Читать книгу: «Сохрани лицо»

Глава

Концепция «сохранения лица» (面子, miànzi) — одна из ключевых в китайской и восточноазиатской психологии. «Лицо» — это репутация, достоинство и статус человека в глазах окружающих. Это не только внутреннее самоощущение, но и то, как тебя воспринимают в группе: в семье, на работе, в обществе.

«Лицо» — социальная валюта. Его можно терять и сохранять. В коллективистском обществе, каковым является Китай, групповая гармония важнее личных амбиций. «Лицо» — это клей, который скрепляет отношения.

Но что, если лицо, которое ты пытаешься сохранить, уже давно не твое?

Глава 1

Виктор смотрел, как брат медленной струйкой выпускает сигаретный дым. Блаженное лицо, чуть запрокинутая голова… Он принимал эту позу каждый чёртов раз. Художник на сцене, зрители обязательны.

Балкон, на котором они стояли уже давно, погрузился во тьму. Приглушённый свет уличных фонарей падал только на главную площадь, ведущую к административному зданию. Весенний ветер, по-прежнему холодный от зимы, поднимал клубы пыли и кружил их по территории частной школы. Виктор накинул капюшон и устремил взгляд на высокий забор.

Клетка. Огромная клетка, в которой они заключены до конца учебного года. Словно гигантский аквариум с дорогим освещением и идеально ухоженными растениями, которые были декоративными, но явно лишними рыбками.

— Угощайся, братец, это последняя, — сказал Алекс, протягивая сигарету. Его взгляд был устремлён в небо, заволочённое плотными тучами.

— Ты забыл, я пытаюсь бросить, — хмурясь, ответил Виктор.

— Что ж, твоё право. — Алекс метнул взгляд к огромным воротам. Они бесшумно открылись, и к центральной площади стремительно въехал автомобиль. На башнях по углам стены едва слышно щёлкнули камеры наблюдения и повернулись вслед к машине.

«Добро пожаловать в зону повышенного комфорта и тотального контроля, купленного как и всё в нашей жизни», — ехидно подумал Виктор.

Лампочки, освещавшие подъездную дорогу, перешли в ночной режим и стали ярче. Из машины вышел водитель и открыл пассажирскую дверь. Тут же появились два силуэта: явно женский и мужской рядом.

Брат хищно улыбнулся, это выражение лица Виктор тоже знал.

«Гадёныш, опять ты что-то задумал...»

— Директор школы? Очередная новая преподавательница? Иллюминаты? — с интересом спросил Алекс.

— Не думаю, скорее кто-то из родителей. Обрати внимание на номера, — указал Виктор. — Чёрные. Дипломатические.

Тот кивнул и спустя мгновение спросил:

— Интересно, кто приезжает в середине учебного года посреди ночи?

Ответ появился словно из ниоткуда. Девушка. Похоже, их ровесница. Новенькая медленно оглядела территорию. Капюшон скрывал лицо, плечи напряжены. Она явно не хотела быть здесь. Незнакомка тихо говорила о чём-то с мужчиной и женщиной, не поднимая головы.

— Мммм, — протянул Алекс с хищной улыбкой. — Такой у меня ещё не было…

Виктор непроизвольно протянул руку и взял у него сигарету.

«Одна затяжка, всего одна, обещаю».

— У меня тоже есть слабости, — сказал он вслух, словно оправдываясь в ответ на удивлённый взгляд брата.

Но тот лишь усмехнулся и снова пристально вгляделся в незнакомку. Девушка сомкнула руки в замок перед собой и поклонилась на азиатский манер. Идеально, будто отрепетировано.

«Значит, у Алекса преимущество. Он ведь любит ломать правильных». Что-то внутри обмякло от досады.

— Понятно, очередная примерная ботаничка очень богатых родителей, — презрительно протянул Виктор. — Будет слишком просто, да? — добавил он чуть бодрее.

Алекс закусил губу, сдерживая улыбку.

