у правой кисти. Он всегда держал большим пальцем край кнопки. Это его успокаивало.

— Дальше?

— Шнур зацепился. Аглая Романовна поправила. Я хотела вернуть ближе к руке, Лазарь Яковлевич велел не путать провода.

Кайданов резко обернулся.

— Я велел не лезть под ширму в момент голосования.

— Я и не лезла, — Софья побледнела. — Но кнопка лежала низко.

Аглая шагнула к ним.

— Надежда Сергеевна, положение кнопки следует описать со слов Софьи и по факту обнаружения. Без оценок. Все нервничали, палата тесная, провода действительно мешали.

— Оценки появятся позже, — отозвалась Рябинина. — Сейчас нам нужны слова и предметы.

Она наклонилась к кровати, не касаясь одеяла. Кнопка находилась у бедра, под складкой ткани. Для здорового человека доступная точка. Для Острецова, почти лишённого левой руки и слабо владевшего правой, это расстояние могло стать целым коридором. Надежда отметила это в блокноте. Коротко: кнопка ниже обычного положения; спор о доступности.

— Кислородную трубку трогали? — продолжила она.

Кайданов взял трубку пальцами.

— Я проверил после приступа. Всё подключено.

— До приступа?

— До приступа аппарат работал.

— Вы видели поток? Проверяли манометром, индикатором?

— Это концентратор. Поток выставлен здесь, на шкале. Значение стоит прежнее.

— Трубка могла быть пережата?

Врач замер. Очень коротко. Жанна этого бы не заметила, Кирилл глядел в экран, Прохор писал. Аглая стояла боком и рассматривала пломбу на урне. Софья увидела паузу и сразу напряглась.

— Если бы трубка была пережата, пациент начал бы задыхаться, — выговорил Кайданов.

— Он начал задыхаться.

— У него приступ.

— Приступ мог быть вызван нехваткой кислорода?

— В теории многое возможно. В практике перед вами терминальный больной с тяжелейшей дыхательной недостаточностью.

Надежда снова посмотрела на прозрачную линию у плинтуса. На одном участке стенка трубки была чуть приплюснута, с поперечным бледным следом. Она выпрямилась.

— Трубку оставить в текущем положении. Аппарат не отключать от сети до осмотра.

— Аппарат уже не нужен пациенту, — холодно заметил Кайданов.

— Он нужен обстоятельствам.

Врач сжал челюсть.

Аглая одобрительно кивнула, словно эта формула вернула им общий язык.

— Поддерживаю. Сохранность оборудования исключит лишние толкования.

Поддержка прозвучала уместно и вовремя. Надежда поймала себя на доверии. Мартынова не спорила с сохранением следов, сама просила строгих формулировок, защищала процедуру от эмоциональных всплесков. Рядом с раздражённым врачом, злым наблюдателем и циничной Жанной председатель выглядел островком закона. Именно такие люди в сложных ситуациях становятся удобной опорой. Опоры всегда требуют проверки позже.

— Урна остаётся в палате? — спросил Нелюбин.

— До решения о месте хранения, — ответила Надежда. — Дверь шестой палаты опечатать после выхода всех участников. Тело остаётся до прибытия следователя или иного распоряжения. Ключ?

Саломея подняла связку.

— У меня. Дубликат в сейфе администрации.

— Сейф опечатать.

Администратор резко вдохнула, но возражение удержала.

— Будет сделано.

— Документы комиссии?

Аглая раскрыла папку.

— Реестр, акт выезда, корешок выданного бюллетеня, пакет резервных листов, печать, пломбы. Предлагаю сложить в отдельный пакет, опечатать при вас, хранить в комнате ожидания под постоянным присутствием членов комиссии и наблюдателей.

— Комната ожидания?

— Бывшая часовня у центральной лестницы, — пояснила Саломея. — Там стол, стулья, двери просматриваются с поста.

— Подойдёт, — решила Надежда.

Кирилл сразу вмешался:

— Урну туда же. В палате труп. Кто гарантирует сохранность?

Жанна вскинула подбородок.

— Выбирайте слова.

— Тело, — процедил он. — Смысл тот же.

Марлен посмотрел на него так, что Кирилл впервые отвёл глаза.

Аглая провела ладонью по крышке урны, не касаясь пломбы.

