Читать книгу: «Последнее дитя Аушвица»

Name: Последнее дитя Аушвица
Author: Анна Стюарт
ISBN: 978-5-04-254284-8

Анна Стюарт

Шрифт:

Anna Stuart

THE LAST BABY OF AUSCHWITZ

* * *

Эта книга была написана в память всех греческих евреев, так страшно пострадавших от рук нацистов

Пролог. Октябрь 1944 года

Наоми мерит шагами узкие проходы Блока 24, останавливаясь, когда усиливается боль, чтобы опереться о нары и продышаться. Ей бы хотелось, чтобы страх можно было выдышать из себя, как боль. Она повидала столько женщин, прошедших через это, в ее последний год в Аушвице-Биркенау. И вот теперь ее очередь. Теперь она тоже производит на свет жизнь в лагере смерти.

Боль отступает, и она снова начинает ходить взад-вперед по утоптанному земляному полу под напряженными взглядами женщин, ожидающих своей очереди. Сколько бы нацисты ни старались, жизнь продолжается. Сколь бы низко они ни ценили женщин, которых держат в плену, ценность, которую сами эти женщины придают друг другу, помогает им выживать. Наоми знает, что рядом, наготове, заботливые руки, стремящиеся даровать ей утешение, поддержку и силу. «Ты сможешь, Наоми».

Она сможет, и ей это известно. Ей по силам дать этому ребенку жизнь. Удастся ли ей ее сохранить – другой вопрос, и он пугает гораздо сильнее боли. Наоми обводит взглядом мрачное помещение с голыми нарами в три этажа, на которых лежат беременные женщины, и грязными окнами, сквозь которые видны заборы под током и угрожающие сторожевые вышки.

Это не место для младенца.

Но ему суждено родиться здесь. И очень скоро.

Схватка скручивает тело Наоми, и она сгибается пополам, стараясь не закричать. Все происходит так быстро! Ее ребенку не терпится увидеть мир. Он настоящий грек.

Боль накатывает волнами, и теперь это не родовая схватка, а удар ножом в сердце от мысли, как все должно было произойти на самом деле. Она должна бы лежать в постели в Салониках, мать – сидеть рядом с ней, а ее возлюбленный Кристос нервозно расхаживать по спальне. Ласковое осеннее солнышко блистало бы на поверхности Эгейского моря, а она рассасывала бы кусочки домашней баклавы, которые придали бы ей силы и помогли малышу вступить в мир заботы и любви. Этого нового Деметриу встретила бы шумная и добродушная семья, а не страх и ужас Аушвица-Биркенау.

Однако нет смысла думать, как все должно было бы быть. Воспоминания о прошлом лишь усиливают скорбь, а мысли о будущем – страх. Надо сосредоточиться на настоящем. Наоми кладет ладонь на пульсирующий живот и думает о рождающемся младенце.

Женщина вбегает в барак со скоростью, какую редко увидишь в этой юдоли мучений и голода.

– Новости! – кричит она. – У меня новости. Грецию освободили!

Наоми вскидывает на нее глаза. Боль по-прежнему разрывает ее тело на части, но это не имеет значения.

– Освободили? – повторяет она. – Грецию?

Известие слишком хорошее, чтобы в него поверить, но женщина быстро кивает:

– Да! Сегодня сообщили по секретному радио.

– Освободили… – повторяет она опять.

Слова звучат для нее как древний заговор, шепот надежды. Ее страна свободна. Нацисты ушли из Салоник, их изгнали, одержали над ними верх. Как прекрасно!

Снаружи лает собака, кто-то вскрикивает, гремит выстрел. Наоми испускает стон. Какое значение имеет освобождение ее страны, когда сама она взаперти, за колючей проволокой ненависти? Свобода от нее в полутора тысячах километров, и ей их никак не преодолеть. А прямо сейчас, Господи помоги, она рожает ребенка.

– Тужься! – командует акушерка.

Наоми не хочет выпускать свое драгоценное дитя в грязь и ужас Аушвица, но у нее нет другого выбора, кроме как подчиниться. Она может лишь возносить молитвы да надеяться на те крошечные искорки доброты, за которые они все так отчаянно цепляются. Верить, что очень скоро свобода доберется и до их жуткого лагеря. Пока ее окружает любовь других узниц, Наоми сумеет продержаться и спасти своего малыша.

Часть первая

Салоники, Северная Греция

Глава 1. Март 1942 года. Наоми

Наоми Деметриу скорчилась в тени, с быстро колотящимся сердцем глядя на дыру в заборе синагоги. Нацисты столько всего отняли у греческих евреев, но сегодня ей выдался шанс кое-что вернуть себе. Надо только набраться храбрости.

Она смотрела на ящик овощей, стоящий возле стены, буквально пожирая их глазами. Красные перцы и помидоры казались невероятно яркими среди холодной серости самой суровой зимы, что видели Салоники за долгие годы. Она почти ощущала их свежий аромат, почти чувствовала вкус в пересохшем рту. От голода в желудке заныло. Подумать только, какой суп они могли бы сварить с этим роскошеством! Скольких людей смогли бы накормить!

А нацисты бросят все свиньям.

– Не в этот раз, – решительно прошептала она.

Эсэсовцы отобрали их прекрасную синагогу, чтобы разместить в ней конюшню и, наивысшее оскорбление, свинарник. Двое охранников караулили входные двери; еще один обходил здание по кругу. Священный храм был таких размеров, что на каждый круг требовалось не меньше пяти минут – предостаточно времени. Все, что Наоми следовало сделать, – дождаться, пока горизонт будет чист, пролезть через дыру в заборе, пересечь двор и схватить ящик. Проще простого.

Но если они ее поймают, то, скорее всего, застрелят. И это еще если повезет. Если нет, они забьют ее до смерти, или натравят на нее собак, или отвезут в тюрьму гестапо и будут пытать, пока она не признается в предательстве, или шпионстве, или в чем угодно еще, что придет им в голову, лишь бы прекратились мучения. Наоми поежилась и оглянулась на своего спутника, прятавшегося под козырьком двери.

– Тебе не обязательно это делать, – шепнул Петрос.

Она указала на овощи:

– Но без них мы будем голодать.

Наоми не преувеличивала. Нацисты захватили Грецию в прошлом апреле и присвоили весь урожай, чтобы прокормить свои войска. Грекам выдавали карточки, обеспечивавшие скудный паек, и они едва выживали. Каждое утро на улицах находили мертвые тела, и родные покойных зачастую сами были слишком слабы, чтобы погрузить их на тележку, в то время как нацисты скармливали чудесные спелые овощи своим чертовым свиньям.

– Ты погляди на них! – Наоми дернула Петроса за рукав. – А теперь на нее.

Она указала на женщину, пришедшую к синагоге умирать. Ее пустые глаза смотрели в серое небо. От чего умерла эта бедняжка: от голода или от безнадежности? В Салониках в эту зиму трудно было сказать.

– Так будет и с нами, – слабо произнесла Наоми.

– Давай я заберу ящик, – предложил Петрос.

– Ты не пролезешь.

Дыра в заборе была слишком тесной для его широких плеч; лезть предстояло Наоми. Она сделала шаг вперед и сразу отступила, заслышав стук сапог по мраморным плитам. Ее сердце опять тревожно забилось, и Наоми обрадовалась, что крепкая рука Петроса подхватила ее.

– Я должна пойти, – прошептала она. – Ради Кристоса.

Она услышала, как Петрос тяжело вздохнул, а его подбородок коснулся ее макушки, когда он неохотно кивнул. Кристос был младшим братом Петроса и парнем Наоми. В прошлом году в бою он получил тяжелое ранение, и ему требовалась пища, чтобы набираться сил, – пища в этом самом манящем ящике.

Сапоги остановились, и Наоми, выглянув из укрытия, увидела эсэсовца, стоящего над мертвой женщиной. Он презрительно фыркнул и пнул ее ногой, отчего из рук женщины выпал сверток. Нацист двинулся дальше, но тут взревел мотор, и эсэсовский автомобиль подкатил к главным воротам. Охранник поспешил туда – посмотреть, что за важное начальство к ним пожаловало.

– Сейчас? – спросила Наоми.

Петрос сглотнул.

– Ты уверена? Если…

Но она уже сорвалась с места – чтобы не успеть передумать. Задержав дыхание, Наоми протиснулась в дыру и встала, ничем не защищенная, посреди некогда прекрасного двора величественной синагоги.

– Не покинь меня, Господи, – пробормотала она и бросилась вперед по мраморным плитам.

За эту голодную зиму она сильно исхудала и стала такой легонькой, что ступала совсем неслышно в своих мягких туфлях. Она потянулась к ящику и схватила его. В ноздри хлынули сладкие ароматы перцев и томатов, придавая ей сил, и уже через несколько секунд она передавала неслыханные яства Петросу. Сердце Наоми пело. Она справилась! Осмелилась войти в логово льва и забрать пищу, которую чудовища похитили.

И тут внезапно она услышала это: писк, жалобный и тихий, но не умолкающий. Растерянная, Наоми оглянулась. Звук раздался снова. Это не был окрик охранника или коллаборациониста. Нет, плакал ребенок.

Ее глаза метнулись к свертку на земле, и она увидела, что из любовно завернутого белого одеяльца торчат, подергиваясь, две крохотных ручки. Наоми непроизвольно охнула.

– Наоми, нет!

Петрос попытался схватить ее, но Наоми уже бежала назад к синагоге по опасной плоскости мрамора. Из-за здания доносился шум; там встречали высокого гостя. Эсэсовец мог появиться из-за угла в любую минуту. Если она не заберет ребенка, его затопчут до смерти, а этого она допустить не могла.

Тяжело дыша, она подхватила малютку с камней. Кровь пульсировала у Наоми в голове, но в ее объятиях ребенок затих, и она ощутила его сердцебиение, призывавшее поторопиться. Еще несколько шагов, и она опять протиснулась в дыру, чтобы передать Петросу свою находку.

– Ты рисковала жизнью, Наоми, ты…

– Отчитаешь меня потом, Петрос. Бежим!

Радость пузырилась у нее внутри, когда она держала на руках ребенка. Петрос подхватил ящик с овощами, и вдвоем они помчались по петляющим улочкам Салоник, стремясь оказаться в безопасности. Она справилась! Добыла им овощей, чтобы Кристос снова стал сильным. А еще спасла ребенка бедняжки-матери.

– Ты сумасшедшая, Наоми Деметриу! – воскликнул Петрос, когда они подбежали к входной двери его дома и ворвались внутрь. – Храбрая, но безрассудная. Что ты собираешься делать… с ним?

Одеяльце развернулось, открыв их глазам младенца – мальчика, притом необрезанного. Наверняка его мать была еврейкой, раз пришла искать утешения у стен синагоги, поэтому, вероятно, ей просто не выпало возможности провести церемонию. Все раввины в Салониках были заняты чтением молитв по бессчетным мертвецам.

– Сама не знаю, – призналась Наоми, заворачивая ребенка обратно.

Мать Кристоса вышла им навстречу.

Миссис Арити обняла Наоми, повосхищалась овощами и склонилась над малышом. Все испытывали радость и облегчение. На секунду Наоми представила охранника, пинающего мертвую женщину, и задумалась, что было бы с ней, если бы он ее поймал, но отогнала от себя эту мысль. Она была в безопасности, и сегодня на ужин их ждал сытный суп.

– Где Кристос? – спросила она.

– В постели.

Наоми знала, что ответ будет таким – как обычно. Кристос и Петрос записались в добровольцы, чтобы сражаться с итальянцами, когда те в 1940-м вторглись в их страну, и ушли на фронт, распевая военные песни. О, как Наоми гордилась своим прекрасным возлюбленным в тот момент! Всего шестнадцать лет – а уже такой высокий, и сильный, и готовый «размазать этих макаронников». Как и все они. Греческое радио сообщало об одной победе за другой; все выглядело так, будто греки успешно теснят захватчиков. Никому не победить греческих храбрецов, настаивали в новостях, и это была правда.

Пока не пришли немцы.

Гитлеровские танки пересекли их границу в тот же день, когда Петрос притащил Кристоса домой с поля боя – раненного и белого как смерть. Пуля пробила возлюбленному Наоми легкое, и в полевом госпитале ему сделали операцию. Та прошла успешно, но он ужасно ослабел и нуждался в отдыхе и восстановлении. Мать все устроила для него у них дома, но три дня спустя войска вермахта ворвались в Салоники. Они отняли у местных жителей жилье, их урожай и их лекарства, и почти год спустя Кристос все еще был опасно слаб.

– Этот малыш его развеселит, – решительно сказала Наоми и прошла к нему в спальню.

Ее любимый полусидел в подушках, накрытый одеялом по грудь. Он был бледный и худой, но при виде Наоми на его истощенном лице проступила улыбка.

– У тебя получилось!

Она наклонилась его поцеловать.

– Само собой.

– Я боялся за тебя.

– Со мной все хорошо. Я все сделала быстро. Никто ничего не заметил.

– Теперь-то уж, наверное, заметили.

– О да! Вот они разозлились! Но их жирные свиньи и так проживут, а у тебя будет чудесный наваристый суп, чтобы ты выздоравливал.

Он усадил ее на кровать и перевел взгляд на сверток:

– Это не овощи, Наоми.

– Нет. Его мать умерла, Кристос. Я не могла его бросить.

– Ну конечно, не могла. – Он поцеловал ее. – У тебя слишком мягкое сердце.

– В противном случае ты не любил бы меня.

– Если бы это сохранило тебе жизнь, то да.

Наоми покачала головой:

– Вы с Петросом одинаковые! Я же жива, видишь?

– И это чудесно! – согласился Кристос. Потом посмотрел на ребенка, и его лицо смягчилось. – Можно мне его подержать?

– Держи. – Наоми осторожно передала Кристосу младенца.

Он поглядел на Наоми, и его глаза увлажнились от слез.

– Ты спасла ему жизнь!

– Любой на моем месте поступил бы так же.

– Но все-таки это сделала ты. Значит… теперь он твой? – Кристос сглотнул и поправился: – Наш с тобой?

По спине Наоми побежала дрожь.

– Наш ребенок, Кристос?

– Наш ребенок, которого мы вырастим вместе.

– Только не вздумай вбить себе в голову эти глупости, братик, – перебил его Петрос, входя в комнату с кружкой козьего молока и детским рожком. – Мама говорит, что ребенка можно накормить вот этим, но мы не можем себе позволить еще один рот. Я уже отправил человека в приют, сказать, чтобы его там ждали.

Руки Кристоса крепче сжались вокруг спасенного младенца, и он перевел взгляд на Наоми, ожидая, что та запротестует. Она и хотела, честное слово, но знала, что Петрос прав. Молоко необходимо было беречь для Кристоса. Если они станут кормить им ребенка, ее любимый может умереть. В Салониках в 1942 году приходилось делать непростые выборы.

– Монахини лучше о нем позаботятся, – заверила она Кристоса, гладя мягкую головку малыша. – А у нас скоро будут собственные дети.

– Не очень скоро, – поправил Петрос. – Свобода сейчас важней.

– Но что такое свобода? – спросил Кристос задумчиво. – Она в том, чтобы управлять своей страной или просто своим домом?

Петрос в ужасе вытаращился на него:

– Это одно и то же! Ну же, Кристос! Неужели ты уступишь и позволишь Гитлеру забрать Грецию?

– Он уже ее забрал, Петрос! Так, может, пора перестать волноваться о том, кто всем руководит, и больше заботиться друг о друге?

У Наоми защемило сердце. В словах Кристоса была немалая доля правды, но, лежа в постели, он не видел, что творят с их страной немецкие оккупанты. Сначала они захватили в Салониках власть, потом их улицы, а теперь захватывали и дома – отбирали у людей их деньги и свободу, особенно у евреев. Пока что богомерзкие Нюрнбергские законы, по которым евреи считались «недочеловеками», в Греции еще не действовали, но именно еврейские дома в первую очередь реквизировали для нацистских офицеров, еврейские пайки сокращали, а мужчин-евреев хватали на улицах и заставляли работать на оккупантов. Немцы захватили контроль над рестораном родителей Наоми, в двух кварталах отсюда, поставили туда немецкого шефа и вынудили ее семью обслуживать заносчивую нацистскую клиентуру, почти не платя за это.