— Быстро ты сдался. — Он забрал остаток сигареты у брата и сделал затяжку. — Повысим ставки, братец? — Улыбка всё же появилась на лице Алекса, обнажив хищный оскал. — Сыграем второй раунд?

Виктор молча протянул руку. Алекс сделал последнюю затяжку и кинул бычок в темноту.

— Ты помнишь, да? — усмехнулся Алекс, сжимая руку брата чуть сильнее. — Победителю — пачка лучших сигарет в этой стране.

— Проигравшему — ноль иллюзий и гладкая голова, — закончил Виктор за него. Он отпустил руку первым, не собираясь реагировать на эту глупую провокацию.

— Ты же помнишь, у нас сейчас ничья, — непривычно серьёзно заявил Алекс, проводя рукой по коротким волосам. — Прошлую принцессу ты сломал слишком быстро. — Его нос наморщился, словно что-то почуял.

Виктор тяжело вздохнул. Ну конечно. Суть игры была не в скорости, а в изобретательности боли. В том, как именно ты ломаешь. Безжалостно, но элегантно. Оба знали в этом толк.

— На всякий случай уточню, — снова прервал молчание Алекс. — Переспать — не значит победить. Она должна сказать «Я люблю тебя». Ты же помнишь?

«Он до сих пор не может принять того факта, что я красивее».

Виктор ухмыльнулся. Прошлая бедолага сдалась ему почти сразу. Алекс тогда жутко обиделся и ещё долго игнорировал брата.

— Одно не исключает другого, малыш. — Он обожал так называть Алекса, видя, как тот бесится. Виктор был старше всего на пару минут, но это давало ему право называть брата младшим. — Она стонала признание мне на ухо… поэтому ты его не слышал. — Виктор прислонился спиной к двери, ведущей в их комнату, и с довольным лицом разглядывал силуэты позади брата.

Алекс что-то пробормотал в ответ, ткнул Виктора в бок локтем и снова повернулся к открытому окну.

Мужчина и женщина сели обратно в машину, оставив девушку у дороги под фонарём. Братья молча наблюдали за ней, как хищники перед прыжком.

— Какая-то она фигуристая для азиатки... Может, тип в костюме — какой-нибудь телохранитель? — задумчиво произнёс Виктор. Девушка стояла к ним спиной в чёрных леггинсах и коротком худи, всё ещё с капюшоном на голове. Одежда выигрышно подчёркивала все изгибы.

— Не думаю, — нагло заявил Алекс. — Она разговаривала только с ним и этот её поклон… явное обращение именно к нему. Он отец.

Вдруг она скинула капюшон. Копна густых каштановых волос рассыпалась по спине.

И почему-то в этот момент Виктору стало не по себе. Он поёжился и продолжил наблюдение, пользуясь своим высоким ростом.

Девушка обернулась, проверяя, уехала ли машина, но ворота были уже закрыты. Их жертва стояла в абсолютном одиночестве.

— Хороша чертовка… — протянул брат. — Интересно, знает ли она об этом?

Незнакомка порылась в портфеле, быстро чиркнула зажигалкой и закурила. Под светом фонаря и пламени от зажигалки они смогли разглядеть её в профиль. Тонкий европейский нос, матовая белая кожа. Но самым удивительным были скулы: острые, почти графичные. Алекс бы сказал, что они придавали её красоте холодную и совершенную утонченность.

«Глаза. Какого же цвета твои глаза?» — думал Виктор.

Алекс верил, что цвет глаз решает исход. Из семи голубоглазых старший брат выиграл шестерых. Младший же доминировал среди кареглазых. Виктор считал это чушью, но статистика упрямо показывала обратное.

Стоя на балконе, парни молча наблюдали за девушкой. Возможно, если бы она увидела их вместе, то никогда не признала родства. Они были противоположностями: не близнецы, а всего лишь двойняшки. Словно Вселенная сыграла с ними злую шутку или решила разыграть стандартный набор шаблонов.

