Читать книгу: «Отчаянные подружки»

…Детский сад, куда нас с Алькой водили наши родители, теперь закрыли. А еще каких-то пять лет назад мы бегали смотреть на место, где познакомились. Это была песочница во дворе детского сада. Семнадцать лет назад в этой песочнице сидела важная Алька и никого к себе не подпускала. Если кто-то из детей делал попытку приблизиться к ней, она начинала швыряться песком.

Алькина родственница работала в магазине «Детский мир», и у Альки были ведерки, лопатки, формочки разных цветов и размеров. Она деловито наполняла их влажным после весеннего дождика песком и никому не позволяла участвовать в процессе даже на правах ассистентов. Песочные формочки казались мне чудом из чудес, я не могла оторвать от них глаз и, стоя на безопасном расстоянии, наблюдала, как число Алькиной выпечки постепенно увеличилось до промышленных объемов.

Наконец, Алька выдохлась и оглянулась в поисках помощника. Недостатка в них у нее не было никогда, но в этот раз ей захотелось, чтобы помогала я. Распустив щеки по обе стороны комбинезона, Алька еще покопалась в песке, а потом позвала, обращаясь ко мне:

– Эй, ты, хочешь помочь?

Я осторожно приблизилась и потянулась к лопатке. Алька спросила:

– Тебя как звать?

– Васька.

– Ты мальчишка?

– Нет, я девочка.

Алька растянула щербатый рот в радостной улыбке.

Васька – это уменьшительное от Василисы. Имя мне придумали бабушка с дедом, преподаватели русской словесности. Дед заведовал кафедрой русского языка в нашем университете, а бабка была старшим преподавателем, «преподом», как звали ее студенты. Мама с папой почему-то им не возразили, и теперь я должна откликаться на мужское имя Вася. Я и откликаюсь.

В Алевтине Сумрай текла цыганская кровь. То ли бабка, то ли дед ее были цыганами, и бабушка страшно раздражалась, когда я приводила подругу к нам домой.

– Что у вас общего с этой оторвой?– недоумевала она всякий раз после ухода подружки.

Я молчала, не зная, как ответить на этот вопрос, чтобы не обидеть бабушку. Какая же Алька – оторва, если у нее есть песочные наборы? Позже я поняла, что мне покупали книжки, а ей – все остальное.

Когда нам исполнилось восемнадцать, мы с Алевтиной поехали в соседний город поступать в университет, на юридическое отделение. К экзаменам готовились вместе, попали в один поток и в одну группу. Пять лет пролетели, как один год, на последней практике Алька влюбилась.

Практику она проходила в районном отделении загса, и умудрилась влюбиться в чужого мужа, на тот момент новобрачного. С одного взгляда влюбиться. Я думала, так не бывает, но с Алькой именно так все и было.

Алевтина была девушкой с характером, цели и мечты у нее всегда сходились в одну точку. Все, что она задумывала, по определению должно было исполниться. Если она задумала получить мужчину, она так или иначе его получала. В случае с Валентином все оказалось сложней, но Алька и не думала отступиться. Чем сложней перед ней стояла задача, тем интересней ей было.

Невеста Валентина была богатой наследницей, поговаривали, что отец ее, Владимир Иванович Черных, занимался торговлей оружием. Бракосочетание, естественно, проходило в усадьбе, и так cлучилось, что именно Алька оказалась выездным работником загса, который проводил церемонию. Алькина начальница за день до бракосочетания попала в больницу с приступом желче-каменной болезни. Приступ сняли, но цвет лица у начальницы еще был не подходящим для церемонии. А Алькиному цвету лица всегда можно было позавидовать, на него не влияли бессонная ночь, болезнь или плохое настроение. В общем, Алевтина Сумрай выучила наизусть рвущий душу текст приветствия, придумала поздравления и рано утром отбыла в усадьбу, проследить за приготовлениями к церемонии.

Мне кажется, Амур ждал с натянутой тетивой задолго до того, как в усадьбе оружейного барона раздались первые аккорды марша Якоба Людвига Феликса Мендельсон-Бартольди. Алька подняла глаза на молодых, и тут же почувствовала укол между вторым и третьим ребром в левой стороне груди, куда, по всей видимости, и вонзилась стрела Амура.

Она быстро мобилизовалась и с блеском провела церемонию, на которой мужчина ее мечты законодательно закреплял отношения с другой женщиной.

Невеста была в инвалидном кресле, и Алька окончательно спятила. Моя подруга вбила себе в голову, что Валентин Решетников – благородный рыцарь, каких в жизни осталось штук пять, а один из пяти как раз и есть Решетников.

Алька была чернобровой, волоокой, пышногрудой красавицей с буйным характером.

Валентин – голубоглазым субтильным блондином. Подруга не сводила с жениха глаз, и когда Решетников обменялся с новобрачной кольцами, Алька поняла, что ее жизнь, так и начавшись, закончилась. Жених поцеловал руку своей молодой жене и передал ей фужер с шампанским.

С поздравлениями к молодым потянулись родители жениха и отец невесты. Матери у нее не было.

Алька своими огромными черными глазищами пристально наблюдала за чужим семейным торжеством, стараясь не пропустить ни одной детали.

Началась фотосессия. Сначала были сделаны фотографии молодых. Жених рядом с инвалидным креслом, позади него, на одном колене перед невестой. Потом фотографу пришла не очень удачная идея сделать фото, на котором бы жених держал невесту на руках. Валентин, подчинившись художественному замыслу, сгреб свою жену и поднял ее из кресла. Вышла заминка: поднимая молодую, Валентин наступил на фату и вместе с венком сдернул ее с головы невесты. Она охнула. Отец девушки нахмурился, но от выражений воздержался.

Отец новобрачной обращал на себя внимание и внушал страх. Лет ему было около пятидесяти. Могучий, как дуб в степи. Густые темные волосы с сильной проседью, как говорят в народе «перец с солью», высокий лоб, тяжелый взгляд глубоко посаженных глаз и складки у рта предупреждали о многом. Альку не предупредили ни о чем. Она полезла прямо в пасть этому зверю, не задумываясь о последствиях, лишь бы оказаться поближе к благородному рыцарю с голубыми глазами. Не думаю, что у нее на тот момент созрел какой-то план, скорее всего, действовала она интуитивно. Возможно, это была судьба без всякой маскировки.

Алька подошла к отцу невесты и сочувственно произнесла:

– Мальчишка, что с него взять. Эти молодые ничего не умеют, всему учить надо: как сесть, как встать, как любить.

Папаша уставился на девицу, обескураженный ее прямотой. Скорее всего, с ним уже давно так никто не разговаривал.

Окинув Альку взглядом, от которого обычной девушке захотелось бы застегнуть все пуговки на блузке и натянуть на колени подол юбки, он буркнул:

– Какой есть, другого не нашли.

Алька не была обычной девушкой, она была оторвой. Поэтому она выгнула спину так, что ее пышная грудь еще отчетливей обозначилась под светлой трикотажной блузкой, грациозно скинула изящную туфельку и, опершись одной рукой на папашу, вытряхнула из нее несуществующий камешек. Вернувшись в исходную позицию, она сняла руку с локтя мужчины и посмотрела ему прямо в глаза. Его взгляд остался непроницаемым. Алевтина Сумрай откинула со лба густую прядь смоляных волос и обнажила в улыбке ряд белых ровных зубов. Четко очерченные полные губы сомкнулись, отец невесты отвел глаза.

– Вы давно работаете в загсе?– спросил он, поддерживая светский разговор.

– Я на практике,– с готовностью объяснила Алька.

Больше им поговорить не удалось, потому что фотограф закончил снимать молодых и перешел к групповым кадрам гостей. Он расставлял присутствующих то так, то этак, тасовал их в соответствии с замыслом. Несмотря на обилие зелени и цветов в саду, замысел был убогим, а кадр получался не выстроенным. Фотограф стал красным и потным.

Алька подошла к нему и шепотом поинтересовалась:

– Альбертик, чего ты так паришься? Первый раз, что ли?

– Ты знаешь, что со мной сделают, если я запорю фотосессию?