– У нас скоро будут собственные дети, – повторила она Кристосу, целуя его, прежде чем перевести взгляд на его старшего брата. – Я сама отнесу малыша в приют, Петрос.

Тот коротко кивнул:

– Хорошо. – Он уже собрался уходить, но на пороге остановился и оглянулся. – Мне очень жаль.

Наоми слабо ему улыбнулась. Петрос был суровым парнем, но в то же время и добрым. Он хотел, чтобы все они присоединились к отрядам андартов – повстанцев, – которые формировались в горах. Отряды вели партизанскую войну против нацистов, защищая деревни, и питались от земли. Жизнь там будет тяжелой, предупреждал Петрос, но свободной. Возможно, он был прав, но Петрос подходил для таких условий, а Кристос – пока нет.

Наоми отогнала эти тревожные мысли, снова взяла ребенка и стала кормить его из рожка.

– Ненавижу войну, – произнесла она печально.

– Я тоже, – согласился Кристос. – Я шел воевать, полагая, что меня ждет почет и слава, но все оказалось не так, Наоми. Война – это ужас, и страх, и… напрасные потери. Растрата денег, ресурсов страны, человеческих жизней. Все, чего я хочу, – жениться на тебе, кормить семью и растить наших детей. Почему мне не позволено сделать это?

Наоми понятия не имела, но знала: если задумается хоть на минуту, то не сможет сдержать ярость. А это никому не принесет добра.

– Они не помешают нам любить друг друга, – пообещала она. – Не помешают быть вместе. Мы не позволим.

Он прижался губами к ее губам, и Наоми растворилась в сладком поцелуе. До шестнадцати ей оставался еще год, и она не была уверена, что продержится столько, не отдавшись этому мужчине. Она прильнула к нему, и он застонал, но тут ребенок протестующе пискнул, и они отстранились, улыбаясь друг другу. В Салониках могло быть уныло, и трудно, и голодно, но кроме тягот там была и любовь, и она помогала им выжить.

Из кухни потянуло божественным ароматом овощного супа.

– Так и не терпится попробовать… – начала было Наоми, но ее прервал стук в дверь. Два удара, резких и коротких.

Она замерла. Первым делом ей пришло в голову, что раскрылось ее воровство, – в нацистской Греции ничто не проходило безнаказанным. Схватив Кристоса в объятия, пока в дверь продолжали стучать, она молилась, чтобы кража не привела к аресту.

Глава 2. Льеке

Льеке Деметриу стучала в двери Арити, торопясь оказаться внутри, пока какой-нибудь солдат не пройдет по улице. Какой-нибудь другой солдат. Она оглянулась на молодого немца, возвышавшегося у нее за спиной, и поежилась.

Хельмут – ее друг, напомнила она себе. Он – сын партнера отца по бизнесу и гостит у них в доме. Ну, в некотором смысле…

Двое эсэсовцев в угрожающих черных формах промаршировали мимо, и Льеке опять постучала.

– Пожалуйста! Впустите меня.

Дверь распахнулась, и миссис Арити охнула при виде нее.

– Льеке?!

– А вы кого ждали?

– Нацистов, – последовал мрачный ответ.

Льеке почувствовала, как Хельмут сжался у нее за спиной, но заставила себя улыбнуться.

– Я принесла кое-что для Кристоса.

Она протянула сверток, перевязанный веревочкой, но тут из дальней комнаты выскочила Наоми.

Естественно, она здесь, подумала Льеке, и ее сердце упало. Ее младшая двоюродная сестра была забавной, но в то же время упрямой, своенравной и до невозможности красивой.

– Это мясо? – восторженно воскликнула Наоми.

– Баранья нога, – подтвердила Льеке.

– Ничего себе! Отличная работа, сестричка. Заходи.

Льеке сглотнула. Петрос Арити показался в коридоре, и теперь они все смотрели на нее. Больше всего на свете Льеке хотелось к ним присоединиться, но…

– Я не одна, – сказала она.

– А кто с тобой?

– Хельмут. – Льеке опять сглотнула; Хельмут выступил вперед и кивнул.

– Хельмут?! – охнула Наоми, и ее лицо скривилось от отвращения при виде юноши в униформе вермахта. – Немец?

– Все не так, как ты думаешь, – торопливо перебила ее Льеке. – Хельмут – наш друг.

Она покосилась на молодого человека, искренне прижавшего руку к груди. Возможно, отцу Льеке порекомендовали – ладно, приказали – принять его в дом, но он знал Хельмута много лет до войны, и тот был добрым, вежливым и веселым. К тому же он часто приносил им угощения вроде баранины, которую она отдала Арити, о чем сейчас уже почти жалела.

– Хельмут – враг, Льеке, – отрезала Наоми.

Петрос толкнул ее плечом, и она зажала рот рукой.

– Скажем так: Хельмут – представитель оккупантов, поэтому… поэтому…

– Я понимаю, – сказал Хельмут на ломаном греческом. – Я уже ухожу.

– Но ты же принес мясо! – запротестовала Льеке.

– И надеюсь, оно вам понравится. Хорошего дня.

Он щелкнул каблуками начищенных сапог и двинулся прочь.

Льеке проводила его глазами, не зная, как поступить. Наоми решила за нее – втащила сестру в дом и захлопнула дверь.

– Ты хоть понимаешь, что делаешь? – рявкнула она.

Льеке ощетинилась. Ее кузина была невыносимой, но с этими огромными зелеными глазами и личиком в форме сердечка всегда выходила сухой из воды – что бы ни натворила. Их отцы были родными братьями, старшими в многочисленной семье, и оба в молодости поездили по Европе. Отец Льеке, Николаус, женился на Сигрид, элегантной студентке из Австрии, а отец Наоми, Исаак, на Агате – дерзкой польке. Оба привезли своих жен в Салоники, но если отец Льеке продолжил заниматься международной торговлей и построил для своей семьи большую виллу на берегу моря, отец Наоми предпочел завести небольшой ресторанчик в оживленном еврейском квартале. Семьи были близки, но их образ жизни кардинально различался.

– Я принесла для Кристоса баранину, – в свою защиту сказала Льеке. – Чтобы он поправлялся. Но если вы против…

– Конечно нет, – перебила Наоми и неловко добавила: – Спасибо тебе.

– На здоровье.

– Но…

– …но о чем ты думала, когда вела к нам нациста? – закончил Петрос за нее – настоящий андарте, каким стремился стать.

Льеке закусила нижнюю губу, твердо решив, что не даст себя запугать. Она знала, что права.

– Хельмут – не нацист. Он обычный германский солдат, делающий свою работу.

– Свою работу по захвату нашего города? Наших домов, и машин, и нашей еды? Не говоря уже о нашей свободе?

– Работу по поддержанию порядка, – парировала Льеке.

Своими зелеными глазами Наоми с осуждением оглядела сестру с головы до пят.

– Ты что, коллаборационистка, Льеке?

Та охнула, потрясенная.

– Нет!

Почему надо все видеть только черно-белым? Ее с детства приучали восхищаться Германией. То была страна Бетховена и Гете, родина знаменитых изобретателей и композиторов. Много лет они с Тоби, младшим братом, каждое лето ездили к родителям матери в чудесный курортный городок Карлсбад, и Льеке не могла поверить, что люди, прогуливавшиеся там в очаровательных платьях и шляпках, не самый цивилизованный народ на свете.

– Хельмут папин друг, – запротестовала она. – Он хороший. И он хочет помочь. Что в этом плохого?

– Повзрослей уже, Льеке! – воскликнул Петрос, такой же неумолимый, как Наоми. – Он враг.

– Тише, – шикнула на них его мать. – Не надо спорить. Этот юноша принес баранину для супа. Так что спасибо ему.

– Но мама…

– Спасибо ему, Петрос.

– Ладно, мам.

Петрос с недовольным видом склонил голову, но Льеке была признательна миссис Арити.

– Возможно, ты захочешь поздороваться с Кристосом? – предложила та. – Раз уж была так любезна и принесла ему вкусной еды.

Вежливость заставила Льеке согласиться, хотя она и чувствовала себя крайне неловко. Ее мама любила Кристоса, который приходил к ней на уроки немецкого, и старалась ему помочь после того ужасного ранения – потому и прислала баранину. Но он был парнем Наоми, и Льеке страшно смущалась, входя в его комнату в сопровождении кузины.

Она ахнула от изумления, увидев младенца у Кристоса на руках.

– Что это такое? – запинаясь, пробормотала она.

– Ребенок, – сухо ответила Наоми.

Льеке зыркнула на нее.

– Я понимаю! Но что он тут делает?

– Наоми стащила его вместе с овощами, – объяснил Кристос.

– Она очень храбрая, – добавил Петрос, заходя в спальню следом за ними.

Льеке постаралась не застонать.

– И что вы собираетесь с ним делать? – напряженно спросила она.

– Отнести в приют, – ответил Петрос.

– Я хотела его оставить, – обратилась к ней Наоми. – Бедняжке нужна мать.

– И отец, – вставил Кристос.

– Но Петрос говорит, мы не сможем прокормить еще один рот, – вздохнула Наоми.

– Не сможем, – подтвердил Петрос сурово. – Тебе пришлось украсть, чтобы прокормить нас, Наоми. Ты отнесешь его в приют.

– Я знаю, – согласилась Наоми, повесив голову. – Я просто не уверена, что смогу.

Льеке предоставлялся шанс ретироваться с достоинством.

– Я могу его забрать, – предложила она.

– Ты?!

Неприязнь в голосе Петроса ее задела.

– Почему нет? Я часто хожу туда помогать монахиням, поэтому хорошо с ними знакома.

– Ты помогаешь в христианском приюте?

– Я помогаю в приюте, да. Разве вероисповедание имеет значение?

Мать Льеке внушала ей, что помогать надо там, где требуется помощь, а не там, где это принесет тебе дивиденды.

– Будет здорово, если ты сможешь его отнести, – обратилась к ней миссис Арити.

– Ладно. Хорошо. Ну, тогда… отдайте мне его.

Наоми явно ревновала, когда передавала ребенка Льеке, но у нее с ее красавчиком-парнем и так очень скоро появятся дети, поэтому Льеке была рада забрать этого. Его маленькое тельце было таким теплым, и он посмотрел на нее своими большущими глазами, когда она потуже завернула мальчика в одеяльце. Преувеличенно вежливо попрощавшись, она с радостью сбежала из дома Арити.

Домой Льеке добралась, когда уже темнело. Монахини охотно приняли маленького сироту, и она знала, что он будет в безопасности, но кое-что, сказанное одной из них, до сих пор тревожило ее.

– Он не обрезан? Это хорошо.

– Что тут хорошего? – обиженно спросила Льеке.

– Просто это защитит его от ненависти гитлеровцев. В Польше они сгоняют евреев в гетто, заставляют их носить желтые звезды и лишают всей собственности. Как в Средневековье!

Тяжело было не думать об этом, проходя мимо Белой Башни – старинной крепости, охранявшей город с XIV века, но не сумевшей сберечь от нацистских танков и самолетов. Оглядевшись по сторонам, Льеке слегка утешилась видом своего дома на берегу.

Она любила Салоники. Любила виллу, которую построил ее отец, с террасой над морем, откуда они с Тоби летом ныряли прямо в воду. Любила лодки, постоянно курсировавшие туда-сюда, и пожилых дам, которые купались, надев на шею специальные подушечки, чтобы не испортить прическу. Любила вечеринки, которые ее родители устраивали, и нарядных гостей, за счет которых держались их бизнес и светская жизнь. Ей не нравилось, что нацисты захватили страну, но за свою историю Салоники попадали в оккупацию неоднократно и всякий раз выживали, значит, выживут и теперь.

Конечно, нацисты отвратительны, но не все немцы нацисты. Так ведь?

Хельмут вот нет. Правда же?

Мысли были неприятными, и она обрадовалась, увидев Тоби, сидевшего на ступеньках крыльца и поджидавшего ее. Поскольку родители уделяли бизнесу много времени, забота о младшем брате частенько ложилась на Льеке, и она не возражала. Тоби уже исполнилось тринадцать, но вел он себя как маленький ребенок и был трогательно привязан к ней.

– Тоби! – окликнула она брата, помахав рукой.

Он бегом бросился ей навстречу.

– Льеке! – выкрикнул он. – Льеке вернулась!

– Не обязательно извещать об этом весь мир. – Она рассмеялась, обнимая его, но почувствовала, как его худое тельце напряглось в ее руках, и отстранилась. – В чем дело?

– Ни в чем, Льеке. – Он опять подчеркнул ее имя и покосился в сторону дома, где в окне появилось лицо их мамы.

Что тут творится?

Сигрид спустилась по ступенькам.

– Заходи, дорогая! – позвала она чересчур жизнерадостным тоном.

– Все хорошо, мам? – спросила Льеке.

– Да-да, все отлично. Я просто рада видеть тебя.

Тоби состроил сестре гримасу, и она рассмеялась. Но когда мать строго велела ему «сидеть тут» и повела Льеке в гостиную, ее радость как ветром сдуло. Папа и дедушка Тобиас сидели, склонившись над радио, и ей стало ясно, что Тоби оставили караулить на крыльце, чтобы он предупредил, кто идет – Льеке или Хельмут.

– Очень вовремя, детка, – сказал отец, приветствуя ее. – Нам сообщили, что будет важная передача.

Льеке неохотно пододвинула себе табурет и присела у ног деда. Тобиас, ее дедушка по материнской линии, переехал к ним жить два года назад, после того как Гитлер захватил Австрию и начались притеснения евреев. Дед регулярно слушал иностранные передачи, молясь, чтобы новости были хорошими – но те были плохие. Льеке обычно избегала их, но на следующей неделе ей исполнялось шестнадцать и, возможно, наступало время и правда повзрослеть, как резко выразился Петрос. Она сосредоточилась на голосе диктора, прилагая усилия, чтобы понимать английский – свой третий язык. Но пока речь шла об Африке и сложно было разобраться, кто там берет верх.

Льеке не понимала, что тут особенно важного, но затем диктор прочистил горло и отчетливо произнес: «Сегодня до Великобритании добрался еврей, сбежавший из концентрационного лагеря в Люблине. Он сообщил, что еврейский народ, мужчин и женщин всех возрастов, систематически истребляют. Он говорил о массовых расстрелах, фургонах с ядовитым газом и…»

– Нет! – вскричал Тобиас, вскочив на ноги, и выключил радио. Его лицо побагровело от ярости; он отчаянно размахивал своей тростью. – Нет, этого не может быть! Это обман! Жестокая и хитрая британская пропаганда, чтобы заставить их войска лучше сражаться. Немецкий народ не станет убивать евреев. Переселять – может быть…

– Что уже очень плохо, фатти, – вставила Сигрид, пытаясь схватить его за руку.

– Что уже очень плохо, но такое не раз случалось за нашу историю. Однако все остальное – нелепые россказни. Казни? Поезда смерти? Отравляющий газ? Чепуха! Я не верю ни единому слову. Проклятые британцы передают по радио откровенную ложь!

Льеке, ошеломленная, смотрела, как ее мать пытается успокоить деда; отец тем временем побежал прятать радиоприемник под кучей угля во дворе – он как будто хоронил и «важную передачу», и ужасные новости. Была ли в них правда? И может ли быть по-другому? Она всегда считала, что знаменитая Би-би-си во все вносит ясность, но сейчас она, наоборот, сделала ситуацию подозрительной. Похоже, даже правда стала жертвой войны, как и свобода.

После ужина, пока взрослые занимались своими делами, Льеке присела на краешек террасы рядом с Тоби, свесив ноги над водой Эгейского моря. Ветер гнал по ней мелкие волны, но уже почти наступил апрель и было совсем тепло. К тому же Льеке разгорячилась от досаждающих мыслей и радовалась прохладе.

