Читать книгу: «И днём, и ночью»

Семь пирожков о Кощее и еще один (вместо предисловия)

Кощей гулял у Лукоморья

И слушал сказочки кота.

Не тот зачин, не та концовка,

Морали же и вовсе нет.

Кощей гулял у Лукоморья

И встретил трех богатырей.

– А где же остальные тридцать?

– У них получка и запой.

Кощей гулял у Лукоморья

И в волны камешки бросал -

Ведь надо как-то развлекаться,

И чем-то вечность занимать.

Кощей гулял у Лукоморья,

Увидел Анну вдалеке.

И тут же как-то стушевался,

Создал портал и в нем исчез.

Кощей гулял у Лукоморья,

По Стрельниковой выдыхал:

Беспрекословно выполняет

Он указания врачей.

Кощей гулял у Лукоморья

Поскольку – вопиющий факт! -

Во всем обширном тридесятом

Нет больше места для гульбы.

Кощей гулял у Лукоморья,

Жевал какой-то пирожок.

А так он пирожков не любит,

Да и поэзию вообще.

Я семь куплетцев сочинила.

Простите, что не точен стиль.

Я просто не могу Кощея

Со строчной буквы написать.

С легким паром, ёпта!

Есть в тридесятом вопросы, которых лучше не касаться. Ну, например, щекотливый во всех отношениях вопрос об игле. Или педагогические способности Кощея, вырастившего, как известно, не одно поколение Василис премудрых и Василис прекрасных. Или, вот, например, строгий запрет на употребление всеми видами сказочных сущностей обычного русского мата. Вот по этому-то поводу и возмущался как-то раз довольно громко дядька Черномор, зашедший на рюмку зубровки и балык сома к Водяному.

– То есть как это так, значит! – громогласно восклицал он, косясь на крепко запертые двери в палатах Водяного и прикидывая толщину водного слоя над его дворцом. – То есть нам, которые, значит, верой правдой, да вдруг нельзя, а энтому, который только и умеет, ему, значит, можно!

Водяной дипломатично откашлялся и сказал, на всякий случай принизив голос, и всем своим видом словно приглашая Черномора поступить также:

– Так он же, вроде, не того…

– Чего не того? – неожиданным шепотом спросил обескураженный дядька.

– Ну, не сказочная сущность. Он же, вроде, самый обыкновенный Кузьмич, или Матвеич, или Дормидонтыч, уж не знаю, как его по отчеству…

– Да хоть Халдеич! Ты слышал, как он загибает? – трагически зашептал Черномор. По правде говоря, шептал он так громогласно, что девицы водяницы, водившие хоровод посреди залы, заметно колебались от распространяемых им звуковых волн.

– Загибает, значит, ему можно, – продолжал увещевать друга Водяной.

– А нам, значит, нельзя, – мрачнел Черномор и заливал горе зубровкой.

Вы, конечно, ничего не поняли из этого разговора. Еще бы! Вы ведь, в отличие от меня, не знаете, что Кощей очень уважал русскую баню, и привык ходить туда каждый четверг и субботу. А в бане всем заправлял кряжистый угрюмый банщик, тот самый Кузьмич или Халдеич. И вот этот банщик буквально ни одного предложения не мог сказать, не добавив крепкого словца. И властитель тридесятого, вообще мата крайне не уважавший и потому запретивший, банщику этому все спускал с рук. Уж больно хорошо тот хвостал веником, поддавал пару и подносил квас в запотевшей кружке. Видимо, бессмертный чародей чувствовал какую-то глубинную связь между неистощимым сквернословием Кузьмича (или Халдеича) и его отменным мастерством и боялся нарушить эту тонкую гармонию. А Черномор, что Черномор? Он прекрасно охранял границы тридесятого и не употребляя крепких слов.

Гостеприимство

Сказать, что Кощей любил жареную картошку со шкварками – это ничего не сказать.

В бывалошние времена, он велел ставить перед собой всю сковороду разом, и ел прямо ложкой (в бывалошние времена иноземной диковинки – вилок – в тридесятом и слыхом не слыхивали) шкворчащую румяную массу, щедро сдабривая ее сметаной, да с солеными огурчиками, да с копченой на ольховой стружке рыбкой, запивая брагой (в бывалошние времена Кощей еще пил брагу)… Но что говорить о временах давно прошедших!

Теперь же бессмертный маг может только облизываться, вспоминая жареную картошку и ковыряя специальной двузубой вилочкой побеги сельдерея… Впрочем, страсть свою к нехитрому кушанью он все же удовлетворяет. Хотя и довольно странным способом. Он полюбил потчевать гостей. И ладно бы бабу-ягу (хотя, пожалуй, вредная старуха ославила бы за такое угощение Кощея скупердяем) или кота Баюна (который сметану бы слизал, а на картошку чихнул три раза и сказался сытым от пуза). Нет, властелин тридесятого любил кормить картошкой шишиг, иногда заглядывавших к нему по разным надобностям.

Тощих, костлявых шишиг, которые жутко гордились своими утонченными формами и питались исключительно ивовыми почками! Да, да, тех самых шишиг, чьи андрогинные тела шествовали по всем подиумам Европы в незабываемые девяностые! Вот это вот воплощение анорексичного шика он, пользуясь тем, что слабые создания никак не могли отказать великому колдуну, набивал до отказа жирной, жареной на сале картошкой!

Шишиги тщательно жевали, давились кушаньем и улыбались искательно, а Кощей сидел напротив, придвигал то сметанку, то золотистого муксуна и самым своим бархатным голосом уговаривал съесть, ну, еще кусочек, ну, порадуйте старика, милая барышня, ну, вот этот такой румяный…

Как будто не знал, хитрый черт, что после этого ужина шишига будет две недели сидеть на болотной воде и слабительном!

Немного

о приятном

Новый год Кощей празднует во всех часовых поясах. Открывает по очереди порталы, выпивает местный напиток, закусывает местным деликатесом и перемещается дальше. "Это своего рода русская рулетка" – объяснил он мне как-то. – "Никогда не знаешь, какой бормотухи тебе дадут выпить и какой гадостью предложат закусить. Хуже всего во Франции. От элитного шампанского обычно я слишком сильно хмелею, и не могу удерживать пространственно-временной континуум. И начинает меня мотылять то в древнюю Финикию, то к динозаврам, то вообще во времена больших вулканов. Один раз попал в самый разгар танкового побоища. Со всех сторон взрывы, а тут посередке я во фраке и небесно-голубом поясе. Сраму натерпелся!" Впрочем, это повелитель тридесятого несколько кокетничает. Прекрасно он удерживает этот самый континуум в любом состоянии. Просто иногда его тянет пошалить.

Вот кто в новогоднюю ночь набирается, так это кот Баюн. Перепьется валерьянкой и рыбьим жиром, обожрется холодцом и воет самые жалостливые песни до утра. Особенно про прекрасных дев, погибших в бездонных пучинах – любит, зверюга такая, немецкий романтизм.

Рок-н-ролл

Из историй, рассказанных мною, у тебя, постоянный читатель, могло сложиться ошибочное мнение, что Кощей особо благоволит России. Может быть, даже ты решил, что Кощей и сам русский. Но это не так. Как любой маг вне категорий властелин тридесятого давно уже не то, чтобы позабыл, но абсолютно стал равнодушным к своей родине. Что касается до иных стран, то тут у бессмертного старика случаются увлечения, которым он поддается со всем пылом своего далеко не старческого сердца.

Вот в конце сороковых годов прошлого века, например, увлекся он Североамериканскими Штатами. Основательно так увлекся, и провел немало ноябрьских дождливых вечеров в клубах Бруклина, а летом так вообще пропадал в Голливуде и даже спродюсировал какое-то там кино, но исключительно, чтобы угодить одной черноглазой субретке. А вообще же увлек его рок-н-ролл. Сама идея того, что в музыке ритм может оказаться главнее мелодии прельстила Кощея до крайности, так что он принялся за совсем неподходящее для такого великого существа дело – он начал танцевать.

Находясь в превосходной физической форме, он довольно быстро превзошел всю сложную акробатику этого танца, но вот беда – партнерши подходящей найти никак не мог. Ловкие и дерзкие смуглянки, которые мастерски отплясывали в негритянских кварталах, при виде солидного пожилого, а главное – белого, мужчины совершенно терялись и уже не вскидывали так ловко свои стройные ножки и не вертели так завлекательно пышными юбками.

Пришлось Кощею обратится за помощью к бабе-яге. Та обозвала его плешивым козлом, но зелье сварила. Приняв его, маг крякнул и схватился за голову: зуд был невыносимый – сразу по всей лысине завились вылезшие бог весть откуда черные жесткие кудри. Кожа потемнела, глаза несколько выкатились, и вскоре стоял вместо всем знакомого Кощея посередь Лукоморья молодой симпатичный афроамериканец, которых тогда, конечно, афроамериканцами никто не называл. И наплясался же царь тридесятого вволю! Что же до внезапно ставшего крайне популярным среди самых широких слоев населения культа вуду, то тут он совсем ни при чем. Во всяком случае, кот Баюн, рассказавший мне эту историю, клялся собственным хвостом, что совсем, совсем-совсем ни при чем.

Ещё о вреде интернета

Кощей с утра был не в духе и решил развеяться, почитав, что пишут в интернете. Полазав с два часа по известным ему блогам баб-ёг, водяниц и шишиг и не найдя там ровно ничего успокоительного, кроме интересной профилактики насморка с помощью кровоочищающих клизм, бессмертный маг обратился к википедии. И тут помрачнел еще больше, заперся в кабинете и принялся без дела гонять наливное яблочко по блюдечку, разглядывая трущобы царства Меровингов (места мрачного и жуткого, в отличие от милого сердцу тридесятого).

Обитатели Лукоморья, глядя, как над дворцом сгущаются в буквальном смысле грозовые тучи, не сговариваясь, решили послать к Кощею утешителя. И опять же не сговариваясь, выдвинули (вернее сказать, выперли) из своих рядов кота Баюна.

– Кому ж и идти-то? У тебя и язык хорошо подвешен, и обаятельный ты, и в случае чего – сиганул в кусты, и поминай тебя, как звали, – оправдав свой выбор таковыми словами, они под лапы доставили несчастного кота во дворец, а сами притаились за воротами, делая вид, что заняты общественно полезным трудом.

Кот, как то свойственно всем котам, незаметно просочился сначала в сени, потом в горницу, а там и в кабинет. Очутившись в кабинете, он сел в уголку поближе к форточке, оценил ее размеры, успокоился на том, что туда пролезет уж точно, и сказал неестественно бодрым голосом:

– А что-то ты, батюшка, пригорюнился? Али напасть какая? Не добрался ли кто, паче чаяния, до тайного сундука, в котором обитает заяц, а в зайце утка, а в утке…

Но Кощей не дал договорить коту. Он поднял на него полный муки взгляд и разразился гомерическим хохотом.

– Не батюшка я! – отсмеявшись прогрохотал он. – Я – самый известный архетип лича! – и, не обращая внимания на вытянувшуюся морду кота, продолжил. – И яйцо – не яйцо! Филактерия это! – и вновь принялся хохотать. Не дожидаясь дальнейшего, кот ретировался в форточку.

– Наш-то никак с глузду двинулся? – резюмировала, услышав рассказ Баюна, лукоморская нечисть. – А все интернет этот! Чтоб ему ни дна, ни покрышки! Выдумают тоже – филактерия…

Разные способы употребления гарбуза

Было это не так, чтобы давно по меркам Кощея, но по сравнению с человеческой жизнью давненько. Бессмертный маг тогда путешествовал по русскому югу с целью настолько секретной, что и сейчас об этом говорить небезопасно. И вот остановился он в одной станице в хате у вдовы Настасьи. Вдова жила одна, держала себя чисто и строго, и глаза ее, опушенные длинными ресницами и осененные собольими бровями, никогда не поднимались выше дозволенного предела. Оттого, конечно, выглядела Настасья много старше своих двадцати шести лет. Жизнь как-то так распорядилась, что овдовела она рано и от брака не осталось ни приятных, ни неприятных воспоминаний, ни ребятенка.

Кощей, которого все на станице почитали за проезжего офицера и именовали "ваш бродие", поначалу не обращал на женщину никакого внимания. Кормила она сытно, убирала тщательно, постель заправляла по струночке, рубахи и портки стирала со старанием. А больше Кощею от нее ничего не надо было.

Но тут наступила та пора, когда из щедрой кубанской земли прет урожай со страшной силой, а вслед за тем начинают играть свадьбы. И, как не отнекивался хитрый маг, пришлось-таки ему посещать торжества, пить крепкую брагу и объедаться до невозможности. Правда танцевать он не танцевал, да его, по правде сказать, не очень-то и звали – что возьмешь со старика! Так вот, как-то на такой свадьбе бабы пристали к Настасье: спой да спой величальную. Та поначалу отнекивалась, прикрывая рот концом платка, а потом сдалась, встала во весь рост, да и завела старинный переливчатый напев. Тут Кощей и вздрогнул: голос Настасьи наполнил сперва горницу, затем двор, а потом и весь мир, вытеснив из сердца властелина тридесятого все заботы и думы. А певица между тем подняла глаза, и все (а в первую очередь древний маг) увидели, какие они у нее – огромные, бездонные, сияющие.