– А что с тобой сделают?

– У нас не Чикаго, могут и в асфальт закатать.

– Да кому ты нужен?

– Знаешь, кто это?

– Кто?

– Крестный отец, вот кто.

– Твой?– удивилась Алевтина.

– Наш, дура,– выплюнул Альберт.

– Я не крещеная,– все еще не понимая, что имел в виду фотограф, поделилась Алька.

– Дура,– окончательно убедился Альберт и опять стал строить гостей какими-то унылыми рядами на ступеньках парадного входа.

Алевтина последний раз впилась взглядом в жениха, повернулась спиной к композиции «свадьба» и уехала домой.

С этого дня подругу точно подменили. Ни о чем больше говорить и думать она не могла, только о Валентине Решетникове. И она стала приставать к Альберту с вопросами о семье невесты.

История оказалась драматичной.

…В то время, когда мы с Алькой лепили в детсадовской песочнице пироги, отец невесты, бывший офицер Советской армии Владимир Иванович Черных открыл собственное дело. Это была фирма по изготовлению металлопластиковых окон. Немудреную технологическую линию купили у московского дилера Германского концерна, разместили на складах бывшего машиностроительного завода и потихоньку стали продавать окна сначала в городе, потом за его пределами. Город строился, перестраивался, реконструировался. Дело шло. Это тоже была песочница, только для взрослых. Черных потихоньку начал вкладывать деньги в строительство гостиниц.

Через несколько лет сменилась власть, начался передел рынка. На завод стала ломиться сначала братва, потом прокуратура, потом администрация, но Черных не собирался отдавать производство. Ему объявили войну.

Строительство жилого комплекса, где Черных получил неслыханно выгодный подряд на установку окон, остановили, под видом проверки бригаду рабочих посадили в воронок и отвезли в отделение полиции, где заставили писать объяснительные, как они докатились до такой жизни. Охранник ничего предпринять не смог, силы были не равны, песочницу разорили.

Пока Черных ехал выручать бригаду, в офисе появились судебные приставы. Офис опечатали, поставили у ворот охрану, ключи забрали. Печать предприятия и учредительные документы были у Владимира Ивановича с собой в портфеле, это и обострило ситуацию.

В отделении полиции ему объяснили, что рабочие не имеют права заниматься установкой окон, потому что работа на высоте требует специальной подготовки. Владимир Иванович стукнул по столу кулаком и заорал на все отделение, что это полный бред, что полиция решать такие вопросы не имеет права, что есть архитектурный и другие надзоры за строительством. Его закрыли в обезьяннике за нападение на работников полиции. Просидев ночь под замком, Черных кое-что понял.

С этого дня он сменил тактику.

Наняв трех московских юристов, Владимир Иванович поставил перед ними задачу отбить свое производство у местной власти. Черных не знал, от кого исходил заказ. Пока он это выяснял, юристы составили исковые заявления в районную, городскую, краевую и генеральную прокуратуру. Жалоба от предпринимателя Черных поступила губернатору и представителю президента.

Враги действовали иначе.

В разгар всех этих событий однажды вечером Черных не застал в квартире жену и дочь.

В соответствии с законами криминальной драмы, на его мобильный поступил звонок с предложением обменять семью на учредительные документы с печатью фирмы. Владимир Иванович, не раздумывая, согласился.

Черных видел пару раз, как происходят подобные обмены в кино, но что нужно делать и как вести себя лично ему, в этой конкретной ситуации, чтобы спасти жену и дочь, он не имел представления. Походив из угла в угол по пустой и непривычно тихой квартире, он решил посоветоваться с подполковником полиции Иваном Николаевичем Зориным, у которого на контроле было дело предпринимателя Черных. В тот момент Владимир Иванович не думал ни о чем, кроме своих девчонок.

Подполковник посоветовал Черных ехать с документами на место встречи.

Место было выбрано с точным расчетом, это был узкий переулок в тихом месте.

В окне машины мелькнуло испуганное детское личико, Владимир Иванович отвлекся, пытаясь рассмотреть за тонированными стеклами жену с дочерью.

В этот момент из переулка с ревом выскочил мотоцикл, и портфель из рук Владимира Ивановича оказался у мотоциклиста. Машина развернулась и уехала, а Черных остался стоять в глухом переулке без семьи и без документов.

Однако преступники ошиблись в расчетах.

Процесс, начатый Владимиром Ивановичем, остановить было уже невозможно. Ключи от офиса у приставов забрали, опись имущества передали в администрацию представителя президента. Те, кто выманил у Черных документы и печать, попали в сложное положение. Продать производство в другие руки в то время, как ключи от офиса со всей бухгалтерской документацией находятся у представителя президента было нереально.

Интерес к фирме, вокруг которой поднялось столько шума, у рейдеров пропал. Получилось ни себе, ни людям.

Преступники опять вышли на связь. Теперь они требовали денег. Владимир Иванович догадался, что заказчик сменился. Скорее всего, бандиты уже действовали на свой страх и риск.

К следующей встрече Владимир Иванович готовился, вспомнив свой боевой опыт. Времени было мало, но кое-что Черных успел.

Обмен должен был состояться на окраине, возле кладбища. Владимир Иванович съездил с воинскую часть на другом конце города и купил у знакомого прапорщика два взрывпакета, пластид и дымовую шашку. Дома он соорудил взрывное устройство, как учили на спецкурсах, и поехал на встречу.

Он прибыл на место обмена на четыре часа раньше времени. Ехал объездной дорогой, со стороны села. Спрятал машину в кустах, вооружившись биноклем, полез на старый сучковатый дуб, с которого все время боялся сорваться. Не обнаружив никаких подозрительных машин и людей, Черных обошел кладбищенскую ограду, заглянул в часовню, перекрестился на икону Спасителя, и вернулся к центральным воротам кладбища.

Уже стемнело, когда по неосвещенной дороге с выключенными фарами к кладбищу подъехал джип. Владимир Иванович отделился от кирпичного кладбищенского забора и стал ждать.

Из машины вышли трое, по виду военные. Они сошлись.

– Привез, что просили?

На короткий вопрос Черных коротко ответил:

– Привез.

– Где деньги?

– Где моя семья?

– Семья в следующей машине, они сейчас будут, с минуты на минуту. Покажи деньги.

– После того, как увижу семью.

Повисла тишина. Мужчины закурили, не выказывая агрессии. Черных не курил, боясь показать, как дрожат руки, ждал.

С кладбища тянуло сыростью и ароматом цветущей сирени. Он вдруг отчетливо вспомнил, как стоял под окнами роддома с необъятным белым букетом и махал свободной рукой жене. Дочке Юльке через неделю должно исполниться пять. Должно, обязано. От мысли о дочери зашлись все зубы, отдавая болью в ушах.

К боли можно привыкнуть, к тишине в квартире – нет.

Через пару минут Черных ясно понял, что никакого обмена не будет. Он достал пачку сигарет, вытряхнул из нее одну, обхватил губами фильтр и попросил огонька. Склонившись над зажигалкой, Черных сделал едва уловимое движение и выхватил у того, кто держал зажигалку, из-за ремня пистолет. Обняв парня за шею, он едва успел сделать шаг назад, как ночь осветилась вспышками, раздались выстрелы, запахло порохом, а парень, которым прикрывался Черных, обмяк и повис у него на руке.

Все остальное произошло мгновенно. В машине, на которой приехали похитители, за рулем оставался водитель. Пытаясь уехать с места перестрелки, он попал колесом в колдобину и потерял драгоценное время. Черных, не целясь, выстрелил. Джип медленно проехал еще метров пять, уперся бампером в дерево и встал между противниками. Арсенал Владимира Ивановича остался неиспользованным.

Черных проверил и убедился, что с места встречи никто не ушел. В темноте послышался стон, Владимир Иванович нашел раненого, присев над ним, определил, что пробито легкое.

– В больницу,– прошептал тот.

– Где моя семья?

Это был жестокий, но единственный способ найти и вытащить жену с дочерью, но Черных в тот момент был сам себе противен.

– Спорткомплекс,– шепотом ответил парень.