Невысокий и худощавый Алекс с годами научился смотреть своими карими глазами прямо в душу. После своего триумфального поражения он покрасил волосы в пепельно-белый, коротко подстригся, возомнил себя маленькой звёздочкой — и всё время искал повод для нового спора.

Виктор не изменял себе и своим натуральным каштановым кудрям. Очки из-за плохого зрения давно не смущали, а одноклассники всё равно побаивались его габаритов.

Девушка поднесла сигарету к губам. Первая затяжка зажгла красный огонёк, который отчётливо было видно даже издалека. Хрупкие плечи расправились, голова чуть откинулась назад, в очертаниях лица появилась блаженная улыбка. Она стояла в этой расслабленной позе словно пародия на его младшего брата. Самая красивая пародия, которую Виктор видел в своей жизни.

— Твою-то мать… — прошептал он.

— Это будет интересно, — послышался шёпот брата.

Алекс сказал это вслух. А Виктор понял — он уже проиграл.

Глава 2

Есения опустила голову в поклоне, слегка поддавшись телом вперёд, и нахмурила брови.

«Идиотская традиция…»

Взгляд скользнул по идеально чистому асфальту.

«Надо же, с мылом его тут моют, что ли?»

Она вдруг поймала себя на странном ощущении, будто за ней наблюдают. Не прямо, не в упор, а где-то сверху, с расстояния. Едва заметно повела плечами, отгоняя это чувство.

— Дочка, мы образцовая семья, держи лицо, — проговорил отец. — Поклон должен быть ниже, иначе все подумают, что ты неискренняя, ты же помнишь? — Голос не дрогнул.

«Вокруг ни души, кто тут что может подумать?»

Есения быстро кивнула и на выдохе склонилась чуть ниже, стараясь отогнать мысль о том, как эта интонация отца каждый раз возвращала её в детство. Ей было десять. Она вернулась из московской школы с пятеркой по рисованию и в радостном порыве размазала акварель по новому платью. Вместо похвалы она услышала: «Теперь новое платье испорчено. На рисовании карьеры не построить. Держи лицо, Ваньи».

С тех пор альбомы прятались под матрасом, а фраза «держи лицо» стало синонимом приказа «замри и не чувствуй», иначе кто-то подумает не то, что нужно. Наконец Есения подняла взгляд на родителей. Типичный образ семьи из рекламы дружбы народов. Высокий, статный азиат с первой сединой на висках. Рядом с ним молодая женщина славянской внешности, мама для каталога. Минимальный макияж, серёжки-бусины, на руках тонкие перчатки. Она держала его под руку и молча смотрела прямо на дочь. Как и каждый раз, когда они отдавали её в новое учебное заведение.

«Выражать эмоции на людях не принято», — твердил строгий голос отца в голове. Поэтому, выпрямившись, Есения тихо проговорила:

— Спасибо. Я пойду в корпус. Меня ждут менторы, не хотелось бы опаздывать.

«В первый день в середине учебного года. Когда никто не ждёт новеньких. Отличное начало, Яся».

Мама лишь слегка улыбнулась, а папа сказал:

— Не подведи нас, дочка.

Они сели в машину и исчезли за воротами. Есения постояла еще секунду, сжимая лямку сумки. Громко выдохнула. Наконец.

Каждый раз одно и тоже.

Машина уезжала, ворота закрывались, и она снова стояла одна на чужой территории. В десять лет она еще плакала, не сдерживаясь. В тринадцать научилась стискивать зубы, когда подступал ком в горле. Сейчас же просто ждала, когда внутри что-то щёлкнет и привычно выключится.

Практически каждый год она проводила в новой стране или городе. Было трудно: новая среда, новый язык, новые правила и окружение. После России и Франции они успели пожить по паре лет в Японии и Америке. Стало ли проще после пятой или шестой закрытой академии? Ни капли.