— Перемещение урны допустимо при составлении акта. Здесь она рядом с телом, медицинским оборудованием, возможным местом осмотра. В комнате ожидания легче обеспечить наблюдение.

Надежда задумалась. Палата стала одновременно местом смерти и местом нахождения бюллетеня. Сохранение сцены требовало покоя; сохранность урны — общего контроля. Если оставить коробку здесь, один ключ администратора приобретал слишком большую ценность. Если перенести, появлялся новый акт, новые руки, новые риски. Закон любил чистые помещения, жизнь предлагала пересекающиеся функции.

— Переносим в комнату ожидания. Сейчас. При всех. Марлен несёт, Прохор фиксирует, Аглая показывает пломбы, Кирилл и Жанна наблюдают на расстоянии. Ширма, планшет, ручка, кнопка, трубка, кровать остаются.

Кайданов мрачно хмыкнул.

— Отлично. Голос унесут, тело оставят.

Софья сжала край одеяла.

— Я накрою Фаддея Марковича?

Надежда кивнула.

— Только лицо и грудь. Руки оставить видимыми до осмотра.

Медсестра выполнила просьбу с такой осторожностью, словно старик мог проснуться от неверного движения. Белая простыня закрыла лицо Острецова; перстень остался снаружи. На этом пальце власть держалась дольше дыхания.

Урну вынесли из палаты.

Коридор встретил их настороженным вниманием. У нескольких дверей стояли пациенты и сотрудники: старуха в сиреневом платке, мужчина в тельняшке на инвалидной коляске, санитарка с подносом, кухонная работница в синей косынке. Они видели прозрачную коробку, красные пломбы, лица приезжих, закрытую дверь шестой палаты. В Доме тишины события распространялись без криков; взглядов хватало.

— Прошу пройти в комнаты, — распорядилась Саломея. — Сейчас тихий час.

Старуха в сиреневом платке спросила:

— Фаддей умер?

Гудкова задержалась.

— Да, Анна Павловна. Тихо.

— Он тихо не умел, — проговорила старуха и ушла, держась за поручень.

Эта короткая реплика пересекла коридор сильнее обвинений Кирилла. Жанна опустила глаза. Марлен поправил хват на урне. Аглая впервые за всё время коснулась броши на кофте: один быстрый жест, лист ольхи качнулся и застыл.

Комната ожидания находилась рядом с центральной лестницей. Когда-то здесь была маленькая часовня; назначение читалось по нише в восточной стене и по старому своду, низкому, выбеленному, с проступающими трещинами. Учреждение приспособило место под нужды родственников: складные стулья вдоль стены, кулер, стол с одноразовыми стаканами, электрические свечи, стопка брошюр о паллиативной помощи, книга отзывов. В углу стоял старый колокол без языка. На подоконнике лежали письма пациентов, готовые к отправке на материк.

Над столом висела икона архангела Михаила. Под ней — ламинированная инструкция:

Порядок действий при ухудшении состояния пациента.

Рядом, на временном стенде, размещался лист с заголовком:

Порядок голосования вне помещения.

Две инструкции соседствовали так тесно, что казались частями одной службы: как принимать смерть и как принимать волю.

Урну поставили на стол между иконой и кулером. Прохор продиктовал время перемещения. Аглая показала пломбы. Надежда сверила номера. Жанна расписалась как представитель кандидата, Кирилл добавил подпись наблюдателя и снял крупным планом красную пластмассу, щель крышки, сложенный лист внутри.

— Один бюллетень, — прошептал он. — Один лист. Вся их система.

— Вся ваша истерика тоже умещается в один лист жалобы, — отозвалась Жанна.

— Тише, — Надежда произнесла это без повышения голоса.

Оба умолкли.

Снаружи по окнам прошла тень. Облака опустились ниже, двор потемнел, храм-маяк на горе приобрёл резкую белизну. Ветер гнал по плитнику листья, мелкие ветки и обрывок медицинской бахилы, похожий на потерянную голубую перчатку. Дом тишины был отрезан от города уже не расстоянием, а состоянием погоды. Остров выпрямился вокруг них, как страж.

Саломея вернулась с радиотелефоном в руке.