Говорить ему было все трудней, силы уходили, а Черных никак не мог понять, где прячут его девочек.

У парня пошла горлом кровь, он вытянулся и затих. Обыскав убитых, Черных нашел телефонные трубки и рассовал их по карманам. Потом вернулся к машине, снял взрывное устройство, забрал портфель и арсенал.

Владимир Иванович вытащил тело водителя из джипа, уложил его рядом с остальными, сел в машину и стал просматривать мобильники погибших.

После тщательного изучения набранных номеров и принятых вызовов в каждой трубке, он увидел один номер, который показался ему знакомым. Решив проверить мелькнувшую догадку, Черных нажал повтор. Ответил подполковник Зорин:

– Говори,– велел он.

Черных молчал.

Зорин дал отбой. Не прошло минуты, как чужая трубка в руках Черных заиграла, как умела, Моцарта. Теперь звонил Зорин.

Черных нажал кнопку приема, и, задерживая дыхание, хрипло проговорил:

– Я ранен, мы возвращаемся, все в порядке, деньги у нас.

– Я на месте,– ответил Зорин.

Черных отчетливо услышал металлический звук, похожий на звук спортивных снарядов.

Опять подумал: «Где это может быть? Где?»

Стал вспоминать, сколько спортивных комплексов существует в городе. Самый популярный – клуб «777». Потом «Олимпиец». Есть еще один, с бассейном и разными спа-примочками, название которого он не помнил. Вряд ли Зорин ходит хоть в один из них. Скорее всего, это ведомственный спортзал. Где он может находиться? И сколько времени остается у офицера запаса, чтобы спасти семью, если она еще у него есть?

«Думай, думай», – отдавал он себе команду, но после двух бессонных ночей мозг слушался плохо, соображал медленно. Наконец, Черных вспомнил, у кого можно спросить, где тренируется командный состав УВД.

Набрал номер, даже не взглянув на часы. Услышав сонный голос в трубке, Владимир Иванович извинился перед приятелем и спросил, где находится спорткомплекс.

– Ты на ночь глядя хочешь бицепсы подкачать?– спросонья пошутил приятель, но адрес назвал.

Черных, не прощаясь, дал отбой и завел машину.

Оставив джип за квартал от места, где находился спортзал, Черных обежал здание и обследовал его по периметру. Дверей было несколько, два окна светились на первом и одно на втором этаже.

Все двери были заперты, и Черных стал присматриваться к окнам. В это самое время из здания вышли двое мужчин, один из них был Зорин.

Подполковник уже сел в машину, когда Владимир Иванович легко подбежал к дверце и дернул ее на себя. В первую минуту Зорин не узнал его. Узнав, попытался открыть кейс, где лежало табельное оружие. Владимир Иванович не дал ему шанса, ударив кулаком в висок. Зорин отключился.

Очнулся подполковник в незнакомом месте. Была ночь, свет от уличного фонаря освещал комнату и какую-то немудреную мебель в ней. Подполковник попытался подняться, но потерпел неудачу. Ноги и руки у него были связаны.

Голос из угла комнаты задал вопрос:

– Где моя семья?

– А, это ты,– совсем не удивился Зорин. – Догадался?

– Повторяю вопрос: где моя семья?

– Там, откуда ты меня забрал, в спорткомплексе.

Они заключили хрупкое перемирие, и Зорин рассказал все, что знал о деле Черных.

Все ниточки заказного наезда на фирму Владимира Ивановича вели в мэрию. Мэр, у которого заканчивался второй срок избрания, присматривал себе свечной заводик, и в качестве альтернативы согласен был на фирму Черных.

Думал Владимир Иванович всегда быстро, принимал решения стремительно, а действовал молниеносно. Так было во время службы, так было в личной жизни и в бизнесе. Глядя сквозь темноту на Зорина, он понял, что нужно делать.

– Будешь сидеть здесь, пока я не освобожу своих девчонок.

Черных поднялся и вышел из комнаты. Хлопнула дверь, Зорин остался один.

Когда Владимир Иванович вернулся к спорткомплексу, ни одно окно уже не светилось. Он знал, что охранник в здании один, что у него есть рация и выход на охрану МВД. Обойдя спорткомплекс еще раз, Черных нашел распределительный щит, вскрыл его и отключил свет и связь в здании. Выбрав дверь с наветренной стороны, он сложил под ней небольшой костер, бросил в него запасное колесо от джипа, полил все бензином и поджег. Огонь весело вспыхнул и радостно лизнул резину.

Черный дым с копотью потянуло, как и предполагал Черных, во все окна и двери спорткомплекса. Как только охранник, встревоженный удушающей гарью, выглянул, Черных оглушил его и втащил в помещение. Быстро связал парня, закрыл дверь на засов и побежал искать дверь, за которой сидели его девочки. Нашел, прилепил пластид, установил взрывное устройство и подорвал преграду.

Дверь была сейфовой, на ее внутренней стороне был установлен магнитный взрыватель, о котором Зорин не предупредил: либо не знал, либо не захотел говорить. Черных не смог предотвратить неизбежное, устройство сработало, замигал датчик, отсчитывая секунды. Взрыв был направленного действия, у девочек не было ни малейшего шанса. За какую-нибудь долю секунды до взрыва мать успела накрыть собой дочь, и Юля выжила.

Следующие сутки Черных сражался за спасение дочери и только через сутки вспомнил о подполковнике Зорине. Когда вернулся к нему, тот лежал на полу в собственных испражнениях и не подавал признаков жизни. Черных брезгливо подошел к подполковнику, развязал его и понял, что Зорин без сознания.

Следующие сутки он ездил из одной больницы в другую, по очереди справляясь о здоровье дочери и парализованного Зорина. Когда подполковник пришел в себя и смог говорить, он сказал Владимиру Ивановичу, где искать печать и учредительные документы фирмы.

Вернув себе фирму, Черных точно знал, что патриот в нем умер вместе с женой. Сразу после ее похорон, Владимир Иванович свернул свой честный бизнес, купил билет на самолет в город-герой Одесса и встретился со своими однополчанами. Через несколько дней Владимир Иванович был собственником партии боеприпасов и ехал за товаром в Белоруссию, а еще через какое-то время занялся торговлей оружием, оставшимся на складах бывшего СССР и в странах Варшавского договора.

Так сложилось.

За эти годы мэр попал в аварию, его замы, хоть как-то мелькнувшие в истории Черных, сгинули: кто угорел в баньке, кто выпал с балкона.

После гибели жены Черных не женился, серьезных отношений ни с кем не заводил, собственно, женщин в его окружении больше не было, кроме дочери, но и ее он отправил в Швейцарию, где она сначала лечилась, потом училась, потом осталась жить, поэтому в Лозанну Владимир Иванович наезжал чаще, чем в родной город.

Год назад дочь навестила отчий дом и познакомилась с Валентином, который работал у Владимира Ивановича в охране. Как и полагается молодой неопытной барышне, Юля влюбилась.

…Дальше Альке было неинтересно. Она и так считала, что в рассказе о Черных было больше вымысла, чем правды. И сколько я ее не убеждала, что нет дыма без огня, она не соглашалась.

– Вась, ты посмотри, какие у него глаза,– показывая мне в сотый раз свадебное фото Валентина Решетникова, мечтательно говорила подруга.

– Глаза как глаза, ничем не хуже и не лучше многих других. Ты лучше посмотри, какие глаза у его тестя, жуть берет. Я бы на твоем месте крепко подумала, прежде чем соблазнять зятя.

Но думать, да еще крепко, Альке было не дано. Она жила эмоциями и импульсами. Импульс, как взрыв, тоже был направленного действия.

Для начала Алевтина стала искать места, где можно невзначай столкнуться с Юлей. Случай и тут ей помог.

Поруга столкнулась с женой Валентина в оздоровительном комплексе. Алька рассыпалась в комплиментах, спросила, как складывается у Юли семейная жизнь.