Зато с самого детства она носила почётное звание «трилингв»: китайский, русский и английский стали родными одновременно. С папой — исключительно китайский. С мамой тайком на русском, пока папа не слышит. Английский — на все остальные случаи. У неё даже имени три: Есения для русскоговорящих, 杨婉仪 (Yáng Wǎnyí) для китайцев и Sunny — для остального мира. Клиническим это расстройство не считалось, но ощущения действительно были разные. Яся — дерзкая и колкая на язык. Ваньи делала её чуть более серьёзной и сосредоточенной. А вот Санни превращала её в девушку-солнышко, которая согревала всех вокруг. Каждый темперамент объединяло только одно — фамилия Янг. Слишком узнаваемая для международной общественности, слишком влиятельная в узких дипломатических кругах и совсем не подходящая для её маленькой мечты.

Папа всегда говорил, что для семьи важны традиции и репутация. Важно уважение к старшему поколению, память о своих предках и прочая ерунда. Поэтому его бездушные фразы уже практически не воспринимались: «Самое важное — сохранить лицо», «Помни, не теряй лица», «Держи лицо» и бла-бла-бла. Если перевести смысл на человеческий, получалось: «Не позорься и не позорь меня».

Она медленно провела взглядом по территории своего нового учебного заведения. Масштабы поражали. Огромная площадь у которой она оказалась, вела в три направления. Впереди стоял корпус из тёмного стекла и бетона. Стерильно, бездушно.

Мозг, заточенный на выживание в интернатах, автоматически начал сканировать пространство: главный вход на южной стороне — значит, утреннее солнце будет бить в окна спален. Камеры на углах — значит, под ними слепые зоны. У восточной стены стоят огромные вековые сосны и почти касаются крыш общежития — там можно будет скрыться от посторонних глаз. Есения усмехнулась своему анализу. Старая, отточенная привычка искать лазейки в каждой новой золотой тюрьме снова взяла верх.

«Стиль — что надо, дорого и богато. Не зря папочка отвалил почти двадцать тысяч долларов всего за один семестр».

Каждая частная школа в любой стране была похожа на другую. Закрытая территория по типу интерната, возможность увидеть маму только по выходным из-за огромного количества уроков и внеклассных занятий и куча избалованных детей высокопоставленных родителей вокруг. Менялись только название и логотип на форме. И совсем неважно где — в Париже, Токио или Пекине.

Никому не нужные дети богатых родителей идентичны. Они опьянены вседозволенностью, власть их отцов словно дурманит совсем юный мозг. Обычно они относятся к другим как к второсортному дерьму, а улыбаться начинают, только узнав должность отца. Её всегда бесил этот псевдоэлитарный мир глупых детей. Поэтому Есения пыталась держаться в сторонке, не отсвечивая. В отличие от ровесников, которые, скорее всего, мечтают ворваться в международную деятельность по стопам родителей, она всегда мечтала рисовать. Без дипломатии, переговоров, лживой лести со званных ужинов. Масляная краска на холсте и только те образы, которые не дают покоя по ночам.

Она сняла капюшон своего чёрного худи и позволила себе распустить волосы. Февральский ветер обжёг щёки. Последние дни зимы не сдавались, поднимая пыль холодным ветром, и не давая ни одного намёка на весну. Но Есения не обращала внимания. Холод — это последнее, что её волновало сейчас.

Она здесь. В Китае. В том самом Пекине. В очередной закрытой суперэлитной мегасекретной школе для очень-очень крутых шишек при правительстве. В своём выпускном классе.

Медленно выдохнув скопившийся в лёгких воздух, она пошарила в потайных карманах сумки и нашла пачку любимых сигарет.

«Быстрый перерыв перед адским началом?»

Первая затяжка. Горячий дым выжег изнутри сладковатый привкус прощальных отцовских слов. Теперь здесь, в ночной тишине, она была не Ваньи, не Есенией, и уж точно не Санни. Она была просто девушкой с сигаретой, чьё будущее казалось таким же туманным и неуловимым, как кольца дыма, поднимающиеся к тёмному небу над старинным городом.

Блаженство. Только быстро тающий дым и она. Красиво, ничего не скажешь. Жаль, что нечем зарисовать. Где-то около административного корпуса мигнула камера, поворачиваясь в её сторону. Есения быстро затушила сигарету подошвой кроссовка и подняла портфель.