– Что говорили по радио, сестричка? – спросил Тоби, доверчиво заглядывая ей в глаза.

Она поежилась.

– Да как обычно. Про пушки и бомбы.

– Ненавижу пушки и бомбы.

– Я тоже. – Льеке поглядела на бухту, освещенную луной и такую мирную – если не замечать Белой Башни, на которой стоял вражеский караул.

– Ненавижу нацистов, – сказал Тоби.

– Тс-с, Тоби! – Она зажала ему рот ладонью. – Нельзя говорить это вслух.

– Из-за Хельмута?

– Нет. Из-за… оккупации. Никогда не знаешь, кто подслушивает.

– Все равно я ненавижу их всех.

– Я тоже.

Тоби шлепнул по воде ногой, и всплеск немного успокоил Льеке. Но потом брат сказал:

– Хельмут нехороший человек, Льеке? – и она опять разволновалась.

– Я не думаю, что он нехороший, Тоби, – осторожно ответила она. – Но его сограждане сейчас делают нехорошие вещи.

– Ты о немцах?

– Да.

– А разве дедушка не немец?

– Он австриец.

– Но разве Австрия сейчас не то же самое, что Германия? Разве она не Третий рейх?

Льеке едва удержалась, чтобы не зажать руками уши и не закричать, чтобы не слышать брата. Он не был ни в чем виноват. Тоби задавал совершенно здравые вопросы, но она не хотела думать об ответах.

К ее огромному облегчению, мама позвала:

– Тоби! Пора ложиться.

Брат надулся.

– Можно еще десять минут? – умоляюще попросил он.

– Нет, – последовал решительный ответ.

Тоби покосился на Льеке в поисках поддержки, но ей очень хотелось остаться одной, и она лишь пожала плечами и поцеловала его. Он поплелся в дом, и ночь мягко сомкнулась над ней, хотя мысли так и кружили у Льеке в голове. Она терпеть не могла ссор. Когда ругались ее школьные подружки, она ощущала что-то вроде лихорадки. Льеке знала, что может доверять своей семье, но в последнее время это как будто означало, что никому другому доверять нельзя!

Ее печальные раздумья прервало негромкое покашливание. Подняв глаза, Льеке увидела, что Хельмут стоит рядом, держа фуражку в руке. Его-то ей и было надо.

– Добрый вечер, Льеке.

– Добрый вечер, Хельмут, – сказала она напряженно.

– Все хорошо?

Она вздохнула.

– Нет, Хельмут. Все плохо.

– Мне жаль это слышать. Я принес тебе кое-что. – Из-за спины он достал букет полевых цветов.

Льеке покраснела от удовольствия, но сразу же вспомнила, что больше не должна ничего от него принимать.

– Извини, Хельмут, я их не возьму.

– Потому что я враг? – грустно спросил он.

Он не выглядел как враг. И не вел себя как враг. Но он носил вражескую форму, а в военное время этого было достаточно.

– Да.

– Понятно. Все верно. Ты права.

Но так ли это было? Льеке ничего такого не чувствовала. Она обидела гостя их дома, а ее воспитывали совсем по-другому. Правда, Хельмут Байер приехал без приглашения – их вынудили принять его по требованию властей. Нормальные правила больше не действовали.

– На данный момент, – неловко добавила она.

– Разумеется, – согласился Хельмут. – Я прошу прощения, Лье… мисс Деметриу. Больше я вас не побеспокою.

С этими словами юноша развернулся, легким движением бросил букет в воду и, вежливо поклонившись, поспешил к себе в комнату.

Льеке не осмеливалась пошевелиться; не осмеливалась даже дышать. Просто сидела неподвижно и с болью в сердце смотрела, как закатные краски пляшут на волнах, пока, наконец, последние отблески солнца не поглотило море.

Глава 3. 1 июля 1942 года. Наоми

Наоми торопливо собирала тарелки со столов клиентов-нацистов, с трудом удерживаясь от того, чтобы не вывернуть остатки им на колени. Стараясь как можно выше держать голову, она усиленно избегала смотреть на кусочки стифадо. Она ни за что не станет доедать за нацистами, напомнила Наоми себе. Не нужно ей их стифадо, пусть оно и выглядит таким сочным, и ароматным, и… восхитительным.

– Ублюдки, – пробормотала она, но слюна все равно предательски набежала во рту.

Единственное, что было в этом хорошего, – им прислали нового шефа, и хотя тот был настоящим тираном, он все-таки позволял им забирать себе оставшиеся продукты. Наоми частенько баловала Кристоса питательными бульонами, и теперь, с приходом весеннего тепла, он заметно окреп.

– Кристос! – Она подскочила при виде любимого, как раз заходившего на кухню. Казалось, он материализовался прямиком из ее мыслей. – Что ты тут делаешь?

– Ничего себе прием! – пошутил юноша, но голос у него был напряженный, а пальцы, сжимавшие газету, побелели.

Петрос показался за ним с глазами мрачными, как грозовая туча, и Наоми спешно повела обоих наверх, где находилась квартира семьи.

Внизу в ресторане продолжалось обслуживание. Она слышала, как все громче играет скрипка матери – это означало, что нацисты требуют развлечений, пьяные от вина, которое им доставляли из Германии, Франции и Италии, потому что греческий виноград был для них недостаточно хорош – вот же гады! Эмоции Агаты выдавал ее драгоценный инструмент – сейчас она явно была в гневе. Это очень соответствовало настроению двух молодых людей перед Наоми.

– Что случилось? – требовательно спросила она.

– Нам приказано собираться, – ответил Петрос сердито, отобрав у Кристоса газету и взмахнув ею в воздухе.

Это была «Неа Европи», ненавистная нацистская газетенка, насильственно сменившая все греческие с наступлением оккупации. Информацию в ней строго цензурировали, и доверять ей было нельзя.

– Нам? – нахмурилась Наоми.

– Мужчинам-евреям до сорока пяти лет.

– Только евреям?

– Только евреям. И даже в шаббат, мерзкие ублюдки.

– Зачем?

– Для «добровольных» работ.

Наоми застонала. Нацисты уже много месяцев созывали «добровольцев», но греки были мастерами увиливать от работы, которая им не нравилась, и легко просачивались сквозь нацистские сети. Теперь, похоже, они решили привлечь евреев к самым тяжелым повинностям – а заодно разобщить население.

Веками греки-христиане и греческие евреи мирно соседствовали в Салониках. Синагоги строились наравне с церквями, и никого это не волновало. Да и что волноваться, если солнце светит, рыбы в сетях предостаточно, а на закате узо¹ так и льется в рюмки? Но вот пришли нацисты, умевшие разобщать людей и внушать им ненависть друг к другу. Наоми обуял страх.

– Ты не можешь работать, Кристос! – воскликнула она, обхватив себя руками.

– Мне уже гораздо лучше.

– Но ты ведь не поправился до конца. Тебе нужно еще несколько месяцев.

– Они это увидят и освободят меня от работ. Нет смысла оставлять в бригаде того, кто не может трудиться, правда же? Немцам важна производительность, это всем известно.

Наоми не была в этом уверена.

– Не ходи, – взмолилась она. – Спрячься.

– Спрятаться? – возмутился он. – Я не трус, Наоми.

– Я это знаю. Но дело не в храбрости, а в предусмотрительности. Нацисты не играют по обычным правилам.

Она подумала про Льеке. Вчера вечером тетя Сигрид пригласила их поужинать и понырять в море с их чудесной террасы, и это было восхитительно. Почти как в прежние времена, если не считать их гостя, Хельмута, проскользнувшего через гостиную к себе в комнату.

– У меня нет с ним ничего общего, – сказала ей Льеке.

– Вот и хорошо, – ответила Наоми, обрадованная тем, что у ее кузины все-таки есть здравый смысл.

Потом Льеке добавила:

– Я слышала по Би-би-си, что нацисты убивают евреев.

– Да, – печально подтвердила Наоми. – Они морят голодом наших братьев в Польше, бьют их и расстреливают.

– Нет, – настойчиво продолжила Льеке, – не только это. Они истребляют их, весь народ. Сажают в фургоны и травят газом.

– Льеке! Не может быть!

– Дедушка Тобиас тоже так сказал. Мол, это все британская пропаганда, чтобы солдаты лучше сражались.

– Но разве солдаты и так не сражаются изо всех сил?

– Да!

– Тогда…

– Тогда что, если это правда?

Они сидели на краю террасы, свесив ноги над водой, и брызги попадали на их загорелую кожу. Сестры переглянулись.

– Невозможно, – выговорила Наоми наконец.

– Невозможно, – согласилась Льеке.

Тут прибежал Тоби и обрызгал их; обе кинулись за ним, торопясь утопить свои страхи в прозрачных водах Эгейского моря.

Но страхи не тонут так легко.

– Не ходи, – повторила Наоми Кристосу, прижав его к себе изо всех сил, не желая отпускать. Но он лишь упрямо задрал голову, и она поняла, что Кристос не послушается.

Сбор начался на следующий день с рева моторов и лая собак. Громкие крики raus и schnelle заглушили в еврейском квартале субботние молитвы, и Наоми выглянула в окно как раз в тот момент, когда Петроса и Кристоса гнали вниз по улице вместе с другими сонными, растерянными мужчинами.

– Мы тоже должны пойти, – сказала она матери, вставшей с ней рядом у окна.

Агата мрачно кивнула в знак согласия и поглядела на мужа.

– Исаак, ты оставайся дома с Зои и Элиной. – Она указала на двух младших сестер Наоми; те, разбуженные шумом, спускались из своей комнаты на верхнем этаже.

– Думаю, мне следует… – начал Исаак.

Но Агата взмахом руки остановила его.

– Тебе всего сорок шесть, мой дорогой. Они могут решить, что ты тоже им нужен, а я на это не согласна. Ты останешься дома, с девочками.

Исаак ворчливо согласился – как делал всегда. Отец Наоми олицетворял в семье легкость и веселье, в то время как Агата – решительность и власть. Иногда Наоми недоумевала, как они уживаются вместе, но это прекрасно им удавалось.

Агата подошла к мужу, взяла руками за щеки и крепко поцеловала. Наоми смотрела на родителей, молясь в душе, чтобы и они с Кристосом были такими же спустя двадцать лет брака. Но тут Агата, обернувшись к ней, поинтересовалась, почему она стоит с разинутым ртом, а не собирается, и Наоми побежала одеваться. Перед выходом Исаак сунул каждой из них в руку по куску хлеба. Зои и Элина помахали им напоследок, и они присоединились к толпе, текшей на восток.

Нацисты словно в насмешку приказали всем еврейским мужчинам собраться на Платия Элефтериас – площади Свободы, – названной в честь освобождения Греции от Османской империи. Обычно площадь занимали торговцы, проповедники и обычные греки, приходившие выпить кофе и поболтать, но сегодня солдаты вермахта разогнали их всех и оцепили ее. Тысячи недоумевающих евреев строили колоннами по сто, как в армии – только очень худой, плохо одетой и всячески выражающей свое недовольство.

Агата протолкнулась вперед сквозь толпу.

– Кристос стоит сзади, – сказала она, указывая на них с Петросом Наоми. – Это хорошо. Всегда надо держаться подальше, в тени.

И действительно, те, кто оказался в первых рядах, очень скоро начали страдать от палящего солнца, поднявшегося из-за зданий, что окружали площадь. Воды немцы не выдавали; мало того, они приказали мужчинам снять шляпы якобы «в знак уважения». Даже кипы ортодоксальным иудеям велели стаскивать с голов, и у Наоми защемило сердце. С холодными жестокими лицами нацистские офицеры начали заставлять мужчин делать физкультурные упражнения, будто ребятишек в младшей школе.

– Нам нужны крепкие, здоровые люди, – выкрикнул ближайший к ним охранник. – Не слабаки и доходяги.

– Тогда надо было нас кормить, – пробормотала Наоми себе под нос.

Мать зажала ей рот ладонью.

– Не забывай – нам тоже лучше держаться в тени.

– Но почему? – запротестовала Наоми сквозь пальцы Агаты. – Почему мы миримся с этим? Если все скажут «нет», что они смогут поделать?

Агата с каменным лицом указала на группу мужчин в центре площади. Нацисты выстроили их и потребовали, чтобы те играли в чехарду.

– В чехарду? – донесся до нее возглас одного из евреев. На нем был элегантный деловой костюм, и держался он с большим достоинством. – Зачем нужна чехарда?

Но нацисты явно не понимали греческого: один из них просто махнул ружьем, указывая мужчине перепрыгивать через четверых своих товарищей, согнувшихся пополам.

– Вставайте! – призывал их мужчина. – Не слушайтесь! Им не нужны слабаки, так ведите себя как сильные люди.

Первый из четверых нерешительно выпрямился и поглядел на остальных. Толпа затаила дыхание. И вдруг прогремела пулеметная очередь, скосив и первого, кто разогнулся, и всех остальных, будто жестяных уток в ярмарочном тире.

– А ну, – крикнул нацист, – прыгай!

С широко распахнутыми от страха глазами человек в костюме стал неловко прыгать через трупы своих товарищей, но в конце нацист встретил его не милосердной пулей, а такими яростными ударами прикладом, что кровь брызнула на тех, кто стоял поблизости, когда мужчина рухнул на землю.

Площадь замолчала.

А потом с балкона донеслось радостное улюлюканье, и все, подняв глаза, увидели группу девиц-блондинок, чокавшихся бокалами – они словно праздновали казнь, воспринимая человеческие страдания как цирковое представление, устроенное им на потеху. Солнце заливало Платия Элефтериас, но Наоми оледенела. Нацистский командующий прошагал поперек площади, что-то выкрикивая на своем грубом языке. Он указал на нескольких человек, сбившихся в кружок, но те понятия не имели, что им велят делать, и их тоже сразу же расстреляли.

– Что он говорит? – шепотом спросила Наоми у матери.

Агата покачала головой.

– Говорит «теперь вы, собаки, будете плясать под мою дудку», – прошептал голос ей на ухо, и Наоми, обернувшись, увидела свою двоюродную сестру со щеками, порозовевшими от ужаса перед смыслом собственных слов.

– Льеке! – Наоми схватила ее за руку. – Какой кошмар! Они просто их застрелили. Ты видела? Просто застрелили за то, что они не захотели прыгать.

Льеке кивнула.

– Они правда нас ненавидят. И посмотри – вон там Хельмут. Ты была права насчет него, Наоми. Ублюдок!

Она указала на «хорошего» парня, который принес им баранину: сейчас он стоял с другими солдатами, недалеко от Кристоса и Петроса. Его взгляд был опущен, а плечи напряжены, но он был там. Был частью этой продуманной массовой пытки.

Время шло, и нацисты придумывали для евреев все более унизительные и бессмысленные упражнения. На дальнем краю площади стояли столы, к которым формально требовалось подходить и записываться на работы, но все уже поняли, что сегодняшняя задача – не регистрация, а унижение. Наоми поежилась, глянув на группу людей, которым велели смотреть на палящее солнце и не моргать. Первого, кто моргал, били кнутом, после чего все начиналось заново.

Мужчин заставляли возить друг друга через площадь на спине, изображая скачки, пока нацисты, хохоча, делали ставки. Проигравших расстреливали, а победителей опять гнали на старт, пока не перебили всех до единого. Белые плиты Платия Элефтериас стали красными от крови; трупы стаскивали в угол, чтобы их забирали родственники. На одну из женщин, припавшую к мертвому мужу, натравили пса, и бедняжка приняла вслед за ним жестокую и мучительную смерть.

– Нам лучше уйти, – раз за разом повторяла Агата, но ее ноги будто вросли в землю.

По мере того как строй редел, нацисты подходили все ближе к Петросу и Кристосу. Наоми прижималась к Льеке и Агате, не сводя глаз с любимого. Его пока не заставляли выполнять никаких ужасных «упражнений», но от дневной жары и обезвоживания он едва держался на ногах. Наоми видела, как Петрос заботливо поддерживает брата.