Потом Алька записалась на йогу, а Юля ездила на занятия лечебной гимнастикой и в бассейн. Юлия Решетникова была девушкой неразговорчивой, в силу своих физических недостатков. Похожа она была на отца, то есть, красотой не отличалась. Характер у нее, по всей видимости, тоже был отцовский, и поначалу Юля сдерживалась, не доверяла новой знакомой, но постепенно разговорилась. Если бы мне не были известны далеко идущие Алькины планы, я бы, пожалуй, даже приревновала ее к Юле.

Решетников часто встречал жену после занятий, пересекался, естественно, с Алькой в бассейне, и Алька возвращалась домой в таком состоянии, что мне приходилось ее отпаивать валерьянкой. Все эти танцы длились почти до конца сентября, и завершились полной Алькиной победой.

Мы с Алевтиной как раз ехали на зачет по гражданскому праву, когда на ее мобильном высветился незнакомый номер.

Алька, подняв бровь, показала мне дисплей и сказала:

– Спорим, это мне знакомый криминалист звонит? Обещал написать контрольную. Слушаю,– в трубку произнесла Алька и подпрыгнула, потом дернула меня за рукав, переместила очки с носа на макушку, поправила волосы, в общем, проделала массу ненужных движений. Я поняла, что дело серьезное, а поскольку за этот месяц ничего серьезнее Валентина Решетникова у Альки в голове не водилось, напряглась и стала слушать.

– Да, это я. Спасибо, что позвонили. А можно я с подругой приеду? Спасибо, будем.

Она положила трубку в сумку и посмотрела на меня как-то обреченно. Мне тогда показалось, что она испугалась.

Звонил референт Черных, чтобы пригласить Алевтину на юбилей шефа. Владимиру Ивановичу стукнуло пятьдесят. Алька значилась в числе Юлиных гостей.

На дворе заканчивался сентябрь, и я неожиданно подумала, что, значит, по гороскопу Владимир Иванович – Весы. Знак был хороший, с моей точки зрения, потому что подходил мне, а не Альке, которая была Овеном. Зная, что такие глупости мою подругу с толку не собьют, я все же спросила:

– И что ты будешь с ним делать, он же Весы?

– А мне не он нужен!

Я похолодела:

– Ты хочешь развести Валентина с Юлькой?

– Не сразу…

– Алевтина,– тщетно пыталась втолковать подруге я,– я понимаю, если бы Юля была здоровым человеком, но она инвалид! Она не соперница тебе.

– Не нагнетай,– отмахнулась подруга.

Взгляд у нее сделался рассеянный, отвечала на мои вопросы она как попало, по-моему, не слышала совсем. Когда мыслительный процесс у нее закончился, а длился он по Алькиным меркам вечность – минут пять, Алевтина Сумрай объявила, что она все уже спланировала, главное теперь – чтобы я ее не подвела.

– Аля, а при чем здесь я?

– А при том.

И Алька открыла мне стратегическую задачу: именно мне предстояло отвлечь на себя и обаять Черных. Тактический прием был старым как мир: наивная девочка, то есть я, должна попасть на глаза овдовевшему много лет назад оружейному барону. Он разглядит в ней, то есть во мне, что-то такое, от чего его душа моментально затоскует, и он поймет, что только со мной должен провести остаток своих лет, а лучше – дней.

Алька уже создала образ и даже подобрала мне мысленно наряд «а-ля Коко Шанель», женщина-мальчик. Ее не смущало, что Коко была жгучей брюнеткой, а я – бледной и светлой блондинкой, но это не главное.

Я еще могла согласиться с нарядом, но с ролью, которую мне предстояло сыграть, согласна не была, и пыталась сопротивляться, хотя сопротивляться Альке – все равно, что сопротивляться природному явлению.

– Вась, ты же видишь, я измучилась, я не сплю, не ем (все это была голая выдумка, Алька храпела в соседней комнате так, что мешала спать мне, и ела она с аппетитом, я сама видела), может, Валентин не стоит вовсе моих мук? Но это же нужно проверить, а? Что же мне теперь, всю жизнь по нему сохнуть? Ты хочешь, чтобы я в мумию превратилась?

Насчет сохнуть я бы тоже постеснялась. Где Алька, похожая на Ирину Отиеву в молодые годы, а где мумия. Долго нужно сохнуть. И я упиралась, сколько могла. Но тут Алевтина разревелась, что случалось за нашу с ней почти двадцатилетнюю дружбу только один раз, когда двое придурков отняли у нее велосипед и сделали на нем пару кругов вокруг дома. Алька орала, как резаная, из глаз ее сыпались крупные, как горох, злые слезы, так, что в конце истории придурки купили ей мороженое, лишь бы она заткнулась. Сейчас Аля плакала так жалостливо, что я сдалась.

– Ладно, рассказывай, что нужно делать.

– Да ничего! – вытерев пухлые щечки, оживилась подруга.

– Что, совсем ничего?

– Почти. Мы оденем тебя, как договорились, ты будешь скромной пай-девочкой, будешь сидеть одиноко в углу, а он, как хозяин вечера, заметит твою печаль и станет тебя развлекать.

– А если не заметит, а если не станет?– вредничала я.– Или, что еще хуже, кто-то другой заметит и станет? Тоже мне, нашлась Зигмунд Фрейд. Откуда ты вообще можешь знать, как он реагирует на одиноких скромных, всеми забытых девушек? Это полный бред, Аля, я тебя прошу, приди в себя.

Никакие доводы на Алевтину не действовали. Естественно, зачет по гражданскому праву она завалила.

До дня рождения Черных оставалось три дня. Эти дни я запомнила как самые ужасные из всех лет, проведенных бок о бок с Алевтиной Сумрай.

Алька таскала меня по бутикам и магазинам, подбирая наряды мне и себе. Я сбросила три кило, стерла пятки и порвала две пары колготок, а подходящих нарядов все не было. То размер был не тот, то цвет, то ткань, то цена, в общем, задуманное не осуществлялось, и я стала надеяться.

Надеялась я зря. Мало того, что мне пришлось тащиться на чужой праздник, так еще и в платье, купленном на Новый год. Оно было вполне приличным, в меру скромным, в меру стильным: бархат, шерсть и шифон. Нитка жемчуга, замшевые туфли под цвет платья – вот вам и вся Коко Шанель.

Алька, не жалея сил, готовилась к встрече с любимым, не забывая подлизываться ко мне.

Три оставшихся до юбилея дня она сама стояла у плиты, когда мы не носились по магазинам. Заваривала утром чай, потому что я не пью кофе, покупала мой любимый сыр к завтраку, на ужин готовила что-нибудь легкое, салаты все заправляла растительным маслом. Не знаю, как мне, а ей это пошло на пользу. Строгое платье нежного молочного цвета, которое она себе купила по случаю пятидесятилетия Черных, сидело на ней изумительно, подчеркивало и, в то же время, сглаживало округлости.

Чем ближе подходил день рождения Владимира Ивановича, тем больше я нервничала.

Представить себе, что нас ждет, если гениальный план Алевтины сработает, я не могла, хоть и старалась. Утешало одно: соблазнять мужчин я не умела. Не потому, что у меня не было опыта, хотя его действительно не было, но в основном потому что мне это занятие казалось не интересным и диким. Да и что значит, соблазнить мужчину? Затащить его в постель? Или в загс? То есть, главный вопрос, который меня при этом терзал: а смысл? Ни в загс, ни в постель с Черных я не хотела. Тогда зачем все это нужно? А если нужно, то почему так хлопотно?

С мужчиной вообще хлопот не оберешься. Если соблазнишь первый раз, то придется соблазнять его всю оставшуюся жизнь. А когда заниматься карьерой и детьми? Я была уверена, что если нет настоящей любви, то никакие ухищрения не помогут, соблазняй, ни соблазняй. Одной женщине приходится все время держать себя в форме, следить за лицом, руками, ногами, весом, а муж так и стреляет глазами по сторонам. А другая никаких усилий не прилагает, а любимый, как пуговица, всегда при ней.

Вся эта путаница у меня в голове и удерживала меня от многих соблазнов, в том числе и от мужчин. Мужчины тоже обходили меня стороной, видимо, я не умела держать свои мысли при себе. Зато у Алевтины в голове все было ясно и определенно, она видела перед собой цель и шла к ней.