В общем, Кощей влюбился. И повел осаду по всем правилам военной тактики и стратегии: дарил Настасье шелковые платки и шали, угощал печатными пряниками, говорил сладкие речи… Да только все впустую! Не люб он был Настасье. Да и как его полюбишь, посудите сами: он и стар, и лыс, и усов у него никаких нет и не предвидится, а что до подарков и разговоров – так это баловство одно.

Между тем местные казаки уже заприметили увлечение Кощей и, посмеиваясь, говорили ему:

– Ой, смотри, ваш бродие, угостит она тебя гарбузом, и отменным! – и, глядя на недоумевающего старика, поясняли, – Это значит, ваш бродие, полный отлуп она тебе даст!

Так и случилось. Однажды, полуулыбаясь, поднесла Настасья жильцу роскошную духмяную тыкву, которые на русском юге гарбузами называют. Кощей глянул и вдруг рассмеялся:

– А запеки-ка мне этого гарбуза с кашей, да с луком, да с маслицем. Славный ужин будет. – И добавил зардевшейся казачке: – Ведь гарбуз теперь мой, а со своим гарбузом я волен делать, что пожелаю!

Творческий кризис кота Баюна

– Что-то я все больше замечаю, что старые сказки уже не веселят публику, как прежде, – пожаловался кот Баюн русалкам, которые, собственно, и составляли большую часть его аудитории. Русалки – барышни сущеглупые, хоть и прелестные – во множестве историй, рассказываемых сторожем тридесятого, запутались уже давно и, правду сказать, вообще не отличали, когда заканчивалась одна байка и начиналась другая. Но, стремясь угодить Баюну, ласково ему улыбнулись и принялись согласно кивать головами.

– Не тот стал русский фольклор, – прокричал, что есть мочи, кот бабе-яге, которая, старательно соблюдая запрет Кощея, облетала дуб зеленый стороной, – да и не русский стал не тот, – продолжал орать неугомонный сказитель.

– Похоже у меня того, творческий кризис, – наконец подытожил кот, горестно уткнувшись мордой в длинную бороду дядьки Черномора.

– А выпить пробовал? – сочувственно спросил дядька, от всех печалей потчевавший своих богатырей старкой и зубровкой.

– Разве ж тут выпьешь! – горько посетовал кот. – Кажный ведь день ходит к дубу, – последовал неопределенный кивок куда-то в сторону от Лукоморья, – проверяет репертуар, вынюхивает. Лишнего золотого у него не допросишься! – дядька Черномор поспешил уйти, пока беседа не приняла совсем уж нежелательный характер.

– А выпить это идея! – раздался бодрый голос и Баюн с ужасом увидел, что в трех метрах от него стоит одетый в изящную итальянскую дубленку (из экозамши, уважаемые защитники природы, из экозамши), джинсы Труссарди и специально сделанные на заказ у одного старого тосканского мастера казаки, – ну, конечно, – сам Кощей!

– Эй, кто там, – щелкнул меж тем пальцами повелитель тридесятого и из воздуха материализовался опрятный отрок с тележкой на колесиках. На тележке стояла запотевшая бутылка с прозрачной, как слеза, жидкостью, пара изящных стопочек, целый осетр в косую сажень длиной, пластины паюсной икры на серебряном блюде и свежайшее масло в масленке мейсенского фарфора. Прочая ерунда, вроде селедочки с луком, груздочков соленых, моченых яблок и тирольских колбасок, тушеных в томате, упоминания, естественно, не заслуживает.

Кот облегченно вздохнул: Кощей был сегодня милостив и пропустил дерзкие слова мимо ушей.

– Мне бы валерьянки, – развязно бросил он отроку и потер левой задней лапой за ухом. Потом вспомнил подходящую случаю цитату (Баюн любил в своей речи щегольнуть цитатой) и добавил: – четыреста капель валерьянки.

О памяти и забвении

Однажды кот Баюн отвлекся на болтовню с русалкой и забыл свежесочиненную сказку. Ну, забыл и забыл. Что тут такого? Любой из нас сотни раз на дню забывает сотни мелочей и вещей уж всяко поважнее, чем какая-то сказка.

Но кот жутко огорчился. Весь день, все сумерки и половину ночи он бродил кругами по златой цепи и бормотал себе под нос обрывки всевозможных эпосов, сказаний, былин и частушек, пытаясь поймать ускользнувшую от него историю. Но история не ловилась. От огорчения у кота Баюна пропал аппетит, побледнели уши и повис прежде гордо задранный хвост. Через два дня у него стала выпадать шерсть. И так симметрично стала: выпадет шелковый волосок – и тут же серебряный, выпадет с левой стороны – и тут же с правой.

Кощей обеспокоился. Здоровье поданных – предмет заботы любого хорошего государя, тем более, здоровье слуги приближенного, преданного и доверенного. Пришлось применить мощнейшее зелье воспоминания. Отведав его (три капли растворить в стакане молока, выпить залпом) Баюн громогласно чихнул, почесал задней лапой левое брыльце и сказал отрешенно:

– А сказка-то – дрянь! Совсем негодящая сказка, – и больше никому ничего не поведал.

Недоброжелатели Кощея (особенно баба-яга) немедленно распространили сплетню, что вовсе не зелье воспоминания то было, а зелье безразличия. Что на самом деле кот Баюн сочинил меткую сатиру на властелина тридесятого, а все воспоследовавшее есть результат хитроумной интриги, подведенной бессмертным магом под простодушного сказителя.

Впрочем, это, конечно же, слухи, не имеющие под собой никакого основания.

О вкусах обитателей тридесятого

Кот Баюн был преданным поклонником русской классики. А Кощей классики не любил. Кощей любил, как я уже где-то говорила, дамские любовные романы, которые искренне считал хитроумными сатирическими памфлетами. "Эк, она баб пробирает! – говаривал он, читая сто тридцать первую страницу романа "И сердце верное подскажет", – все правильно! Так их, бездельниц!" Причем страсть его была – страсть давняя. Еще в далеком шестнадцатом веке он зачитывался пышными барочными новеллами малонынеизвестных испанских и португальских авторов. До этого отдавал предпочтение слезливым "Ланселотам, озерным рыцарям" и прочей лабуде о несчастной любви. В античные времена он читал поэмы, из коих (к сожалению или к счастью, уж и не знаю) до нас не дошла ни одна. "Илиаду" же считал варварским, жестоким, полным необоснованных раздоров и убийств, сочинением.

Именно поэтому Кощей неоднократно предпринимал попытки повлиять на репертуар кота Баюна. "Что ж ты опять заладил читать Пушкина!" – говаривал он известному сказителю. "Зубы же сводит от этой "Пиковой дамы" Тьфу, старье какое! Вот тебе новый роман Екатерины Вильмонт! Ты посмотри, какой слог, какой сюжет, какая проработка характеров!" Кот презрительно фыркал, пучил глаза и воротил нос. После чего заводил уже что-то совершенно несусветное, вроде Гиляровского или Панаева.

Не знаю, удастся ли бессмертному старику в конце концов склонить его на свою сторону. Ведь они оба, и царь, и Баюн придерживаются того принципа, что о вкусах не спорят и продолжают одинаково истово один – любить классику, а другой – отвергать.

Прощай, Масленица!

А вот Масленицу Кощей не любил. Ну, представьте сами – все вокруг едят блины, семужку, осетровую уху с налимьими печенками, растопленным сливочным маслицем все это полито и прозрачной водочкой запито…А ты ковыряешься вилкой в толоконной каше, заедаешь ростками цикория и цедишь отвар брусничных листьев! Кот Баюн, опять же, смолотивший с утра трех стерлядей, и угомонивший полтора пузырька валерьяны, поет во все горло, успешно заменяя собой хор Большого театра, что-то из оперы Римского-Корсакова "Снегурочка". Опера, спору нет, прелестная, особенно если Любаву поет эта вот, чернобровая и пышногрудая, как бишь ее… Но уже сил никаких нет слышать это громовое "Широ-о-о-окая масленица!"

И самое главное, ведь не отвлечешься никак! Затеял было почту разбирать, а там сплошь открытки со стопками блинов и икрой в хрустальных масленках. Пошел прогуляться, ненароком забрел в Москву – а там кругом все те же блины, правда без икры и на незавидных пластиковых тарелочках… но они же! Сериалы Кощей не смотрит, детективы читать неохота, баба-яга куда-то с утра лыжи навострила – не перекинуться теперь словечком с вредной бабкой, не полаяться от души.

Между тем, свечерело. Крякнул Кощей, поскрябал лысину пятерней, да и крикнул мальчишку.

– Ты, это, давай, того самого…

Мальчишка не первую сотню лет служит повелителю тридесятого, знает свое дело: скрылся из глаз и через миг вернулся с серебряным подносом. На подносе графинчик перцовой, чарочка нужного размера, горка сухариков, самых лучших – аржаных, – с крупной солью, лучок перламутровый, итальянский, помидор, изъятый из самого настоящего астраханского давно прошедшего полудня, и – эх, врачи запретили, да была не была! – вяленая вобла, полная пахучей острой на вкус икрой. Ну, что ж, прощай, Масленица!

Русский мир

– А то было еще дело… – кот-Баюн вольготно раскинулся на теплом лукоморском песочке. – Залетел к нам как-то дракон заморский. Совсем без понятия, куда попал: кричит-ругается, огнем жжется, требует от Кощея на поклон к нему идти, и вести на прокорм змею поганому исключительно девственниц.

– Да ну?

– Ну, вот. Кощей, конечно, сперва мирно хотел дело покончить. Послал к нему бабу-ягу и представил дело так, что это последняя девственница на землях тридесятого. Ан вражина-то хитрый попался, нюху своему доверял больше, чем словам кощеевым. Чую, говорит, полным-полно у вас тут самолучших сочных девок.

– А оно и вправду так?

– Дык, конечно. Василис тогда по теремам человек двадцать еще оставалось, русалки вон, на ветвях сидят, все, как одна, дуры непорочные. Баба-яга, наконец… Немало их, чистых девушек еще тут обитает, царство то, все-таки, сказочное. Но мы отвлеклись. В общем, дракон-супостат ярится и грозится все тридесятое пожечь, а сокровища кощеевы похитить. Самого же Кощея… – тут Баюн понизил голос и прошептал непечатные слова, которые, памятуя о цензуре, я повторить не решусь. – Кощей и рассердился.

– И что?

– А то, – мурлыкнул хитрый черт и показал мне лапой на маленькую клетку для сверчков в китайском стиле, висящую в виде медальона на шее у одной из русалок. Приглядевшись поближе, я с трудом разглядела внутри клетки малюсенького синего (синий – цвет скорби в мире змеев) дракончика с подрезанными крыльями.

– Уменьшил! – торжествующе сказал Баюн. – Чтоб, знал свое место в нашем мире. В нашем русском мире, – добавил сказитель значительно, и я поняла, что байки на сегодня кончились.

PS Кстати, я сомневаюсь, что мир Кощея русский. Но вот Лукоморье, пожалуй, имеет к России самое непосредственное отношение.

Кадровые перестановки в тридесятом

Сегодня на обед, совершенно не предупредив, ко мне заявился кот Баюн. Он съел две свиные котлеты на косточке, выпил пол-литра простокваши и все это время хранил вызывающе таинственное молчание. Наконец, весь раздутый от простокваши и чувства собственной значимости, он выпалил:

– Черномора уволили!

– Как?

– А его совсем развезло на этой самоизоляции. Он как почал на Пасху отмечать, так до Красной Горки и отмечал. Потом, конечно, пошел трезветь. А ты ведь знаешь – наш брат, сказочный персонаж, когда трезвеет, входит в некоторый диссонанс с окружающей действительностью. – Кот взглянул на меня, прищурившись, видимо, проверяя, какой эффект на меня произвело заковыристое слово. – В общем, что-то Лукоморье ему не понравилось. Он и принялся буйствовать. Дуб, конечно, не своротил. Хотя и пытался. Море взбаламутил, так что черти из него полезли на сушу. А он их встречает, подбоченившись и лбешником своим здоровенным прямо в их хлипкие носы метит. То есть, они выпрыгивают, а он их так в полете и сшибает. Шум, визг, столпотворение. Кое-кто, конечно, не выдержал, и вышел к Лукоморью. И только он вежливо так начал:

– Прошу вас, дядюшка Черномор, быть поспокойнее и хотя бы складывать чертей в аккуратный штабель, а не метать в кучу, как попало…

Как дядька, выкатив красные от гнева глаза, заорал на него…

-На кое-кого, – едва дыша спросила я.

– ДА! – воскликнул Баюн восхищенно. – На самого на него. "Ты, – орет, – кто есть такой и откуда тутова взялся? Я, – орет, – таких, как ты, одной левой…" В общем, тут его и рассчитали подчистую. И теперь тридцатью тремя богатырями управляет золотая рыбка. Она-то, сердешная, не хотела, да разве ему отказывают?

– Кое-кому? – на всякий случай уточнила я.

Кот кивнул, после чего неопределенно повертел в воздухе роскошным хвостом и скрылся в портале, который для него (я в этом не сомневаюсь) самолично и весьма искусно навел кое-кто.

Причины дождя в Питере

– Хорошо-то как! – глядя в окно моей скромной квартиры на дождь стеной и пузырящийся асфальт, сказал кот Баюн. – А у нас, в тридесятом, ливни запрещены.

