Читать книгу: «Ненавижу и… хочу»

Глава первая

Алексей

В клубе шумно и ярко, но алкоголь в бокале только раззадоривает. Хочется больше и больше. Я с удовольствием смотрю на стройных гибких девчонок на барной стойке и лениво выбираю, которая из них подойдет для продолжения банкета.

Рыженькая? Или с короткой стрижкой? В последнее время меня прут короткие прически, и чем дольше я смотрю на танцующую блондинку со стильной стрижкой, тем больше хочу ее трахнуть. Она потрясающе двигается.

– Вон, смотри, какая! – Вадик показывает на клетку, в которой извивается еще одна девочка гоу-гоу.

Хороша, с этим бесполезно спорить: подтянутая полная грудь, чуть подкачанные губки и шикарные, почти до талии, волосы. Но я морщусь: она брюнетка. Ненавижу брюнеток. Едва смотрю на какую-нибудь темноволосую бабу, так сразу вспоминаю ее. И тянет не то проблеваться, не то догнать, сжать волосы в кулак и как следует тряхнуть суку, чтобы заглянуть в глаза и увидеть страх передо мной.

Это как саднящая заноза. Абсцесс, только, мать его, в груди. Мозгоправ бы назвал это комплексом, травмой или каким-нибудь модным гештальтом, а я просто хочу, чтобы сучка страдала, одна мысль о том, что она нежится где-то на пляже и радостно сосет какому-нибудь олигарху, выводит меня из себя.

Делаю большой глоток коктейля и отпускает.

– С кем Темыч? – спрашивает друг.

– С бабушкой.

– Надолго?

– До послезавтра.

– Завалимся к тебе?

– Не, – морщусь, – снимем номер. Я не таскаю баб туда, где живет сын, ты прекрасно знаешь.

– Да я не в претензии, просто уточняю, – пожимает плечами друг. – Ну, давай, за успех.

Мы снова пьем. Сегодня действительно отличный повод: мы выиграли суды, что длились несколько лет, добились разблокировки счетов и получили все деньги, что по праву принадлежат нам. Я так долго ждал момента, когда смогу вернуться в привычную жизнь, что готов нервно смеяться, не веря, что победил.

Да, порой если ты сильно мешаешь конкурентам, в ход могут идти самые разные методы. Не всегда законные и порядочные. Но сегодня я праздную победу, и отныне ни одна мразота не сможет встать у меня на пути. Теперь это не просто вопрос самолюбия или достатка, это вопрос благополучия сына, которому больше не на кого надеяться, кроме меня; достойной старости матери, которая осталась совсем одна.

И мои анестетики. Сигареты. Алкоголь. Трах на одну ночь. Все, что отключает от мыслей о суке, из-за которой я чуть не сдох следом за отцом. Которая разрушила мою жизнь до самого фундамента, плюнула в душу и сбежала.

А ведь мы познакомились точно так же, в клубе – вдруг доходит до меня. Я помню эту ночь, очень хорошо помню, а если закрою глаза, то картинка станет яркой, словно кто-то включил кино.

Она сидела за стойкой, в коротком белом платье с открытой спиной. Худенькая, изящная, скучающая. С шикарными волосами – они бросились мне в глаза практически сразу. Не накрученными идеальными кудрями и не лоснящимися от вылитой химии прядями. О, нет, ее волосы жили отдельной жизнью, когда она двигалась в танце. И непослушно падали на лицо, когда она смешно склонялась чтобы отпить из бокала, куда бармен от щедрот налил ром-колы едва ли не с горкой.

Я увидел ее и захотел, но почему-то сразу понял, что сегодня девчонка со мной не поедет. Ее не впечатлят ни машина, ни «Моэт», ни пентхаус в высотке. Она из тех, что ходят в клубы потанцевать. Но я все же подошел.

– Привет.

– Привет, – вздохнула она.

– Скучаешь?

– Нет. Прости.

– Не понравился?

И сам замер в ожидании ответа.

– Не знакомлюсь.

– Почему?

– Надоело, – пожала плечами. – Сейчас мы представимся, потом потанцуем, выпьем, ты предложишь поехать к тебе, я откажусь, и дальше все зависит от степени твоего воспитания. Или назовешь меня динамо и психанешь, или скажешь что-то вроде «окей, без обид» – и найдешь себе новую жертву.

– А если нет?

– Что нет? – Она оторвалась от бокала и с интересом на меня посмотрела.

Ага! Я нащупал ниточку! И тут же принялся за нее тянуть.

– Давай я попробую тебя удивить еще на этапе знакомства? И не предложу ехать ко мне… сегодня.

Ее щеки заливает румянец, а мне кажется, что я надрался – так ведет. Хотя на самом деле я за рулем и не выпил ни капли.

– Ну, давай.

– Тебя как зовут?

– Лиза…

– А мое имя ты попробуешь угадать. Давай так: я выбираю место для свидания и веду тебя туда, ты внимательно все подмечаешь и пытаешься отгадать, как меня зовут.

– Не поняла…

– Ну что тут не понимать? Завтра вечером встретимся и сходим на одно мероприятие. В нем содержится подсказка о том, как меня зовут. Угадаешь – исполню любое желание.

– Любое?

– Даже если попросишь навсегда исчезнуть из поля зрения.

Она закусила губу, сомневаясь, но в глазах, офигенных серых глазах, уже горел огонек любопытства.

– Не бойся, это публичное приличное место. Если не понравится, уйдешь. Но это вряд ли.

– Идет! – просияла она.

– Тогда завтра в половину седьмого на углу малой Никольской, со стороны головного «Сбера», окей?

– Хорошо. А ты случайно не Николай?

– Почему Николай?

– Ну… Никольская.

Я рассмеялся, и Лиза с удовольствием присоединилась.

– Не угадала. Завтра узнаешь.

– Погоди! – крикнула она мне вслед, когда я уже уходил. – Как мне хоть одеться?

Я уже представлял, как она будет раздеваться, если честно. Поэтому просто махнул рукой.

– Как оделась бы на первое свидание в приличное публичное место. Лиза…

Мне понравилось ее имя. Лиза… Елизавета.

– Эй, Леха, ты где? – Вадик пихает меня в плечо. – Текилу будем?

– Будем. Тащи текилу и девчонок. И пожрать закажи. Ну и девкам сладкой хуйни.

– Приказ понял, шеф!

Пока Вадик где-то шляется, мой взгляд вновь возвращается к длинноволосой брюнетке в клетке. И я с отвращением понимаю, что думаю о том, чтобы ее трахнуть. Только это все равно что расковырять больной зуб. Удовольствие на границе с болью, какой-то мазохизм.

Почему я сегодня о ней думаю? Я ведь как алкоголик, зачеркивал дни, когда удавалось не вспоминать об этой сучке по имени Лиза. Триста шестьдесят пять точек в календаре. Потом еще триста шестьдесят пять. А потом сто семьдесят две.

И это я всем рассказываю, что забыл ее и в гробу видел мысли о Лизе. Конечно, забыл. Запер на замок воспоминания и оставил только фантазии о том, как я беру ее за горло и сжимаю, пока стерва не затыкается, не начинает скрести когтями по моей руке и умолять, чтобы я ее отпустил. Такие мысли пугают, но еще больше пугает, что со временем злость не утихает. Она смешана с обидой, с ненавистью, с ноющими шрамами – и физическими, и теми, что не видно.

Я повел ее на «Анну Каренину» и весь антракт, а потом и прогулку до дома веселился, как Лизка пытается угадать мое имя.

– Лев?

– Нет.

– Сергей?

– Нет.

– Погоди… Алексей?!

– Почти…

– Что значит почти?!

– Потому что надо угадать еще и фамилию.

– Алексей Каренин? Серьезно?

Пришлось показать ей паспорт, потому что Лиза никак не хотела мне верить. И даже после этого она то и дело косилась, словно считала, что это может быть глупой шуткой.

– А сестры Ани у тебя нет?

– Нет, к сожалению, здесь судьба не стала издеваться. У меня брат, Глеб. Так что, достаточно оригинально для второго свидания? – спросил я.

– А я ведь выиграла желание, да? – лукаво спросила моя хулиганка.

– Выиграла. Чего ты хочешь?

– Давай сходим еще раз? Я половину пропустила, пытаясь угадать, как тебя зовут!

Она весело рассмеялась. Сверху валил первый снег. Я посмотрел в серые дымчатые глаза и влюбился. В нее, в студентку третьего курса педагогического института, в Лизу Иванову, уже через полгода ставшую Елизаветой Карениной.