Платье и туфли были куплены, украшения ждали своего часа, и Алька с утра перед юбилеем Черных отправилась в салон. Там ее мыли, скребли, гладили, обертывали в шоколад, массажировали, но вышла она из салона все такой же Алевтиной Сумрай, только с маникюром и педикюром, которого, кстати, никто не увидит, если только специально не показать. По всему было видно, что именно это она и собиралась сделать, то есть показать Валентину свой педикюр.

Меня все это время занимал один вопрос: как она это сделает, в смысле как Алька будет соблазнять Валентина на глазах у его супруги и ее грозного отца?

…Когда мы подъехали с Алькой к загородному дому, в котором Черных устраивал прием, мне показалось, что мы идем на эшафот. Вот сейчас мы пройдем сквозь строй стражников, потом поднимемся по лестнице на помост, толпа останется внизу, а впереди только плаха с палачом.

Палач был на месте. Плаху где-то маскировали до поры, до времени.

Сентябрь был солнечным, теплым. Участок, на котором находился дом, был огромным, с него открывался вид на речку. Черных стоял на высоком полукруглом крыльце усадьбы, широкоплечий, мощный, в светлом костюме, и встречал гостей. Волосы цвета «перец с солью», непроницаемый взгляд, ни намека на улыбку на загорелом лице.

Слева от него находился столик с фужерами и бокалами, официант тут же предлагал прибывшему напитки, тут же вручались букеты и подарки юбиляру, которые он откладывал направо, на другой столик.

Взглянув на Черных, я подняла к небу глаза и попыталась понять, как это Альке только пришло в голову, чтобы я его соблазнила. Он замораживал все живое вокруг себя в радиусе километра. Солнце пряталось, птицы замолкали, поднимался ветер. Как в «Слове о полку Игореве» перед битвой с татаро-монголами.

Алевтина произнесла какие-то слова, клюнула юбиляра в щеку, и тут же отошла, обшаривая взглядом толпу. Я, как парализованная, стояла столбом на ступеньках, глядя себе под ноги. Ноги не слушались.

Сзади напирали вновь прибывшие, а я не могла преодолеть несколько ступенек вверх. Владимир Иванович ждал. Мой страх его забавлял.

– Девушка, – позвал он меня.

– Здравствуйте,– пропищала я.

– Здравствуйте. Вы подруга Алевтины?

«Вежливый палач»,– подумала я и кивнула головой, стараясь не смотреть в его сторону.

– Поднимайтесь, проходите, я пока сыт и закусывать гостями буду не скоро, – подбодрил меня хозяин дома.

Я дотянула до официанта, схватила фужер с шампанским, прошмыгнула в дом и забилась в угол под лестницей на второй этаж, в зарослях редких растений. Мне повезло, здесь было уютно, стояла кушетка в стиле «ампир», а через остекленный фасад дома открывался отличный вид на лужайку, заставленную накрытыми белоснежными скатертями столами. На лужайке сновали официанты, музыканты, осветители и пиротехники.

Мне нужна была пауза для осмысления увиденного. Прижавшись спиной к спинке кушетки, будто в ожидании атаки противника, я поискала глазами подругу. Она мелькала среди гостей, и я стала с любопытством следить за ее передвижениями. Видно было, как Алька прокладывает себе путь к жене Валентина, Юле.

Юлина коляска стояла как раз на пути к столикам, и гости, отходя от юбиляра, натыкались на инвалидное кресло. Мужчины прикладывались к ручке, женщины что-то щебетали, я не слышала, что, только видела, как они фальшиво улыбаются. Светский раут, черт бы его побрал.

Все происходящее вгоняло меня в тоску, мне даже не надо было прикидываться сиротой казанской, я себя ею ощущала. Очень хотелось исчезнуть с этого приема, оказаться дома, на диване под пледом и открыть учебник по криминалистике, чтобы приготовиться к семинару. Ну чем я могла быть полезной своей подруге в таком состоянии? Конечно, ничем! Фужер мой опустел, и когда мимо проплывал официант, я протянула руку и схватила следующий.

Шампанское не сделало меня смелее. Я по-прежнему торчала в зимнем саду под лестницей, начисто забыв об Алькиных планах и своем ответственном задании. Я даже ни разу не смогла себя заставить посмотреть в сторону Черных, какое уж там соблазнение!

Гости съехались, началась суета вокруг столиков. Я видела, как Алевтина крутила головой, наверное, искала Валентина и меня, но я точно знала, что из укрытия не выйду, а при первой возможности улизну домой. Валентина я тоже не видела.

Подруга, похоже, смирилась с моим предательством, заняла место рядом с какой-то парой во всем синем. Алевтина в своем белом и эти двое в синем напоминали мне капитана и двух юнг на палубе лайнера.

Гости рассаживались, суета на некоторое время стихла.

Из зарослей было отлично видно, как к Владимиру Ивановичу подошел кто-то из охранников и что-то зашептал ему на ухо. Черных кивнул, сдвинув брови, потом он увидел кого-то, изобразил подобие улыбки и помахал рукой.

По дорожке между столами к юбиляру направлялся чуть припозднившийся гость, привлекательный мужчина лет тридцати пяти, в черном костюме, среднего роста, крепкий, коротко стриженый. Он пожал Черных руку и сел рядом с Алевтиной. Из своего угла под лестницей я видела, как гость уставился на Альку, и порадовалась: похоже, подруге сегодня будет не до меня и даже не до мужчины ее мечты.

Алька передернула плечами и отвернулась от своего соседа, как бы давая мне знать, что напрасно я на это рассчитываю.

Тут Черных взял в руки микрофон и произнес перед гостями речь.

Смысл ее сводился к тому, что он ничего бы в этой жизни не добился, если бы не друзья, дочь, и те, кто любит его и верит в него. Хотела бы я посмотреть на этих людей.

Примерно через полчаса я поднялась со своего места и направилась в противоположную от парадного входа сторону. Чутье мне подсказывало, что в той стороне дома должен быть выход на задний двор, оттуда я рассчитывала добраться до ворот.

Я шла осторожно, стараясь не шуметь, избегая встреч с прислугой и домочадцами. Пересекла холл и попала в столовую. Ковры глушили мои шаги, и, радуясь тому, что иду в верном направлении, я оказалась на кухне. Тут до меня донесся стон. Я остановилась, прислушиваясь. Звук исходил из комнаты рядом со столовой. Стон повторился, я заспешила, оглядываясь, и натолкнулась на стул. Он сдвинулся по мраморному полу, издав отвратительный звук. Послышалась возня, шепот, потом в дверь просунулась светловолосая мужская голова. Когда голова повернулась в мою сторону, я узнала Валентина. Рубашка на нем была расстегнута, узел галстука распущен, волосы взлохмачены.

– Здравствуйте,– как механическая игрушка проговорила я.

– Привет,– ответил мне Решетников и вновь скрылся за дверью. Стоны продолжились, а я пулей промчалась мимо.

«Что Алька в нем нашла?»– думала я, стремительно покидая дом по мощеной дорожке. Дорожка сворачивала, и за кустами поздних кальквиций и жимолости я услышала голоса. Один голос я узнала сразу и почувствовала озноб. Владимир Иванович тихо переговаривался с охранником, но я услышала конец фразы:

– Как найдешь его, посадишь под замок и позовешь меня.

Охранник кинулся исполнять поручение, я еще немного постояла, не зная, как поступить. За кустами было тихо, и я рискнула двинуться дальше. Не успела я сделать двух шагов, как передо мной выросла огромная фигура хозяина дома. Я шарахнулась в сторону, каблук попал в шов между плитками, которыми был выложен двор, и нога подвернулась. Боль ударила в голову, охнув, я присела, уперлась рукой в землю, на глаза навернулись слезы. Я наклонилась, чтобы Черных не увидел моих слез, светленькие кудряшки, доставшиеся мне от мамы, закрыли лицо.