– Как запрещены? – старательно вытаращила глаза я.

– Особым указом. Тут, понимаешь, три года подряд погода была не очень. Ну, Кощей крепился-крепился, да и запретил все дожди, кроме грибных. Конечно, проблем прибавилось, – кот протянул, не глядя, лапу, сунул ее в баночку сметаны, поднёс ко рту и шумно облизал. – Крестьяне роптать начали. Тогда Кощей провел мелиорацию от реки Смородины по всем полям. Урожай спасли, но река существенно обмелела. А поскольку она была естественным рубежом на пути супостатов…

– То есть добрых молодцев? – не удержалась я.

– Ну их, то ись, – подтвердил добродушно кот. – то, значить, пришлось нанять дополнительных сторожей. Пару драконов, отряд безбашенных черных гномов, троллью семью и с десяток леших с дубинами, чтоб, значить, весь периметр покрыть. – Тут кот гордо взглянул на меня, чтобы удостовериться, что я уловила новое мудреное слово. Довольный моим неподдельным восхищением, он долакал сметану и радостно продолжил:

– Расходы из казны возросли. Тогда Кощей ввел новый подушный налог на вёдро. Вот, дескать, я тебе, народ, обеспечил ясную погоду, и ты теперь мне должон. Тут возроптали служилые люди (потому, ты ить знаешь, у нас, в тридесятом, налоги только служилые люди платят, потому что доходы прятать не могут). Кощей пригрозил их всех уволить и заменить гастарбайтерами из соседних арабских сказок. Служилые поворчали-поворчали, да и успокоились. Всем известно, никто из окрестных государей такое жалованье, как Кощей, не платит. Но, кто знает, может, у них заговор и зреет. На всякий случай Кощей нанял в личную охрану пару соловьев-разбойников. Тем, большей частью времени делать нечего, так они ходят к Лукоморью и щиплют русалок. Те, конечно, тоже возроптали. И я возроптал. Русалки – мои, и щипать их только мне можно!

Баба-яга, глядя на все это, посоветовала-было государю вернуть уже ливни, к чертовой бабушке. Но Кощей пошел на принцип. "Не нравилось, – говорит, – вам дождливое лето. Ходили ко мне, челобитные носили, дай нам, батюшка, хоть один солнечный сезон в году. Вот я дал. А вам опять не нравится! Нет уж, терпите!"

– А вы?

– А мы терпим. И вы терпите.

– Мы-то тут причем.

– А при том. Если где чего убудет, так в другом месте этого прибавится. Закон сохранения энергии, – блеснул еще раз мудреными словами кот, – слыхала?

– Так ты думаешь, – повела я глазами в сторону дождя стеной, – это все из-за него?

Кот значительно кивнул и принялся, фыркая, пить из толстостенной кружки чай с медом и молоком.

Обиженный кот

Сегодня все утро шел дождь. По дождю заявился расстроенный кот Баюн и сообщил срывающимся голосом, что Черномор, которого, как вы помните, тихо выперли на пенсию, жить мирно не захотел, а продолжил бузотерить.

Для чего подлизался к бабе-яге, повадился ходить к ней по вечерам пить наливочки и под эту марку спер зелье превращения. Зелье превращения, чтоб вам было ясно, это не такая штука, от которой можешь оборотится, кем хочешь и сбежать тем самым от надоевшей тебе сущности. Напротив, хлебнувшее этого снадобья существо перерождается в нечто, являющее собой квинтэссенцию его наиболее ярких качеств.

А так как Черномор всю жизнь только пил, командовал и вышагивал впереди тридцати трех богатырей, то обратился он в прапорщика.

– На взгляд так сказать, – грустно поведал Баюн, – конца 19-го века. В тяжелой шинели, смазных сапогах и с бравыми усами, в которые словно переместилась вся его роскошная борода. Ну, и, естественно, с фляжкой на поясе. И как-то так само получилось, что фляжка вышла неупиваемая. Пытался в таком виде богатырями управлять, но тем и прежних его выкрутасов стыдно, а тем более сейчас, когда он им и вовсе не начальник. Отказались наотрез и проводили под белы руки прочь. Ну, мной тоже особо не покомандуешь. Я при своем деле приставлен самим государем.

В общем, принялся он русалок строем водить. А какой из русалок строй? Как они будут шаг печатать, если ноги им не дадены? На шум шлепков русалочьих хвостов соблаговолил выйти Кощей. Посмотрел на всю эту порнографию и выписал Черномору командировку в ту часть тридесятого, где творятся солдатские сказки. "Там тебе, – сказал, – теперь самое место". Пенсион уменьшать, однако, не стал.

– Ну, так хорошо все кончилось, – обрадовалась я, – что ты дуешься?

Кот насупился и проворчал обиженно:

– Я не дуюсь, а поражаюсь. Вот некоторые ничего не делают, только горькую пьют и команды командуют, так и пенси-о-о-он и почет. А тут все ноги стоптал, все горло содрал… – на этих словах Баюн уронил горючую слезу прямо в плошку со сметаной, которой обильно смазывал предложенные ему оладушки. – Никакого уважения… – И спина кота затряслась то ли  от сдерживаемых рыданий, то ли от попытки проглотить последнюю, самую толстую оладью, которую он впихнул обеими лапами в пасть.

– Намерен, что ли, повышения жалованья требовать?

Кот махнул лапой и побрел в портал, ворча что-то вроде:

– Дождешься от него… Тут одни верой-правдой, а другим и фляжка и пенсион…

По убытии Баюна я привычно не досчиталась в холодильнике кольца краковской колбасы, десятка яиц и пары замороженных свиных котлет. Удивительно чисто работает, зараза! Ни в жизнь его с поличным не поймаешь!

Баюн о мировых проблемах

– А что ты думаешь, – спросил Кощей Баюна (на бессмертного старика иногда находила блажь поболтать с придворным сказителем), – что думаешь, к примеру, о глобальном потеплении?

Кот наморщил лоб, с минуту изображал напряженное раздумье, а потом браво отрапортовал:

– Мняу, вашество, потепления не чувствует! Совсем напротив, в носу свербит, и поясница ноет. – В подтверждение своих слов наглый котяра с чувством потянулся, каждой своей косточкой показывая, что такие проблемы, как нытье в пояснице, ему вовсе незнакомы.

– Ой, врешь!

– Ну, вру. Про поясницу вру. А про глобальное потепление не вру. Мы, коты, тепло завсегда хорошо чуем. Печку там, например… Или солнышко…

– Ну, ладно, – перебил Баюна великий маг, не без основания полагавший, что тот намерен затеять одно из своих длиннейших, да еще и в стихах, сказаний о Владимире Красном Солнышке.

– А вот Грета Тунберг, как о ней полагаешь?

– Бесчастное дитя!

– Несчастное? – переспросил повелитель тридесятого.

– Да нет, именно бесчастное, – без энтузиазма поправил кот (он полагал и полагал справедливо, что Кощею возражать – себе дороже). – Нет у нее настоящей судьбы, и прожить ей придется по чужой указке, и все время идти чуждой тропой. Впрочем, – кот обрадовался, что можно вывернуться и таки не возразить повелителю, – поэтому же ее можно назвать и несчастной. Ибо слышал я, что у людей почитается за великое несчастие, когда персона волей своей несвободна. Да и вообще всякие заболевания рассудка, – закончил он вдруг ни к селу, ни к городу и принялся активно вылизывать длиннющую шерсть на животе.

– А у котов что, – продолжал любопытствовать Кощей, – заболевания рассудка за несчастье не почитаются?

– Неа, – развязно отвечал Баюн. – Мы, коты, напротив, завсегда рады сойти с ума. Особенно в марте.

– Да, – резюмировал властелин тридесятого, – похоже зря я твоего мнения спрашивал. Я вот тебя слушаю, развесив уши, а ты, может, того?

– Все может быть, – ответствовал Баюн и неожиданно скосил глаза к переносице, отчего приобрел вид совершенно придурочный.

Вечер на Ивана Купалу

На купалов вечер русалки затащили кота Баюна прыгать через костер. Кот недовольно бурчал, боялся, что опалит свою роскошную шкуру, отбрыкивался задними ногами, но под конец все-таки пошел. Там три раза перекрестился почему-то левой лапой, вызвав переполох среди присутствовавшей нечисти, взял длинный разбег и с протяжным "Мяу" взмыл высоко над костром.

Трижды три раза прыгал через костер раздухарившийся кот и каждый раз прыгал выше всех. Выше боязливых веснянок, выше сучковатых леших, выше тощих кикимор и лохматых шишиг. И только кот собирался прыгнуть десятый раз, как у костра появилась баба-яга.

Была она стара, седа и сгорблена. Шла с трудом, опираясь на клюку самого нищенского вида. На правом глазу у ней было бельмо, изо рта торчал железный клык, а крючковатый нос спускался до самого подбородка. Лесная нечисть почтительно расступалась перед ней, не дожидаясь грозного ворчания охранявшего ягу огромного медведя.

Прибыв на место, яга вздохнула, сплюнула и сказала слабым голосом:

– Попробовать, нечто, и мне?

Медведь предупредительно отошел в сторону, а карга согнулась еще ниже, почти обратившись в клубок, выкинула вперед клюку, как-то вся дернулась, спружинилась и взвилась в небо с пронзительным свистом. Нечисть некоторое время ждала, что старуха вернется, потом взволновалась. Но волнениям их пришел конец, когда с другого берега реки, чуть не в четверть версты от костра, раздался тот же разбойничий посвист. Медведь неуклюжей рысью вклинился в воду и поплыл туда, где на пригорке ждала его сгорбленная старуха.

Кот Баюн почесал нос и важно сказал:

– На сем примере видим мы, что опыт в делах волшебных значит много больше, чем талант.

И нечисть глубоко задумалась над этими мудрыми словами.

Крах карьеры

– Я так понимаю, праздник удался, – сказал Кощей, созерцая батарею бутылок на полу.

– Отец родной! Благодетель наш! – взвыл Черномор, норовя облобызать изящные итальянской ручной работы ботинки.

– Я ведь тебя, щучьего сына, только давеча помиловал! – все так же мягко продолжал властелин тридесятого, – я ведь тебя почти в должности восстановил!

– Как же, как же, помним – всхлипнул морской дядька, – конечно, ИО, но мы, то ись, не в обиде. Ну, ИО, так ИО…

– Так зачем же ты напился? – совсем ласково спросил бессмертный старик. Благоразумно державшийся поодаль Баюн при звуках этого бархатного голоса задрожал всем телом и вздыбил роскошную шерсть.

– Так ить повод был! Вчерась вить день какой был! Вить нельзя ж не выпить! – Черномор поднял красные глаза на Кощея, и увидел, что тот вопросительно поднял бровь.

– Вить день отца! – несколько упавшим голосом продолжил пьяный.

– Ты-то тут причем?

– Так вить, сам смотри ж, цельных три причины. Во-первых, ты ж нам отец родной, а за тебя как не выпить?

– Ну, допустим.

– Во-вторых, вить был же и у меня папашка, как его не помянуть? Помню ж я его, – несколько неуверенно загнул второй палец на руке Черномор, – бородатый такой…

– И в-третьих? – улыбнулся Кощей. Кот Баюн бочком-бочком убрался куда подальше и принялся споро строчить на берестяной грамотке какую-то народную былину.

– Так ить, – Черномор приободрился, – Я вить кто им? Рази не дядька! – и широко повел рукой, как бы указывая на отсутствующих тридцати трех богатырей. – А рази дядька не второй отец? Так сказать, батяня. – И тут что-то окончательно переклинило в туманной голове старого алкоголика, и он затянул во всю глотку: – Комбат, батяня, батяня, комбат!..

– Да, – задумчиво сказал Кощей, – зря я в тебя поверил. Столько лет служил ты мне верой и правдой, но, видно, все…

– Профессиональное выгорание, – неожиданно трезвым голосом подтвердил Черномор.

Властелин тридесятого развернулся и принялся на ходу диктовать перу-самопису указ о выходе на пенсию с сохранением половинного жалованья, но без выходного вознаграждения.

Так закончилась карьера Черномора.

Кот Баюн о поэзии

– Я тебе вот что скажу, – учил меня кот Баюн, который немедленно после того, как карантинные меры в тридесятом ослабили и разрешили даже покидать царство (правда только по казенной надобности и только в маске и перчатках на все четыре лапы), повадился таскаться ко мне в гости и рассказывать новейшие сплетни, которых за два месяца, надо сказать, добавилось преизрядно. – Так вот что тебе скажу я: поэзия кончилась.

– Ну, это преувеличение.

– Ни-фи-га. Кончилась поэзия. Она никого больше не интересует, кроме самих поэтов. Да и поэтов, по правде говоря, интересует только своя поэзия, а на чужую они плевали. Поэзия старомодна и старообразна. Даже самые новейшие эти ваши хипхоперы и реперы пользуются все теми же принципами, которые описал еще Тредиаковский.

– Сумароков, – слабо запротестовала я.

– Вот видишь! – кот поучительно поднял лапу, обтянутую голубой перчаткой. – Даже мы уже не помним, кто их описал, а их все еще используют! Разве ж это дело?

– И что ты предлагаешь?