Возвращается Вадик с бутылкой текилы и двумя стаканами, а следом за ним семенит довольная официантка – наверняка перепали чаевые. Она быстро разливает напиток, сервирует лайм и соль, обещая совсем скоро разобраться и с остальным заказом.

– Ну что, Лех, ловим девчонок? Давай уже рожай, которую, пока всех, кто симпатичнее крокодила, не разобрали.

Здесь он конечно лукавит: здесь не бывает страшненьких. И динамщиц тоже. За кругленькую сумму любая «гоу-гоу» превратится в «гоу-гоу с нами».

Я открываю было рот, чтобы сказать про блонду, и вдруг слышу:

– Лех… это че, Лизон?

Если бы рюмка в моей руке оказалась чуть тоньше, наверняка бы не выдержала. Я сжал ее с такой силой, что едва не смял вместе с собственной душой, скрутившейся в бараний рог. Сука! Нет!

Смотрю туда, куда ткнул друг и сначала приходит облегчение: обознался. Потом, следом за ним, слепая ярость. Она обрезала волосы, собрала их в косу и старательно косит под простушку, ловко складывая на гигантский поднос тарелки с объедками.

Одной части меня невыносимо хреново, а вторая ликует: хотя бы эта тварь не на пляже нежится под солнцем, а въебывает обслугой.

А потом она поднимает голову и смотрит куда-то в сторону сцены. Я рисую взглядом знакомый тонкий профиль и понимаю, что алкоголь, смешанный с ненавистью, превращается в коктейль, против которого бессилен разум.

Я думал, что выбросил ее из головы, но я ошибался. Эта мерзавка все еще живет внутри меня. И раз уж судьба подтолкнула ее ко мне навстречу…

Следующий раунд будет мой.

– Слушай, – говорю я, – ты, вроде, давно Лизку хотел, да?

Вадик нервно дергает глазом.

– Лех, ты че, я бы никогда…

– Расслабься.

Стопка текилы залетает, как родная.

– Хотел?

– Ну, было. Она красотка.

– Тогда тебе, мой друг, невероятно повезло. Забей на этих шлюх. Скоро Новый год. Подарим Лизку групповой секс без обязательств. Вряд ли для нее это в новинку.

Лиза

Кажется, я сейчас умру. Спина болит так, словно меня сбил автобус. Шея в постоянном напряжении, а руки дрожат от тяжелых подносов. Второй день на новой работе оказался адским. Я не ждала, что буду всю смену бегать с легкими бокалами, но уж точно не ожидала, что уже к середине ночи превращусь в комок усталости, боли и нервов.

Ноги словно ступают не по полу, а по битому стеклу. И ужасно болит голова. Я пью третью таблетку за  смену, и это почти лимит, четыре – суточная доза. Но они спасают ненадолго, от грохочущей музыки, запахов кальянов и мигающего света хочется спрятаться как можно дальше. Увы, такая роскошь мне недоступна.

Впрочем, стоит благодарить судьбу, что работа вообще есть. В последнее время общепит и клубы чувствуют себя неважно. Я успела поработать посудомойкой  в ресторане, горничной в гостинице, и вот теперь тружусь официанткой в дурацком коротеньком платье и заячьих пошлых ушках. Не могу даже сосчитать, сколько раз за ночь меня ухватили за задницу, а сколько попытались усадить на колени.

Стоит нечеловеческих усилий сдерживаться, напоминать себе, что я – просто робот, запрограммированный носить тарелки, а внутри ничего не замирает от панического ледяного ужаса, когда очередной нетрезвый клиент предлагает деньги за ночь или просто внаглую тащит на диван.

Мне очень нужны деньги. И я должна работать. Оплатить коммуналку, найти себе немного еды, а потом думать, как жить дальше. Черт, было бы проще, если бы у меня был диплом, но он сгорел вместе с машиной мужа, и с тех пор у меня не было ни времени, ни сил восстановить. Да я и не знаю, возможно ли это. И кто возьмет на работу выпускницу, которая пять лет после выпуска не работала вообще?

Нужно задержаться здесь. Иначе только в уборщицы офисов. Почему-то эта мысль пугает больше всего, я не хочу мыть офисы и магазины. Здесь неплохо платят, а еще оставляют щедрые чаевые. И кормят, что в последнее время стало очень актуально.

Да, Лиза, ты докатилась. Носишь еду в платье с пушистым хвостом на заднице, радуешься пельменям и мечтаешь о чашке хорошего кофе. Господи, все бы отдала за капучино! Нежный, мягкий, с молочной пенкой и легкой коричной присыпкой… раньше я пила их литрами, не замечая, как улетают деньги с карточки, а сейчас если бы кто-то повелел написать письмо Деду Морозу, я бы попросила чашку кофе и марципановую конфету.

Голод – одна из самых унизительных вещей, с которыми я столкнулась за этот год. Можно пережить старые разваливающиеся зимние ботинки, отсутствие дома света и отсутствие в холодльнике еды, но чувство облегчения и робкой радости от того, что тебе дают целую тарелку разогретых пельменей, вынести практически невозможно.

Я считаю часы до конца смены. Мысль о том, что, вернувшись домой, я отключусь, едва успев раздеться – единственное, что спасает.

– Елизавета, – строго говорит администратор, когда я подхожу, – а ну-ка, идем.

В душе появляется смутное беспокойство. Что случилось? Этот вопрос я и задаю.

– Случилось. Клиент утверждает, что ты украла у него кошелек.

Руки как-то резко слабеют, и я отстраненно радуюсь, что не держу сейчас поднос, иначе вся посуда покатилась бы по полу.

– Это неправда! Я ничего не брала!

– А вот сейчас и проверим. Показывай сумку и карманы.

Что ж, похоже, я соврала. Вот ЭТО унизительнее голода. Я никогда бы не взяла чужое. Девчонки частенько обманывают подвыпивших клиентов, зажимая сдачу или накидывая в чеке пару лишних позиций, а я даже на это не могу решиться. Даже если знаю, что дома меня из еды ждут чай и пачка овсянки.

Мы заходим в комнату для персонала, и я снимаю с вешалки сумку и куртку.

– Я ничего не брала. Я вообще не заходила сюда с тех пор, как…

Администратор, женщина средних лет с непривычным именем Айжан, не обращая внимания на мои слова, роется в сумке. А когда извлекает оттуда черный мужской кошелек, мне кажется, словно земля уходит из-под ног.

– А это что?

– Я…

– Елизавета, я спрашиваю, что это?!

– Я не знаю, Айжан! Я впервые его вижу, это не я!

Должно быть, кто-то из девчонок испугался, что поймают и быстро сунул мне в сумку. Но как доказать?

– Давайте посмотрим камеры! Я ничего не брала, я даже не знаю, чей он!

Начальница неторопливо открывает кошелек, но он совершенно пуст, только карточки виднеются в специальном отделе. Женщина поднимает на меня глаза, и я читаю в них все: злость, разочарование, обвинение и… что-то еще.

– Что? – онемевшими губами спрашиваю я.

– Лиза, верни деньги по-хорошему.

– Какие деньги, Айжан?! Я! Ничего! Не! Брала!

– Кошелек клиента в твоей сумке. В кошельке были деньги, ровно двадцать семь тысяч рублей. Сейчас здесь пусто. Давай не будем вызывать полицию. Верни деньги, с клиентом я разберусь сама. И пойдешь отсюда на все четыре стороны по-хорошему.

Двадцать семь тысяч… еще год назад они казались копейками. Я могла купить туфли в три раза дороже просто потому что понравились ремешки или отдать такие же деньги в спа-салоне. Сейчас чтобы их заработать мне разве что придется пойти в проститутки. Или продать почку, и тогда останутся деньги на коммуналку, кстати.

– Я не брала. Я клянусь, я не брала! Айжан, ну где бы я их спрятала?!

– Ладно. Не хочешь по-хорошему, я вызываю полицию.

Первый шок чуть проходит, и я заставляю себя успокоиться.

– Да. Да. Вызови. Пусть смотрят камеры, я ничего не брала!

– Клиенту скажи, – огрызается Айжан.

– Скажу! Где он? Пусть скажет, когда именно я подходила и как умудрилась украсть бумажник, посмотрим по камерам!

Я направляюсь к выходу из подсобки, чтобы вернуться в зал и разыскать обворованного наверняка бухого идиота, не уследившего за бумажником и даже не запомнившего официантку. Но начальница преграждает мне путь.

– Дудки, милая. Никуда ты не пойдешь. Будешь сидеть здесь, пока не приедут менты, ясно? А если клиент захочет пообщаться, тогда зайдет. Не хватало мне еще воровки! Это не сельский клуб, это элитное заведение!