– Мы должны что-то сделать, – простонала она.

Но что они могли? У нацистов было оружие, а значит, власть.

– Что, если все мы одновременно на них набросимся? – предложила она, но для этого требовалась всеобщая решимость, которую трудно было пробудить в толпе перепуганных женщин и распадающемся строю мужчин.

Наконец, холодным щелчком пальцев, нацистский охранник позвал Кристоса.

– Tanzen! – приказал он. «Танцуй!»

Кристос с трудом мог стоять. Глаза у него были мутные, а когда он шагнул вперед, у него подогнулись колени. Агата крепко обхватила Наоми руками, встав у нее за спиной. Однако Петрос быстро сориентировался и обнял брата за плечи, а другие повторили его движение – и вот уже они танцевали сиртаки, и их танец набирал силу и мощь. Они как будто праздновали бар-мицву или свадьбу, выступая перед теми, кого любят.

Мужчины вокруг начали ритмично хлопать в ладоши, и глаза Наоми стали мокрыми от слез. Это могла быть их свадьба, и Кристос, жених, танцевал бы перед ней.

– Кристос! – позвала она.

Каким-то образом он ее услышал, и их взгляды встретились. Теперь он танцевал для нее одной. Но его ноги запинались, и Петросу все трудней было держать брата. Немцы, ухмыляясь, наблюдали за ними.

Внезапно комендант выкрикнул:

– Genug! – «Достаточно».

Охранники бросились вперед с ружьями наперевес, чтобы остановить танец и развести мужчин в разные стороны. Кристос споткнулся, и Наоми увидела, как прищурился на него комендант.

– Du! Hier!

– Нет! – охнула она.

Агата крепче прижала ее к себе.

– Не смотри! – воскликнула она.

Но как Наоми могла отвернуться? Как могла покинуть Кристоса?

– Ему надо было спрятаться, – простонала она, но здесь прятаться было негде.

– Присесть, – приказал нацист. – Встать. Прыжок.

Петрос за спиной Кристоса преувеличенно размахивал руками, выполняя все команды, словно пытался передать энергию своему брату. Кристос пока справлялся, но Наоми видела, как его худая грудь ходит ходуном, и почти чувствовала, как его легкое, пробитое итальянской пулей, чуть не рвется по швам.

– Пусть они прекратят! – всхлипнула она.

Но нацисты не прекращали.

Краем глаза Наоми увидела, как Хельмут шагнул вперед, нарушив строй.

– Nicht den, – сказал он. «Не этот».

Но никто его не слушал. Кристос продолжал делать приседания и прыжки; его хриплое дыхание разрывало Наоми сердце. Наконец его ноги подкосились, и он упал на землю.

– Aufstehen! – взревел комендант. «Подъем!»

Но Кристос не мог подняться. Петрос в отчаянии потянул его за руку.

– Спасайся сам, брат, – выдохнул Кристос. – И позаботься о Наоми за меня.

– Кристос! – в слезах закричала Наоми. – Кристос, я тебя люблю!

Он повернул голову, и она увидела, как Кристос улыбнулся, прежде чем, с отвращением фыркнув, комендант ослабил поводок своего пса. Будто в жуткой замедленной съемке Наоми смотрела, как играют у него мышцы, как овчарка не сводит глаз со своей добычи, а с острых клыков капает слюна.

Кристос поднял вверх руки, и Наоми снова выкрикнула его имя, но тут Льеке схватила ее в объятия и отвернула от площади. У Наоми перед глазами плыли черные пятна боли и красные – крови, в ушах отдавался яростный собачий лай.

Его оборвал одиночный выстрел. Наоми открыла глаза и увидела Хельмута с пистолетом в руках, мертвого Кристоса у его ног и собаку, ощерившую пасть.

– Он его застрелил! – ахнула она.

– Он его спас, – тихонько поправила Льеке.

Наоми понимала, что это правда. Кристос умер быстро и без мучений. Овчарка не разорвала его зубами. Но все равно он был мертв. Руки, которые так недавно обнимали ее, разметались по плитам Платия Элефтериас; губы, которые ее целовали, были покрыты кровью, а глаза, которые ловили ее взгляд и обещали прекрасное будущее, закрылись навек.

– Ублюдки! – взвыла она.

Но Агата опять зажала ей рот и быстро потащила прочь. В оккупированных Салониках даже скорбь была непозволительной роскошью.

Глава 4. 13 июля 1942 года. Льеке

Наоми так тряслась, что Льеке испугалась, как бы ее сестра не свалилась в наскоро вырытую могилу вслед за Кристосом, и протянула руку, чтобы ее удержать. Наоми с изумлением глянула на нее, а потом, благодарная, прислонилась к Льеке. Ее личико в форме сердечка было бледным, а глаза – красными от слез. Льеке невыносимо было видеть свою задорную кузину настолько убитой.

Она не одна была такой, потому что, пока их небольшая процессия проходила по еврейскому кладбищу в центре города, им попалось немало других женщин в черном, оплакивавших родных и любимых. После той ужасной субботы, которую в городе окрестили «Черной», на кладбище прибыло новых могил, и каменотесы трудились от зари до темна, выбивая имена погибших на памятниках.

– Мне очень жаль, – сказал Петрос. – Я должен был его защитить.

– Никто не смог бы защитить его от этих чудовищ, – решительно возразила Льеке.

– Даже Хельмут, – добавила Наоми, пожимая сестре руку.

Они слышали, что молодого солдата бросили в тюрьму. Льеке казнила себя за то, что отказывалась говорить с ним, и даже Петрос переживал, что сомневался в его дружбе, хотя у него были собственные трудности. Его зачислили в трудовой батальон – именно туда якобы записывали мужчин на площади, – и на похороны брата он явился в сопровождении охраны, которая сейчас дожидалась, чтобы отвести Петроса на работы.

– Нам всем надо бежать в горы, – прошипел он, когда они вышли за ворота кладбища. – А не надеяться на милость этих зверей.

– Надо, – согласилась Агата. – Мы не можем жить как рабы.

– Но и как дикари мы жить тоже не можем, – заметила Сигрид, прижимая руку к уху.

Льеке озабоченно глянула на мать. Ее ухо воспалялось уже не в первый раз, и сейчас она мучилась от боли.

– Пока все хорошо, – подтвердил ее отец, обнимая жену, – но когда придет зима, сложно будет сказать, кто более жестокий хозяин: природа или нацисты.

Все покачали головами.

Одна тетя Агата возразила:

– Нацисты.

В этот момент, словно в доказательство ее правоты, большая черная машина свернула к кладбищу, и из нее вылезли двое гестаповцев в кожаных плащах.

– Господин Николаус Деметриу?

Теперь уже Льеке пошатнулась, и Наоми придержала ее. Но кузине было не под силу помешать осуществиться злому року.

Отец Льеке сделал шаг вперед.

– Das bin ich, – сказал он на прекрасном немецком. «Это я».

Эсэсовцы удивились, но продолжали:

– Господин Николаус Деметриу, вы и ваша семья должны поехать с нами. У нас ордер на ваш арест.

– Арест? – Слово ударило Льеке, как кулак в живот.

Сигрид притянула к себе ее и Тони, так что Льеке оторвалась от Наоми и встала вместе с семьей перед гестаповцами.

– Только не дети! – взмолилась Сигрид.

Ее австрийский акцент заставил их еще раз сделать паузу – хотя снова ненадолго.

– Дети? – усмехнулся один, с головы до ног окинув Льеке взглядом. – Сколько им?

– Двенадцать и четырнадцать, – без промедления ответил Николаус.

Льеке открыла было рот, чтобы его поправить, но перехватила взгляд отца и осеклась. Всю жизнь ей внушали, что лгать нельзя, но под вражеской оккупацией обычные правила были неприменимы.

– Ладно, дети остаются. Но вот этот, – он схватил Тобиаса за руку, – поедет.

– Он же просто старик! – запротестовала Сигрид.

– Они тоже бывают опасными! – рявкнул гестаповец и затолкал Тобиаса в машину, смахнув красивую тирольскую шляпу с его седой головы.

Сигрид оттолкнула детей в сторону и, подобрав с земли шляпу, ласково надела ее обратно на отца. Льеке с гордостью смотрела на нее, но тут к ней обратился папа.

– Не пугайтесь, мои дорогие, – прошептал он, – это наверняка какая-то ошибка. Мы со всем разберемся и очень скоро вернемся домой. А пока, Льеке, ты за старшую.

Он что-то сунул ей в руку.

Она ощутила холод металла и, поглядев вниз, увидела ключ от дома.

– Папа… – начала было она, но его уже усадили в машину вместе с мамой и дедушкой, а потом дверцы с грохотом захлопнулись, и автомобиль сорвался с места, как будто для рейха важней всего в данный момент было запереть семью Деметриу в тюремной камере.

Льеке, ошеломленная, застыла на месте.

– Все будет хорошо, – сказала она Тоби. Но, господи помоги, она понятия не имела, что с ними станется на самом деле.

Она ощутила на плече теплую ладонь – рядом стояла тетя Агата и смотрела на племянницу необычно ласковыми глазами.

– Лучше вам пойти с нами, детка. Мы за вами присмотрим.

Льеке сжала в ладони ключ от дома. Вспомнила слова отца: Ты за старшую.

– Вы очень добры, – ответила она. – Но, думаю, нам лучше быть дома на случай, если появится какая-то информация.

Агата кивнула, и Льеке поняла, что поступает правильно. В конце концов, ей шестнадцать лет, что бы там ни подумали нацисты. Агата пообещала регулярно заглядывать к ним и помогать, Наоми добавила что-то милое, но слишком уж больно было смотреть на них, стоящих вместе, там, где только что стояли ее родители, поэтому Льеке поблагодарила родных, взяла Тоби за руку и решительно зашагала в сторону дома.

Вставляя в дверь отцовский ключ, она уже не чувствовала себя такой храброй. Хорошо, когда тебе доверяют, но Льеке вовсе не хотелось за все отвечать. Ей хотелось оказаться в безопасности: чтобы о ней заботились, подтыкали одеяло, а родители рядом тихонько переговаривались. Вместо этого она топталась в прихожей пустого дома, а Тоби смотрел на нее, не зная, что делать дальше.

– Нам надо поесть, – сказала она.

Льеке не чувствовала голода, но ужины были священным семейным ритуалом, поэтому она провела Тоби на кухню и заглянула в шкафчик, пожалев, что мать всегда делала больший упор на уроки, нежели на приучение ее к домашним обязанностям. Сигрид училась в Австрии в университете, когда Николаус женился на ней и увез в Салоники, и хотя ей нравилось в новой стране, она не придерживалась традиционного убеждения, что женщинам следует сидеть дома. Она настаивала, чтобы Льеке училась, а не осваивала на кухне рецепты долмадес и папуцакьи, чтобы кормить мужчин. И вот теперь Льеке в растерянности глядела на банки с крупами на полках. Она знала, что фасоль вроде бы нужно замачивать, а что потом?

– Меня мутит, – пожаловался Тоби. И правда, его лицо стало зеленым.

– Давай выйдем на воздух.

Льеке вывела его на террасу; обоих инстинктивно тянуло к бирюзовой воде. Однако сегодня безмятежность моря показалась им противоестественной, а люди, купавшиеся у берега, жестокими и бессердечными. Льеке хотелось закричать: «Вы разве не знаете, что произошло?» – мужчинам, рыбачившим со своих лодок, детям, нырявшим за раковинами, и женщинам, плававшим на мелководье с подушечками на шеях. Но, конечно, она этого не сделала. Трагедия была только их, Тоби и ее.

– Как мы будем жить? – спросил ее брат жалобно.

Льеке понятия не имела. Действительно, как? Их родителей увезли в тюрьму без смены одежды, без еды, даже без лекарств для маминого воспаленного уха, и она была бессильна им помочь. Хотя… Глядя на море, она вспомнила лицо гестаповца в тот момент, когда мама заговорила с ним на своем безупречном немецком. Вспомнила уважение, которое вызвал у нацистов австрийский акцент Сигрид, и некоторое послабление, к которому он привел. Поскольку мама говорила на языке оккупантов, ее усадили в машину как достойную гражданку, а не затолкали как рабыню. И она, Льеке, тоже так сможет.

– Я пойду и поговорю с ними, – заявила она Тоби.

– В гестапо?!

– Да. Я спрошу, где мама, папа и дедушка и можем ли мы как-то им помочь.

– Но Льеке, вдруг они и тебя заберут?

Она сглотнула.

– Не заберут.

Тоби посмотрел на нее, и Льеке увидела в его детских глазах скепсис. Он тянулся вверх и уже почти догнал ее по росту, но все равно оставался ее маленьким братишкой.

– Я обещаю.

Он покачал головой.

– Ты не можешь обещать, – сказал он слабым голоском.

Ее сердце упало. Тоби был прав. Если завтра она пойдет в логово врага, то может как улучшить ситуацию, так и сделать ее гораздо, гораздо хуже.

На следующий день Льеке стояла перед штаб-квартирой гестапо на модной улице Ольга Василис, дрожа всем телом. Штаб-квартира находилась в ста метрах от их дома, в красивом особняке из красного и белого мрамора с остроконечной крышей и элегантными балюстрадами. Казалось, он предназначался лишь для того, чтобы очаровательные дамы распивали в нем коктейли в своих лучших нарядах, но сейчас все ставни там были закрыты, снаружи стояла вооруженная охрана, и роскошное здание так и излучало угрозу.

Ходили слухи, что кабинеты нацистов находятся наверху, а в подвале – тюрьма, чтобы никто не слышал криков оттуда. Не то чтобы нацистов беспокоило, не прознает ли кто про их жестокие методы, нет – скорее всего, узников запирали в подвале, просто чтобы они чувствовали себя еще более беспомощными. При мысли о том, что ее любимые родители сейчас во власти этих людей с ледяными глазами, в груди Льеке вспыхнула ярость, породив нечто вроде отчаянного мужества, и она решительно устремилась вперед.

– Halt! – Охранники преградили ей дорогу, подняв винтовки. – Wer bist du? – «Кто ты?»

– Ich bin Lieke Demetriou, – ответила она. – Tochter von Nikolaus und Sigrid Demetriou.

Двое солдат поморгали, удивленные ее отличным немецким, и это придало Льеке храбрости.

– Ich würde sie gerne sehen. – попыталась она. «Я хотела бы их увидеть».

При этих словах оба мужчины разразились хохотом.

Она повыше задрала подбородок.

– Ist das ein Problem?

Охранники опять рассмеялись, но расступились в стороны и открыли дверь. Ноги у Льеке налились свинцом. Какой идиот по доброй воле придет в штаб-квартиру гестапо? Она глянула в дальний конец улицы, где Тоби дожидался ее, прячась за кустом олеандра, и едва не бросилась бегом к нему. Но их родители были здесь, и ей следовало проявить отвагу.

– Danke schön, – сказала она и, сделав глубокий вдох, вступила внутрь.

Холл с высокими потолками был похож на церковь; свет пробивался сквозь ставни-жалюзи и полосами падал на элегантный интерьер. Женщина-блондинка сидела за рабочим столом, по обеим сторонам от нее лежали стопки папок, как в приемной у дантиста или адвоката. Льеке откашлялась и повторила свою просьбу.

– Ты пришла спросить про родителей? – изумленная, уточнила женщина.

– Да. Их арестовали несправедливо, и я уверена, что смогу все прояснить.

Женщина высоко подняла выщипанные в ниточку брови.

Льеке поспешно продолжала:

– Кроме того, у моей матери воспаление уха, и ей требуется принимать лекарства, поэтому мне нужно позволение передать ей его.