– Предлагаю коренным образом все поменять. Рифму – долой! Ритм – долой! Ассонансы эти ваши и аллитерации – к чертовой бабушке!

– Так это ж проза получится…

– Проза? – кот почесал задней лапой за ухом, как он всегда делает, когда попадает в затруднительное положение. – А вот и нет! Смысел-то у нее какой будет?

– Какой?

– Непрозаический смысел! Поэтический смысел!

– Тогда это будет верлибр.

Кот задумался. Потом тяжело вздохнул, оттянул нижний край маски, поднес к морде плошку с раствором валерианы лечебной… Несколько раз мелькнул быстрый розовый язык, и кот продолжил, как ни в чем ни бывало:

– Вот я и говорю: поэзия кончилась.

Я посмотрела на плошку: валерианки еще оставалось предостаточно, жареной в сметане печенки тоже. Кот никуда уходить не собирался и было понятно, что воистину в нашем мире поэзию ожидает печальная судьба.

Давно утраченный секрет

– Ты кто такой? Грек, что ли? – маленький бритый мальчик с удивлением разглядывал Кощея. Ну, допустим, Кощей, стоявший посреди ровной асфальтовой площадки под жарким африканским солнцем в богатой лисьей шубе, сафьяновых сапогах и малиновой шапке, отороченной баргузинским соболем, являл собой странное зрелище.

Но не менее странное зрелище являл и сам мальчик, одетый только в набедренную повязку и странный грубо сделанный амулет, висевший на его шее (я хотела добавить – на оленьей жиле, но, правду говоря, я не очень-то представляю, как она выглядит, эта оленья жила).

– Можешь называть меня Константином свет Максимовичем, – любезно представился властелин тридесятого, не любивший выдавать свое истинное имя первому встречному.

– А ты можешь называть меня Анум, – кивнул мальчик, и не очень вежливо спросил: – А ты что здесь делаешь, – тут он на минуту задумался, – Ичем?

– Это надо спросить у тебя. – маг кивнул на причудливую фигуру, начерченную мелом на асфальте. – Ведь это, как я понимаю, ты начертал?

Мальчик кивнул.

– Сам догадался или подсказал кто?

– Сам, конечно.

– Сметливый отрок.

– Да я уже правила деления выучил, – загордился Анум.

Кощей поднял левую бровь.

– Ну, почти выучил, – смутился мальчик.

– Какой же это год и век какой? – подумал между тем бессмертный старик, вызванный в самый Древний Египет силой начертанного тайного символа, который, как он думал, был давным-давно утерян. Потом аккуратно приблизился к нарисованному удивительно ровно яйцу и кончиком сапога стер иглистую линию, рассекавшую его пополам.

Потом облегченно вздохнул и спросил почти ласково:

– Ну, проси, чего хочешь.

– Прям чего хочу?

– Угу.

– Полный горшок шумерского меда с пшеничными зернами! – выпалил Анум. А потом, сознавая, что поторопился, добавил: – И чтоб отца выбрали главным храмовым зодчим.

– Эк хватил! А если я скажу, что сразу две такие сложные вещи я предоставить тебе не могу? – засмеялся Кощей. – Впрочем, вру, могу, конечно.

И тут же перед Анумом появился огромный благоухающий свежим медом сосуд.

И отца Анума в тот же вечер назначили главным храмовым зодчим (предыдущего как-то скоропостижно хватил удар, а фараон был необыкновенно тороплив и даже нарушил несколько предписаний, про которые почему-то никто не вспомнил).

Ну, а Кощей уж позаботился, чтобы тайный символ был навсегда утерян. Поэтому и секрет асфальта был разгадан в современном нам мире, и дети мелом по-прежнему чертят странные фигуры, но ту самую уже не начертают никогда.

Стрессоустойчивость

Чего кот Баюн никогда не писал в своем резюме, так это про стрессоустойчивость. По правде сказать, он вообще ничего не писал в своем резюме, поскольку такового не имел. Как говорил сказочный кот, сам факт его безукоризненной службы Кощею в течение мня-мня-мняу (тут я не расслышала, возможно, 333) лет доказывал выдающиеся и непревзойденные свойства кота и его способность выстоять и выдюжить на любой работе в любых условиях.

Что же касается до стрессоустойчивости, то тут, несомненно, кот был на высоте. Он пережил массу приключений, был заколдован бабой-ягой (неоднократно), опален драконами (неоднократно), приговорен к смертной казни и помилован лично Кощеем (неоднократно), уличен в растрате (кажется, тут только единожды) и лишен жалованья, а также награжден десятками званий, орденов и даже личной бриллиантовой звездой, которую по праздникам гордо носил на голубой ленте, а в остальное время прятал невесть где.

Выживаемостью своей он был обязан своему тяжкому детству. Я же вам рассказывала уже, что в молодости Баюн был обычным портовым котенком в городе Астрахани, где только и делал, что шарахался от различных механизмов и тяжелых сапог, а питался исключительно объедками с местной помойки.

"Ростом я тогда был вот такусенький, – говаривал кот, на полвершка поднимая лапу от земли. – Шкура у меня была драная, уши в клещах, весь блохастый, тощий… – тут кота передергивало от мрачных воспоминаний, и легкая волна дрожи пробегала по его роскошной, наполовину шелковой, наполовину серебряной шерсти. – Если б не благодетель, – последние слова Баюн произносил громким голосом, особенно выразительно, со слезой в голосе, – так бы и пропал.

Так что теперь меня ничем не напугаешь и с панталыку не собьешь. Теперь я не просто так. Теперь я на службе, при цепи приставленный, – и небывалое самодовольство расплывалось по хитрой морде кота.

И тут кот был прав. Прошел он и огонь, и воду, пройдет, как-нибудь, и медные трубы. А ежели вам понадобится охранник царства высшей категории, или там сказочник-песнопевец, или просто милый дружок – обращайтесь. Кто знает, может вам и удастся его сманить. Хотя, нет. Вряд ли вы сможете предложить ему жалованье и социальные гарантии хоть несколько приближающиеся к тем, которые предоставляет Кощей.

Одна из многих причин

В старые времена Кощей иногда погружался в мечтания. И то были такие нежные, такие воздушные, такие воистину голубые мечтания, что я бы даже назвала их девичьими. А что нужно тому, кто так мечтает? Правильно, поделиться ими. И не с каким-нибудь мужланом, вроде дядьки Черномора, не с сущеглупыми русалками, не с подлой бабой-ягой, и уж тем более, не с котом Баюном, который выслушает со вниманием, а потом превратит все в пошлейшую балладу о какой-нибудь немецкой Леноре… Хотелось поделиться с родственной душой. С такой душой, которую тоже томят эти неясные желания и волнуют эти робкие надежды.

Короче говоря, с девицею не старше осьмнадцати лет отроду. А что делать, если таковых в тридесятом нет и не предвидится? Приходилось воровать. Девицы сначала пугались, потом смущались, а потом и разговаривать начинали. Проведешь с такой пару невиннейших вечеров в месяц, и словно примешь теплый ласковый душ. Так хорошо на сердце становится, прям разлюли-малина! Ну потом, естественно, приходилось искать похищенной подходящего жениха. Потому что не таков был великий маг, чтобы рушить репутацию девушки и брать лишний грех на себя (а грехов и так хватало).

А вот почему он их называл исключительно Василисами, тому есть совсем простое объяснение. Это был ловкий маркетинговый ход, который за давностию лет теперь никому не понятен. Дело в том, что Василиса – значит царица. Какой же добрый молодец откажется жениться на царице? Ясное дело, нет таких дураков в сказочных государствах…

Вот вам одна из причин, по которым бессмертный старик воровал красавиц. Отмечу особо – одна из многих причин.

1001 доказательство злодейства Кощея

– Мерзость какая! -сказал Кощей, когда впервые попробовал обезжиренное молоко. – Может, тебе сгодится? – спросил он вертевшегося, как всегда, рядом кота Баюна и поставил перед ним миску, полную белой жидкости. Кот принюхался и заявил:

– Известкой пахнет, – после чего обиженно фыркнул и удалился, посверкивая своей чудесной шерстью.

Повелитель тридесятого велел вылить молоко в бадью с отходами с царского стола и сварить из всего этого ботвинью для царских свиней. Через пару часов ему доложили, что привередливые свинки от ботвиньи отказались и даже прохрюкали что-то неприятное, тычась обиженно пятачками в передник свинарке.

В результате ботвинья оказалась в помойной яме.

С тех пор Кощей закупал молоко у одного швейцарского фермера, фамилии которого я вам не скажу, а то и вам захочется. Кстати, масло сливочное исключительной нежности он закупал у того же фермера, а вот творог и сметану ему делала расторопная баба-кухарка.

Впрочем, кое-чем бессмертный старик отоваривался в обычном продуктовом магазине, который находился на проспекте Обуховской Обороны неподалеку от рынка. Этим кое-чем был кефир в стеклянной бутылке с фиолетовой фольговой крышечкой, потрясающий, крышесносящий кефир, который надо было аккуратно встряхнуть, прежде чем наливать в стакан, а не то он не лился густой струей, а выпадал огромными хлопьями, делая аппетитнейший шмяк. В том же магазине как-то на пробу купил Кощей обычный глазированный сырок в простой бумажке, стоивший какие-то жалкие 15 копеек, и обомлел. Такого лакомства не едал он даже при дворе турецкого владыки Сулеймана Великолепного, славного своими лукумами и козинаками, а также особым, вареным в сахаре тройной очистки вареньем из лепестков белой розы.

Правда, была одна закавыка. Каждый раз возвращаться за этими кефиром и сырками приходилось в один и тот же день – в 17 сентября 1959 года. Именно в этих сырках привередливый маг нашел удивительную редкую гармонию между сочной нежной сладко-кислой сущностью творога и плотной, но податливой с настоящей шоколадной горчинкой глазурью.

Ну, скажите, не злодей ли он после этого? В то время, как мы едим и пьем черт знает что, он наслаждается самыми вкусными, совершенно недоступными для нас яствами. И ладно бы, белужью икру он глотал ложками, так нет же – кефир и глазурованный сырок, казалось бы, совсем простые, а вот поди ж ты… Лично мне – обидно.

Кем нарядится Кощей?

Сегодня утром Кощей встал бодрый, веселый и смелый. Заглянул сначала в солнечный, потом в лунный календарь, и на лице его засияла улыбка. Он щелкнул пальцами и тут же перед ним предстал расторопный кот Баюн, с самым подобострастным выражением на морде.

– А что, – сказал раздумчиво Кощей, – правду ли говорят, что в заморской стране Америке сегодня праздник с переодеваниями, сластями и прочими кунштюками?

Кот утвердительно мявкнул.

– А что, если нам подготовиться и нарядиться в кого-нибудь именитого, да и заявиться к ним на ночь глядя? Тем более, что ночь-то у них еще когда наступит – времени предостаточно.

Кот про себя подумал, что у правителя тридесятого опять ветер в голове гуляет, но виду не подал и снова утвердительно мявкнул.

– Что предложишь? – перешел сразу к делу бессмертный старик.

– Ну самое очевидное, вашество. – бойко отрапортовал кот. – Воланд и кот Бегемот.

– Не выйдет. – Кот изумленно поднял бровь. – По трем причинам не выйдет. Во-первых, у Воланда, как известно половина зубов платиновые, а половина – золотые. Не стану же я жертвовать собственными челюстями? – кот мигнул, – во-вторых, коту Бегемоту полагаются примус и браунинг. Настоящих, боюсь, в кладовых не найдем. А фальшивые как-то неприлично. – кот пожал плечами. – А, в-третьих, и в самых главных – на Хэллоуин полагается одеваться в сказочных чудищ. А Воланд и Бегемот вполне себе реальные персоны, как тебе известно. – Ничего такого Баюну известно не было, но он скорчил многозначительную морду.

– А вот если, – маг задумался, – А если в Штирлица и пастора Шлагга?

– На лыжи не встану, – решительно заявил кот.

– Даже если я попрошу?

Кот фыркнул и заявил:

– К тому же сейчас в Америках этих снег только на Аляске. А там разве кто знает про Штирлица? Если только эмигрант какой, да и тот не признается из ложного космополитизма.

– Нда… – хмыкнул Кощей, – пожалуй, ты прав. А если в Гермиону и ее кота, этого, как его, Живоглота?

– Не пристало властелину тридесятого наряжаться в девочку.

– Ну, я бы перекинулся, – неопределенно повращал рукой в воздухе чародей.

– Уважение потеряете. Баба-яга, как узнает, засмеет.

– Вполне возможно, – и бессмертный старик задумался.

Думали они с Баюном (с перерывом на обед и полдник) аж до самого заката. Но таки придумали костюм, который устроил обоих. Кощея было решено нарядить в черный с красным подкладом плащ, натянуть ему черный парик, магическим образом навострить клыки и выбелить кожу – ну, чем не Дракула? Кота же решили оставить дома, а вместо него срочно вызвали серого волка, нацепили на него рваную рубашку, и вышел оборотень, хоть куда. Баюну же обещали привезти гостинец, да, правду сказать, никуда он особо и не рвался.

Баба же Яга, конечно, проведала про все это еще до того, как повелитель тридесятого пустился в авантюру, и тут же пустила сплетню, что вовсе не развлечься он собрался, а просто инкогнито пробирается в Штаты, чтобы тайно повлиять на результаты выборов. Вот тоже выдумала, карга старая!