– Но…

– СЯДЬ, СУКА!

Я испуганно сажусь на скамейку. Сейчас Айжан выглядит ненормальной. Ее ноздри широко раздуваются от гнева, а глаза мечут молнии. Кажется, она в шаге от того, чтобы меня ударить, и я невольно чувствую, как сжимаюсь в ожидании боли. Ненавижу! Ненавижу!

– Только попробуй что-нибудь выкинуть, Каренина, я тебя сама под поезд брошу, ясно?! Позорище. Лимита.

Она с грохотом захлопывает дверь, и я остаюсь в темноте, нет сил даже включить в подсобке свет. Руки мелко дрожат, а к горлу подкатывает тошнота. Я лишилась работы… это не подлежит сомнению. И если не докажу, что не брала проклятый бумажник, то отправлюсь в тюрьму.

– Господи, когда все это закончится, – шепотом спрашиваю я, хоть и знаю, что ответа не будет, – неужели меня мало за Лешку наказали…

Нельзя сейчас плакать, и я упрямо вытираю слезы. Я не слабая, я не воровка, я сейчас спокойно все объясню полиции, клиенту. Мы вместе посмотрим камеры, найдем того, кто спер бумажник и подкинул его мне, а потом я пойду домой и забуду все, как страшный сон. Всю жизнь как кошмар, непрекращающийся.

Время течет невыносимо медленно. У меня нет часов, а смартфон остался в сумке, которую почему-то забрала с собой Айжан. Кажется, будто я сижу здесь несколько часов, и вскоре приходит паническая мысль: а если обо мне забыли? Разобрались в инциденте и ушли, а меня так и оставили в закрытой кладовке. В темноте.

Я знаю, что будет дальше. Еще какое-то время у меня получится сохранять спокойствие, а потом накроет паникой. Я уже чувствую, как из темноты она тянет ко мне холодные скользкие лапы. Иногда помогает думать об Артемке. Я вспоминаю его темную головку, склонившуюся над рисунком, высунутый от усердия язык и тихое сопение.

А Лешка смеялся и говорил:

– Лизка, весь в тебя. Ты не замечала, что вы совершенно одинаково вытаскиваете язык, когда думаете? Они у вас даже одинаковой формы. Никогда не думал, что языки могут быть одинаковыми.

Его это так забавляло, что он постоянно ловил нас на задумчивости и по-дурацки хихикал.

Это опасный путь. Я могу как вытащить себя за косичку из болота, так и оступиться, вспомнить о том, чтобы было после, и провалиться еще глубже. Захлебнуться в собственной тоске.

Слышу шаги и поднимаюсь. Щелкает замок, а вместе с ним «тук-тук» – мое сердце в последний раз с силой ударяется в грудную клетку и замирает. Наверное, так заключенный ожидает приговора. Надеется, что произойдет чудо, и приговор станет оправдательным, но в глубине души знает, что к нему идет палач.

– Мы посмотрели камеры, – холодно говорит Айжан. – Там четко видно, как ты хватаешь бумажник со стола и прячешь в карман фартука.

– Этого не может быть! Я не брала! Покажите запись, я хочу увидеть ее!

– В полиции посмотришь. У тебя будет много времени подумать о том, каким ничтожеством можно стать. Надеюсь, они закроют тебя на годик-другой в колонии.

Меня бьет мелкая дрожь. Я знаю, что Айжан зла и специально меня доводит, но часть меня до безумия боится оказаться  в тюрьме, пусть и на время разбирательств.

– Так нельзя… я ничего не сделала… Покажите записи! И… и дайте поговорить с тем человеком! Я не буду больше слушать ваши оскорбления. Я сама все объясню! Дайте мне с ним поговорить!

– Ладно, – после долгой паузы кивает Айжан. – Поговоришь. А потом навсегда скроешься с моих глаз, и сама будешь выпутываться. Сядешь ты или продашь почку, меня не ебет, ясно?

– Да, – глухо отвечаю я.

Моя надежда только в том, что клиент окажется адекватным. И поверит, что я не брала его бумажник. Но камеры… неужели Айжан соврала? Там не могло быть меня! Может, перепутали девушек? Если мне удастся посмотреть запись, я смогу понять, кто стащил кошелек.

Администратор уходит, а я слышу новые шаги. Более тяжелые, какие-то тревожные. Хотя к этому моменту я уже в состоянии полуобморока. Я ужасно хочу пить, еще сильнее – есть. Готова отдать душу за возможность прилечь, а в висках пульсирует боль.

Когда вспыхивает свет, я жмурюсь и не могу рассмотреть вошедшего. Глаза, привыкшие к темноте, слезятся и болят. Но когда первый шок проходит, в первое мгновение я думаю, что сошла с ума. Что усталость сыграла со мной злую шутку.

Потом ноги подкашиваются, и я сажусь на скамейку.

– Леша…

– Здравствуй, Лиза. Неожиданная встреча, правда?

– Что это значит? Что ты здесь делаешь?

Боже, что я несу?! Лопочу какую-то ерунду, а сама жадно всматриваюсь в знакомые черты. Он почти не изменился… только вернулся к спорту и сменил теплый взгляд на холодное отвращение. Но все еще красивый. При взгляде на него я все еще чувствую, как внутри все сжимается. В нем – черты моего сына, в нем – моя душа, от которой ничего не осталось.

– Ты стащила мой бумажник.

– Нет. Я даже не знала, что ты здесь, я не подходила к тебе.

– И все же бумажник нашли в твоей сумке. А денег там не было.

– Чего ты добиваешься?

– Того, чтобы ты заплатила.

Мы все еще о деньгах?

– У меня нет двадцати семи тысяч.

Я не собираюсь этого добавлять, но слова сами вырываются тихим шепотом:

– У меня ничего нет.

Он подходит ближе. Накрывает сначала запахом, незнакомым – сменил духи. Потом теплом от близости. А потом прикосновением к подбородку, вынуждает поднять голову. Смотреть ему в глаза невыносимо. Я ни разу не отважилась.

– Ошибаешься, Лиза. Кое-что у тебя все же есть.

Губы немеют, а голос куда-то пропадает. Он так близко, и от близости кружится голова. Кажется, я вот-вот проснусь, потому что все мои сны о нем заканчиваются так же, но… это не сон. Это он передо мной, призрак прошлого, демон с холодными жестокими глазами. Я влюбилась совсем не в этого Лешу, но я его таким сделала.

И не жалею об этом.

– Что тебе нужно? Отпусти меня…

– Отпущу. И даже не стану писать заявление. Только ты кое-что сделаешь. Как по мне, это хорошая услуга почти за тридцатку, которую ты сперла.

– Я не…

Он прижимает к моим губам ладонь. От прикосновения по телу идет дрожь, и я даже не могу сказать, страх это или что-то другое, давно похороненное.

– Сейчас ты оденешься и вместе со мной выйдешь из этого гадюшника. Мы сядем в машину, поедем в отель, где ты будешь очень хорошей и послушной девочкой. А когда мы с тобой наиграемся, исчезнешь навсегда, как ты умеешь.

– Мы… Леш, я не понимаю…

– Что тут понимать? – грубо обрывает бывший муж. – Мы с Вадиком хотим тебя трахнуть. Он всегда смотрел на тебя, как кот на сметану, а передо мной у тебя еще пени по супружескому долгу накапали. Одна ночь – и до свидания. Ну, или поехали в КПЗ, потом в колонию.

– Леша…

Я не могу поверить в то, что слышу это от него. Между парнем, в которого я влюбилась по уши, и мужчиной, что сейчас смотрит и оценивает меня, как товар, нет ничего общего. Только внешность, только имя. А душа не его.

– Так же нельзя.

– Почему?

Он жадно рассматривает меня, взглядом скользит по вырезу платья и голым коленкам. Я с горечью думаю, что этот взгляд совсем не отличается от тех, которыми награждали нас богатые клиенты с ощущением вседозволенности. Только ему сейчас действительно дозволено все.

– А если я скажу, что согласна на полицию?

Он может и не отвечать, я знаю, что будет. Сейчас Алексей Каренин – очень богатый человек, способный и доказать мою вину и устроить поездку в не столь отдаленные места. Я очень плохо знаю законы, понятия не имею, сажают ли за такую кражу, но не сомневаюсь, что Леша бросит все силы, чтобы отомстить.

Мы оба знаем, что дело не во внезапно вспыхнувшем желании. И не в злости за потерянные деньги, если они вообще были. Он хочет, чтобы я испытала тот же ужас, почувствовала себя разбитой. Я не ждала милости и прощения от бывшего мужа, но точно не была готова к его ненависти.