Черных подошел ко мне и заглянул под кудряшки:

– Болит?– его ладонь легла мне на щиколотку, накрыв полноги сразу, пальцы осторожно прощупали кость, и Владимир Иванович поставил диагноз:

– Цела, не переживай.

Он резко выпрямился, поднял меня и, перехватив под коленями, понес в дом, в комнату, из которой несколько минут назад слышались стоны.

Я в ужасе поняла, что Валентина сейчас кастрируют, и я буду в этом виновата. Алька тогда сначала убьет меня, потом себя. А ей еще надо пересдавать зачет по гражданскому праву. Как-то нехорошо умирать, не приведя дела в порядок.

– Спасибо,– выдавила я из себя, – уже не болит, вам надо к гостям идти, я сама, спасибо.

Черных внес меня на кухню и усадил на высокий стул у барной стойки.

– Неужели я такой страшный? – подкупающе мягко спросил меня хозяин дома.

Избегая его взгляда, я честно призналась:

– Очень.

– Что же это получается, я отпугиваю таких милых девушек, как ты? Это никуда не годится. Надо что-то делать.

– Владимир Иванович,– расхрабрилась я и посмотрела, наконец, в глаза хозяину дома,– вам сегодня пятьдесят стукнуло, не все ли вам равно, кого вы отпугиваете, а кого нет?

– Думаешь поздно?

И он, вместо того, чтобы уйти к гостям, взял меня за подбородок, повернул к себе и поцеловал. Поцелуй длился вечность. О ноге я забыла, как и обо всех других органах и чувствах. Хозяин дома оторвался от моих губ и насмешливо спросил:

– Поздно или все-таки нет?

Красная, как вареный краб, испытывая неловкость, я согласилась, что, пожалуй, еще не поздно.

– Невозможно удержаться,– сдерживая дыхание, признался Черных и опять надвинулся на меня с поцелуем.

Я отстранилась:

– А вы попробуйте.

– Зачем?

– Чтобы доставить мне удовольствие.

– Тебе это доставит удовольствие?

– Еще какое,– заверила я его.

Он засмеялся. Смех у этого страшного человека оказался приятным, мягким, улыбка ему очень шла, меняя лицо до неузнаваемости. Я, распахнув глаза, наблюдала за этими переменами. Он заметил удивление, с которым я на него смотрела, и замолчал. Улыбка сошла с лица, и оно опять стало неприятным и непроницаемым. Только глаза были как у больного волка. Владимир Иванович сознался:

– Давно я так не смеялся. Спасибо тебе, девочка. Как тебя звать?– вдруг вспомнил он.

– Вася.

Он уставился на меня, помолчал и опять рассмеялся.

– Как?

– Василиса, – с достоинством объяснила я.

– Ну, вот это другое дело, а то «Вася». Никогда так себя не называй, какая ты Вася, если ты настоящая Василиса. Кудри только не стриги, – попросил Черных и опять коснулся губами моих губ.

Проделал он это как-то очень осторожно, собственно, поцелуем прикосновение назвать было нельзя. «Хитрый»,– отчетливо подумала я, и в следующий момент вдруг потянулась к нему губами. Он только этого и ждал. Не знаю, сколько бы все продолжалось, но нога у меня наливалась, дергала, посмотрев на нее, я сползла с барного стула:

– Владимир Иванович, мне надо домой, похоже, я загостилась.

– Давай, сначала покажем ногу доктору.

Черных пригласил врача, пришел какой-то тип с ближневосточной внешностью, помял ногу, заставил пошевелить пальцами, помазал чем-то, наложил тугую повязку и дал рекомендации.

После чего юбиляр помог мне подняться, проводил до ворот, усадил в свою машину, отдал распоряжение водителю, шепнул «спасибо» и помахал огромной ладонью мне вслед.

Я была так рада вырваться из усадьбы, что не сразу сообразила: а ведь Черных меня соблазнял. Не я его, как предписывала Алькина инструкция, а он меня.

Дома кое-как устроив ногу на диване, я задремала и проснулась от того, что Алька повернула ключ в замке.

Подруга была мрачной, с порога она накинулась на меня с упреками в том, что я все сделала не так, как она просила. Я обиделась, предъявила ей травмированную ногу и сказала, что пошла на крайние меры, выполняя ее задание, не пожалела даже парный орган.

Алька немного смягчилась и стала делиться впечатлениями.

Впечатлений было огромное множество, и Алька бессистемно вываливала их на меня:

– Я танцевала с Валентином! Представляешь, Вась, он опоздал, а юбиляр болтался где-то полвечера. Но не в этом дело. Они друг друга не выносят, это я поняла сразу, как только Валентин пришел. Все еще хуже, чем я думала, старый дурак за ним следит. У меня никаких условий не было. С одной стороны откуда-то взялся на мою голову главный партнер Черных, Игорь Морозов, весь вечер проходу не давал, прилип, как банный лист. С другой стороны Юлька. А какой салю-ю-т был! Представляешь, во время салюта я танцевала с Валентином. Чуть не умерла от счастья.

– И что, ты не разочаровалась?

– Шутишь? Он же душка, он же лапочка, он же… он мое все.

– А по-моему, он Дон Жуан, и Юля несчастна с ним.

– А с кем она будет счастливой, в ее-то положении? Где взять такого мужчину, который жил бы с инвалидом и считал это нормой? Валентин же не слепой, он же видит красивых энергичных женщин.

– Неужели ты еще не поняла, что он просто соблазнил Юлю ради денег ее папаши?

– Глупости, зачем ты на него наговариваешь?

– А зачем, по-твоему, он женился?

– Мало ли, пожалел, думал, что любит, теперь выяснил, что ошибся. Если еще не выяснил, то скоро выяснит.

– И ты собираешься ему в этом помочь, как я поняла.

– Конечно, если не я, то какая-то другая девчонка откроет ему глаза на мир.

– Уже,– не удержалась я.

– Что уже?

– Нашлась девчонка, которая открыла ему глаза. Я его сегодня застукала с какой-то девицей в спальне на первом этаже, они любовью занимались, а Черных его искал по всему дому. Я еле отвлекла Владимира Ивановича,– брякнула я и заткнулась.

Алька в это время снимала с себя колготки и застыла в неудобном положении, на одной ноге. Чтобы не потерять равновесие, она привалилась плечом к двери. Ее свежий педикюр, похоже, никто так и не увидел, кроме меня. Пропустив мимо ушей мое замечание о ее любимом мужчине, подруга обратила внимание совсем на другое:

– Ну-ка, ну-ка, – прыгая на одной ноге, сосредоточилась Алевтина,– расскажи, что там у тебя с этим старым вороном?

Пришлось собрать волю в кулак:

– У меня с Владимиром Ивановичем? Да ничего! Он вообще меня бы не заметил, если б я не шарахнулась от этой проклятой спальни и не вывихнула ногу. Ему пришлось проявлять заботу и приглашать ко мне доктора. Вот и все. Я тебя, если помнишь, предупреждала,– тут же стала оправдываться я.

–Не-е-т, я считаю, это полный успех, если он вызвал врача и сам при тебе находился, – как-то вывернула все наизнанку подруга.

– Ну, почему ты не живешь в реальном мире, почему в своих фантазиях?-неизвестно зачем спросила я.– Аля, очнись, Валентин – чужой муж, Черных – торговец оружием. Зачем они нам нужны? Кроме неприятностей ничего не получится, вот увидишь.

– Я знаю, что ты не умеешь мечтать, не мешай хотя бы другим.

Подруга удалилась в свою комнату, влезла в халат и прошла на кухню.

– Ты есть хочешь?– крикнула она оттуда.

– Конечно, у меня во рту маковая росинка побывала,– имея в виду два фужера шампанского, ответила я.

Алька кормила меня то ли поздним ужином, то ли ранним завтраком, а сама сидела, пригорюнившись. Видимо, все-таки ее мозг усваивал информацию о безнравственном поведении Валентина.

Фото любимого висело у нее над кроватью, не давая ей возможности его забыть. Я несколько раз порывалась истребить эту рожу, но Алька не позволяла мне до конца осуществить задуманное. Один раз я все-таки изловчилась оторвать угол от парадного портрета, и теперь Алька любовалась ущербным Валентином. Я не знала, как ее вразумить.