Она сунула руку в сумочку, но внезапно полетела на землю. Ее голова больно ударилась о плитки пола, а сумочка отлетела в сторону, растеряв все содержимое: ручку и блокнот, которые Льеке предусмотрительно захватила, чтобы делать записи, небольшую фляжку с водой, носовой платок, флакончик маминых таблеток и бриллиантовые сережки, которые она думала использовать для подкупа. Они сверкнули в полосе света, и охранники, оглянувшись на шум, подскочили осмотреть ее сокровища и саму Льеке, распростертую на полу.

Первый схватил фляжку с водой, свинтил крышечку и с подозрением понюхал жидкость.

– Пей! – приказал он.

Льеке послушно сделала глоток.

– До конца.

Она допила воду, хотя у нее сжималось горло и трудно было глотать, так что большая часть пролилась на ее лучшее воскресное платье.

– Хорошо, – рявкнул он, когда она закончила. – А теперь собирай свое барахло.

Льеке быстро сгребла с пола свои вещи, включая мамины сережки, под пристальными взглядами по крайней мере десяти вооруженных солдат. Никто ничего не говорил, и она уже начала коситься на двери, но те оказались закрыты. В холле носилось эхо; откуда-то с лестницы раздался стон.

Льеке представила, как ее мать избивает какой-то громила, или как пытают ее отца, или как старенького Тобиаса пинают ногами. Мальчишки в школе шепотом делились слухами насчет мучений жертв гестапо. Она отказывалась слушать их жуткие россказни, но теперь они будто волной накатились на нее, и Льеке пришлось ухватиться за колонну, чтобы снова не упасть.

Ты сможешь, Льеке, – напомнила она себе. Не было смысла приходить сюда, просто чтобы стоять в холле, едва не теряя сознание. Она подумала о Сигрид и выпрямилась, стараясь излучать ту же, что и у матери, уверенность.

– Ну так? – сказала она преувеличенно громко на немецком. – С кем я могу поговорить насчет моих родителей?

На втором этаже распахнулась дверь, и через балюстраду перегнулся мужчина. Его тонкие губы изогнулись в зловещей ухмылке, как у лиса, нацелившегося на откормленную курицу.

– Как насчет меня? – ухмыльнулся он.

Заманчивым его предложение не казалось, но все вокруг поразевали рты, и Льеке осталось лишь согласиться и поблагодарить. Блондинка вскочила из-за стола и сопроводила Льеке вверх по лестнице к его кабинету, на двери которого красовалась золотистая табличка Оберфюрер Браун. Льеке вся дрожала и рада была опуститься на изящный стул, который он ей указал.

– Так ты пришла спросить о родителях? – уточнил оберфюрер Браун, с любопытством глядя на нее.

– Да.

– И ты не боишься?

– А для этого есть причина?

Он снова ухмыльнулся.

– Нет, если ты не сделала ничего плохого.

– Не сделала, и мои родители тоже.

– Это уж нам решать.

– Но… – Она остановила себя; недальновидно было бы ставить под сомнение достоверность «признаний», делавшихся в застенках гестапо. Голова у нее кружилась, и Льеке отчаянно жалела, что пришла, но путь у нее оставался лишь один – вперед.

– Я просто хотела узнать, нельзя ли передать моей маме лекарство. У нее воспаление уха, и ей нужно закончить лечение, чтобы выздороветь.

– От воспаления уха? – сухо хохотнул Браун.

Льеке почувствовала, как на глазах выступают слезы при одной только мысли, что ее маму могут бить, но она не позволила этим слезам пролиться. Не показывай своей слабости, – всегда советовала тетя Агата, хотя это, конечно, куда проще, когда ты дерзкая взрослая полячка в собственном ресторане, а не перепуганная юная девушка австрийско-греческого происхождения в лисьем логове.

– Да.

– Понятно. Ты знаешь, что твои родители подозреваются в укрывательстве предателя?

– Что?! – ахнула она, но тут же закрыла рот. – То есть… я понимаю… но на каких основаниях?

– На тех основаниях, что он проживал в вашем доме. В твоем доме.

– Хельмут?

Он прищурился:

– Вы с предателем были на ты?

– Нет! Я… нет. Я отказывалась разговаривать с солдатом Байером все эти месяцы.

– Очень предусмотрительно, юная леди. Он обвиняется в сотрудничестве с врагом и препятствовании правосудию.

Льеке вспомнила площадь Элефтериас: пес уже готовился наброситься на Кристоса, когда Хельмут вышел из строя, поднял пистолет и застрелил Кристоса, избавив его от мучительной смерти. Это и было «препятствование правосудию»? Неужели прославленный рейх арестовывает людей за простое сострадание? И ее семью тоже?

Она ощутила, как в груди разгорается огненный шар гнева, раскаляясь до белизны. Ей хотелось затопать ногами и заявить этому холодному человеку, насколько он сейчас несправедлив. Но она уже не была ребенком. Она стала взрослой, и на ней лежала ответственность, поэтому действовать следовало осторожно. Она ничего не могла сделать для Хельмута, но, возможно, еще успевала помочь собственной семье.

– Мне жаль это слышать. Нас попросили принять его у себя, так как он сын одного из партнеров отца по бизнесу, но нас с ним ничего не связывало, кроме обычной вежливости хозяев к гостю. Собственно, я бы охарактеризовала наши отношения как очень прохладные.

Браун наклонился к ней через стол.

– Прохладные? Вы отлично говорите по-немецки, фройляйн.

– Мы всегда говорили на немецком у нас дома. Моя мама австрийка, дед тоже. Мы все большие почитатели немецкого народа и делали все возможное в поддержку вашего эффективного правления здесь, в Салониках.

Эти слова царапали ей горло, словно колючая проволока. Она представила себе, как Наоми картинно скривилась бы, услышав их, и это неожиданно ее успокоило. Льеке посмотрела на офицера гестапо огромными невинными глазами.

– Я понял. – Он встал из-за стола. – Что же, спасибо за ваши показания, фройляйн Деметриу. Вы были очень… прямодушны.

Льеке тоже вскочила и сделала легкий книксен.

– А вы очень добры.

– Добр! – Он опять холодно ухмыльнулся. – Меня редко называют добрым, фройляйн. Благодарю вас. Можете оставить таблетки на столе в приемной. Если наш врач одобрит их, я прослежу, чтобы ваша мать их получила.

– Спасибо вам. – Он уже открывал перед ней дверь; Льеке едва не упала, в спешке торопясь выбраться из кабинета. – Большое вам спасибо.

– Насчет ваших родителей вас уведомят в свое время.

Оказавшись в относительной безопасности на внутренней галерее, она собрала последние остатки мужества.

– Они не сделали ничего плохого.

– Тогда им нечего опасаться. Хорошего дня.

С этими словами он вернулся к себе, а Льеке сбежала по ступенькам, выставила флакон с мамиными таблетками секретарше на стол и поспешила к выходу. На дверях стояли охранники, и ей стало страшно, что в последний момент они ее схватят и затолкают в подвал, но вместо этого они щелкнули каблуками и распахнули перед ней створки. Яркое греческое солнце хлынуло в холл, а Льеке выскочила на крыльцо и помчалась по тротуару.

– Льеке! – Тоби выглянул из-за олеандра и схватил ее в объятия. – О, Льеке, тебя так долго не было! Я уж думал, я и тебя потерял.

– Никогда, – решительно сказала она. Теперь, когда все было позади, Льеке преисполнилась уверенности. Вот бы рассказать Наоми и Петросу, как здорово она держалась, – те сразу перестали бы считать ее слабой.

Но, уходя по улице с Тоби за руку, она еще несколько раз оглядывалась на большой особняк. Ей казалось, что до нее доносятся из подвала приглушенные стоны, а перед глазами так и стоял злорадный оберфюрер, этот лис, и в голове крутились его слова: Вас уведомят в свое время.

Была ли решимость в оккупированных Салониках хорошей идеей, или она только что подписала родителям смертный приговор?

Глава 5. Декабрь 1942 года. Наоми

Наоми посмотрела на дом двоюродной сестры в конце променада. Она всегда завидовала Льеке, жившей на нарядной вилле на берегу, но в последние дни та выглядела пустой и заброшенной. Каждый раз, когда Наоми приходила повидаться с кузенами и приносила еду, которую Агата им выделяла из своих скудных запасов, то не могла дождаться возвращения к себе, в тесноту и шум.

– Неважно, насколько красива твоя паутина, – мудро заметила Агата как-то раз, – главное, насколько она прочная.

Ее мать обожала пауков, считая их самыми храбрыми и недооцененными из всех животных. Как неустанно они плетут свою сеть!

– Они упорные, – говорила мама Наоми. – Если паутина, которую они старательно сплели, рвется, они просто начинают сначала.

– Это тяжелая работа, – возражала Наоми, и мать щипала ее за ухо:

– Жизнь вообще тяжелая работа, дочь!

Наоми всегда считала, что это довольно мрачное мировоззрение, но в последнее время начала понимать, что ее мама имела в виду. Хотя, честно говоря, паутина Льеке держалась неплохо с учетом обстоятельств.

Дядя Николаус, тетя Сигрид и дедушка Тобиас до сих пор были в тюрьме, но из ужасного подвала гестапо их перевели в лагерь за городом. Льеке и Тоби разрешили навещать их каждое воскресенье и приносить еду, одеяла и одежду, какие удавалось отыскать. Наоми несколько раз ходила с ними, но ей невыносимо было видеть своих некогда жизнерадостных дядю и тетю такими подавленными, и она понятия не имела, как ее кузены с этим справляются.

С Белой Башни слева от себя она услышала команды на немецком: это сменялся караул – и встряхнулась от раздумий. Спанакопита у нее в корзинке остывала. Прибавив шагу, она подошла к дверям дома Льеке, но за несколько шагов услышала, как ее зовут по имени, и, оглянувшись, увидела худого привлекательного юношу, бежавшего к ней. На секунду ей показалось, что это Кристос восстал из мертвых, и Наоми едва не уронила корзинку, но, когда юноша добежал до нее, поняла, кто это.

– Петрос! Боже, Петрос, ты вернулся!

– Вернулся. – Он насмешливо поклонился, но движение было скованным. Его руки и ноги шевелились с трудом, ладони были натруженными и мозолистыми, а глаза, и раньше жесткие, стали похожи на камень на заострившемся лице.

– Как я рада тебя видеть! – Наоми поставила корзинку и крепко его обняла.

Он неловко постоял в ее объятиях, а потом вдруг обхватил с такой силой, что Наоми показалось, воздух покинул ее легкие. В следующий миг Петрос отстранился, и Наоми оглядела его с головы до ног.

– Работы были тяжелые?

– Ты даже не представляешь.

– Заходи в дом, расскажешь нам. – Она указала на двери Льеке.

Он отпрянул:

– Я не уверен, Наоми. Одежда вся грязная, и манеры я позабыл.

Наоми схватила его за руку.

– Не имеет значения! Никто больше не заботится о подобных вещах. Родители Льеке в тюрьме, и они с Тоби живут одни. Они очень изменились. Льеке даже ходила в гестапо спросить про мать и отца.

– В гестапо? Льеке? Это же безумие!

– Говорю тебе, она изменилась. Идем! – Петрос все еще колебался, но Наоми приподняла полотенце, накрывавшее корзину. – У меня спанакопита…

У него загорелись глаза, и на секунду Наоми увидела его прежнего – каким он был, когда они воровали у нацистов овощи. Крепко взяв Петроса за руку, она решительно подвела его к крыльцу и постучалась к Льеке.

Двоюродная сестра открыла им в фартуке поверх хорошенького платья и платочке на волосах. При виде Петроса она разинула рот, а он изумился ее домашнему одеянию. Наоми поторопила их обоих входить, чтобы скорее убраться с улицы, и тут выбежал Тоби. Голодными глазами он уставился на корзинку.

– Ты принесла еды?

– Пирог со шпинатом.

– Божественно!

Наоми подумалось, что раньше ее младший кузен с негодованием отвернулся бы от столь простецкого угощения; теперь же он поспешил накрыть на стол, отработанными движениями выставляя тарелки, приборы и стаканы с водой. Через несколько минут они вчетвером уже сидели за обедом, как взрослые. Томи с бешеной скоростью поглощал свой пирог. Мальчик быстро рос и нуждался в питании, так что Наоми отдала ему половину своего куска.

Вторая зима нацистской оккупации выдалась трудной, но не такой, как первая. Благотворительные организации по всему миру старались поддерживать население страны, и из далекой Канады приходили корабли с зерном. Наоми даже сходила в библиотеку больше узнать об их загадочных благодетелях и выяснила, что Канада – это страна, находящаяся на карте повыше Соединенных Штатов Америки. На фермах там выращивали отличный скот, на полях золотилась пшеница, а деревья давали сладкий сироп. «Сироп?» – вслух переспросила Наоми, и пожилой мужчина, читавший газеты, с неодобрением покосился в ее сторону (там же все равно печатали одну нацистскую чушь, поэтому какая разница?), но, судя по всему, это была правда. Канада обладала невиданными природными богатствами и, что еще важней, не была оккупирована. Наоми она показалась раем.

Покончив со своим (и с недоеденным Наоми) куском пирога, Тоби начал расспрашивать Петроса о работах, и они в мгновение ока опять оказались в оккупированной Греции.

– Они обращались с нами как с грязью, – хмуро рассказывал Петрос. – Даже хуже! Нам приходилось работать по двенадцать часов в день, под палящим солнцем, на самых трудных участках. Если кто-то падал, его хлестали кнутом, как будто это поможет быстрее построить их чертову железную дорогу. Или вообще расстреливали, а потом заставляли нас тащить трупы в наши жалкие хибары и хоронить, прежде чем разрешали лечь спать на голом земляном полу.

Наоми не отводила от него глаз. Она ни за что бы не поверила в его слова, не будь у него на руках ссадин и мозолей, а еще этого жестокого выражения в глазах. А у нее самой – кошмарных воспоминаний о том, как нацист хотел натравить пса на беднягу Кристоса.

– Они – само зло, – сказала она.

– Так и есть. Они не видят в нас людей, Наоми. Не считают евреев человеческими существами. Они хотят истребить нас с лица земли. – Он яростно ударил по столу ладонью. – Они давали нам в день по миске супа, да и тот, по сути, был просто водой. По ночам я мечтал о том восхитительном бульоне, который мама сварила из украденных тобой овощей.

Он накрыл ее руку своей, и Наоми почувствовала, что краснеет. До чего странно!

– И бараньей ноги, которую принесла Льеке, – торопливо добавила она.

– Хельмут принес, – поправила Льеке. – Он был нашим другом.

Петрос печально кивнул.

– Он помог Кристосу, когда… когда… – Слова застряли у него в горле.

У Наоми навернулись слезы.

– Помог, – согласилась Льеке хмуро. – И его за это арестовали. Я слышала, его послали на русский фронт, беднягу, так что теперь он, наверное, мертв. Мои родители в тюрьме, подозреваются в укрывательстве предателя.

– Мне очень жаль, Льеке, – ответил Петрос. – Еврейский совет обсуждает выкуп за наших людей, так что, возможно, твоих родителей тоже отпустят. Хотя плата такая высокая, что я не представляю, как мы ее внесем.

– Нашим кладбищем, – горько заметила Наоми.

Объявление опубликовали позавчера: нацисты забирают большое еврейское кладбище в центре города в оплату за «освобождение евреев». У них было не больше часа, чтобы попасть туда, прежде чем на кладбище подогнали технику, которая начала снимать с могил надгробия, чтобы затем использовать как строительный материал, словно это были просто камни, а не памятники любви и скорби.

– Мы не успели на могилу Кристоса, – призналась она, ощущая новый прилив боли и гнева. Я вас ненавижу! – раз за разом кричала Наоми людям, осквернявшим могилы, но те то ли не слышали, то ли им было все равно.

Петрос покачал головой.

– Теперь они лишают нас наших покойных! – Он вскочил на ноги, перевернул свой стул и стал пинать его ногами.

Остальные замерли в ужасе; прошло не меньше минуты, пока Петрос успокоился, выпустив пар.

– Простите. Но это же ужасно! Невыносимо, невозможно. Мы не имеем права с этим мириться. Так нельзя!