Важнейшее из искусств

Как я уже писала ранее, был в жизни кота Баюна период, когда он решил (по одному ему известным причинам) пиарить Кощея всеми доступными способами. И, поскольку он всегда был склонен к театральным эффектам, конечно же, обратился к драматургам и стал пропихивать различные постановки в многочисленные театры. Но крайне огорчало сказителя то, что на сцене правитель тридесятого представал каким-то третьеразрядным злодеем, нужным только для того, чтобы похитить Василису, а потом быть сраженным храбрым Иваном-крестьянским сыном (времена были постреволюционные и царевичей режиссеры не жаловали). Кроме того, скудость театрального костюма, обычно представлявшего собой черное трико, разрисованное белыми костями, не соответствовала высоким запросам кота Баюна к искусству.

И решился кот штурмовать кино. Долго ли, коротко ли, неизвестно какими путями, но добрался он до одного из самых известных сказочников земли советской. Улещивал его и так, и сяк, нарассказал ему массу народных сказок, пообещал явить бессмертного старика, так сказать, во плоти, и уговорил! Так и появился известный и устрашающий Кащей Бессмертный (букву в имени заменили в угоду тогдашней грамматике) из одноименного фильма.

Но – скажет мне внимательный читатель и зритель – ежели Александр Артурович Роу действительно видел великого колдуна, то не мог же он не заметить его удивительной стати и ловкости, соразмерности во всех движениях и вообще выдающейся спортивной подготовки? Между тем в его фильме злодей весь деревянный, ходит на негнущихся ногах и, кажется, даже скрипит, как ржавые дверные петли, при каждом движении!

А дело вот в чем. Естественно, Баюн своему хозяину ничего не сказал, а просто подкараулил Кощея в удачный момент и показал через волшебное стекло (есть такое, напоминает телевизор, служит для передачи изображения из сказочной реальности в реальность нашу) именитому режиссеру. Но пришелся этот удачный момент на момент, самому Кощею не очень-то приятный: как раз после длительного перерыва, вызванного чрезвычайной занятостью государственными делами, повелитель тридесятого вернулся к комплексу упражнений на растяжку, и малость переусердствовал. То есть до того переусердствовал, что каждая мышца в его ногах, руках и туловище болела так, что он ни согнуть ее, ни разогнуть, ни даже просто спуститься с горочки не мог, а еле тащился, с трудом сдерживая стоны. Так что Роу увидел прототип своего будущего героя в весьма плачевном состоянии и по легкомыслию, присущему работникам киноиндустрии, решил, что так оно и пристало бессмертному старику. Что касается черт лица, то тут он просто заявил, что главный злодей русских сказок не может иметь такого вызывающего симпатии выражения и в особенности, таких понимающих глаз, лучащихся доброй усмешкой. Так что рожу своему Кощею вообразил и воплотил преотвратительную.

Впрочем, фильм удался к большому удовольствию кота Баюна, которому больше всего нравилось, когда заглавный герой в латах и шишаке скакал на вороном коне. В этот момент он испытывал трепет, сознавая, что приложил лапу к выдающемуся произведению искусства.

А что обо всем этом думал сам Кощей, я не знаю.

Странное прозвище

А вы вообще знаете, почему в тридесятом царстве кота зовут именно Баюном? Странное какое-то имя, согласитесь. Нет, чтобы назвать его Тишкой или Барсиком, или Василием. Нет, надо же было Кощею выпендриться!

Сам кот имеет на свое имя две противоположные точки зрения. Иногда он рассказывает такую старину, что, дескать, охранял некогда пределы Кощеева царства грозный гигантский зверь, чем-то смахивающий на кота. Всех пришедших с недобрыми намерениями он усыплял таинственной колдовской песней, то есть, убаюкивал. Ну, а убаюкав, рвал на части своими кинжальной длины ногтями и сжирал. Слово "сжирал" волшебный кот произносит с удовольствием, словно бы отведав самолучшей куриной печенки, и даже иногда облизывается в восхищении. Вот, значит, продолжает он, облизнувшись, от всего от этого и получил он прозвище "Баюн". Но как-то так случилось, что пути этого гигантского зверя и пути Кощея разошлись навсегда, и где теперь искать его следы, не знает никто. "А мне прозванье в наследство досталось". После этого Баюн (не тот, прежний, а нынешний), обязательно достанет из схрона здоровенную лупу и подведет вас к дубу, чтобы вы могли самолично убедиться, что кора все еще хранит следы чудовищных когтей. Впрочем, я, сколько ни искала, ничего такого обнаружить на дубу не смогла, хотя и кивала вежливо в ответ.

Другой раз Баюна заносит в какие-то филологические бездны и начинает он доверительно шептать на ушко доверчивому собеседнику, что этот псевдоним (тут кот приосанивается, как всегда, когда вворачивает в свою речь диковинное слово) он придумал себе сам. А происходит он от старинного русского слова "баять", то есть, понимаешь, сказки сказывать. И поскольку он лучше всех в тридесятом, а, кто знает, может, и лучше всех в мире сказывает сказки, то и назвался он Баюном.

Мне хранитель Лукоморья рассказывал обе истории, и каждая из них, что и сказать, выглядит убедительной. Впрочем на третий раз, когда какая-то русалка со смехом спросила, а не происходит ли его имя от слова "баяться" (русалки они неграмотные существа, нечисть, что с них возьмешь?), потому что храбростью, по правде сказать, кот не отличается, Баюн в ответ на инсинуации приосанился и заявил, что это гордое имя дал ему сам Кощей, и если кто хочет узнать его происхождение, то пусть и обращается к властелину тридесятого. Русалка, естественно, фыркнула и скрылась в ветвях. А кот, как ни в чем ни бывало, пошел гулять по цепи, напевая звучным голосом арию варяжского гостя.

Пыль топота котов

Баба-яга, нарушив указ самого Кощея, поминутно оглядываясь и сплевывая через левое плечо, прокралась в Лукоморье к самому зеленому дубу, и теперь, сделав молящие глаза, сулила коту Баюну всяческие блага и преференции.

-Тебе же, голубчик ты мой, – елейным голоском пела старуха, – ничего и делать не надо! Ты только лапочками своими сахарными потопай, да и все…

Кот, чуя подвох, поджал лапы под себя и для верности обвил их роскошным хвостом.

– Ну, чего тебе стоит, – канючила Яга, – вот  так, вот так, – показала она, пару раз чуть слышно (чтоб лихоимец проклятый, тьфу, отец родной, не услышал) ударила ногой оземь.

Кот подозрительно сощурил глаза:

– Потопай, говоришь? А зачем тебе надо, чтоб я топал?

– Эх! – шепотом воскликнула старуха, – так и быть, откроюсь! Раздобыла я древний рецепт зелья, чтобы, значит, снова молодой стать. И все в этом зелье ингредиенты редкие да дорогущие, ну, да я не проста, всё добыла, кроме одного.

Кот навострил уши.

– Значится, – чувствовалось, что старая колдунья с трудом выпихивает из себя страшную тайну. – Значится, требуется еще пыль топота котов. Чтобы, значится одновременно двести девяносто шесть котов левой передней лапкой топнули, и вот, что в воздух поднимется, то и собрать надо.

– А я тут причем? – сурово спросил Баюн. – я, вроде, один.

– Так ведь, голубчик ты мой, где ж я столько котов возьму да еще всех их враз топнуть заставлю! А только там, в рецепте этом, сказано, что всех их может заменить один волшебный кот, такой, половина шерстинок у которого шелковая, а половина – серебряная. Понял теперь?

– Теперь понял, – грустно вымолвил сказитель.

– Ну, так топнешь?

– Нет, не топну.

– А почто ж? – жалобно взвыла Яга.

– Я тут приставлен порядок блюсти.

– Ну?

– А порядок у нас, в тридесятом, какой? – старуха начала что-то подозревать и сникла. – Порядок у нас такой, что, коли ты баба Яга, так должна ты быть в морщинах, с носом крючком и костяной ногой. А также в ступе и с помелом. А ты мне что предлагаешь? – кот возвысил голос, – порядок нарушить? Чтоб вместо яги у нас была девица, да еще, может быть, и красавица? – Яга втянула голову в плечи, а кот уже гремел на все Лукоморье, – А красавица у нас кто? Василиса! – гордо заключил Баюн и посмотрел честными глазами прямо в сторону кощеева дворца.

– Да, – кивнула колдунья, – красавица у нас Василиса. Значит ты того, не топнешь, не уважишь бабушку?

Кот фыркнул и отвернулся.

– Эх! – махнула рукой Яга и тихой семенящей походкой направилась к границам тридесятого, где в овражке была ею припрятана запретная в пределах Лукоморья ступа. Смутно теплилась в ней еще надежда, найти-таки двести девяносто шесть послушных котов, но, судя потому, что она до сих пор шастает по сказочному царству на костяной ноге, ей так ничего и не удалось.

Ивовые заводи

Иногда я сама не знаю – правда ли то, что я рассказываю вам о Кощее, или наводящая морок полуправда, или вообще все эти байки – всего лишь выдумки распоясавшегося кота Баюна, а никакого бессмертного старца и вовсе нет, и правит тридесятым какой-то вполне себе заурядный царек с нескромным именем Порфирий?

Впрочем, не все мои истории имеют источником неутомимого лукоморского сказителя. Вот эта, например, повесть была поведана мне одним старым даосом на плетеной циновке у подножия древней горы, поросшей целебными травами.

Когда-то давно, когда Китай еще не был един, а Кощей еще не был магом вне категорий, случилось ему забрести в своих странствиях в древнее княжество Лу. Послал же его туда великий мудрец Кун цзы, к которому молодой тогда еще и горячий странник пристал с вопросами о тех многочисленных умениях и навыках, которыми должен обладать истинно гуманный государь. Китайский умник некоторое время благосклонно выслушивал чужеземца и делился с ним тайнами Пятикнижия, но вскоре наскучил его манерами, скорее присущими простолюдину, нежели человеку благородному, и решил избавиться от него довольно коварным способом.

И вот однажды вечером позвал он Кощея на плошку риса и чашку чая и важно сказал:

– Полюбился ты мне, о пытливый иноземец, и поэтому я раскрою тебе самую важную тайну. Если хочешь ты найти источник истинной мудрости, ступай на мою родину, в княжество Лу, найди в его столице заведение, которое всем известно под названием "Ивовые заводи", отыщи там деву с глазами, подобными горным озерам. И когда заглянешь ты в ее глаза, откроется тебе суть вещей. – "Так что не будешь ты больше приставать ко мне с глупыми вопросами" – добавил про себя хитрый Кун цзы и с поклонами проводил торопившегося Кощея за порог.

Кощей же так спешил, что действительно вышел в путь на ночь, не озаботившись ни пропитанием, ни пристанищем, ни даже картой. Ну, да ему не впервой! Спустя некоторое время достиг он столицы княжества Лу и обнаружил, что заведение "Ивовые заводи" пользуется большой популярностью, ибо это самый большой и самый пышный публичный дом, полный стройных дев, искусных певичек и танцовщиц и смазливых юнцов.

Будущий повелитель тридесятого огорчился было, но, решив, что великий мудрец не мог над ним так жестоко пошутить, смело вошел в расписанное цветами и бабочками помещение и там обратился к чудовищно толстой и ужасно (на наш нынешний вкус) набеленной и нарумяненной хозяйке с речью, полной лестных и цветистых выражений, воспроизвести которые у меня нет ни времени, ни охоты. Поняв, чего он хочет, хозяйка улыбнулась, отвела Кощей в небольшую комнату, застланную голубым атласом, и велела ждать. И тот ждал, ждал, ждал-ждал, пока не уснул. А во сне ему явилась невероятной красоты дева, чьи глаза были ясны и прозрачны, точно воды горного озера в ясную погоду. Дева щелкнула перстами, каждый из которых был украшен ногтем удивительной длины, окрашенным в цвета нефрита и яшмы, и тотчас в голове Кощея прояснело.

Он проснулся, встал, расплатился с хозяйкой (или хозяином – вот досада!) заведения, покинул пышное заведение "Ивовые заводи", княжество Лу, да и Китай тоже покинул. И более туда не возвращался никогда, по крайней мере, в своем настоящем облике.

"Так какую же истину обрел молодой маг?" – нетерпеливо спросила я даоса, который, как мне показалось, оборвал историю, не рассказав самого важного.

– Не ищи мудрости у дев, обитающих в ивовых заводях, – улыбнувшись, ответил мне отшельник, и мне осталось только уйти по примеру Кощея, не оборачиваясь.

Застали врасплох

Кот Баюн, очевидно от отчаяния, засунул книгу в пасть и попытался пережевать. И ему это почти удалось! Книжка была небольшого размера, в мягкой обложке, украшенной – насколько мог разглядеть Кощей – изображением изящной блондинки в красном платье, крупным профилем мужчины с волевым подбородком и чрезвычайно черным, чрезвычайно блестящим пистолетом, из дула которого вился дымок, оканчивающийся завлекательным названием:

– "Следы в лабиринте", – прочитал властелин тридесятого, прищурившись. – Автор – Анна Анфимова. – Острый ум великого мага враз построил короткую дедукцию и в морду растерянного Баюна осуждающе уставился острый указательный палец. – Дамский детектив!