Последний семестр. Осталось только закончить школу, и она наконец сможет сама решать, как жить. Творить, когда приходит вдохновение. И дышать — без чьего-то разрешения.

Глава 3

Что может быть хуже, чем первый день в новой школе? Глобальное потепление, капитализм, социальное неравенство. Да, да. Конечно.

Но для Есении глобальное не имело значение. Это был очередной худший день в её жизни. Каждый год новая школа. Каждый раз адский первый день, когда ты не знаешь, куда идти, кто вокруг тебя, кому можно доверять, а кого лучше обходить стороной.

Прошлая ночь была странной. Коридоры общежития, ключ от комнаты 748, пустая вторая кровать. Есения успела только заметить заумные книги по всемирной истории на столе, постеры какой-то азиатской мальчиковой группы на стене и дорогущие духи Marc Jacobs на тумбочке.

Ещё одна правильная девочка.

А утром она снова проснулась одна, соседки не было.

«Ладно. Познакомимся позже. Сейчас важнее хоть как-то расположиться и собраться на уроки».

Она сидела на кровати и держала в руках маленькое зеркальце, собираясь наносить макияж, но лишь тяжело вздохнула.

А ведь прошлая академия ей действительно нравилась. Никто не мешал, был дополнительный факультатив по изобразительному искусству, о котором не знал даже отец. Более того, она успела найти себе славного парня по имени Джек. У Джека, помимо классного пресса, был один недооценённый другими девушками талант — он умел молчать рядом. Пока Есения часами рисовала, он читал свои странные книжки. Пока она думала о своём, он не лез, не напрягал и не создавал проблем. Как ласковый кот или уютный плед. Почти как не иметь отношений вовсе, только теплее. Он не задавал лишних вопросов, да и вообще они мало разговаривали. И она была совершенно не против.

До того самого момента, пока отца экстренно не вызвали в Китай. Очередной политический кризис, который совершенно не волновал Есению. Три дня на сборы. И вот она здесь.

Существует проблема о которой простой обыватель не знает: в элитных частных школах для детей особенно богатых родителей стандартные законы джунглей не работают. Когда золотые дети — основная масса, элитарность становится нормой.

Здесь нет традиционных правил: на первых партах — ботаники и аутсайдеры, в центре — красотки, на задних партах — альфы и плохиши. Плохишей и аутсайдеров в принципе не существует. В таких школах не бывает грантов для «одаренных», нет «случайных» людей. В эти места строгий отбор даже для обслуживающего персонала.

Но зато существуют конкуренция и образы. Жестокая конкуренция лучших из лучших. Не мозгами, не талантом — только правом рождения. Каждый в классе знает, что ему достался золотой билет в жизнь просто так. Ни за что. Никто не выгрыз его, никто не заслужил. И каждый в восторге от этого факта.

Несмотря на легкую тревогу и поток мучительных мыслей, утро выдалось довольно продуктивным. За пару часов она успела разобрать почти все чемоданы, разложить вещи в гардеробе и найти место для каждой коробки с обувью. Дольше всего провозилась с сумочками — в них хранилось главное: краски и кисти. Осталась последняя коробка.

Есения отложила зеркальце на кровать, и опустившись на пол рядом, сняла крышку, с восхищением посмотрев на содержимое. Её любимый аксессуар, который она перевозила с собой в каждое новое место: небольшая коллекция масок из пекинской оперы. Пока всего восемь, но она надеялась собрать со временем гораздо больше.

По факту, в пекинской опере никто не использовал маски — это был театральный грим. Но в нём было столько смысла, что Есения каждый раз смотрела на свою маленькую коллекцию как на настоящее сокровище.