Он оглядел сидящих за столом, с усилием приходя в себя.

– Я ухожу в горы.

– К андартам? – восторженно воскликнул Тоби. – А мне можно пойти?

– Конечно. Тебе нужно пойти. Нам всем.

– Пока мама и папа в тюрьме? – возразила Льеке.

– Они будут рады, что вы в безопасности. И присоединятся к вам, когда выйдут на свободу.

Льеке встала, глядя Петросу в глаза.

– Они не «выйдут на свободу», если мы их бросим, Петрос. Они и недели не протянут без припасов, которые мы им относим каждое воскресенье.

Петрос сел на стул.

– Понимаю. Да. Это тяжело. Наоми? – Он устремил на нее свой огненный взгляд. – Ты можешь пойти. Коммунисты заняли огромные территории, где люди живут свободно, как греки, а не германские рабы. Они поддерживают евреев, зовут нас приходить. Не как нацистские ублюдки, мечтающие стереть наш народ с лица земли.

Наоми сглотнула. Искушение было велико. Она знала, что ее мать тоже думает об этом. Она слышала, как родители спорят поздно по вечерам, когда пьяные нацисты наконец убираются из ресторана».

«Мы в безопасности, – уговаривал жену Исаак. – Пока мы кормим немцев, они нас терпят».

«И тебе этого достаточно? – возмущалась Агата в ответ. – Чтобы тебя терпели?»

«Конечно нет, но ты же слышала новости – настоящие, а не то дерьмо, что печатают в «Неа Европи», – русские теснят их по всем фронтам. Союзники заняли Северную Африку, и ходят слухи, что в следующем году они могут высадиться в Греции. Или, может, в Италии. В любом случае нам надо продержаться лишь несколько месяцев, а это гораздо легче сделать под нашей собственной крышей, нежели в нехоженых краях среди диких животных – да еще и коммунистов, которые, давай смотреть правде в глаза, стремятся поработить нас не меньше, чем нацисты».

«Но не убить», – сухо отвечала Агата. И все повторялось снова.

– Я не могу уйти, – сказала Льеке, схватившись за спинку стула, чтобы тверже стоять на ногах. – Мы прожили здесь всю нашу жизнь. Уходить слишком тяжело.

– Вскоре станет еще тяжелее, – мрачно заметил Петрос. – Надо уходить, пока еще можно.

Льеке покачала головой, и Наоми встала на ее сторону.

– Спасибо, Петрос. Мы будем рады, если ты сбежишь, и, возможно, когда семья Льеке выйдет из тюрьмы, мы присоединимся к тебе.

– Не ждите слишком долго, – бросил он, а потом, наклонившись к Наоми, неожиданно ласково и мягко поцеловал ее в лоб. – Прошу, Наоми, не тяни с побегом.

Он встал и вышел за двери. Шагая на длинных ногах, Петрос скрылся в темноте, на пути к свободе.

Был ли он прав? Наоми подозревала, что да, но у нее не хватало мужества последовать за ним, и в поисках поддержки она повернулась к кузине.

– Союзники подходят, – шепнула Льеке ей на ухо. – Сорок второй был ужасным годом, но следующий будет лучше. Мы будем свободны.

– Обещаешь? – спросила Наоми.

– Обещаю.

Но они обе знали, что обещать такое нельзя.

Глава 6. Февраль 1943 года. Льеке

Дом содрогнулся от рева мотора, и Льеке с Тоби, подбежав к окну, прижались друг к другу при виде угрожающего черного автомобиля снаружи. Неужели их время пришло? Неужели они пережили долгую голодную зиму, чтобы быть арестованными в момент, когда весна наконец-то дохнула теплом на Салоники?

Дверца машины распахнулась, и они приготовились увидеть гестаповцев в кожаных плащах, но вместо них на землю ступил совсем другой человек, а потом еще двое, покачиваясь на слабых ногах и озираясь по сторонам в изумлении, не решаясь улыбнуться.

– Мама! – закричала Льеке. – Папа!

Они с Тоби кинулись к дверям, на крыльцо, навстречу родителям и деду, не в силах поверить, что те вернулись.

– Что они сказали? – тараторил Тоби, пока машина отъезжала. – Почему отпустили вас? Вы теперь в безопасности?

Ответ на последний вопрос Льеке знала и так: никто не был в безопасности в городе, где заправляли сумасшедшие, – но она оставила его при себе.

– Они ничего не объясняли, – ответил папа, – просто сказали, что мы свободны. Мы не стали спрашивать почему. Это не имеет значения.

– Вот уж точно, – подтвердила Сигрид, и они прошли внутрь. – Наконец-то мы дома, все вместе. И здесь полный порядок. Ты отлично справилась, дочка.

Она дернула за кончик косынки у Льеке на голове.

Льеке стащила ее с головы.

– Петрос ушел в горы, – объявил родителям Тоби. – Хотел, чтобы мы тоже пошли, но мы сказали, что не можем, пока вас не освободят. И вот вы свободны. Ура!

– И дома, – твердо добавил Николаус, со вздохом удовольствия опускаясь в кресло. – С какой стати нам жить в горах, когда у нас есть этот прекрасный дом, который вы так здорово для нас сохранили?

– С такой, что в городе новое начальство, – ответил Тоби. – Нацистская верхушка. Все говорят, они приехали внедрять новые Нюрнбергские законы. Я точно не знаю, что это такое, но для евреев они точно плохие.

Николаус поморгал, растерявшись, и Льеке жестом показала брату молчать. Сигрид усаживала Тобиаса на диван. Он выглядел совсем слабым и перепуганным.

– Не будем сейчас обо всем этом волноваться, – сказала Льеке, хотя волновалась постоянно. – Давайте я вас покормлю. Еды немного, но у нас остался хлеб и козий сыр и я могу открыть банку оливок из кладовой.

– Великолепно! – кивнула Сигрид. – А я схожу за шампанским.

Она поцеловала Льеке в щеку и переливчато засмеялась, уходя в сторону лестницы. Льеке прекрасно помнила этот смех, доносившийся со всех вечеринок в их доме, – сегодня он прозвучал сухо и непривычно.

– Давайте поедим на нашей террасе.

Обычно в это время года они на террасу еще не выходили, поскольку февральский ветер с моря оставался холодным, но Льеке бросилась снимать с вешалок пальто и расставлять стулья, потому что поняла: мечты мамы об этой террасе помогли ей продержаться в заключении и праздник в кругу семьи должен был вознаградить ее за страдания. Льеке старалась не обращать внимания, как ее родители прихрамывают и морщатся. Она усадила их на стулья и принесла для дедушки покрывало, а еще – его запасную тирольскую шляпу, потому что его любимая сгинула в тюрьме. Старик казался почти прозрачным и утирал слезящиеся глаза, когда они обнимали его.

Наконец все расселись, и Сигрид передала папе бутылку шампанского. Он улыбнулся и спросил:

– Может, Тоби, который все это время был хозяином дома, откроет ее?

– Вряд ли я был хозяином, папа, – ответил Тоби на это. – Все делала Льеке.

– Неправда! – запротестовала она. – Мы все делали вместе и…

– Тогда ты возьми, Льеке! – резко сказал отец.

Она вздрогнула. Папа никогда не повышал голос. Но тут Льеке увидела, как у него дрожат руки от тяжелой бутылки, и все поняла.

– С удовольствием! – воскликнула она с преувеличенной веселостью и подхватила бутылку – очень вовремя, ведь никак нельзя было допустить, чтобы шампанское разбилось. Это всего лишь дурацкая бутылка вина, – напомнила она себе, но все-таки это было нечто большее: символ того, что их семья была единой и однажды станет такой снова. Хотя когда это произойдет, трудно было сказать.

Сосредоточенно прикусив язык, Льеке сняла с бутылки проволоку – она много раз видела, как это делает папа, – потом потянула пробку, и та с радостным хлопком улетела в море. Пробка приземлилась на воду, и из бутылки хлынула пузырящаяся пена. Льеке запаниковала, что шампанского не останется, но Тоби уже подставлял бокалы, и она стала наливать в них ароматную жидкость.

– Видишь, – ласково обратилась она к нему, – мы все делаем вместе.

– И всегда будем, – торжественно ответил Тоби.

– За свободу! – провозгласил Николаус, успевший взять себя в руки.

Они чокнулись бокалами и отпили вина. Шампанское было сладким, и Льеке искренне наслаждалась им, хотя и боялась, что время за тюремными стенами исказило представление родителей о свободе – поскольку ее точно не было в Салониках весной 1943 года.

Не прошло и недели, как новые распоряжения загремели из динамиков на площади и запестрели на страницах единственной в городе газеты. Всем евреям приказано носить желтые звезды и переселиться в «особые кварталы». Звезды, десяти сантиметров в диаметре, будут продаваться в «арийских» магазинах с завтрашнего дня, их следует приобрести и пришить до заката солнца.

Это уже было достаточно плохо, но куда хуже оказалась карта «особых кварталов», где им позволялось жить. Первым был нищий еврейский район в западной части города, возле железнодорожного вокзала Барона Хирша, а второй – квартал среднего класса на востоке. Ресторан Наоми находился во втором; дом Льеке – ни в одном из перечисленных.

– Они не могут просто выгнать нас, – плакал Тоби. – Не могут же, папа? Правда не могут?

– Они могут делать что пожелают, – печально отвечал отец. – Они – победители.

– Ненадолго, – гневно возразила Льеке. Она взяла в привычку слушать секретное радио с тех пор, как осталась в доме за хозяйку, и знала, что немцы проигрывают войну. Американцы присоединились к британцам в Северной Африке, и как только на Средиземноморье установится хорошая погода, они наверняка придут за Гитлером – через Италию или, может, через Грецию. Если это произойдет, Греция через пару месяцев будет свободна.

– Нам надо продержаться, – сказала она отцу. – Не высовываться, а тебя хорошо кормить и дать тебе набраться сил.

Николаус не утратил коммерческой жилки и сейчас покупал для них на черном рынке продукты и лекарства, несмотря на астрономические цены: он говорил, что нацисты все равно отберут у них все деньги, поэтому лучше потратить их самим, пока есть возможность. Свой бизнес он перевел на имя партнера-христианина, а Сигрид под покровом темноты закопала свои драгоценности в цветочной клумбе. Но дом, их дорогой дом, спрятать было никак нельзя.

Николаус пошел разузнать, что можно сделать, но вернулся серый от усталости и разочарования. Приказ распространялся на всех. Нацисты реквизировали их чудесную виллу для своих свиней-офицеров, и хозяева должны были выехать из нее до конца недели.

Но куда?

Льеке уже начинала думать, не податься ли им в горы, хотя дедушка даже до окраины города не дошел бы, не говоря уже о том, чтобы карабкаться по горным склонам. Здоровье в их дни было одной из величайших ценностей. Но как его сохранить без крыши над головой?

В ту ночь, когда они готовили ужин, в дверь постучали. Льеке, встревоженная, пошла открывать и обнаружила Наоми с семьей, стоящих на пороге.

– Бедные наши, дорогие! – сказала Агата. – Вы все должны прийти жить к нам.

– Разве у вас есть место? – спросила Сигрид.

– Мы что-нибудь придумаем, – твердо ответила Агата. – Вы – наша семья, а семьи должны держаться вместе.

С благодарностью они пошли посмотреть новое жилище, но места там определенно было мало. Наоми уступала свою кровать Николаусу и Сигрид, а им с Льеке предстояло спать в чердачной комнатке с Зои и Элиной. Тоби оставался диван в крошечной гостиной, но, сколько они ни старались, расположить дедушку Тобиаса было негде.

Тобиас поправил на голове шляпу и объявил:

– Что же, я останусь в доме на берегу, и пусть немцы придут за мной.

К счастью, партнер Николауса, христианин, рад был предложить гордому старику стол и кров: у Тобиаса имелись австрийские документы без пометки «евр.», как у остальной греческой родни, и потому он мог сойти за арийца.

– Комната очаровательная, фатти, – с напускным восторгом говорила Сигрид. – У тебя куда больше простора, чем у нас.

– Но я больше не я, – тихо ответил Тобиас.

– Вовсе нет, – возразила Сигрид. – Просто ты замаскировался. Будь у нас такая возможность, я бы точно ею воспользовалась.

Она обняла его на прощание; уходя, Сигрид держала голову так высоко, что ее тонкая шея грозила вот-вот надломиться.

Вечером все перетаскивали матрасы и одеяла с виллы к Наоми домой, обустраиваясь в крошечных комнатушках квартиры родственников.

– Это ненадолго, – заверял жену Николаус.

– Твой брат к нам очень добр, – отвечала Сигрид, заталкивая свои шелковые платья в угол чемодана.

Конечно, так оно и было, но Льеке знала, что ее матери тяжело принимать благотворительность от родни. И сама страдала от этого.

В ту ночь Льеке никак не могла уснуть и подошла к окну поглядеть на Эгейское море. Солнце вставало – оранжевый огненный шар поднимался на горизонте, бросая розовые и абрикосовые блики на воду, по которой бежала мелкая рябь. Пускай до тепла было далеко, Льеке внезапно захотелось искупаться – нырнуть в их собственный кусочек моря с террасы, пока у них не отняли это простое удовольствие. Достав из полупустых ящиков комода купальный костюм, она натянула его и на цыпочках вышла в коридор.

– Льеке? – Тоби стоял в дверном проеме. – Ты идешь купаться?

Она кивнула.

– Я тоже пойду.

Он бросился назад к себе в спальню и через мгновение вернулся в плавках.

Льеке захватила полотенца, и они спустились вниз, на террасу. Солнце уже поднялось над горизонтом, и вода перед ними превратилась в жидкое золото.

Тоби поежился под февральским ветерком.

– Выглядит холодным, – заметил он, обращаясь к сестре.

– Выглядит великолепным! – твердо ответила Льеке. Слева от них возвышалась Белая Башня – древний символ Салоник, светясь в первых лучах вековечного греческого солнца, все еще укутанная туманом, из-за которого не были видны немецкие караульные. Справа от них променад окружал бухту, полную лодок, тихо ударявшихся бортом о борт. Для нацистского патруля было еще слишком рано, так что бухта полностью принадлежала им.

Льеке протянула брату руку:

– Готов?

Он улыбнулся:

– Ты сумасшедшая, Льеке Деметриу!

Однако он взял ее за руку, и с криком – наполовину радости, наполовину отчаянной грусти – они спрыгнули с террасы в сверкающую воду под ней.

Холод так и ударил Льеке, но она обрадовалась ему. Это был их дом, их кусочек чудесного Эгейского моря, и она наслаждалась им перед тем, как нацисты отберут у них даже это небольшое удовольствие.

Глава 7. Март 1943 года. Наоми

– Надеюсь, вам понравился ужин, – сказала Наоми на своем неуклюжем немецком, который волей-неволей освоила за последние два года, обслуживая оккупантов.

– Неплохо, – последовал грубоватый ответ. – Но я бы не отказался от чего-нибудь сладенького на десерт.

– У нас есть баклава, для старших офицеров, как вы.

– Эта липкая дрянь? Нет уж. Я предпочту кусочек тебя! – С этими словами он выбросил вперед руку и схватил ее за зад, сжав так сильно, что Наоми вскрикнула.

Агата немедленно подскочила к ним, отложив скрипку столь стремительно, что весь ресторан обернулся на нее.

– Какая-то проблема?

Мужчина побагровел.

– Да, есть одна. Этот ресторан – Scheiße. В жизни больше сюда не приду.

Он проследовал к выходу, пиная по дороге стулья, и оставил неоплаченным весьма внушительный счет.

– Scheiße – это ты, – буркнула Агата себе под нос.

Исаак пошел по залу, одаряя всех улыбками и угощая узо. Гости с радостью соглашались, и инцидент был исчерпан.

– Прости, мам, – сказала Наоми, пока Агата спешно уводила ее на кухню.