– Леш… я тебя прошу, отпусти меня… не мучай.

Себя не мучай. Меня. Я не имею права просить, наверное, не заслужила, но, черт возьми, я хочу дышать! Хочу помнить несколько лет, когда была  счастлива, а не часы, когда умирала последняя надежда на то, что однажды все будет хорошо.

Как Леша сам говорил.

«Все, Лизон, будет хорошо. Это инсайдерская информация».

– Я тебя, Лиза, тоже о многом просил. И ребенок просил. Ты нам что сказала? Помнишь?

– Да…

– Вот и все. Так что? Мы рассчитываем на твою компанию, или звонить ребятам в форме? Ты только учитывай: гарантию, что тебя там не трахнут, я дать не могу. Что ты так смотришь? Неужели ни разу со своим хахалем не звала друга? Давай, детка, это лучше, чем посвятить следующую пятилетку пошиву рукавичек.

Я поднимаю взгляд на бывшего мужа, уже не надеясь рассмотреть в нем осколки некогда счастливой любви.

– Скажи… ты все еще принципиален, как раньше? Держишь слово, которое дал?

– Допустим.

– Если я соглашусь… сделать то, что ты хочешь. Ты можешь пообещать, что не сделаешь мне больно?

– За кого ты меня держишь? – усмехается он. – Я сделаю тебе очень хорошо, Лиза.

Мне кажется, я лечу в темную пропасть. Растворяюсь в аду, который сама создала.

– Пообещай. Я так хочу.

– Хорошо. Я обещаю. Сегодня ночью тебе никто не навредит. А после мы больше не встретимся.

Алексей

Я не даю ей шанса сбежать: выхожу, чтобы собралась, и жду за дверью. Администраторша с интересом на нас косится, когда мы выходим, но молчит. Интересно, ей хоть немного стыдно? Она, по сути, подставила свою же сотрудницу по прихоти клиента и за хорошую оплату. Можно придумать тысячу отговорок, что Айжан меня знает и уверена, что я не причиню Лизе вред, но… черт, я ведь собираюсь причинить.

В ее глазах страх смешанный с недоверием. Такой жутко пьянящий коктейль. Я впитываю ее эмоции, но облегчения не чувствую, сейчас моя ненависть к ней растет по экспоненте. Смотрю на ее лицо и вижу черты сына, который до сих пор иногда спрашивает о маме. Слышу ее голос, и в голове без спроса появляются обрывки разговоров из прошлого.

На секунду, когда Лиза попросила не делать ей больно, внутри что-то болезненно сжалось. Как всегда сжималось, когда она болела или расстраивалась. Такой себе условный рефлекс: спрятать, защитить и нагло пользоваться благодарностью.

Потом отпустило. Не делать ей больно… а она, блядь, не делала? Не она сбежала, когда я лежал в реанимации? Не она сбежала, бросив ребенка, которому клялась, что мама всегда будет рядом? Не она потом постила в инстаграме тупые фоточки с моря в обнимку с новым ебарем?

О, нет, милая, я не стану делать тебе больно, но свое получу.

Я хочу вытравить ее из воспоминаний. Заменить те, в которых Лиза была любимой женщиной на те, в которых она – шлюха, прыгающая на двух членах по очереди. Хочу чтобы в ЕЕ воспоминаниях из влюбленного долбоеба я превратился в мразь, при виде которой переходят на другую сторону улицы.

Может, она уедет. Ее близость к сыну мне совсем не нравится. Думаю, наутро обсудим возможность переезда этой суки куда подальше. Если согласится – получит что-нибудь существенное, заартачится – у меня есть ресурсы и огромное желание, чтобы выселить ее к чертям.

Но сначала я ее трахну. Потому что хочу. Потому что проклятое желание не выжечь ничем, оно все еще внутри меня. Это проклятье, только вот я понятия не имею, кто и за что меня им наградил.

Она выходит из подсобки, в тонкой короткой куртке, совсем не подходящей холодной промозглой осени, плавно переходящей в зиму. Совсем не похожа на любовницу олигарха. Он что, выпер ее, ничего не оставив?

Зато смотрит, стерва, так, словно все еще надеется, что я рассмеюсь, скажу, что пошутил и подвезу до дома. Меня бесит ее наигранная трогательность. А вот страх в глубине серых глаз заводит. Мы оба знаем, что вскоре он сменится поволокой удовольствия. Я знаю ее тело, я знаю, как заставить его реагировать.

– Идем, – говорю и беру Лизу за запястье.

Не могу за руку. Поэтому тащу за собой, как купленную в магазине большую куклу – за что удобнее держаться.

Мы выходим на улицу, где дождь со снегом валят без остановки. Я сразу же сворачиваю  в один из переулков, не хочу идти по проспекту.

– А машина? – тихо спрашивает она. – Ты сказал, мы поедем…

– Вадим нашел отель неподалеку. Тебе там понравится.

Она не поспевает за мной, и приходится ускорить шаг. Лиза… маленькая глупая Лиза, зачем ты вернулась? С каждой секундой пламя внутри меня становится еще более неуправляемым. Я уже не уверен, что буду с тобой нежным. Моя маленькая глупая Лиза… что ты с нами сделала?

Запястье в моей руке хрупкой, а кожа – теплая. Кажется, она еще сильнее похудела. Или я просто так давно ее не видел?

– Леш… – слышу ее осторожный грустный голос.

– Что?

– Как… как Темка?

Что-то подобное, наверное, чувствует человек, которого взяли за горло.  Невозможность сделать вдох вкупе с яростным отчаянным желанием в последние минуты жизни сделать палачу как можно больнее.

– Чтобы я от тебя больше не слышал его имени.

– Леш… ну скажи, пожалуйста. Я скучаю…

Останавливаюсь, выпуская ее запястье из стального захвата. Подхожу вплотную. Несколько секунд она смотрит мне в глаза, но все же не выдерживает – опускает голову. Стыдно, суке. У нее нет никакого права спрашивать о сыне. Она с ним даже не попрощалась.

– Как чувствует себя ребенок, которого бросила мать? Сама догадаться не можешь? Для этого нужна степень по квантовой физике, мать твою? Забудь о существовании ребенка. Ты ему никто. Ты позорно сбежала, когда он едва не лишился отца. И сейчас спрашиваешь, как он?

Я протягиваю руку, чтобы сжать на затылке ее волосы.

– Не смей при мне говорить об Артеме. Я совершенно серьезно. Если еще раз от тебя о нем услышу, то быстро забуду все обещания и проведу тебя через такой ад, что мало не покажется. Ты меня поняла?

Молчит. Я смотрю на сжавшуюся еще совсем молоденькую девчонку перед собой, и изо всех сил пытаюсь задавить чувство жалости к ней.

– Ты меня поняла, я спрашиваю?

– Да. Поняла.

– Тогда шевелись. Погода мерзкая.

Я не признаюсь в том, что не стал сажать ее в машину, чтобы не погружаться в новый виток воспоминаний. Машина, плюс Лиза, плюс ночной город… это все равно что выстрелить себе в ногу.

Отель крошечный, из числа тех, что облюбованы туристами. Но сейчас он почти пуст: до Нового года еще прилично, а осенняя приятная погода давно закончилась. Я здесь не бывал, но Вадик в свое время, скрываясь от жены, частенько снимал номера во всех местах нерезиновой.

Нас встречает приветливая девушка за стойкой. Если она и удивлена, когда я называю имя Вадима, то не подает вида.

– Да, у господина Комаровского забронирован двухкомнатный люкс с видом на проспект. Пожалуйста, ваши документы.

Лиза медлит: ей не хочется светить документами, но я незаметно подталкиваю ее под руку. И наши паспорта ложатся на стойку. Так же, как однажды легли на стол в ЗАГСе. Если девушка за стойкой не полезет дальше, в штампы, то, наверное, подумает, что мы муж и жена. А может, ей плевать. И наше появление здесь имеет значение – до болезненной дрожи – только для меня и Лизы.

– Господин Каренин, – она кладет ключ-карту на стойку. – Госпожа Каренина. Добро пожаловать. Вам нужно помочь с багажом?

– Нет, спасибо, мы налегке и на одну ночь. До свидания.

Я сгребаю со стойки все: оба паспорта, ключ, распечатку бронирования.

– Приятного отдыха, – улыбается девушка. – Надеюсь, у нас вам понравится.

Вот за это спасибо. Я тоже надеюсь, что мне все понравится.

– Верни мне документы, – в лифте просит Лиза.