Взяв двусторонний скотч, она аккуратно повесила первую маску практически у самого изголовья кровати. Ярко-красная — её любимая, цвета отваги и верности. Следом на стене оказались синяя и чёрная. Вопреки негативной западной ассоциации — в Китае эти цвета символизировали твёрдость и честность. Жёлтую маску, которая больше всего притягивала внимание, она поместила в самый центр стены — как императорский символ, а рядом с ней белую — как символ коварства. Слева направо расположились зелёные, фиолетовые и серые: цвета мудрости и благородства.

Есения сделала пару шагов назад и посмотрела на стену. Её традиционный ритуал посвящения на новом месте был выполнен. В каждой новой комнате она намеренно располагала маски иначе. Не потому, что забывала предыдущий порядок, а чтобы собрать новую версию себя.

Но ведь она не всегда была такой.

В начальных классах Есения всё ещё оставалась искренней с каждым. Была общительной, быстро находила друзей. Но было одно «но»: по окончании школьного курса ей приходилось покидать полюбившееся место, незнакомцев, которые иногда становились ближе семьи. И это было больно.

Каждый раз чуть сильнее.

Тяжелее всего далось прощание с девочкой по имени Клэр в частной Парижской школе. Есения по-прежнему помнила её заразительный смех и ярко-рыжие волосы. В день отъезда Клэр подарила ей самодельный брелок в форме Эйфелевой башни, которые они делали на дополнительном уроке по лепке из глины. Башня скорее была похожа на странную вилку или трезубец. Они так громко хохотали от результата, что учителю даже пришлось увести их к директору. Есения много лет хранила это странное сооружение, но вместе с очередным переездом башня потерялась. Точно также, как и потерялась Клэр среди многочисленных контактов в её телефоне.

Поэтому к средней школе она отстранилась — стала той, кто никого к себе не подпускает. Сама себе на уме. Так было проще для всех: ничьи сердца не разбивались, ничьи слёзы не проливались. Долгие прощания сменились тихим и быстрым цоканьем каблуков по кафелю школьного коридора.

«Были знакомы? Спасибо. Надеюсь, больше не увидимся».

Симпатичные парни сменялись ещё более симпатичными. Она могла позволить себе маску недоступности с одним или сменить её на эмпатию к другому. Но никто и никогда не видел её настоящую.

Есения довольно быстро осознала, что маски — это часть её образа, как в пекинской опере, где все персонажи в гриме. Настоящее лицо актёра скрыто — зрителю показывают только роль. И только цвета могли дать подсказку о намерениях персонажа.

«Какого цвета маску ты выберешь сегодня, Есения?»

Первую половину сборов она потратила на фиолетовые стрелки. Рисование было её тайным хобби, но рисовать на лице никто не запрещал. Тонкая фиолетовая линия в этот день стала для неё символом хладнокровия. Второй короткий хвостик стрелки сделала чёрным, для уверенности.

Оставшаяся половина времени ушла на выбор туфель. Частные заведения в любой стране навязывают уродливую школьную форму, а Есения всегда первым делом читала регламент. Если составитель забыл указать обувь — это давало ей зелёный свет на любую безумную пару из её бесконечной коллекции.

Обувь была третья страстью Есении после рисования и макияжа — и единственным, что объединяло их с матерью. Шопинг и примерка обуви стали связующим ритуалом. Любой повод и эмоция становились началом долгого хождения по бутикам, где цены за одну пару равнялись нескольким зарплатам чиновника среднего звена.

Форма Пекинской академии была черной, к счастью идеальной под любой вариант. Есения достала из чемодана коробку с любимыми туфлями: высокие лаковые чёрные лодочки на шпильке. Но это была не просто шпилька, а целое произведение искусства. Ручная роспись цветков оттенка лаванды на чёрном фоне. Она сама их преобразила пару лет назад. Единственный экземпляр и единственная возможность показать миру свои навыки. Идеально под макияж.

Она посмотрела в зеркало перед выходом. Фиолетовые стрелки, чёрная форма, яркие туфли. Незнакомка. Абсолютно готовая к новому дню.

«Пусть этот семестр пройдёт спокойно…», — промелькнуло в её голове, когда она закрывала дверь комнаты, направляясь в учебный корпус.