– Мняу, – сознался кот и сплюнул злополучную книжку на золотой песок Лукоморья.

– Ты ж всегда только классику! – от волнения Кощей не мог разговаривать полными предложениями.

– Мняу, – кивнул уличенный сказитель, предпочитая, по-видимому, не говорить на человечьем языке. (Он справедливо полагал, что на бессловесную животину Кощей ругаться сочтет ниже своего достоинства).

– Интересный хотя бы? – Кощей щелкнул пальцами и книжонка, магическим образом восстановленная и обсохшая от котовых слюней, оказалась висящей в воздухе на отдалении метра от носа бессмертного старика. Кощей был дальнозорким и сознательно не лечился, считая такую особенность пикантной деталью, а не недугом, поэтому без труда прочитал пару глав, что заняло у него меньше минуты.

– Мда… Читал бы ты лучше Флобера, что ли. Или хотя бы Стивена, этого, Кинга. Ладно, – книжица стремительно влетела прямо в правую переднюю лапу Баюна. – дочитывай, если нравится.

Кот обиженно хрюкнул: книжица ему не нравилась, но он решил ознакомиться с тем, что нынче читают на Руси.

– Фанфики сейчас читают на Руси, – неожиданно ответил на его мысли Кощей. – И желательно с эротическим подтекстом. Иногда, – тут маг сделал заковыристый жест и в воздухе засияла ненароком сплетенная руна, – надо признать, довольно забавное чтиво. – с этими словами повелитель исчез.

Баюн недоверчиво посмотрел на руну. Потом с независимым видом подошел к ней и принюхался. Пахло электричеством, яблоками и кожей. Кот чихнул, а руна, едва ее коснулась слюна, вылетевшая из пасти, тотчас обратилась в небольшой изящный смартфон.

– И бросай ты уже эти несовременные и неэкологичные методы! – раздался откуда-то (но не так, чтобы издалека) насмешливый голос властелина тридесятого.

О разнице между водяницами и русалками

Кот Баюн откашлялся и начал:

– Тут некоторые думают, – он бросил многозначительный взгляд на меня, – что водяницы – те же русалки. Мол, тоже живут в воде, заманивают мужчин и топят, призывно хихикают при луне и расчесывают волосы частым гребнем. – Кот замолчал, и легкая улыбка на его наглой морде сменилась презрительной и скептической гримасой. – А вот и нет! – прогрохотал он, и голуби за окном недоуменно переглянулись, но с балкона не слетели.

– Русалка, – она кто?

– Кто?

– Она девка! А водяница, напротив, кто?

Я подняла бровь.

– Баба! – победоносно заключил Баюн. – С девкой приятно прогуляться, поприжиматься, не заходя далеко, на гитарке побренчать, ну и на этом все. А баба же – совсем другое дело…

– Да, – мне показалось, я поняла мысль кота. – Баба и борщ тебе сварит, и портки постирает…

Кот возмущенно фыркнул.

– Скажешь тоже, борщ… Баба – это истинный источник вдохновения. Баба, если хочешь знать, она даже Кощею нужна.

– Так ему и девки нужны, – не согласилась я. – На кой иначе он завел себе столько Василис.

– Ну, допустим, тут был нечто вроде коллекции, – мимоходом ошарашил меня кот и продолжил. – А баба – она ведь сродни хтоническим силам. Она – связь между миром потусторонним и миром реальным, а на самой грани этого мира, можно сказать, в самой тайной складочке и приютилось тридесятое царство.

Я вспомнила похабную шутку Гамлета и засмеялась, а потом вдруг поняла, что ничего смешного тут нет.

– То есть, ты хочешь сказать, что источники волшебства проистекают…

– Вот именно! Оттуда и проистекают. – Баюн еще раз фыркнул и гордо прошелся по кухне, на которой его стараниями не осталось ни крошки еды и ни капли сливочек.

– То есть Кощей, – прошептала я, – ворует у женщин их хм… хтоническую силу?

Кот кивнул.

– А водяницы тут причем?

– А так, просто к слову пришлись. Ходят тут, понимаешь, хороводом, водянчат нянчат и с водяного алименты тянут. Вот и вся их бабская сущность, – и кот решительно направился к порталу, висевшему между плитой и раковиной.

Зная лукоморского сказителя, я скажу вам, бабоньки: вы особо не задирайте носы. Он ведь соврет – недорого возьмет. Тем более, если дело касается Кощея.

Волос долог

Когда Василисе премудрой попадала, простите за резкое слово, вожжа под хвост, остановить ее никто не мог. Не милые детушки, хоть их и любила мать со всей своей волшебной силой, ни милый друг – супруг Иван-царевич, ни даже давешний советчик и воспитатель Кощей Бессмертный. И если дело не слаживалось, так, как было любо василисушкиной душе, долго еще в тридевятом царстве все ходили смурные и ждали всяческих напастей, штрафов, а то даже и плетей совершенно безвинно.

Вот и сегодня случилось ТАКОЕ!.. А виновата в этом я, вернее, кот Баюн. Заглянул он ко мне на днях, оглядел мою свежую стрижку и принялся ее хаять. И лохматая она, и несуразная, и вообще какая-то не такая. Ну, я, конечно, не стерпела и выложила перед лукоморским сказителем кучу модных сайтов, на которых со всей убедительностью доказывалось, что современная стрижка – рваный боб – подчеркивает красоту глаз, длину шеи, изящные очертания подбородка и изысканную линию затылка и плечей. В общем, кота я, на свою голову, убедила.

А кот, заявившись на следующий день в гости к Василисе, тут же ей все и пересказал. Умница задумалась, а, задумавшись, заплутала в своих мыслях и незаметно пришла к парадоксальному, хотя в чем-то и логичному (а Василиса мыслит крайне логично, почти алгоритмично) выводу.

– Знаешь, что? – спросила волшебница кота, который по ее ласковому тону уже понял, что сморозил что-то не то, – а не постричься ли мне? – и тут она распустила свою роскошную пшеничную косу, так что тяжелые пряди упали до самых колен.

– Как же можно, – пролепетал напуганный Баюн. – Ведь красота какая!

Но Василису уже было не остановить. И напрасно умолял ее муж, убеждая, что традиционная прическа ей куда как к лицу. Напрасно ахали и падали в обморок многочисленные мамки-няньки. Напрасно увещевал даже сам Кощей, явившийся по такому случаю из черного портала в самом домашнем виде – в спортивном костюме и сафьяновых туфлях. Впрочем, ему удалось-таки добиться от волшебницы обоснования ее желаний.

– Известна, – ответила красавица на его увещевания, – древняя русская поговорка о том, что волос долог – ум короток. Соответственно, верно и обратное.

– Волос короток, ум долог? – задумчиво заключил маг вне категорий.

Василиса энергично кивнула.

– Пусть ее стрижет! – сказал после этого Кощей Ивану-царевичу. – Всем спокойней будет. – Но на всякий случай, принялся подыскивать салон, в котором делают наращивание волос за приемлемую цену, а также сами волосы того самого, истинно пшеничного оттенка.

Унесенный листок

Кот Баюн, который, как я давно подозреваю, считает себе кем-то вроде двойного агента, с успехом водящего за нос как представителей нашего мира, так и представителей мира сказочного, сегодня с важным видом принес мне помятый и полуразмокший листок бумаги.

– Вот, – сказал он, энергично размешивая в чашке какао дополнительную порцию натуральных сливок 22-процентной жирности, – вот, тайная рукопись самого…

– Прям-таки и самого?

Кот истово перекрестился левой лапой:

– Как ись! То есть он давно по утрам, того, – и принялся с фырканьем лакать какао.

– Что того? – строго спросила я – с котом без строгости нельзя.

– Ну, того, – Баюн неопределенно повел глазами.

Я нахмурила бровь.

– Переводами занимается, – деловито сообщил лукоморский сказочник. – Ну, значит сегодня утром, распахнул сам окно в кабинете. А в саду, известно – благодать! – листочки молодые распускаются, акация почти зацвела, птички разные гнезда вьют… Ну, и ветерок, естественно, веет. – Кот протянул лапу к показавшейся ему самой пухлой и поджаристой булочке с корицей. Я сидела, как на иголках, но виду не подавала: если подашь вид, что тебе страсть, как интересно, кот будет тянуть свои нуканья, пока не съест всю сдобу.

– Ну, – продолжала наглая тварь, – вот этот ветерок и подхватил листочек с письменного стола и принес ко мне, на Лукоморье. Аккурат в самую прибрежную волну. А я гляжу – почерк-то самого… Да ты глянь, глянь, как ись, самого – и Баюн протянул мне бумагу.

Почерк, действительно, был замечательный: крупный, размашистый, несколько напоминавший очертаниями готический курсив, но, в отличии от готического курсива, вполне себе читаемый.

Написано же было следующее:

"пределение красной материи во вселенной можно считать удовлетворительным.

Относительно малых миров: посетил планету ЯЩ2012. Новый вид тварей плодится недостаточно быстро. Преимуществ, которыми я его наградил, не хватает, чтобы окончательно искоренить предыдущих поселенцев. Думаю прибегнуть к внешним силам. Не решил пока, будет ли это, как обычно, метеорит, или попробовать поиграться с простейшими. Впрочем, можно для страховки применить и то, и другое.

Домашние дела. Силы поссорились с Престолами о том, кто будет занимать третий ярус при субботнем торжественном хорале и вести основную партию. Пока не вмешиваюсь. В пятом котлохранилище нижнего мира обнаружилась про…"

Далее на листке чернила расплылись от морской воды, и было совершенно невозможно что-либо прочесть.

– Переводами занимается, говоришь? Интересно, и кого это он переводит? – мы с котом переглянулись и решили на всякий случай на этом остановиться.

Впрочем, беседе нашей это нисколько не помешало. Мало, что ли, в тридесятом других, более приятных, тем для разговора под кофейник, полный какао, и целую гору булочек с корицей из ближайшей кондитерской?

Поймать хомяка

Крыс, мышей, кротов и прочих грызунов-вредителей в тридесятом не водилось с давних пор. Кого-то из них с гиканьем и свистом загнали, забавляясь, тридцать три богатыря. Кого-то извела на зелья баба-яга. Впрочем, основную массу повыловил, будучи молодым и рьяным, кот Баюн. Но годы прошли, Баюн остепенился, баба-яга перешла на экспортных грызунов, а тридцать три богатыря нашли себе другую забаву.

И тут на тридесятое свалилась напасть, откуда не ждали. Из личных закромов Кощея, полных отборной пшеницей и кукурузой средней спелости, стало пропадать зерно. А наместо его появлялись мелкие коричневые катышки, происхождение которых не вызывало сомнений. Сперва ключница не верила своим глазам. Потом расставила мышеловки. Хитрый грызун не попался. Потом глупая баба думала было рассыпать по амбарам яду, да (видно была не совсем глупа) посоветовалась с дьяком. Дьяк замахал руками, возопил:

– Да ты потравить нас тут всех надумала! – но сам ничего не предложил, и очень забоялся кощеева гнева.

Так они тянули еще месяца два и неизвестно, сколько бы еще ждали, но вот однажды за завтраком властелин тридесятого прикусил булочку, сделанную наполовину из отрубей, и вытащил оттуда длинный упругий ус.

– Оппа! – сказал бессмертный старик, и ноги у дьяка подкосились. Не помня себя, он так и рухнул ничком, вопя:

– Не вели казнить, вели слово молвить! – и, путаясь в объяснениях, сваливая все на ключницу, поведал Кощею о бедствии, надвинувшемся на тридесятое.

Кощей сперва хотел отрядить в амбары кота Баюна. Но представил себе, как наглый сказитель будет отнекиваться да отговариваться тем, что зона его ответственности распространяется только на зеленый дуб и близлежащее Лукоморье, и решил действовать самостоятельно.

Для чего натуральным образом оборотился… вот тут я вступаю на зыбкую почву и не знаю даже, как об этом поделикатнее рассказать. Ну, да была ни была! оборотился, значит, Кощей, в крутобедрую, круглощекую и прелестную собой хомячиху, юркнул в ближайшую щель в амбаре и принялся набивать себе пасть пшеницей. При виде такого соблазна даже самый благоразумный хомяк потеряет голову. И, понятное дело, расхититель закромов немедленно выбрался на ровное место и принялся обнюхивать кощееву мордочку (ой, мама, что ж это я пишу…). И только он собрался осуществить свои желания, как оказался плотно зажатым в руке обернувшегося обратно бессмертного старика. И почти умер со страху, но не умер, а был особым указом пожалован в личные придворные хомяки с соответствующим жалованьем, золоченой клеткой, золоченым же колесом, великолепной поилкой и роскошной кормушкой. На шею же хомяку властелин тридесятого повесил специальный сигнальный амулет, который загорался алым светом при приближении к кощееву царству любого грызуна. А что там с ними собирается делать Кощей, ежели (и всенепременно) поймает, про то никто не знает. Да, честно говоря, как-то и не любопытно.