– Верну, когда закончим.

– Даже не знала, что ты такая скотина.

Глава вторая

– Каренина, поезд приехал!

Я закатываю глаза.

– Если она еще раз повторит эту шутку, я изобью ее паровой шваброй.

– Да ладно, – хмыкает Снежа, – это уже почти традиция. Ну, давай, узнавай, в какой Мордор мы снова тащимся.

Я выхожу из комнаты для персонала и направляюсь в офис начальницы. Она неплохая женщина, строгая, но адекватная. Но эти ее шуточки… порой я ненавижу свою фамилию. Сначала гордилась – красивая отсылка к красивой трагичной истории. А сейчас через раз  слышу «Чего? Каренина? В разводе? Ахахаха, на РЖД не хочешь пойти работать?».

– Ирина Дмитриевна? – заглядываю в кабинет. – Вызывали?

– Да. Садись. Смотри, в бизнес-центре «Омега», который по Ленина, был ремонт. Нужно отгенералить верхние два этажа, вместе с балконами. Впятером справитесь за три дня?

– Справимся, конечно. А там все плохо?

– Да не особо, мусора нет, по мелочи. Стекла и глянца много, как и везде. Окнами займутся промальпинисты, а вы отдрайте все внутри. И чтобы без эксцессов.

– Да, конечно.

– Тогда вперед. За старшую. И смотри, чтобы как в прошлый раз не получилось, ясно?

– Хорошо, Ирина Дмитриевна.

– Тогда свободна.

Да, если никогда толком не работала, шишки приходится набивать самостоятельно. Я осталась совсем без денег, когда, понадеявшись на сознательность девчонок, отправила их одних убираться в загородном доме какого-то мужика. Должно быть, хозяин дома очень удивился, застав уборщиц попивающих гаванский ром из любимых хрустальных бокалов супруги. Вместо того чтобы усердно драить дом отведенные два дня, девчонки решили, что раз хозяева уехали на неделю, то можно расслабиться и шикануть.

Мне крепко влетело, и с тех пор я не отлучаюсь с работы. И хотя миллион раз просила не назначать меня старшей, Ирина Дмитриевна все равно упорствует. «Ну а кого? Этих дур? Тебе тут одной работа нужна, а не грелка для ленивой жопы».

Я возвращаюсь к девчонкам и тоскливо смотрю в чашку: кофе остыл.

– Ну, что? – Снежа потягивается. – Опять ишачить?

– За похлебку работаем, – бурчит Марьяна. – Надоело.

– Бизнес-центр после ремонта, – говорю я. – Три дня, пять человек.

Раздается дружный стон, и только Снежа фыркает:

– Че раскудахтались? Ну сидите и нойте, мы вдвоем уберем, бабла больше получим. Вы ж хуй без соли сосать будете скоро.

– А я люблю бизнес-центры, – мечтательно улыбается Наташка.

Она самая младшая в компании, девчонка только закончившая школу. Неплохая, очень интеллигентная, но немного витающая в облаках.

– Там можно с кем-нибудь познакомиться…

– Ага, – хмыкает Снежа, – стоишь на корячках, драишь пол после штукатурки, и тут ОН – миллиардер, бежит сообщить, что необразованная поломойка – мечта всей его жизни.

– Дура ты, Снежана, – обиженно говорит Наташа.

– Я в отличие от тебя жизнь знаю, малая. Нужна ты больно кому. Тоже мне, Водянова выискалась.

– Девочки, хватит, – прошу я. – Давайте собираться. Прикрывать и записывать лишние часы никому не буду. Либо работаем все вместе, либо деньги получают только те, кто заслужил.

– Посмотри, – фыркает Анжела, – честная какая нашлась. Я на такси скидываться не буду, ясно?

– Ой, да не вопрос, вали на метро в обнимку с керхером!

Мне хочется надеть наушники и на полную громкость включить тяжелый рок. Я работаю здесь месяц, но кажется, будто провела половину жизни, и это не в хорошем смысле. Судьба редко приводит просто так в клининговые компании. Здесь платят сдельно, после каждого заказа, в черную, и не так уж много, но молодые девчонки идут за неимением вариантов лучше. Многие их позже находят и пропадают.

Ну а я за работу держусь – у меня нет вариантов. Если забить на выходные и не перебирать заказы, то хватает на коммуналку, питание и кое-какие необходимые вещи. Первым, что я купила с оплаты большого заказа, стало кресло-мешок. Мы с Темкой любили валяться в таком, оно стояло в детской. С моим ростом в кресле можно было не сидеть, а лежать, и я устраивалась поудобнее, а потом брала на руки сына. Если заходил Лешка, то с удовольствием переворачивал кресло, и мы оказывались на полу – одним хохочущим переплетенным комком.

Сейчас я в нем просто читала. Часами сидела с невыносимо ноющими ногами и руками, и читала до тех пор, пока мозг сам не отключался, погружая  меня в беспокойный поверхностный сон. Наверное, я выгляжу не слишком здорово, хотя сейчас все довольно неплохо. Меня ждет новый год в одиночестве, но зато не нужно думать о том, что есть и где спать.

А еще дома, между страницами книги, лежат две купюры. Я не знаю, зачем взяла их, просто сунула в карман, а обнаружила уже дома: они выпали на старый потертый ковер. Нужно было оставить деньги, что он дал, я все равно не способна их потратить, но это как наркотик. Я, наверное, схожу с ума, но у меня есть маленький памятный альбом из утраченных навсегда мгновений.

Помятый билет на «Анну Каренину». Две фотографии Лешки и Темки, отданные Вадиком. И две купюры. Три жизненных этапа, три главы умещаются в крошечных конвертах, которые я храню бережнее всего на свете.

– Ау-у-у, Каренина, – Анжела машет у меня перед лицом рукой, – я говорю, адрес дай, сама доеду.

– А… я не знаю адреса, посмотри в гугле. Бизнес-центр «Омега». Он совсем новый, где-то на Ленина.

Девчонки собирают средства и инструменты, а я достаю для них форму. Мне стоит благодарить Вадима за то, что он помог сюда устроиться. В компании есть некий имидж, стандарт. Мы не грязные и неопрятные приезжие со швабрами, а аккуратные девочки в симпатичных сиреневых костюмах. Пожалуй, в том, чтобы быть уборщицей, нет ничего позорного.

– Бизнес-центр «Омега», бульвар имени В.И. Ленина, тридцать, – читает Анжела. – Фирма «ЛЛ-групп».

– Что?

Из моих рук выскальзывает рубашка.

– Кто владелец?

– Откуда я знаю, кто владелец? – Анжела крутит у виска. – Фирма такая. «ЛЛ-групп». Написано, что занимается недвижимостью.

– О, господи… этого еще не хватало.

– Лиз? Что с тобой? – хмурится Наташа.

Это злой рок? Чья-то изощренная издевка? Многоходовочка Вадима, устроившего меня сюда? Или новый этап мести Леши, узнавшего о моей работе?

Алексей

– Дай, я помогу.

Жанна счастливо улыбается заглянувшему в окно солнышку и тянется к моей шее, чтобы перевязать галстук.

– Тебе обязательно уезжать? Ведь сегодня суббота.

– Обязательно. Мы, наконец-то, переезжаем. Ремонт доделали, я хочу взглянуть, что там и как, проконтролировать переезд.

– А когда ты пригласишь нас в гости?

Из-под опущенных пушистых ресниц в меня летит игривый взгляд.

– Там сейчас пыль и срач. Когда все уберут, подключат и наладят – добро пожаловать

– Ну, ладно, – вздыхает она, – тогда съездим с Темкой на каток. Он просился.

– Только не забудь о стоматологе.

– Папа!

Темыч вваливается в комнату, волоча за собой мигающего всеми цветами радуги робота. Я невольно улыбаюсь, вспоминая, как под покровом ночи обрезал у этой ебучей игрушки провода, ведущие к динамику. Если сутки слушать одну и ту же мелодию, можно поехать крышей. И как Жанна умудряется справляться?

Хотя за то бабло, что я ей плачу, странно жаловаться на песенки игрушек.

– Ты поехал на работу? – спрашивает сын.

– Да, на пару часиков. Потом вернусь, и мы поиграем с тобой в «Ведьмака». Если будешь себя нормально вести у врача. Темыч? Понял меня?

– Да. А мы закажем пиццу?

– Закажем, – вздыхаю я.

– А меня возьмете, мальчики? – Жанна улыбается. – Я тоже пиццу хочу.

– Ты любишь с ананасами, она невкусная!

– Я люблю и «пепперони».