– А что Игорь Морозов? Один был, без жены?

– Он разведен.

– И что, он тебе совсем не понравился? Может, встретились бы, куда-нибудь сходили, поближе познакомились, глядишь, и вышло что-нибудь приличное?

– Фу, какая тоска,– скривилась Алька и очень похоже меня передразнила: -«Сходили бы куда-нибудь». Страсть должна захватить врасплох, нахлынуть, скрутить, а ты… …

– Не понимаю, почему тебя тянет к проходимцам? – опять начала я, но Алька поднялась, схватила подушку с дивана и стукнула меня ею по голове.

– Какая ты, Василиса, зануда. Ты сведешь с ума любого, кто отважится на тебе жениться.

– Никто и не отважится, – успокоила я подругу.

– Вот поэтому не учи меня жить.

…Как потом выяснилось, в то время, как я воспитывала Альку, в своем загородном доме Владимир Иванович воспитывал зятя. Юбилейный вечер закончился семейным скандалом.

Ненасытный Валентин опять тискал в одной из многочисленных комнат какую-то девицу, охрана донесла тестю, и тот вломился в самый неподходящий момент, когда Валентин уже плохо соображал. Юлю на это время предусмотрительно заперли в ее же спальне.

Полуживую от страха девку тут же вышвырнули за ворота усадьбы.

«Альфонс» – это самое ласковое слово, которое услышал Валентин в тот вечер. Черных раздувал ноздри, сжимал кулаки и был страшен. Только такой идиот, как Валентин Решетников мог допустить мысль, что ему это приключение сойдет с рук. Я подозревала, он не держал в руках настольную книгу начинающих мафиози – «Крестный отец».

Застукав зятя, Черных не удержался, заехал Валентину в челюсть и предупредил, что тот в последний раз так легко отделался. Юля стучала в дверь, плакала, умоляла отца не трогать мужа, а потом пригрозила покончить с собой, если с ним что-то случится. Только это и остановило отца. Напомнив зятю, что брачный контракт составлен таким образом, что он остается голым и босым после развода, Черных не отказал себе в удовольствии и дал родственнику еще раз по шее.

Ближе к утру в усадьбе, наконец, все стихло.

Ночью усадьба выглядела особенно романтично. В цветниках прятались фонарики, через остекленный фасад дома свет ложился на белые гранитные ступеньки, которые переходили в засыпанные гравием дорожки. Дом казался настоящей гаванью тихого семейного счастья.

Владимир Иванович налил себе коньяка, сел под лестницей на кушетку в стиле «ампир», глотнул из фужера и принял решение, как всегда молниеносно: зятя надо менять.

Найс улегся в ногах у хозяина и удовлетворенно вздохнул, как бы сказав: «наконец-то ты со мной». Владимир Иванович потрепал собаку и задумался.

Что-то трогательное и нежное неожиданно всплыло в памяти, какое-то пленительное видение, хрупкое, волнующее, пахнущее хвоей, неуловимое, как улыбка йоркширского кота. «Василиса»,– удивился он и, конечно, не поверил сам себе. Потом смутно почувствовал забытое томление по какой-то одной, только своей женщине, и опять не поверил.

Неслышно появился Виктор, начальник службы безопасности, заглянул под лестницу и так же неслышно исчез, найдя босса в непривычном месте, в непривычное время и в непривычном настроении.

Владимир Иванович вспомнил жену, Ольгу, первый и единственный роман всей своей полувековой жизни. Как-то все у них было легко, незатейливо, просто, быстро и по-настоящему.

…Младший лейтенант Черных получил тогда первую боевую награду и отпуск.

Была осень, о своем приезде он родителям не сообщил, поэтому его никто не встретил. Со станции Володя добирался попутками, и как только открыл калитку, сразу понял, что дому нужен ремонт.

Почти весь отпуск он ставил новый забор, латал кровлю, спиливал лишние ветки на деревьях в саду, потом менял полы в комнатах, утеплял подпол и еще что-то делал, уже не вспомнить. Мать только качала головой и крестилась на икону Георгия Победоносца.

Вставал по привычке рано, день заканчивал пробежкой к речке и обратно. Вот так вечером на речке он и вспугнул свою будущую жену, Ольгу. Ей было шестнадцать. Она уронила с мостика ключи, сидела на берегу, ревела и боялась возвращаться домой.

Чтобы успокоить девушку, Черных пообещал, что утром найдет ключи и вызвался ее провожать.

Утром, бросив все дела, пришел, как обещал, к речке, обшарил дно под мостом в том месте, где обронила ключи Ольга. Вода уже была холодной, речка мелкой, илистой, мутной и местами вонючей. Пошарив минут двадцать, Володя понял, что теряет время и авторитет Советской армии. Ключей не было. Ольга вновь принялась плакать, и младший лейтенант Черных смотрел на нее виновато.

Они брели по деревне в полном молчании, и само собой, Володя пригласил девушку в кино. Целый день он вспоминал зареванные глаза, покрасневший носик и слезу, дрожавшую на подбородке.

Вечером у него поднялась температура, и он почти не понимал, что происходит на экране. А когда фильм закончился, лейтенант Советской армии потерял сознание прямо в фойе кинотеатра.

Над ним хлопотали, вызвали скорую, и он самым позорнейшим образом десять дней провалялся в больнице. Ольга навещала его, приносила компоты собственного приготовления, которые были ужасно сладкими, и все время спрашивала, чего бы ему хотелось поесть.

Через десять дней Володя понял, что женится на ней. В следующий свой приезд он пошел свататься, а через год сыграли свадьбу. Младший лейтенант увез с собой молодую жену, и пять лет она «служила» с ним, пока не родилась Юлька.

Все было правильно, рационально, разумно и…обыденно. Праздника не было, одни только будни.

Сейчас, под лестницей из стекла и никеля, среди фикусов и пальм, на какой-то вычурной кушетке его, уже седого, вдруг пронзило острое желание любви. Чтобы она стала наградой, песней, пусть и лебединой.

Черных налил себе еще конька, но пить передумал.

«Давно уж сердце никуда не просится, но почему-то продолжает биться»,– вдруг вспомнил какую-то бардовскую муть.

Прошлое осталось в прошлом, хотя он все помнил и не собирался забывать. Но, может, сердце бьется не зря? Может, он что-то вымолил у судьбы, только нужно поверить в это?

Так Владимир Иванович сидел еще долго, рассматривая вишневые, в прожилках, листья заморских растений.

«Зачем?– наконец, спросил он себя,– права девочка Василиса, поздно уже менять себя, пусть все остается, как есть».

Черных опять погладил Найса, пес лизнул ему руку и не сдвинулся с места, приглашая хозяина еще отдохнуть.

– Пошли спать, Найс,– позвал собаку Владимир Иванович и поднялся с кушетки.

Укладываясь в постель, опять вспомнил запах и вкус этой маленькой пугливой птицы по имени Вася. С тем и заснул.

…Утром уже не вспомнил ни о своей тоске по любви, ни о пугливой птице Василисе.

Праздник закончился, Владимира Ивановича ждали дела.

Весь последний год он сворачивал бизнес. Российские компании Черных подготовил к ликвидации, а их число перевалило за двадцать еще семь лет назад. В зарубежных компаниях он вышел из состава учредителей. Не все получалось, как он хотел, но с потерями Владимир Иванович мириться не умел.

Главным финансистом в его бизнесе был Морозов, с которым Черных связывали самые прочные отношения: у обоих друг на друга был собран компромат, которым интересовалось Управление по борьбе с экономическими преступлениями и ФСБ. В любое время можно было хорошо поторговаться и сдать этим структурам сообщника. От решительных действий обоих удерживало чувство самосохранения: если один сдаст другого, то сам живым не уйдет, расправятся либо свои, либо чужие. У компрометирующих документов была совсем другая задача, это было «насильственное понуждение к миру».