— Мобильная связь пропала почти полностью. Служебный канал маяка даёт треск. Капитан передал через пост: подход к причалу закрыт до улучшения. Он останется в бухте на материковой стороне.

— Следователь? — спросила Надежда.

— Сообщение приняли частично. Передали: группа готова, прибытие после разрешения капитана порта.

Кирилл с горечью усмехнулся.

— Удобно. Все застряли там, где умер единственный избиратель.

— Здесь умер пациент, — резко ответил Кайданов, вошедший в комнату. — Избирателем вы его сделали на несколько минут.

— И в эти минуты он умер.

— В эти минуты он был уже на краю.

— Вы выключили сигнал.

Врач шагнул к нему. Марлен снова оказался между ними, на этот раз без жеста, одним корпусом. Кайданов остановился. Его лицо стало измождённым. Агрессия держала его на ногах; за ней проступала усталость человека, много лет живущего возле чужой боли.

— Я выключил звук, — выговорил он. — Прибор работал. Пациент был под наблюдением. Сердце остановилось. Это случается.

— Именно в момент тайного голосования, — заметила Надежда.

— В момент любого действия. В момент кашля. В момент вашего вопроса. В момент, когда он поднимал руку. Вы ищете драму там, где медицина видит финал.

— Медицина видит причины.

— Причина — болезнь.

— Механизм?

Кайданов посмотрел на неё с явной неприязнью.

— Фатальная аритмия на фоне гипоксии и терминального состояния. Запишите красиво.

— Гипоксии?

— У него хроническая гипоксия. Человек жил на кислороде.

— Острый эпизод возможен?

— У него вся жизнь стала острым эпизодом.

Надежда закрыла блокнот. Врач давал слова, но избегал временной линии. Это редко случалось без причины. Даже при естественной смерти врач обычно охотно объясняет последовательность: показатели, жалоба, приступ, помощь, исход. Кайданов вместо последовательности предлагал обречённость. Обречённость плохо проверяется, потому что содержит конец заранее.

— Я хочу видеть медицинскую карту, журнал наблюдения за сегодняшнее утро, настройки кислородного концентратора, отметки по препаратам и сведения о пульсоксиметре.

— Карта содержит врачебную тайну.

— Пациент умер в ходе процедуры, имеющей публично-правовое значение. Данные будут описаны в пределах необходимости. Отказ оформите письменно.

Саломея посмотрела на врача. В её лице ясно читалась просьба: не начинать войну, которую учреждение проиграет.

Кайданов провёл ладонью по щеке.

— Хорошо. В процедурной.

— Принесите сюда.

— Карты из процедурной не выносятся.

— Значит, я пройду с вами. Аглая Романовна, останьтесь у урны. Прохор Андреевич, при ней. Марлен — у двери. Жанна Аркадьевна и Кирилл, вы присутствуете в комнате, к материалам не прикасаться.

Мартынова приняла распоряжение без малейшего недовольства.

— Разумеется. Я составлю черновик акта о перемещении урны и сохранности пломб. После вашего возвращения сверим формулировки.

Опять помощь. Опять точность. Надежда коротко кивнула.

Коридор до процедурной проходил через старую часть корпуса. Свет из окон падал на пол длинными тусклыми полосами. По стенам висели фотографии прежнего скита: храм-маяк до реставрации, братский корпус с проваленной крышей, группа маячников у фонаря, зимний причал. На одной фотографии, сделанной в начале девяностых, виднелся двор без пандусов, без указателей, с голыми деревьями и провисшими проводами. Здание на снимке выглядело упрямым. Оно пережило имена, ведомства, вывески и теперь наблюдало за очередной человеческой системой, принесённой к его дверям.

Процедурная была узкой, с металлическим шкафом, кушеткой, сейфом для препаратов и столом у стены. Кайданов открыл шкаф, достал карту Острецова, журнал назначений и тонкую распечатку с пульсоксиметра. Движения его стали слишком быстрыми. Он искал листы уверенно, значит, порядок хранил. При этом каждый разворот делал так, словно Надежда покушается на чужую исповедь.

— Вот утро, — он положил карту на стол. — Одышка, слабость, сатурация на кислороде восемьдесят девять — девяносто один, пульс нерегулярный. Доза морфина прежняя. Дополнительного седативного не было. Давление низкое, стабильное для него.