Меня вдруг начинает резко раздражать Жанна, хотя это очень иррациональное чувство, не имеющее подоплеки. Она – находка. Молодая, симпатичная, умненькая девчонка, умеющая ладить с детьми. Педагог, из хорошей семьи, красивая блондинка с огромными голубыми глазищами. Сносно трахается, круто готовит, воспитана и умеет вести себя в обществе.

Я знаю, что Жанна хочет отношений. И знаю, что она нравится Темке, и раз уж мне пора перестать шарахаться от баб и найти себе уже хоть какую-то подружку, чтобы пресечь слухи в тусовке, то Жанна – отличный кандидат.

– Па-а-ап, – дуется сын, – возьми меня с собой! Возьми! Я тоже хочу посмотреть!

– Темыч, ну хватит капризничать. Я же сказал: возьму, когда все закончим. Сейчас там нечего делать. Грузчики носят мебель, всякие программисты настраивают компьютеры, клининговая служба убирается.

– Клин… клининговая?

– Это такая компания, которая делает уборку за деньги.

– А ты можешь нанять ее и не заставлять меня убирать игрушки?

Жанна хихикает, а я ерошу темные волосы сына. Мне тоже не хочется уезжать в выходной, я бы с куда большим удовольствием съездил с ним на каток, а по пути домой заехал в пиццерию, чтобы весь вечер резаться в приставку, есть всякую гадость и чувствовать себя счастливым человеком. Насколько вообще может быть счастлив отец-одиночка.

– Пап, ну возьми… ну пожалуйста… я не буду никому мешать! Честно-пречестно-пречестно!

Смотрю на Жанну и вздыхаю.

– Ладно. Иди, собирайся. Дадим няне выходной…

Когда ребенок с победным воплем уносится, я достаю из бумажника карточку.

– И кредитку. Чтобы няня порадовала себя… и меня. Да?

– А если няня тоже хочет поехать и посмотреть новый офис?

А я хочу побыть с сыном. Без няни. Но Жанна обидится, если я это скажу, и она не заслужила такого. Поэтому я, покосившись на дверь и убедившись, что Артем еще собирается, притягиваю ее к себе:

– Сегодня ночью мне нужна страстная игривая кошечка. А не задолбанная няня, весь день бегавшая по строительному мусору за ребенком.

– Ты уверен, что Темке там будет безопасно?

– Уверен. Я не спущу с него глаз.

– Хорошо. Тогда положу ему в рюкзак планшет. Если что, займешь игрушками.

– Что бы я без тебя делал.

– Дрочил бы холодными одинокими ночами, – шепотом отзывается Жанна и уворачивается от моего шлепка по заднице, заливаясь смехом.

Обычное почти семейное утро. Сборы на работу. Разговоры с ребенком. Крепкий кофе, остывающий в чашке. Влюбленная женщина провожает до порога и обещает расслабить после всех дел.

Что не так-то, Каренин, что тебе не нравится?

– Леш? – Жанна вытаскивает меня из раздумий. – Все хорошо? Ты какой-то… словно не здесь, не с нами.

– Все нормально, детка.

– Ты ведь знаешь, что можешь поделиться со мной всем? И что я…

Она неуверенно кусает губу.

– Вы с Темкой дороги мне. Я знаю, что ты не строишь планов и не интересуешься отношениями, и я соглашаюсь с позицией «просто секс». Мне лишь хочется, чтобы ты знал, что можешь со мной поделиться.

Она не произносит вслух, но мы оба все прекрасно понимаем. Мне не с кем говорить. Отец мертв, жена свалила, остался маленький ребенок, но не будешь же рассказывать ему, как силой трахнул его же мать?

– Лиза вернулась  в город, – говорю я. – Мы случайно встретились.

Краска сходит с лица Жанны.

– О… она вернулась из-за тебя?

– Не знаю. Может, просто негде жить. Любовничек, судя по всему, ее выпер. Переехала на старую бабкину хату. Вряд ли у нее хватит ума лезть ко мне.

Я молчу о том, что у меня-то как раз и хватило. И что теперь я не могу избавиться от воспоминаний о том, как трахал ее. Как она отвечала на поцелуи, как мозг отключился, и я даже не заметил, что задуманная месть обернулась пыткой и для меня. И что Вадим свалил, а я даже не заметил, растворившись в близости с бывшей.

За что люблю Жанну, так это за собранность и умение делать правильные выводы.

– Как мне вести себя, если она попытается приблизиться к Артему?

– Сразу зови охрану и уезжайте. На все вопросы отвечай, что я так решил и все вопросы через меня.

– А Артем? – Она с беспокойством оборачивается. – Он ведь узнает ее.

– Я не могу запереть его в четырех стенах. Постарайся смотреть в оба, если увидишь ее на горизонте – уходи до того, как у нее будет шанс обратить внимание Темки.

– Сбрось мне ее фото. Я ведь ни разу не видела ее.

Фото… у меня нет ни одного фото Лизы. Я стер их все и вознес бы молитву всем существующим богам, если бы можно было точно так же снести воспоминания из памяти, как фотки из телефона и сети. Очистил карты памяти, отформатировал ее ноутбук, а еще сжег все фото из альбома, которые она фанатично печатала и вкладывала, хотя уже давно никто не хранит бумажные фотки.

Но я знаю, где добыть фотки: в соцсетях пары Лизиных подружек остались совместные фотки. Я морщусь, просматривая их. С каждого кадра смотрит привычная улыбчивая Лиза. Совсем незнакомая, как оказалось. Я словно режу сам себя на куски, но не могу перестать думать о ней.

Вот они с подругой в Доминикане, плещутся у берега. Изменяла ли она мне уже тогда? А вот они с другой подружкой в спа-комплексе, они всегда ходили туда раз в две недели. Еще с год назад, когда аккаунт Лизы в инстаграме был жив, она выкладывала фотки из какого-то хаммама с тем мудаком. Он драл ее в сауне, как шлюху, а она счастливо улыбалась и делала селфи, в то время как я подыхал в реанимации, а сын жил у друзей и боялся попасть в приют.

Когда я усилием воли вытаскиваю себя из воспоминаний, то замечаю, что Жанна смотрит с сочувствием.

– Больно, да? – ее голос звучит тихо и грустно. – Почему она так поступила? Вы с Артемкой такие чудесные…

Чудесные… сын – да, это ребенок-мечта, практически идеальный пацан, сошедший со страниц рекламного журнала о счастливой семейной жизни. А я… чудесный я несколько недель назад подставил бывшую, чтобы трахнуть ее на пару с приятелем. А теперь смотрю на старые фотки, испытывая одновременно ненависть, желание снова к ней прикоснуться и жалость к девочке, которой было очень больно – я видел это в ее огромных глазах.

Только этой девочки никогда не существовало. Это глаза маски, которую Лиза Каренина мастерски умеет носить.

– Мы ей не нужны. Вот и все. Она не задумывала злодейство и не строила коварные планы по моему уничтожению. Ей просто было плевать. И сейчас плевать, поэтому я не думаю, что она вас потревожит. Но на всякий случай смотри в оба, хорошо? И ничего не бойся. Я никому не позволю причинить вред тебе или Артему.

Жанна неуверенно улыбается и легко проводит кончиками пальцев по моей щеке. Приятное ощущение.

– Включи в этот список себя, хорошо? Тебе вреда причинили уже достаточно.

– Папа, я готов!

– Артем! – Жанна строго качает головой. – Эту куртку носить уже холодно. Идем, я достану тебе зимнюю

– Хочу эту! – капризничает сын.

– Так, приятель, слушайся Жанну. Иначе будешь сидеть дома, понял? Сказали зимнюю – значит, зимнюю. Давай, не хнычь, теряем время. Нас там уже ждут.

Спустя час я выруливаю на парковку бизнес-центра, едва сдерживаясь, чтобы не выматериться. Кажется, центр стоит даже в те часы, когда пробок в принципе нет. Кто-нибудь, скажите им, что не надо по привычке стоять в пробке, если дорога свободна – можно ехать.

Темыча, впрочем, ничего этого не волнует. Он самозабвенно играет на моем планшете и вообще воспринимает поездку как приключение. Я рад, что взял сына с собой. В последнее время категорически не хватает времени, проведенного с ним.

«Ты же отец-одиночка!», «посмотри на других отцов, сбежали и не появляются», «а на что жить, если не работать?», – все пытаются меня успокоить, но все это слабо работает. Артем, когда вырастет, не скажет «Зато ты не ушел, как мама». Он спросит, почему детство прошло в компании няни, почему я пропустил все его утренники в саду, в школе, выпускной и вручение аттестатов. И то, что я зарабатывал деньги, вряд ли станет достаточным аргументом.