Дебри русского фольклора

Кот Баюн, когда бывает не в духе, ворчит, не переставая. И если вы сможете выдержать недовольное бурчание сказочного кота (и у вас достаточно свиных котлет и сливочек, чтобы подкормить эту тушу), то сможете узнать много интересного о тридесятом царстве. Сегодня, например, Баюн приплелся ко мне с утра в прегадком настроении, и с порога принялся жаловаться на карантин. Причем жаловался он как-то невнятно, так что я даже не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Вот, например, закрыл ты границы государства, – кот огляделся, придвинул лапой кресло, уселся и запустил когти в плошку салата с копченой треской, стоящую на столе. – Например, выпустил тридцать три богатыря, чтобы охраняли державу. Например, наказал своему верному сторожу, – кот скосил глаза, чтобы убедиться, что я поняла, кого он имеет в виду, – нещадно когтить всех непрошенных гостей. Но ему-то почему позволяешь скакать повсюду! Он-то чем заслужил! – и кот, окончательно обнаглев, запустил всю свою покрытую шикарной шерстью морду в салат. Некоторое время раздавались только чавканье и ворчанье.

– Да кто он-то? – спросила я раздосадовано.

– Метаморф проклятый, – кот облизнулся.

– Между прочим, – ядовито заметила я, – салат я приготовила на ужин мне и мужу. А вовсе не для тебя.

– А что для меня? – кот бросил заинтересованный взгляд на холодильник.

– Сначала ответь на вопрос.

– А то ты не знаешь? Кто каждое лето сжирает всю пшеницу на полях? Кто носится по сказочным царствам, словно по своей вотчине? Кто испортил все берега у Смородины-реки, а тамошнему чуду-юду наставил огромадный синяк прям посередь лба?

– Метаморф? – озадаченно спросила я. – Да кто у вас в тридесятом метаморф-то?

– А еще сказочница! – кот потянулся сперва вперед, потом назад, почесал за ухом и сделал вид, что собирается вылизываться.

– Счас выгоню! – не выдержала я.

– Сивка-бурка, кто ж еще!

– А почему он метаморф?

– А потому что он и сивка, он и бурка, он еще и вещий каурка. И, между прочим, он еще и серый волк иногда, а вообще он…

– Кто?

– Ну, тот самый, – начал было рассказывать Баюн, но тут неожиданно раскрылся черный портал, и кота затянуло туда, прежде чем он успел мне ответить. Вероятно, это еще один из государственных секретов Кощей, про который мне знать не положено. Ну, что ж, так и запишем.

Святки в Лукоморье

В Питере мороз. С одной стороны, приятно: наконец-то появилось солнце. К тому же сухо и не ветрено, так что погода хороша. С другой стороны, у меня с самого детства именно в такую погоду странно ноют все кости. Особенно противно ощущение, как будто дали по носу, от чего иногда даже трудно вдохнуть. А еще мне кажется, что я трещу при каждом движении, как сухостой.

Я бы сказала, что чувствую себя Кощеем, если б не знала, как удивительно гибок во всех суставах и сочленениях чертов бессмертный маг!..

Вот сейчас святки, и кот Баюн, конечно же, позволяет сущеглупым русалкам гадать на его шерсти. Для этого водяные девы тайком (то есть они думают, что тайком – объяснил мне добродушно Баюн) прокрадываются к нему и срезают небольшой пучок шерсти (желательно, с хвоста, но тут как повезет), потом считают сколько шерстинок серебряных, сколько шелковых. Если больше серебряных – значит в грядущем году выйдешь замуж. А если больше шелковых – будешь много плакать. Считают русалки медленно, шевелят пухлыми губами, загибают розовенькие пальчики, рисуют метки на стволе дуба, все равно сбиваются, толкают друг друга локтями и, наконец, роняют зря потерянную волшебным котом шерсть на песок.

Зачем им это нужно – ума не приложу. Все равно всем известно, что лукоморские чаровницы уж какую сотню лет сидят в девках и конца этому сиденью не видно.

А когда святки подойдут к концу, то есть перед самым Крещеньем, кот Баюн скорчит привычно унылую морду и пойдет к властелину тридесятого выбивать компенсацию за попорченную шкуру. Иногда (не очень часто, но достаточно, чтобы сказитель не терял надежду) это удается. И тогда пушистый наглец выходит из дворца гордой пружинистой походкой, беспечно помахивая в воздухе красным бархатным мешочком, полным полновесных дукатов.

Новое слово

Тут намедни кот Баюн, узнавший новое красивое слово, заявился ко мне похвастаться. Скорчив скорбную морду (не забывая, однако, отправлять в пасть кусочки слабосоленой семги вперемешку с тарталетками с икрой) кот грустно проурчал:

– Я в экзистенциальном тупике.

Поначалу мне показалось, что я перепила шампанского на Новый Год и мне все это чудится. Но кот, тщательно прожевав что-то, повторил раздельно:

– Я. В экзистенциальном. Тупике.

Надо было как-то реагировать, и я сказала:

– Это случается. Когда люди (или коты) достигают определенных вершин, им кажется, что больше некуда стремиться и ничего они уже не достигнут.

– Это не кажется, – кот смахнул лапой невидимую горючую слезу. – Ведь не станешь же ты отрицать, в самом деле, что фольклору пришел конец?

– Стану! – я лихорадочно соображала, как бы возразить лукоморскому сказителю. – Просто фольклор сменил формы.

Кот скептически поднял бровь.

– Ну, вот раньше были былины, потом стали сказки, потом частушки, потом анекдоты…

– А сейчас что?

– А сейчас мемы! – и я раскрыла перед котом обширное поле русского интернета. Там он и залипает до сих пор, оккупировав мой ноутбук, а заодно и мой холодильник. Пока глаза Баюна поглощают многочисленных Наташ, Олегов, медиков, упоротых лисов, "ведьмаку заплатите чеканной монетой", и вот это вот все, в его пасти с той же скоростью исчезают сыры, колбасы, сырники и блинчики, свиные котлеты, холодец, остатки оливье, и даже мандарины.

Поскольку путь в тридесятое мне все еще заказан (в связи с карантином) я обращаюсь здесь к его бессмертному правителю:

– Проведите, наконец, интернет, к дубу, чтобы наглый мерзавец оставил в покое мой компьютер, мою кухню и мой дом! Пожалуйста…

Тридцать три богатыря

– "Тридцать три богатыря", ООО, охранные услуги, кнопка сигнализации, личные телохранители. 100% гарантия качества от Кощея Бессмертного, – прочитал с выражением повелитель тридесятого и посмотрел на кота Баюна с укоризной.

-Напечатано во всех газетах и журналах тридесятого царства, тридевятого царства, а также захудалого королевства. Ограблено два государя, пяток герцогов и несчетное количество народа помельче, – продолжил бессмертный старик, не сводя укоризненного взгляда со сказителя. Тот, однако, виноватого вида не имел, а, напротив, был почтителен, но уверен в своей правоте.

– Не мое! – как бы говорил его честный взгляд, и Кощей на этот раз склонялся к тому, чтобы ему поверить (всем известно – не каждому честному взгляду кота можно доверять).

– Придется пойти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что. – резюмировал маг, и кот пригорюнился: идти в указанном направлении ему не хотелось, а тем более вступать в переговоры с этим самым Незнаючем – существом пренеприятным, но славным во всем сказочным мире своей выдающейся способностью вынюхивать и выискивать самые тайные тайны.

– А ты не жмись, не жмись, все-таки твоя репутация пострадала тоже. – И Кощей   протянул к коту длинные белые пальцы, словно для поцелуя. Баюн, напротив, целовать руку не стал, а вместо этого ловко стянул с мизинца властелина тридесятого крупный платиновый перстень, украшенный великолепным изумрудом: кот знал, что Незнаючто, несмотря на то, что было черт знает чем и непонятно, обладало ли какими-либо желаниями и страстями, свойственными человеческому роду, все-таки питало определенную слабость к драгоценностям.

И пока лукоморский сказитель прятал перстень в своей густой шерсти, в которой половина волосков была шелковой, а половина – серебряной (и не просите – я не перестану повторять эту отличительную характеристику волшебного кота), увязывал, ворча, в узелок питание, пару пергаментных свитков, перо, чернильницу, щетку и еще пару-тройку вещей, которых я не приметила, Кощей следил за ним внимательным отеческим взглядом.

С тех пор прошло некоторое время, достаточное для того, чтобы фальшивые "Тридцать три богатыря" вынесли еще пару дюжин кладовых и сокровищниц, а тридесятое завалили претензиями, исками и описями пропавшего имущества, так что почта была вынуждена увеличить штат на треть. Ввечеру некоего дня властелин тридесятого принимал доклад усталого кота Баюна, сидя на парчовой подушечке у корней зеленого дуба.

Когда надо, кот умел быть кратким.

– Не наши. – Доложил он Кощею и вручил ларец розового дерева, набитый доказательствами и уликами. – Вообще непонятно, как они сумели так задурить головы народу. Во-первых, их не тридцать три, а всего лишь семь. Во-вторых, никакие они не богатыри, а скорее карлики. В-третьих, атаманша у них – девчонка лет восемнадцати на вид. Говорят, прехорошенькая бестия. Похоже, без гипноза не обошлось.

– Без гипноза, говоришь? – Кощей поскреб лысину. – Семь гномов, говоришь, и Белоснежка?

Кот с изумлением посмотрел на великого старика, почувствовал, как где-то в глубине его усталого сознания зашевелились строки баллады о гениальной дедукции и невероятной прозорливости сами знаете кого, и принялся торопливо искать пергаменты, чернила и перья в своем потертом узелке.

Карантин в тридесятом

Вот все-таки Кощей – истинный государь! Он, как завел карантин в тридесятом царстве (и заодно в тридевятом, которое является чем-то вроде Канады или Австралии при тридесятом), он его ни на минуточку не ослабил. В масках, правда, никто не ходит. Вместо масок у них особое, совершенное самим великим магом, заклинание, останавливающее любые микробы на расстоянии 33 сантиметров от лица или морды. Но в соседние царства никто ни ногой. Кроме кота Баюна, конечно. Наглый котяра выпросил, ежедневно ноя под окном горницы Кощея, себе право посещать иноземные государства и даже перемещаться в нашу реальность.

Кстати, а вы никогда не интересовались у меня, как проявляет себя ковид в мире сказочном. Самым страшным образом! У зверей и прочих гадов и скотин неожиданно пропадает хвост. А у людей и волшебников – нос. Очень неприятно. Говорят, пострадала сама баба-яга. Но тсс об этом, а то неугомонная старуха наколдует вам венец безбрачия или чего похуже (Сварливую жену, например).

Трактиры тоже работают. Но все отмечают, что водка в них стала какая-то не такая. Пьется как-то слишком медленно, веселья не дает, задумчивой хандры тоже. В общем, не попляшешь, не попоешь.

Промыслы тоже не пострадали. Ходят слухи, что старичок-боровичок потерял какие-то немыслимые деньги, которые добывал, сбывая волшебные клубочки прохожим молодцам, но ему все немедленно возместила казна. Впрочем, слухам в тридесятом верить не приходится.

Да и мне можете не верить. Я ведь совру – недорого возьму.

Двигатель прогресса

Когда на кота Баюна нападает творческий кризис, он занимается наукой. Берется за дело он рьяно, перебаламучивает все Лукоморье, затребует у Кощея какие-то невиданные инвестиции, ругается, плюется, таскает русалок за косы с дуба (поскольку их пение мешает чистоте эксперимента), заводит глаза к небу и заламывает лапы, беспрестанно щелкает невесть откуда добытыми физическими приборами, чертит на песке бесконечные формулы и каждый день бегает в крупнейшие университеты мира на (как он это называет) консультации к коллегам.

Кончается все, само собой, пшиком. Единственный раз кот выпустил монографию под громким названием "Типы мелкодисперсной пыли, образуемой походным шагом тридцати трех богатырей, и их зависимость от сейсмической активности тихоокеанского вулканического пояса". Но, поскольку написана монография была на древнешумерском языке, никто, кроме Кощея, прочесть ее не смог.

Бессмертный старец, естественно, прочел (прочел вдумчиво, оставляя на полях непонятные пометки, приклеивая липкие закладки и даже, кажется, сделав подробные выписки с восьмой, тридцать девятой и пятьдесят пятой страниц монографии), но научный отзыв, как ни просил его неугомонный Баюн, делать не стал. И звания, как ни надеялся лукоморский песнопевец, или хотя бы кафедры в местном учебном заведении не пожаловал.

Кажется, именно с тех пор научная деятельность кота стала еще больше носить характер беспорядочной и бестолковой суеты, хотя до того никто бы не мог поверить, что такое возможно.

Самое же интересное в этих исследованиях – то, что сказитель ни разу не делал их в области, казалось бы, знакомой ему вдоль и поперек – на безбрежной ниве народного фольклора. Оно и понятно: когда тебя одолевает творческий кризис, лучше бежать от обычных занятий как можно дальше и предаться чему-то, что отстоит от вольного вдохновения, муз и Пегаса на максимально долгую дистанцию.

Список кораблей

Однажды ночью Кощею не спалось. Он встал, прошелся по спальне, подошел к окну, которое всегда держал открытым по ночам. И открытым, естественно, в одно из самых пустынных мест на земле. Иногда в брусничную осеннюю тундру, иногда в глухую буреломную тайгу, иногда попросту – в огромный безбрежный океан, иногда с подвывертом – во вьюжную арктическую ночь… Впрочем, я отвлеклась.