– Нет! – Мать схватил ее за плечи. – Не извиняйся передо мной, дитя! Здесь нет твоей вины. Ты красивая девушка. Мужчины всегда будут тебя хотеть, но это не означает, что ты должна подчиняться им. Если они пытаются отнять часть тебя, это их злодейство, и ты ни при чем. Поняла?

– Да, мама, – согласилась Наоми. Она заметила, что Льеке с любопытством косится в их сторону, и сразу же застеснялась, но Агата еще не закончила.

– Посмотри мне в глаза, Наоми, и скажи, что поняла. Твое тело принадлежит только тебе. Если кто-то попытается взять его без твоего разрешения, это будет преступлением против тебя. Ты должна чувствовать не вину, а гнев. Понимаешь?

Наоми сглотнула. Горящие глаза матери смотрели ей в лицо с дерзостью настоящей польки, и Наоми заставила себя сосредоточиться.

– Не вину, а гнев, мама.

– Правильно! – Агата бросила взгляд на желтую тряпочную звезду у нее на груди, большую и уродливую, как остроугольная лужа рвоты. – Ужасно, когда твоя страна в оккупации, да? Мужчины – некоторые мужчины – хотят оккупировать женщину, захватить в плен и держать, как нацисты Салоники. Не попадись такому мужчине!

– Кристос был не такой, – печально сказала Наоми.

Внезапно Агата схватила ее в объятия и начала осыпать поцелуями, словно градом, в макушку.

– Кристос не был. Мне очень жаль, что ты потеряла его, моя дорогая. Он был хорошим человеком, как и твой отец – хороший человек. Он позаботится о твоей безопасности. Но пока не появился другой Кристос, тебе тоже надо заботиться о своей безопасности.

Наоми подняла на нее глаза.

– Думаешь, будет еще один Кристос?

– Ну конечно! О, детка, конечно же будет. Просто должно пройти время.

Наоми скорчила гримасу.

– Кажется, все вокруг женятся и выходят замуж.

В еврейском квартале разгоралась свадебная лихорадка. В синагогах теснились невесты и женихи, многие устраивали групповые бракосочетания, чтобы втиснуться в плотное расписание раввинов. Ходили слухи, что нацисты собираются депортировать евреев на север, и никто не хотел уезжать один.

Агата мрачно усмехнулась.

– Это не свадьбы, детка, а паника. Тебе не нужен мужчина, чтобы заботиться о тебе, чтобы тебя «дополнять», – тебе нужен мужчина, который просто поддержит тебя, развлечет и будет любить.

– Просто? – рассмеялась Наоми сквозь слезы.

– И того же самого он захочет от тебя, – продолжала Агата, отказываясь смеяться. – А теперь пойдем, последние гости уходят, слава богу, и мы можем спокойно посидеть и выпить по рюмочке узо, если твой отец еще не весь его раздал.

Она поспешила в зал ресторана и начала снимать со столов скатерти, пока Исаак провожал последних посетителей к выходу и кланялся на прощание. Наоми прислонилась к стене, пытаясь усвоить все, что сказала мать. Она заметила, что Льеке за ней наблюдает, и слабо улыбнулась.

– Тетя Агата та еще штучка, – пошутила Льеке.

– Это точно.

– Но, думаю, она права.

Наоми рассмеялась.

– Как все матери всегда.

– Но не те, что растили нацистов.

– Да уж.

Наоми взяла кузину под руку. Здорово было жить в одном доме; Льеке оказалась на удивление забавной. Как официантка она справлялась не очень, но была трудолюбивой, а еще делала весьма остроумные замечания вполголоса об их посетителях-немцах.

– Идем, – сказала она, – посидим с остальными.

Обе семьи собрались за большим столом и разливали узо, который Исаак гнал в сарайчике за рестораном. Он щедро плеснул пахучего напитка в стаканы и передал по кругу кувшин холодной воды. Агата выпила свой узо до дна, одним махом, по-польски, и налила себе еще. Папа и дядя Николаус пили по традиции долго, маленькими глотками, а тетя Сигрид лишь пригубила свой, поскольку ей не нравился вкус аниса. Наоми и Льеке просто радовались, что их тоже допускают во взрослую компанию

– Вот и прошел еще один день, – сказал Николаус.

Все чокнулись стаканами.

– Но сколько еще нам осталось? – спросила Агата. – Они депортируют нас, все так говорят.

– В Польшу, – вставила Сигрид. – В твою страну, Агата. Ты всегда говорила, какой красивый город Краков.

– Правда красивый, – с горячностью подтвердила Агата. – Точнее, был. Ни один город не остается красивым под нацистским сапогом. Посмотри на Салоники!

Наоми выглянула в окно. Улицы были пустынны, поскольку нацисты ввели комендантский час, но за каждой закрытой дверью семьи тревожились о своем будущем. Их «особый квартал» не был огорожен, и соседи-христиане по-прежнему жили рядом, но на вокзале Барона Хирша воздвигли высоченный забор с двумя рядами колючей проволоки, и двое вооруженных охранников стояли у ворот – двух входных и одних выходных – к поездам. Пока составы не приходили, но все говорили, что они уже в пути. Евреев вот-вот репатриируют. Некоторые утверждали даже, что в новый Синай.

– Единственные по-настоящему прекрасные места на земле те, где можешь жить свободно, – сказал Исаак.

– Но точно не Польша, – ответила на это Агата. – Очень глупо верить, что они создают для евреев земной рай. Мы все слышали про гетто, лагеря и фургоны-душегубки…

– Это изобретение британцев, – воскликнула Сигрид. – Немцы – цивилизованный народ.

– Были цивилизованным народом, – вспылила Агата в ответ. – А теперь они фашисты.

– Да что ты вообще знаешь? Ты же не из Австрии, как я!

– И как твой отец – точнее, был до тех пор, пока ему не пришлось бежать, когда нацисты отобрали у него землю, а его хотели отправить в лагеря.

Сигрид прикусила нижнюю губу; Николаус встал и обнял ее за плечи.

– Сейчас все по-другому, – сказал он. – У немцев было время на организацию. Они предлагают сертификаты на земли в окрестностях Кракова. Я их уже видел. И говорил с верховным раввином: тот сказал, что в Польше действительно создают еврейские поселения. Так рейх станет Judenfrei, свободным от евреев, как они хотели, а у нас появится шанс начать с чистого листа.

– В Польше? – ахнула Агата. – Оккупированной Польше?

– Почему нет? На днях мне предложили выменять злотые по выгодному курсу, и я много их купил. У нас будут средства там обосноваться.

Агата проглотила третью рюмку узо.

– Дело не в деньгах, Николаус, точнее как раз в них. Они отнимут наши деньги. И ты дурак, если думаешь по-другому. Доверься им, и твои дни сочтены.

Тоби пискнул, и Льеке крепко его обняла. Наоми в каком-то смысле наслаждалась перепалкой между двумя их матерями, но ее кузены явно расстроились.

– Мы можем уйти в горы, – предложила она. Все поглядели на нее, и она поежилась от смущения. – Петрос говорит, там замечательно. Он живет в деревне Киликрис и говорит, что жизнь там течет по-старому, а андарте держат оборону. Если мы возьмем наши деньги и вещи и переселимся туда, то сможем построить дом и прожить в мире до конца войны.

– Хорошая идея, – согласилась Агата, стукнув рюмкой о стол. – Надо брать судьбу в свои руки, а не позволять этим сволочам нацистам решать за нас.

– Все не так просто, любимая, – сказал Исаак, накрывая ладонью руку жены. – Так называемые «свободные» деревни регулярно подвергаются рейдам СС. На прошлой неделе они побывали в Калаврите. Подожгли дома, чтобы выкурить оттуда людей, а потом поставили мужчин к стенке и расстреляли. Женщин заставили смотреть, и после расстрела…

Он неловко покосился на Наоми и Льеке.

Но Агата не стала сдерживаться:

– Они их изнасиловали. Видишь, Наоми, об этом я и говорила – мужчины присваивают нас себе самыми жестокими способами.

– Так зачем, – тихонько сказала Сигрид, – переселяться на новое место, если они могут достать нас и там?

– Андарте нас защитят, – парировала Агата.

– Как защитили Калавриту?

– Это единичный случай.

– Но он все-таки произошел.

Две женщины скрестили взгляды, словно рапиры. Наоми искоса взглянула на Льеке, нашла руку двоюродной сестры под столом и крепко сжала.

– Возможно, ты и права, – сказала Агата Сигрид. Все удивились, но она еще не закончила. – Возможно, нам не стоит уходить в горы. Но если мы окажемся там, то сможем убежать. Покинуть Грецию.

Исаак и Николаус, потрясенные, разинули рты.

– Покинуть Грецию?

– Почему нет? Если то, что говорят люди, правда, нас все равно отсюда прогонят, так почему бы самим не выбрать направление? Мы можем уехать в Афины, в итальянскую зону. Там не преследуют евреев.

– Да, – подтвердила Сигрид.

Грецию поделили между Германией, Италией и Болгарией, и ходили слухи, что в итальянской зоне порядки не такие суровые. Солдаты не так жестоки, а их командование отказывается преследовать евреев. Конечно, это были степени зла, но все-таки на что-то можно было надеяться.

– Или в Швейцарию. – Агата развернулась к мужу и Николаусу: – У вас же там брат! И он работает на правительство. Нейтральное правительство. Если сможем добраться до него, то точно будем в безопасности.

Исаак потер ладонью подбородок.

– Пожалуй, да. Мы определенно должны ему написать. Но как мы переведем пятерых детей через горы в Швейцарию?

– Я не ребенок! – возмутилась Наоми. – И могу помочь с Зои и Элиной.

– А мы с Тоби очень сильные, – подхватила Льеке. – Можем много миль пройти пешком. Ох, но…

Она неловко покосилась на родителей.

Наоми знала, что Льеке волнуется, достаточно ли те поправились после ужасного обращения в тюрьме, чтобы выдержать такой путь.

Сигрид подошла к своим детям и каждому положила руку на плечо.

– Не бойтесь, милые мои. Мы со всем разберемся. Так или иначе, мы пойдем по пути, назначенному Господом, как поступали наши предки со времен Моисея. И, как его, Господь защитит нас.

– Но, мама…

Сигрид остановила Льеке, наклонившись и поцеловав ее.

– Подумай, дочь. Отбрось эмоции и размышляй логически. Если бы нацисты хотели нас перебить, зачем стали бы отправлять в Польшу? Гораздо проще было бы покончить с нами здесь.

Агата встрепенулась:

– Ты права, Сигрид.

Сигрид поморгала, удивленная, но потом улыбнулась:

– Спасибо, Агата.

– Ладно. Садись. Давайте выпьем еще по рюмочке, как семья, а завтра, быть может, станет понятнее, как нам поступить.

Агата потянулась обнять Сигрид, и та охотно шагнула ей навстречу. Взрослые снова расселись за столом, разговор обратился к старым добрым временам, и мир был восстановлен.

– Путь, назначенный Господом? – шепнула Наоми Льеке.

Ее сестра состроила гримасу.

– Лично я предпочитаю назначенное Господом Эгейское море, но, похоже, выбора у нас больше нет.

– Завтра станет понятнее, как нам поступить, – сказала Наоми, повторяя слова матери и пытаясь вдохнуть в них ту же, что у Агаты, уверенность.

Но решения ускользали из рук, как свежевыловленные кальмары, и она понятия не имела, по каким извилистым путям Господь их проведет в будущем.

В пять утра раздался стук в дверь – громкий, настойчивый, наводящий ужас.

– Господин Николаус Деметриу! Госпожа Сигрид Деметриу! Вам и вашим детям приказано немедленно явиться на вокзал Барона Хирша.

– Барона Хирша? – охнула Льеке, вырванная из сна.

– Немедленно? – запинаясь, переспросила Наоми.

Гестаповцы уже ворвались в квартиру, и семья Льеке спешно собиралась, пока те кричали на них, подгоняя. Зои и Элина ждали в объятиях Наоми; Агата ругалась по-польски, а Николаус пытался всех успокоить на своем идеальном немецком.

Гестаповцы и правда успокоились, но решения не отменили. Через полчаса Льеке, Тоби, тетя Сигрид и дядя Николаус стояли на пороге ресторана с чемоданами в руках, злотыми в кошельках и без всякого выбора. Под прицелами автоматов их погнали по улице к мрачному железнодорожному вокзалу, откуда поезда уходили на север.

– Что с ними будет? – спросила Наоми маму, смаргивая слезы, когда ее двоюродные брат и сестра скрылись за углом.

– Одному богу известно, – ответила Агата. – И я боюсь, что даже ему не одолеть этих ублюдков нацистов. Мы должны помолиться за них, а потом… потом мы сами уйдем.

Глава 8. Льеке

Льеке обводила глазами гетто возле вокзала Барона Хирша, не веря, что по-прежнему находится в своих любимых Салониках. Солнце вставало, цвела весна, как и вчера, но в этой глухой части города оно едва освещало узкие улочки и не согревало людей, теснившихся на них. Весь квартал обнесли прочным деревянным забором выше человеческого роста с двумя рядами колючей проволоки поверху. Мостовые были грязными от тысяч ног, топтавших утреннюю росу, со всех углов неслись жалобные стоны и крики.

Это был какой-то поток несчастья, и Льеке не хотелось присоединяться к нему. Она инстинктивно оглянулась на широкие ворота, но гестаповец-охранник пригрозил ей винтовкой.

– Я хотела бы выйти, – сказала она ему. – Я ничего плохого не сделала.

Он сморгнул, услышав ее идеальный немецкий, но рассмеялся на ее слова.

– Ничего? Ты родилась еврейкой. И не волнуйся, очень скоро ты сможешь уйти. Если будешь хорошей девочкой.

Он опять рассмеялся – будто закаркал – и ткнул ее в спину прикладом.

Тоби прижался к ней сбоку, и ради него Льеке заставила себя отойти. Охранник не последовал за ними – да ему и не надо было. Запертая за высоким забором, Льеке никуда не могла деться.

Ее мать шла рядом, тихо всхлипывая, и Льеке невыносимо было это видеть.

– Что нам делать, папа? – спросила она.

Он сглотнул, и Льеке увидела, что отец тоже с трудом держит себя в руках. Ее родители только два месяца назад вышли из тюрьмы, и пережитые страдания до сих пор их не отпускали.

– Может, поищем где-нибудь укрытие? – предложила она.

– Пожалуй.

Николаус огляделся по сторонам, но повсюду люди толпились у дверей или толкались, чтобы их впустили в и без того переполненные жилища. А в ворота валили все новые толпы.

– Давайте пройдем подальше, – сказал Николаус. – Может, там найдется что-нибудь.

Он взял Сигрид за одну руку, а Льеке – за другую. Тоби шел рядом с ней. Так, в одной сцепке, они могли пробиваться сквозь людской поток.

Впереди высилось гигантское здание госпиталя, знакомое Льеке по добровольным дежурствам во времена до оккупации. Его построили барон Хирш с женой в начале века, чтобы оказывать медицинскую помощь еврейской бедноте. Многие дома в этом районе тоже были построены знаменитым филантропом и его супругой, и очень долго окрестности кипели жизнью. Теперь же здесь царил безграничный ужас.

– Почему они так обращаются с нами, сестричка? – спросил Тоби. – Как понимать, что мы плохие уже потому, что родились?

– Тот человек просто очень злой, Тоби. Нет ничего плохого в том, чтобы родиться евреем.

– Но мы родились несчастными, – простонал мужчина рядом с ними.

Льеке вздрогнула и оттащила Тоби в сторону.

– Преследования – наша судьба, – продолжал мужчина заплетающимся языком. Льеке увидела, что он прижимает к груди бутылку узо. Мужчина протянул бутылку ей:

– Хочешь немного, красавица? Дам глотнуть, если выйдешь за меня.

– За тебя? – Льеке едва не расхохоталась во весь голос.

Мужчина наклонился к ней; его дыхание пахло анисом.

– Выходи за меня, – сказал он более внятно. – Я не хочу ехать на север один.

Он хотел схватить ее, но Льеке отпрянула, и мужчина ударился о стену.