Но сейчас мы вместе осматриваем новый бизнес-центр, куда переезжаем всей компанией. Верхние этажи – наши, с них открывается шикарный вид на центр. А нижние отдаем под аренду, и кое-где уже появляются вывески компаний. На втором еще шумит ремонт: туда готовится въехать какой-то модный ресторан. Совсем скоро, максимум через полгода, в этом архитектурном шедевре, выполненном, кажется, целиком из стекла, закипит жизнь, как в муравейнике.

Лифт поднимает нас на самый верх. Темыч морщится: от резкого подъема закладывает уши. Когда мы выходим, мимо проносится стайка девчонок из клининговой фирмы.

– Вот, Темка, папин новый офис.

– Ты будешь здесь работать?

– Да. И вся наша фирма. Мы купили здание и сделали в нем ремонт.

– Все-все здание? Такое большое?

– Да. Теперь мы сдаем в аренду офисы другим компаниям. У нас бизнес-центры по всему городу. И два торговых центра. Тебе нравится ездить в «Крайтон»?

– Да, в «Кидсбург»!

– Вот. Мы предоставляем место для таких компаний. Идем, покажу свой кабинет.

– Алексей! Темочка!

Навстречу нам идет, улыбаясь, Алевтина. Она работала еще на отца, и было бы глупо не взять ее к себе. Прошедшая с фирмой огонь, воду и медные трубы, Алевтина в короткие сроки может наладить работу любого офиса. Я впервые в жизни встречаю человека, который совсем лишен амбиций и кайфует от должности обычного завхоза. Но то, что в приемных всегда есть кофе, окна сверкают чистотой, а на крыльце никто не свернул себе шею из-за гололеда – ее заслуга. И, конечно, она от и до контролирует ремонт и его последствия.

– Привет, разбойник! Пришел с папой на экскурсию?

– Я не разбойник! – хмурится Темыч, он почти не помнит Алевтину.

Но она располагает к себе людей и неплохо ладит с детьми. Эдакая добрая тетушка с широкой улыбкой.

Мы направляемся к кабинету, а Темка скачет рядом. Краем глаза я неотрывно за ним слежу. Хоть здесь больше нет строительного мусора или открытых  банок с чем-нибудь токсичным, все равно надо быть настороже.

– Девочки из клининга работают. Закончат за несколько дней. Если все будет нормально, возьмем парочку на постоянное обслуживание. Расходники привезли. Кофе, чай, все в коробках, распакуем к понедельнику. Кофемашины пока ждем, обещали сегодня, но… сами понимаете.

– Вы молодец, Алевтина. Я считаю часы до момента, когда смогу работать в нормальном кабинете.

– В кабинетах поставили диспенсеры с антисептиками, сами понимаете, мало ли… я хотела предложить закупить их и на ресепшен, и для арендаторов. Чтобы к нам не было никаких вопросов.

– Да, пожалуй, в этом есть смысл.

– И еще вопрос со столовой для сотрудников. Они утверждают, что по договору туалет и умывальники – не их площадь, требуют расходники с нас. Мне-то несложно, но как такое получилось, что столовая есть, а туалет – не ее?

– Я скажу Юре, чтобы прислал тебе копию договора, глянешь сама. И еще…

Я замираю на пороге собственного кабинета. Он шикарен: с панорамными окнами, от которых захватывает дух, очень светлый и современный, напичканный всевозможной техникой. Это кабинет из фантастического фильма, но мое внимание привлекает не роскошь и не глянец, а худенькая девчонка в форменном платье клининга, склонившаяся над столом и полирующая его до блеска.

Дальше – как в замедленной съемке.

Одна секунда – она нас еще не видит, сосредоточенно прыскает на стол средство и растирает его салфеткой.

Вторая секунда – звонко и громко «Папа, какие огромные окна!» – Артем осторожно выглядывает из-за меня.

Лиза поднимает голову, и третья секунда кажется вечностью, в которую я лечу от осознания того, что только что случилось.

Боясь их случайной встречи с сыном, я сам привел его прямиком к ней.

Но я реагирую мгновенно.

– Алевтин, своди Темку за мороженым, – бросаю я.

Завхоз со мной уже давно, научилась по голосу различать оттенки настроения и безошибочно определять, когда приказ следует выполнить максимально быстро и четко.

– Темочка, идем, я тебе покажу, какое у нас здесь кафе-мороженое открылось! На третьем этаже! У них есть рожок «бабл-гам»!

Лиза бросается к нам, но я в несколько шагов перехватываю ее на половине пути и с легкостью отталкиваю в сторону конференц-зала. Артем на нее не смотрит, захваченный внезапной перспективой полакомиться любимой сладостью.

Бывшая, должно быть, вкладывает все силы, чтобы вырваться из моего захвата. Она на меня даже не смотрит, не отрывая взгляда от удаляющегося сына, но я заталкиваю ее в конференц зал. Не рассчитав силы отпихиваю от двери, и она неловко оступается, хватаясь за спинку ближайшего стула. Тот с грохотом падает на пол, и Лизе чудом удается устоять. А я тянусь к жалюзи, чтобы отрезать нас от любопытных глаз. И чтобы не допустить больше подобной оплошности.

– Темка…

– Забудь. Тебе показалось.

– Он так вырос.

– Какого хуя ты здесь делаешь?!

Она переводит взгляд на меня. Бесят слезы, стоящие в глазах. Хуль ты рыдаешь сейчас? Не рыдала, когда бросала ребенка?!

– Работаю.

– Думаешь, я спущу тебе попытки подобраться к моему сыну?!

– Леша… я просто работаю. Я не знала, что это твой офис.

– Разучилась думать и читать?

– Я… узнала не сразу. Но мне нельзя отказываться! Думала, не встречу тебя… прости.

– Значит, работаешь?

– Да.

Она грустно улыбается, окидывая взглядом форменное платье.

– Уборщицей.

Я злюсь. На нее. На себя. На весь мир. Злость бурлит внутри кипятком, требуя выхода.

Я ее ненавижу.

Медленно, зная, что Лиза следит за каждым моим движением, протягиваю руку к столу и смахиваю на пол вазу. Она из небьющегося стекла, поэтому, как обычно, разлетается на миллиард осколков. Они повсюду, куда доходит свет. Маленькие, острые, поблескивающие.

– Убери. Раз уборщица, – хрипло говорю я.

Лиза, как завороженная, смотрит на россыпь осколков. Когда поднимает глаза, я ожидаю увидеть в них что угодно: ненависть, обиду или презрение, но вижу удивление. Оно выводит из себя сильнее, чем насмешка. Лиза не имеет права удивляться тому, чем я стал. Она сделала все, чтобы это случилось.

– Зачем? Леш, зачем ты так?

– Ты же сказала, что уборщица. Вот и займись прямыми обязанностями. Конференц-зал и кабинет твои, ясно? Вылижи все до блеска. Может, получишь чаевые.

Выходя, я наступаю на стекло, и оно противно хрустит под ногами. Хочется что-нибудь расколотить, дать выход ярости, но поблизости слишком много людей. Ремонтники, админы, клининговые девочки.

Как у нее это получается?! Почему, вернувшись в город, Лиза меня словно преследует? Утверждает, будто это лишь роковые случайности, только вот не врет ли, как обычно? Она лгала столько, что я даже в простом «нет» слышу издевку.

– Жанна? – Она отвечает на звонок почти сразу. – Приезжай. Забери Артема. Прислать водителя?

– Нет, я в десяти минутах от вас.

– А чего это так близко?

Слышу в ее голосе улыбку, но сейчас не способен на флирт по телефону. Вообще не могу о ней думать, внутри снова тлеют противные обжигающие угольки.

– Решила, что могу понадобиться и выбрала торговый поближе. Здесь есть твой любимый магазин белья. Я успела сделать пару фото, если хочешь…

– Позже, – обрываю я. – Забери Темку. Он с сотрудницей, ест мороженое. Я предупрежу, что ты его заберешь, покажешь ей паспорт.

– Все в порядке? Артем что-то натворил?

– Нет… – на секунду я заминаюсь и не знаю, что сказать. – Здесь грязнее, чем я думал, а мне нужно плотно поработать. Он уже насмотрелся и нагулялся. Отвези его к стоматологу, а потом поразвлекай до моего приезда.

– Уже еду. Не волнуйся.

Я был на волоске, и больше не дам судьбе шанса столкнуть Тему и Лизу. Сейчас Жанна увезет сына, а я вышвырну отсюда эту суку, и сделаю все, чтобы в радиусе пары десятков километров ее вокруг моего дома и офиса не было.

