Алиби для Бога

Впечатлен не то слово. Будет много слов. Смелость даже не в том, что автор выводит Бога в суд. Это как раз можно было бы превратить в эффектный трюк, в громкий философский аттракцион, в красивую провокацию на пару глав. Смелость в другом. Роман выдерживает собственную ставку. Он действительно идет туда, куда пообещал, и не прячет главный вопрос за погонями, технологиями, мистикой или остроумными диалогами. По первым главам кажется, что перед нами интеллектуальный технотриллер: Большой Брат нового века, алиби-технологии, цифровые личности, камеры, люди, которые пытаются исчезнуть из мира тотального наблюдения. Потом текст начинает расширяться. В нем проступает шпионская холодность Ле Карре, метафизическая архитектура "Матрицы", боль Достоевского, архивная глубина Умберто Эко, пелевинская точность к современному цифровому абсурду. Это само по себе потрясно, я читал взахлеб. Но все это не собрано в набор влияний. Эти имена скорее помогают объяснить температуру романа, чем его устройство. Внутри у книги своя машина, своя идея и очень неприятный вопрос. Что остается от человека, если о нем известно все? В чем-то пересекается с Разломом, но совершенно с другим фоном и глубже на уровне метафизики. Роман показывает чем опасны технологии. Да, они спасают, предотвращают, помнят, находят виновных, защищают тех, кого старый мир бросал, но правота, накопленная в миллионах случаев, однажды начинает требовать права последнего слова.

Здесь потрясающе сделаны персонажи. Лика Ратманова - человек с грязным ремеслом, профессиональной виной и талантом к невозможной лжи. Марфа Кестлер - один из самых сильных антагонистов такого типа: она права настолько часто, что спорить с ней страшнее, чем соглашаться. Тереза с тубусом сына вообще сердце книги. Элиас, Мирон, Иона, Руф, Сен-Жермен - каждый несет не символ, а решение, за которое кто-то платит. Роман не продает читателю легкий ответ. Он не оправдывает Бога. Не отменяет человеческую боль. Не уничтожает машину эффектным взломом. Он делает вещь куда более трудную. Показывает место между данными и приговором, между прогнозом и поступком, между памятью и владением. К финалу ждешь грома, явления, последней речи или большого доказательства, но текст выбирает другое. Это была очень дерзкая книга. И очень крутая.