– Значит, я для тебя недостаточно хорош? – протянул он, выпрямляясь. – Ну так я тебе докажу! У меня есть перспективы. Я сильный. И сообразительный. Я…

– …пьян, – отрезала Сигрид, преграждая ему путь. Она высоко держала голову; слезы на ее лице высохли. – Мы пойдем в ту сторону, – сказала она, отводя семью на боковую улочку. – Ни с кем больше не говорите, милые, – велела она Льеке и Тоби с заново обретенной уверенностью. – Просто идите вперед, и мы найдем, где расположиться.

Льеке мысленно взмолилась, чтобы мать оказалась права, но чем дальше они заходили в гетто, тем гуще становилась толпа. Очень скоро им пришлось пробиваться сквозь людской поток, не выпуская руки друг друга, – к такому они не были готовы.

– Сюда!

Группа женщин с детишками толкалась на крыльце дома неподалеку, и Николаус повел их туда же. Льеке огляделась. Здание было старым, полуразвалившимся. Раньше там располагалось кафе, судя по столикам и стульям, сдвинутым в стороны, запыленным и переломанным. Несколько семей жалось к стенам, но в дальнем углу было свободное местечко. Николаус провел их к нему и замер, увидев пролом в крыше, через который на единственный незанятый квадратик пола капала вода.

– Вы не могли бы подвинуться? – спросил он людей рядом.

– Куда? – рявкнул один из них. – Мы тут и так как сардины в банке.

Это была правда.

Льеке огляделась.

– Если мы передвинем сюда столы, то сможем сидеть под ними, – сказала она.

– Хорошая идея, – согласился Николаус, потирая руки.

– Или, – вставил Тоби, – если мы передвинем столы оттуда, то сможем сидеть там, где они сейчас стоят.

– Еще лучше, – воскликнула Льеке.

Вместе они стали двигать столы, но стоило им отойти, как четверка парней, только что вошедших в помещение, заняла место, которое они освободили.

– Стойте! – запротестовал Николаус. – Это наше!

– Уже нет, старик! – Один из парней вытащил нож.

Льеке вцепилась в руку отца.

Николаус обратился к остальным:

– Неужели дошло до этого? Греки бросаются на греков? И вы это допустите?

Парень фыркнул:

– Псы пожирают псов, теперь так.

Николаус выпрямил спину.

– Лично я не собираюсь становиться псом. Наслаждайтесь местом, которое вам не принадлежит. Идемте, дети.

Он провел их назад к столам, и они опять взялись за работу, расставляя их так, чтобы можно было поместиться снизу. Сигрид вытащила из сумки плед и расстелила на полу. Льеке поморщилась при виде того, как плед из тонкой шерсти в клетку ложится в грязь, но все равно была рада усесться на него. Под столом приходилось сгибаться в три погибели, но это была крыша над головой и ее семья находилась в тепле. Этого было достаточно – по крайней мере, на данный момент.

– А мы еще думали, что у Исаака и Агаты мало места, – натянуто усмехнулась Сигрид. Внезапно Льеке ощутила, как мать рядом с ней напряглась всем телом.

– Фатти! – воскликнула она, глядя на Николауса глазами, широко распахнутыми от горя. – Как сообщить ему, где мы все? Кто присмотрит за ним?

– Агата и Исаак все ему объяснят, – заверил ее Николаус. – И проследят, чтобы он был в безопасности.

– Пока их не пошлют за нами следом, – мрачно заметила Сигрид.

– Возможно, не пошлют. Нас приметили еще раньше.

– Может, и их тоже – за то, что приютили нас.

У Льеке по спине пробежал холодок при мысли о том, что связь с Хельмутом могла подвергнуть опасности ее двоюродных сестер. Ей вспомнилось лицо Наоми, когда она впервые привела немецкого солдата в дом Кристоса с бараньей ногой. Хельмут наш враг, Льеке, – сказала она тогда, и ее зеленые глаза блеснули яростью. Ирония заключалась в том, что Хельмут вовсе не был врагом, но определенно он навлек гнев врагов на них.

Льеке почувствовала, как Тоби прижался к ней, и обняла его за плечи, стараясь сохранять присутствие духа. Это было нелегко. Теперь, когда первый шок от ареста отступил, ее мозг начинал осмысливать последствия. Сначала их выселили из собственного дома, а теперь и из дома Наоми. Где они окажутся дальше?

Мимо разбитого окна прошагала группа людей, распевая песню. Льеке узнала расхожую народную мелодию, но слова были другие, и она прислушалась внимательнее. Όλοι μαζί στην Πολωνία! – пели молодые люди с принужденным весельем. «Поедем-ка все в Польшу!»

Льеке покосилась на отца, одной рукой обнимавшего мать, а другой придерживавшего нагрудный карман, где лежал кошелек. В нем – Льеке знала – были злотые, которые папа купил на днях. Если те, кто пел на улице, окажутся правы, папа принял верное решение. Да и вообще, что может быть хуже их нынешней ситуации?

* * *

Несколько часов спустя они все еще сидели под столом. Ноги Льеке затекли, но куда больше ей досаждал пустой желудок. Агата впопыхах сунула им с собой хлеба и оливок, но Сигрид хотела растянуть их на подольше.

– Мы не знаем, на сколько застряли здесь, – объяснила она, и ее голос дрогнул.

Николаус вышел «оценить обстановку» и вернулся мрачный со словами, что еды нигде нет. Лавки, обычно обслуживавшие этот квартал, распродали все свои запасы, а больше ничего через ворота не поступало – кроме непрерывного потока людей. С водой тоже были проблемы, сказал он, поэтому Льеке поставила на стол у них над головами кружку, чтобы собирать капли с крыши, и улыбнулась при виде четверки парней, которые с завистью косились теперь в их сторону. В кафе был туалет, но канализация не работала и оттуда ужасно воняло. Пошел дождь, и внутрь набилось еще больше народу в поисках укрытия.

Льеке прижимала к себе Тоби и вспоминала, как детьми они обожали под весенним дождем купаться в море. Официально купальный сезон открывался в первых числах мая, но им не хватало терпения дождаться, чтобы приступить к своему любимому развлечению. Она вспомнила, как они вылезали на террасу, дрожа от холода, и укутывались в пушистые полотенца, а мама наливала им горячий шоколад, густой и сладкий, и доставала из духовки свежие булочки. Отец дразнил их «глупенькими цыплятами», и все смеялись, потому что знали: цыплята не плавают. Казалось, это было давным-давно, хотя на самом деле с тех пор прошел всего год. Она и Тоби все еще оставались детьми, хотя больше себя ими не чувствовали.

Наступила ночь, которую им предстояло провести в кафе. Льеке спала урывками, страдая от необходимости отвоевывать каждый сантиметр пространства, чтобы перевернуться, и была едва ли не рада, когда из динамиков раздался треск, положив конец худшей ночи в ее жизни.

– Ахтунг, ахтунг, – разнесся по переполненному гетто резкий голос. – Власти рейха организовали транспорт для вашей перевозки на новую родину. Первый состав прибудет сегодня. Те, кто хочет получить заботливо предоставляемые фюрером участки земли на севере, должны подойти в здание вокзала незамедлительно. Незамедлительно!

Гетто заволновалось. Где-то снова зазвучала песня «Поедем-ка в Польшу», и люди начали шевелиться, включая ту четверку юнцов. Они быстро повскакивали с мест.

– Идем, – сказал главарь своим приспешникам. – Я в этой вонючей дыре больше не останусь.

– На север? Правда? – спросил один из них, глядя наверх, как будто загадочный север находился на небе. – А хорошая ли это идея?

– Конечно, хорошая. Самые быстрые и сильные доберутся первыми и перебьют слабаков и трусов, плетущихся в конце. Идемте!

Переступая через ноги менее уверенных насчет отъезда, которые так и сидели или лежали на полу, юнцы двинулись к дверям. Оставшиеся переглядывались; еще две группы последовали за ними.

– А мы пойдем, папа? – спросила Льеке.

Николаус огладил рукой бороду.

– Здесь оставаться все равно нельзя, – ответил он.

Это не был однозначный ответ, но Сигрид высказалась решительнее:

– Мы должны ехать. Начать с чистого листа. У нас же есть злотые, верно? Это неплохой старт.

Николаус слабо улыбнулся.

– Вчера люди покупали их по курсу куда выше, чем я получил снаружи.

– Вот видишь! Ты очень умный, муж. Но здесь мы их потратить не можем. Господи помоги, даже драхмы мы здесь не потратим. Мы в ловушке, и единственный путь для нас – на север. Так что туда мы и направимся.

– Но мама! – возразил Тоби. – Деду пришлось уехать из Австрии, потому что его там грозились убить.

– Нас отправляют не в Австрию, а в Польшу.

– Но по Би-би-си говорили, что там убивают…

– Хватит, Тоби! Не стоит верить в их ложь.

– С какой стати британцам лгать?

– С такой… с такой…

– Разве Би-би-си не всегда говорит правду? Они ведь так утверждают!

– Утверждать можно что угодно, – рявкнула Сигрид, но ясно было, что она колеблется.

Льеке больше не могла этого выносить. Ее родители всегда были такими собранными, такими уверенными. Все, чем занималась их семья, тщательно планировалось и делалось упорядоченно. Если они ехали на пикник, то в отдельной папке лежали билеты, в корзине – провизия, а в сумке – запасная одежда. Теперь у них не было провизии, почти не было одежды и уж точно не было билетов. Господи помоги, они даже не знали, как эти билеты раздобыть.

– Может, мы больше разузнаем на станции? – осторожно предложила она.

– Да! – Николаус сразу уцепился за ее предложение. – Я пойду посмотрю, что там делается.

– Я пойду с тобой, – подхватила Сигрид. – Получим информацию, тогда и решим. Льеке, карауль наше место. Тоби, сиди с Льеке. Мы постараемся вернуться как можно скорее.

– С едой? – обнадеженный, спросил Тоби.

– Если получится. Вот. – Сигрид протянула ему остатки хлеба Агаты. – Не двигайтесь с места, или следующей ночью нам негде будет спать.

Льеке не была уверена, что спала и в эту ночь, но крошечный прямоугольник пледа был сейчас их единственным домом, и она рада была остаться с Тоби, пока их родители протискивались по запруженным улицам. Правда, стоило им уйти, по гетто разнесся грохот, и шаткие здания затряслись.

– Бомба! – закричал кто-то, и Льеке прижала Тоби к себе. Но взрыва не последовало – вместо него раздался скрип тормозов, и в гетто Барона Хирша поняли, что это было.

– Поезд! Первый состав пришел! – закричал кто-то.

Тоби бросился к окну.

– Ты что-нибудь видишь? – позвала Льеке с одеяла.

– Только самый верх, над крышами, – отозвался Тоби. – Поезд длиннющий… конца не видно.

Он вернулся к ней, и они вдвоем продолжали слушать стук вагонов, подкатывавших к станции.

– Похоже, он увезет очень много народу, – заметил Тоби, когда бесконечный поезд остановился.

– Ему придется, – мрачно ответила Льеке, поскольку все гетто устремилось к станции, торопясь сбежать от притеснений, голода и страха. Им оставалось лишь молиться, чтобы родителям удалось раздобыть билеты.

Было почти темно, когда Сигрид и Николаус вернулись в кафе, но они вошли с видом триумфаторов, размахивая билетами.

– У нас есть места, – сообщил Николаус, и они, морщась, снова забились под стол. – Мы боялись, что не успеем, потому что очередь была огромная, но я обратился к одному из старших офицеров, и он был так любезен, что провел нас в самое начало. Я просил билеты в первый класс, но они сказали, что такого нет, поэтому нам придется довольствоваться вторым, но эй, хуже этого быть не может, правда?

Он постучал по столу, радуясь тому, что у них есть план – и путь отсюда.

– А еды вы не раздобыли? – спросил Тоби.

– Раздобыли! – Николаус вытащил кусок сухой колбасы, банку оливок и буханку хлеба.

Глаза Тоби загорелись.

– Откуда это у тебя?

– От твоей тети Агаты.

– Тети Агаты? – Льеке рывком села. – Вы ее видели? Она здесь? И Наоми тоже?

Ей отчаянно захотелось повидаться с храброй кузиной, которая могла быть занозой в заднице, но с ней всегда становилось веселее.

Однако Николаус покачал головой.

– Они приходили к воротам. Ваша мать была так предусмотрительна, что предложила сходить туда проверить, нет ли способа выбраться. Выбраться нельзя, но мой дорогой брат привел всю семью поискать нас, и они передали нам продукты.

– Нам едва не пришлось драться за них, не забывай, – добавила Сигрид, передернув плечами. – Как быстро с людей слетает цивилизованность!

– Псы пожирают псов, – печально заметила Льеке.

– Но псам это не досталось.

– Ты их поборол, папа? – с широко распахнутыми глазами спросил Тоби.

– Скорее, твоя тетя Агата, – признался Николаус. – Она ударила их зонтиком и закричала, что они… в общем, лучше не повторять. Но они достаточно испугались, чтобы мы успели спрятать еду. Так что давайте подкрепимся.

Льеке казалось, что она еще никогда не слышала таких сладких слов и не пробовала еды вкуснее, несмотря на возобновившийся дождь, людские стоны и стук вражеских сапог. Она спала как убитая – по крайней мере, пока паровозные свистки не прервали ее сон и вокруг опять не зашевелились.

– Aufstehen! – орали охранники. – Raus! Schnell!

Потом то же самое повторилось по-гречески – это вмешались коллаборационисты.

– Предатели, – пробормотал Николаус себе под нос. – Они еще получат свое, когда мы победим.

– Если мы будем здесь, – сказала Льеке.

Но никто в этом хаосе не услышал ее.

Сигрид подняла с пола плед, но, увидев его грязную изнанку, положила обратно.

– Уверена, в поезде и без него будет тепло. Идемте, дети, пока кто-нибудь не занял наши места.

Они побежали по затоптанным, грязным улицам; очереди на вокзале были огромные, и Льеке ощущала себя контрабандисткой, когда проходила мимо них с билетами в руке. Но когда семья, наконец, подошла ко входу на станцию, Льеке замерла как вкопанная.

Перед ними тянулась длинная череда вагонов, но не тех, в которых они обычно путешествовали. В этих вагонах не было ни коек, ни даже скамей. Они были военные – с раздвижными дверями, за которыми открывалась темная пустота. Металлическая табличка возле дверей гласила, что в вагон помещается «сорок солдат или восемь лошадей», но людей заталкивали в них сотнями.

– Нет! – воскликнула Льеке и схватила мать за руку. – Мы не можем ехать в таком, мама.

– Да уж, – согласилась Сигрид, остолбенев. Она попыталась развернуться, но поток людей подхватил их и потащил вперед. – Держитесь рядом! – закричала она, не выпуская руку Льеке.

У той едва не вывихнулось запястье – так напирала толпа, но она все-таки умудрилась схватить Тони и теперь держала его изо всех сил.

– Hinein! – кричали охранники, подталкивая людей к вагонам. – Raus!

Все случилось слишком быстро. Льеке с семьей оказались на перроне – и тут же, под ударами прикладов, их загнали внутрь вагона. Она огляделась, моргая в полутьме. Внутри не было ничего, кроме пары мешков с оливками и двух ведер: одного с водой, второго – для нужды. Льеке содрогнулась. Заброшенное кафе вдруг показалось ей роскошью.

– Я не хочу ехать! – закричала она.

Но никто не слушал. Людиы все больше теснили их вглубь, и оставалось только найти уголок, чтобы устроиться, прежде чем вагон набился до предела и охранники задвинули гигантскую дверь. Она захлопнулась с металлическим скрежетом, щелкнул замок – и они оказались заперты в темноте. Лишь узкие полосы света пробивались сквозь крошечные оконца высоко в деревянных стенах, и одна из них легла на бесполезный билет в руке Льеке.

1.Узо – греческая анисовая водка.

Бесплатный фрагмент закончился.