Из конференц-зала не доносится ни звука. Медленно, будто нарочно продляя болезненные мгновения, расковыривая рану мыслями о бывшей, я прохожусь по кабинету. Говорят, однажды на ненависть и другие чувства не останется сил. Накатит апатия, наступит абсолютное безразличие. И через много-много лет, возможно, я смогу сказать Лизе, что простил ее. Что больше не думаю о том, как она бросила нас. Как я лежал в реанимации, думая о ней, о сыне, о том, что надо выкарабкаться, а она в этот момент счастливо и беззаботно собирала вещи, чтобы нежиться под мальдивским солнышком. Как привезла домой к друзьям Артема, пообещав, что заберет его вечером и больше не возвращалась.

Я ненавижу ее больше всего на свете, и от этого еще противнее, потому что так же ясно осознаю, что и хочу ее. Что картины прошедшей ночи встают перед глазами так же ярко, как кадры из некогда  счастливой жизни. А это ее дурацкое платье с голыми коленками… как из идиотского дешевого сериала о захватывающей жизни прислуги и хозяев. Какой идиот придумал нарядить уборщиц в такие платья? В погоне за корпоративным стилем и прочей хуетой люди, порой, теряют остатки здравого смысла.

И у меня его осталось мало. Я не могу отказаться от мазохистского удовольствия раз за разом возвращаться к бывшей жене. В мыслях и в реальности: замираю на пороге конференц-зала, и ловлю момент, когда Лиза меня не видит.

Она стоит на коленях на полу, собирает осколки в ведро, почему-то руками, не используя ни тряпку, ни пылесос. Худые плечи тоскливо опущены, а из тугого хвоста выбились несколько прядей. Она хоть и отрезала шикарные длинные волосы, они все равно живут собственной жизнью.

Эту девушку не испортят ни форменное платье заштатной клининговой фирмы, ни дорогой наряд за несколько миллионов. Ни нагота, способная отключить начисто мозг. Она все еще до безумия красивая и трогательно хрупкая.

А еще она стоит коленями прямо на осколках. И, приглядевшись, можно увидеть крошечные капельки крови на светлом ламинате.

– Какого хрена ты творишь?! – рычу я, подскакиваю к Лизе и одним движением ставлю ее на ноги.

В нежную кожу на коленях впились тысячи мельчайших осколков, а один оставил настолько глубокий порез, что капли крови стекают по ноге, пропитывая тонкий кожзам кроссовок.

– Лиза, мать твою! Ты крышей поехала?!

У нее какой-то странный равнодушный взгляд, немного рассеянный. Лиза хмурится, закусывает губу от боли и только морщится – не издавая ни звука и не отвечая на мой вопрос. Я заставляю ее поднять руки и осматриваю ладони – на них тоже несколько порезов.

– Блядь! Лиза!

Я беру ее за плечи и несколько раз хорошенько встряхиваю.

– Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Ты с ума сошла? Да о чем я, конечно, у тебя мозги набекрень. Тебе надо не на работу, а к психиатру. Пошли!

– Куда?

– Угадай, – мрачно отвечаю я.

За руку ее брать нельзя, поэтому я смыкаю пальцы на локте и тащу за собой. Она раздета, но мне плевать, на подземной парковке не так уж и холодно, потерпит пару минут.

Мы собираем все удивленные взгляды, которые только можно. Я надеюсь, что не встретим Алевтину с Артемом, потому что это станет катастрофой, и вселенная почти слышит меня. Уже на парковке я вталкиваю дрожащую от холода Лизу в машину и, едва успев запереть дверь, слышу знакомый смех. Тело действует четко и быстро: я сажусь за руль и блокирую двери до того момента, как Лиза увидит Жанну и Артема. Но на парковке пусто, и две фигурки неизменно привлекают внимание.

Она смотрит в окно, прижав к нему ладони. Отстраненно я думаю: прекрасно, теперь у меня на стекле останутся кровавые следы. Сто процентов по дороге домой тормознут менты, а у меня нет даже влажных салфеток.

Мы оба смотрим, как Жанна сажает Артема в машину и возится с креслом. Я поворачиваю ключ, и Лиза тихо просит:

– Подожди…

Почему-то меня это злит, и будто нарочно я резко выезжаю с парковочного места. Жанна вздрагивает и хмурится. Она узнала машину. Долго, вплоть до момента, когда я поворачиваю, смотрит нам вслед. Заметила Лизу? Мне бы хотелось, чтобы нет.

– Это твоя девушка?

– Это няня. Но да, она моя девушка.

– Красивая. Она хорошая?

– Да. Хорошая. Я сделаю ей предложение. Возможно, на новый год.

– Предложение… ого.  А Темка как к ней относится?

– Он ее любит. Она педагог и ладит с детьми.

– Хорошо. – Лиза почему-то улыбается. – Я рада.

– Да что с тобой, мать твою, не так?! – рявкаю я, с силой ударяя ладонью по рулю.

От громкого звука клаксона какой-то мужик в рабочей форме, подскакивает и роняет коробку. Я не слышу, что он говорит, но вряд ли это что-то цензурное.

– Какого хрена ты из себя строишь, Лиза?

– Я просто хочу…

Она облизывает губы. Снимает с ссадины кусочек стекла и растерянно вертит его в руке.

– Я хочу, чтобы вы были счастливы. И ты встретил какую-нибудь хорошую девушку. И у Артема была мама.

– Сходи к врачу, – советую я. – У тебя с головой проблемы.

Меньше всего я ожидаю услышать то, что говорит Лиза:

– Да. Я знаю.

Я как будто раз за разом захожу в тупик. Бешусь от бессилия, невозможности говорить с ней, вызвать на какие-то эмоции. Хочу, чтобы она орала. Чтобы полезла драться, обозвала меня скотиной, психовала, сопротивлялась, бросалась вещами! Хочу, чтобы объяснила. Объяснила, какого хрена все это натворила, почему какой-то хуй с баблом был важнее ребенка. Объяснила, что с ней происходит, в кого она превратилась.

Эта  грустная девчонка с окровавленными коленками на соседнем сидении – не та Лиза, которую я знаю. Тень от нее, жалкая копия, как будто рисунок в раскраске для взрослых. Хочется взять фломастеры и раскрасить ее эмоциями, мыслями, мотивами, желаниями. Но в то же время рисунок хочется скомкать и сжечь.

Мы въезжаем на территорию больницы, и администратор выписывает пропуск на второй этаж. Лизе тяжело идти, боль все-таки ее догнала, но я слишком зол, чтобы попросить для нее коляску или взять на руки. В первую очередь зол на себя, потому что мне должно быть плевать, здорова она или нет. Я просил убрать мусор, а не устраивать экзекуцию, и пусть бы сама промывала раны, переодевалась и ползла до государственной поликлиники, потому что на частную у этой шлюхи все равно нет денег.

– Двести шестой. – Я останавливаюсь у кабинета. – Иди.

– Леш…

– Ну?

Она специально издевается, мне кажется.

– А можно я куплю ему игрушку?

– Глупый вопрос. Нет.

– А ты не говори, что от меня. Скажи, что сам купил. Просто я хочу, чтобы она у него была.

– А чего, когда уходила, не оставила?

– Я…

– Что, Лиза? Что? Давай, расскажи  мне, о чем ты думала, когда оставляла его у чужих людей. Когда улетела на море и постила тупые фоточки с ебарем? Расскажи, как ты скучала по сыну, расскажи, о чем ты вообще думала и почему вдруг сейчас тебе всралось его видеть и дарить игрушки. Скажи хоть раз правду, и тогда я, может, подумаю насчет игрушки.

Она не скажет, да я и не уверен, что хочу все это слышать. В свое время мысль о том, что она ушла, потому что влюбилась, потому что появился кто-то сильнее, богаче, лучше, меня почти убивала. Я умирал, не будучи способным даже накормить ребенка, мой отец погиб, а бизнес превратился в чемодан без ручки, убыточное предприятие, сотрудники которого устраивали пикеты и лили на мою семью дерьмо во всех СМИ и соцсетях. Вот тогда мысль, что я не смог сохранить даже семью и оказался слишком слабым для Лизы, почти загнала в могилу.

Если она произнесет это вслух, я могу ее убить. Порой мне кажется, что я на это способен, порой я очень ярко представляю, как сжимаю ее горло, перекрывая доступ кислорода.

– Каренина Елизавета Львовна, – медсестра выходит из кабинета, – прошу вас. Доктор ждет.