Сейчас Черных хотел больше всего на свете отойти от дел, зажить тихой, спокойной жизнью с рыбалкой, охотой, баней и сеттером по кличке Найс. Можно было осесть в любой точке планеты, но Черных был потомственным казаком и его, как магнитом, тянуло на историческую родину, «к отеческим гробам». Да и Олина могилка не отпускала.

За эти долгие пятнадцать лет злость на систему притупилась, желание мстить перестало быть маниакальным. Черных уже не часто вспоминал разочарование и бешенство, которые толкнули его тогда перейти черту. Все забывается, и боль с обидой тоже. Девочка Вася напомнила ему, что жизнь проходит, точнее, вот-вот пройдет.

Счета в европейских банках уже давно позволяли Владимиру Ивановичу курить бамбук, но партнеры не отпускали. Жадность тех, с кем он работал, поражала даже его, и не давала выйти из бизнеса цивилизованно. Первым, самым незначительным препятствием оказался зять Валентин.

Он перешел на сторону Морозова, быстро сообразив, что это выгодней, чем верность семье и дому. Финансист хорошо платил за информацию. Преемника у Черных не было, весь бизнес – это и был, собственно, сам Владимир Иванович. Он мог обойтись без своих партнеров, замов и помощников, они без него – нет.

Владимир Иванович прекрасно понимал, что отступление, как и нападение, нужно хорошо подготовить. Кроме того, он чувствовал настороженность Морозова.

Пора было сделать ход.

Когда «лексус» Игоря Морозова въехал в ворота усадьбы, Черных поймал то состояние покоя и уверенности, которое помогало ему все эти годы заниматься полукриминальным бизнесом. Интуиция подсказывала Владимиру Ивановичу, что Морозов будет требовать серьезных отступных. Хорошо, что знал он не так много. Никто никогда, включая Морозова, не присутствовал на деловых встречах Черных и не имел полного представления о масштабах дела. Последняя сделка, которая проходила через Украину, принесла Черных полмиллиарда долларов.

Правда, никакой эйфории Владимир Иванович не испытывал, как раз наоборот. Как ни парадоксально, именно эта сделка навела его на мысль о зря прожитых годах. «Всех в сад», – сказал он тогда себе.

Черных стоял в кабинете и сквозь жалюзи смотрел, как Игорь вышел из машины, оглядел кусты цветущих анемон, постоял, щурясь на осеннее солнце, и легко взбежал по ступенькам.

Утром Черных получил факс, в котором сообщалось, что его китайский партнер в Швейцарии арестован, а счета его компании заморожены.

Настроение было отличным, росла уверенность, что он сможет с Морозовым договориться.

…Через неделю после юбилея Черных Алевтина возобновила занятия йогой и походы в бассейн. С первого же занятия она вернулась крайне возбужденная. В такое состояние ее привела встреча с Юлей. Смахивая злые слезы с круглых тугих щек, прямо как в детстве, Алька выплевывала злобные слова в адрес Юлиного отца:

– Ублюдок, урод, дерьмо. Как он мог на него руку поднять?

Алька была вне себя от злости на Владимира Ивановича, и почти при смерти от жалости к Решетникову. На вопрос, за что она его жалеет, подруга уверенно ответила:

– Он живет в ненормальных условиях, бедненький.

На воображение я никогда не жаловалась, и сейчас представила все вживую: запертая в спальне Юля, полуголая девица, которую отрывают от Решетникова, и Черных, похожий на Зевса-громовержца.

– Аля, он взрослый мужчина, он знал, на что шел, денег сильно хотелось, вот и получил.

Но Алька свою ненависть направила на Черных, душителя свобод и прав человека:

– Садист, как таких земля носит? Он же получает удовольствие от ситуации! Ты его видела?

– Не только видела, но и разговаривала с ним, и по твоей, между прочим, просьбе.

– Ужас, бедный Валентин.

И все. И я опять натыкалась на полное непонимание. Алька металась по комнате и причитала:

– Ему медаль за отвагу надо вручить за то, что он с ней живет!

– Да кто его заставляет? Ты хоть понимаешь, что он может в любой момент забрать свои трусы с тапками и уйти. Только вряд ли он хочет оставаться в трусах и тапках.

– Она его не отпускает, говорит, что повесится, если он уйдет.

– Если человек говорит о своих суицидных планах вслух, вряд ли дойдет до исполнения. Психологию читай. Но вообще-то мне кажется, задумай она это всерьез, у нее возникли бы трудности, ты так не думаешь? Хотя, ты права, драться – нехорошо.

Я была уверена, что кроме злобы и корысти в душе Валентина никаких растений не произрастает. Ну, на самом деле, не рассчитывал же Владимир Иванович на его раскаяние, если не совсем дурак. А что дураком он не был, это я знала точно. Дурак не создаст бизнес такого масштаба. «Зря он не сдержался»,– с сожалением подумала я, поняв вдруг, что мне не безразлично все, что касается Черных. Это стало для меня открытием.

…Валентин Решетников не работал бы на Черных, если б не прошел проверку и не показал себя профессионалом. Он был отличным телохранителем, поэтому Владимир Иванович поручил ему самое дорогое – дочь.

Когда Юля приехала из Лозанны, Валентин отнесся к своим обязанностям слишком добросовестно, так, что поначалу даже немного напугал девушку. Теперь никто, включая отца, не имел прав на нее. Странным было даже не это, а то, что Юля действительно нравилась Решетникову. Нравилась болезненная бледность ее худенького лица, маленькие кисти рук, ее привычка к одиночеству, образованность и знание языков.

Через полгода, когда Юля отказалась ехать на очередную операцию на позвоночнике, Черных пригласил Валентина на разговор. Заперев дверь кабинета, он посмотрел парню в глаза, прямо предложил ему дочь и содержание, объяснив, что Юля любит его и не хочет уезжать без Решетникова, а отпустить его с ней в Лозанну в качестве секьюрити отец не может. Решетников не раздумывая согласился.

После свадьбы все изменилось. Валентин какое-то время, прямо как Алька, думал о себе как о благородном рыцаре, но Юля все время ставила его на место.

Скорее всего, она или знала, или догадалась о сделке между мужем и отцом, иначе ее деспотизм не имел объяснения.

После ссоры с тестем Решетников не струсил, не забился в угол и не выбросил из головы всех женщин, кроме жены, не затаился, как можно было бы ожидать от любого мужика. Выплюнув из кровавого рта зуб, Валентин озлобился. Теперь он пользовался любой возможностью получить удовольствие на стороне. Черных его явно недооценил.

Сопровождая Юлю, Решетников регулярно и охотно встречался с Алевтиной в оздоровительном комплексе.

Алькины пламенные взгляды, конечно, не остались незамеченными. Она очень старалась.

От подруги исходило такое мощное женское начало, мертвый бы возбудился, а уж Решетников был живее многих.

Во время одного такого посещения бассейна, Валентин прошел в дамскую комнату отдыха. Дверь была открыта, в душевой кабинке шумела вода. В просвете между полом и дверью виднелись две стройные крепкие ножки с изящными щиколотками. Валентин потянул на себя дверку и в образовавшуюся щель увидел женщину, от которой не смог отвести глаз. Подруга почувствовала, как у нее занемела шея, потом спина. Она медленно обернулась на взгляд. Как под гипнозом, не издав ни звука, закрыла кран и подняла руки, распуская волосы. Они тяжелой волной упали на ее мокрую спину, плечи и грудь в каплях воды. Оглушенный и ослепленный Алькиной красотой, Решетников забыл, что можно получить удовольствие сейчас, сразу и все. Он не вошел к Альке, а как раз наоборот, сбежал от нее, захлопнув дверь душевой.

Алька, решив, что ею пренебрегли, присела в углу кабинки и затряслась от рыданий.

После этого случая она заявила мне, что с любовью покончено раз и навсегда. Стойкости у Альки хватило ровно на неделю, через неделю она опять поехала в бассейн, правда, позже обычного.

Когда она вышла из оздоровительного комплекса, было уже совсем темно, машины со стоянки вокруг здания почти все разъехались. Алька, не оглядываясь по сторонам, направилась к центральному въезду на территорию комплекса, рядом с которым находилась остановка маршруток.