Итак, Кощей подошел к окну, некоторое время смотрел на звезды, потом отошел, вздохнул, потянулся, зажег пару свечек в старинном шандале, рассеянно пролистнул несколько деловых бумаг, которыми занимался вечером, и которые оставил на бюро (в кабинете Кощея, конечно, стоял роскошный стол карельской березы, а в спальне – небольшое бюро в стиле ампир, в многочисленных потайных ящичках которого он, по словам кота Баюна, хранил особо выдающиеся послания из обширной любовной переписки, которой когда-то увлекался). Впрочем, я опять отвлеклась.

Деловые бумаги не заинтересовали бессмертного старика. Взяв в руки шандал, он создал портал прямо в александрийскую библиотеку и шагнул на двадцать три века назад, надеясь отыскать в недрах драгоценного вместилища знаний что-нибудь старомодное и легковесное.

И такое нашлось! Вскоре правитель тридесятого погрузился в увлекательнейшее чтение, которое сопровождалось преинтересными картинами, которые услужливо вылавливало в его многотысячелетней памяти воображение.

– Аркесилай и Леит, Пенелей, Профоенор и Клоний, – шептал на древнем языке Кощей и видел их, как живых, этих давно переселившихся в Аид мужей древности, со всеми их шрамами, надрубленными ушами, рыхлой от оспы кожей, буйными, пропитанными многодневным потом кудрями, а также щитами, мечами, луками, копьями, доспехами, амулетами, и прочими предметами, какие сейчас уже не найдешь даже в Британском музее.

Очнулся Кощей уже под утро. Медленно стряхнул с себя шум давнего моря, запах бронзы и прибрежных сосен, гортанные голоса гребцов, выкрикивавших давно позабытую (ибо не запечатленную Гомером ввиду явной незначительности) ритмичную песню, под которую так славно было вздымать и опускать весла…

Свечи (магические свечи, способные гореть часами, почти не тая) заметно оплыли и заляпали ночное платье Кощея, его шлепанцы, а заодно и мозаичную плитку на полу.

Властитель тридесятого вздохнул, сотворил сложный портал и нырнул в него, заботливо унося свечи и опасный огонь с собой – он вовсе не хотел стать причиной события, которое еще не произошло по эту сторону прохода, и которое уже почти позабыто по ту сторону.

В тридесятом по-прежнему была ночь. Кощей загасил свечи, нырнул под лебяжью перину и почти сразу же заснул. Снился ему Пенелей и еще кто-то с огромным прыщом на мускулистом, но жирном плече, они метали кости, прыщавому все время не везло, и Пенелей хохотал, обнажая кривые желтые зубы.

Пунь-пунь

Сны Кощею снились обычно ветвистые, наполненные разномастными персонажами, словно древнеиндийский эпос, и такие же красочные. Но в этот раз пригрелся властелин тридесятого в мягком кресле рядом с печкой, и сон ему приснился домашний, уютный. А именно: снится ему, будто пришел к нему кот Баюн, но не обычный Баюн – громадный, раздувшийся от сознания собственной значимости и нагловато-льстивый, а такой, каким он был когда-то – дворовый мелкий котишка, ласковый и доверчивый. И лежит он на коленях у бессмертного старика, а тот перебирает его нежную шерстку и приговаривает: "Котунь-пунь-пунь. Котунь-пунь-пунь".

В общем такой это был приятный и завлекательный сон, что Кощей, проснувшись, не сразу понял, что все ему только приснилось и водил еще некоторое время сухой рукой по атласному малиновому халату в поисках милой животинки, и даже не найдя ее, все равно сомневался. Всю ночь сомневался, а по утру решил-таки развеять сомнения и пошел спорой походкой к Лукоморью.

– Ты ко мне вчера вечером заходил? – спросил он деловито Баюна.

– Никак нет, вашество!

– Ну, на всякий случай… Голову мне на колени не клал? – голос Кощея был суров и требователен.

– Да как можно? Чтобы, то ись, я? Да как бы я посмел? – глаза Баюна светились преданностью и кристальной честностью.

– Ну, смотри у меня! – и Кощей повернул обратно, ко дворцу.

На сердце у него отлегло и он только думал, как все-таки странно устроен этот волшебный мир, в котором явь от сна отличить, ну, практически невозможно. И уже отойдя довольно далеко от зеленого дуба, он услышал, как Баюн весело распевает на мотив финской полечки: "Котунь-пунь-пунь, котунь-пунь-пунь", и внутри у него что-то неприятно сжалось.

Невинный Кощей

– То было в те поры, когда Кощей еще был невинен… – начал сказывать сказку кот Баюн. Зачин этот в тридесятом весьма распространен. Сами понимаете, начинать сказку "В тридесятом царстве, в тридевятом государстве…" в данных обстоятельствах глупо и неразумно. Но в этот раз я была зла на лукоморского сказителя: он сожрал последний профитроль с шоколадным заварным кремом, которые так славно пекут в одном ресторане на Загородном проспекте (о котором я вам как-нибудь расскажу поподробнее, но не сейчас) и тем самым оставил меня без сладкого. И, будучи злой, я язвительно приподняла правую бровь и спросила елейным голосом:

– И когда ж это было?

Кот буркнул что-то непонятное.

– Нет, ты не увиливай. Ты прямо отвечай, когда Кощей был невинен?

Кот пожал плечами и бодро отрапортовал:

– Во младенчестве!

Я хмыкнула. Что-то мне подсказывало, что уже в те пухлощекие и льняно-кудрявые времена будущий царь тридесятого был не так прост. Но подозрений своих я коту не высказала, а просто заметила:

– Сомневаюсь я…

Кот принял оскорбленный вид и взмяукнул:

– Во мняу?

– В том, что Кощей когда-то был младенцем. По-моему мнению, он так сразу и появился на свет плешивый и с иглой в яйце.

– И это после всего, что я тебе рассказывал? – возмущенно взревел кот.

– Да ты соврешь, недорого возьмешь.

Кот нырнул в портал, и я думала, что уж его больше и не увижу. Как бы не так! Через два часа он появился со шкатулкой, которая была украшена личным вензелем бессмертного старика.

– Смотри! – сурово сказал кот и поднял крышку. И что же я увидела? Отпечаток крохотной младенческой ножки, оставленный в глине, закаленный впоследствии в огне. Тщательно завернутый в лоскут хорошо выделанной кожи белокурый локон нежных, явно детских волос. И два молочных зубика, переложенных шелковой ватой и лежащих в скорлупке грецкого ореха.

Доказательства были впечатляющими. Спросила ли я кота, кто сохранил все эти сокровища, и откуда они взялись у него? А что толку? Я ведь когда-то уже пыталась узнать хоть что-то о родителях Кощея и получила невразумительный ответ, отсылающий ко временам допотопным. Да и вообще, я сильно сомневаюсь, что все вышеуказанные предметы не были отосланы к Кощею на сохранение какой-либо из Василис, ибо принадлежали ее первенцу.

Но наглый кот был убежден, что победил в споре, и разуверить его в этом нет никакой возможности.

Подработка Баюна

– Ты не смотри, что я на службе кощеевой корячусь за копейки, – так начал свою историю лукоморский сказитель, – у меня подработки есть. Некоторые очень выгодные. И не думай, что что-нибудь недостойное! – я подняла скептически бровь, поощряя тем самым кота на откровенность. -Например, – горячился Баюн, – я нахожу истинную любовь!

В старину-то как оно было? В старину люди на лица особо не смотрели. Встретит, например, добрый молодец красну девицу. Смотрит: глаза синие, брови черные, щеки румяные – красавица, как есть! Сарафан на ней там лазоревый, сапожки сафьяновые, кокошник, речным жемчугом расшитый… Ну, добрый молодец все высмотрел, все запомнил, приходит к отцу ее, царю-батюшке, свататься, а там! А там десяток девок, и у всех глаза синие, брови черные, щеки румяные… А сарафана лазоревого уже и не видать – переоделась, знать.

Беда, да и только! Да ты не качай головой, не качай – правду ведь говорю. У нас тут девок на взгляд только Кощей и различал, да и тот над царевичами только надсмехался по этому поводу – думаешь, зря у него всех воспитанниц одинако зовут? Вот то-то!

Ну, хорошо, ежели красавица тебе только глянулась. Тогда можно смело свататься к старшей дочери, не прогадаешь – все равно ведь все на одно обличье. А ежели ты, к примеру, влюбился? Женишься на старшей, а эта не она, не твоя, то есть, истинная любовь? Ведь трагедия на всю жизнь! Бывало, и убийством кончалось. Тут я и помогал.

Это ведь для вас, людей, все девки на один манер. А для нас, котов, пахнут они по-разному. Ну, вот встретит добрый молодец какую, зацепит она его, он тут свистит посвистом особым, я и прибегаю (у нас заране договор заключен с абонементным, так сказать, обслуживанием). Я девку обнюхаю, и все – дело готово – теперь я ее ни в жисть с другой не спутаю. Дешево и сердито! Ну, то есть, не очень дешево, но… – тут кот замялся.

– Честный же бизнес, так! Но и тут нашлись супостаты. Худож-ж-жники! Надумали патреты, вишь, с красавиц писать. Думали меня бизнесу лишить. Да не на такого напали! Я-то, чай, в психологии кой-чё понимаю. Добрый молодец, он ведь что? Он ведь, между нами сказать, дурак дураком! Он что живую девку опознать не может, то и патрет от другого патрета не отличит. Все они для него на одно лицо! – Кот удовлетворенно облизнулся.

– Так что в тридесятом я один такой специалист. Амур, можно сказать, бог любви… И не думай, что мне хитрые отцы не подсовывают взятки, чтоб я в опознании слукавил и перестарка какого парню подсунул. Но я – все знают! – не поддаюся! Моя честность всем известна! – с этим сомнительным заявлением кота я бы поспорила, но обижать его лишний раз – себе дороже.

Не очень-то и кот

Мой рыжий Персик, кот вполне обыкновенный, сейчас достиг того благословенного возраста, когда все, что ему надо – хорошо поесть и хорошо поспать, ну, иногда полежать на коленях у хозяйки и почесать брыльца.

Совсем не то кот Баюн! В отличие от других животных, которые бегают, только пока голодны, а в сытости предаются блаженному ничегонеделанию, лукоморский сказитель постоянно рыщет. Бродит по цепи и сказывает сказки, как описал классик. Задирает богатырей, которые обходят дозором тридесятое каждое утро и каждый вечер. Перекрикивается с пролетными бабами-ёгами, которые, несмотря на запрет, все-таки появляются иногда у зеленого дуба. И, конечно, всегда и с огромным удовольствием он пресмыкается перед Кощеем.

В оставшееся время он успевает забегать ко мне в гости, где неизменно опустошает холодильник. И вот я что думаю. А вдруг кот Баюн просто-напросто всегда голоден? Вдруг именно этот физический голод и вызывает в нем голод другой – духовный, который и порождает фонтан побывальщин, сказок и легенд, бьющий из неугомонного кота? Вдруг обитатель Лукоморья представляет собой, так сказать, магическую машину по переработке материальных ценностей в нематериальные?

Эта теория объясняет все: неутомимую деятельность кота, направленную на добычу еды и выбивание повышенного жалованья. Странное то обстоятельство, что никто и никогда не видел Баюна спящим (дремлющим – да, но только вполглаза). И, наконец, необъяснимую любовь Кощея к своему невыносимому слуге. Возможно, бессмертный старик любит в нем скрытое от глаз других собственное удивительное создание, невероятным образом превращающее обычную колбасу и обычные золотые кругляшки в смех, слезы и несказанную радость?

Мандарин

Кощей очистил мандарин и в задумчивости разделил его на дольки. Долек оказалось ровно десять. Число это, казалось бы, ровное и красивое, чем-то не понравилось бессмертному магу. Он сгреб дольки и кожуру и решительно выкинул в корзину для бумаг. Затем взял еще один мандарин, опять очистил и опять разделал. Долек по-прежнему было десять. Кощей хмыкнул, пожал плечами и, не убирая беспорядка, потянулся к третьему плоду. Пощупал, отдернул руку, нервно вскочил и прошелся по кабинету. Потом вернулся к столику, на котором стояла ваза с фруктами – овальному, очень изящному столику из оникса, на котором золотой фольгой были выложены стрекозы, камыши и цапля, и задумался.

В вазе было три яблока – хороших три яблока, сочных не по-зимнему, скорее сладких, с тонкой розоватой кожей, с которой кухарский мальчик тщательно удалил воск. В вазе было три тонкокорых севильских апельсина. Две груши дюшес и гроздь винограда сорта "Дамские пальчики" также лежали в вазе. Но Кощею не хотелось ни яблок, ни апельсинов, ни груш, ни тем более винограда. Ему хотелось марокканский мандарин, коих оставалось еще с полдюжины. Казалось бы – бери да ешь!

Но повелитель тридесятого испытывал странное сомнение. Ему отчего-то не хотелось, вновь очистив мандарин, обнаружить в нем десять долек. Девять было подходящее число. Одиннадцать или двенадцать – тоже. Да что говорить! На худой конец сгодилось бы и тринадцать долек! Но только не десять.

Кощей попробовал применить рентгеновское зрение – мандарины не поддались. Он быстро, как играющая с клубком кошка, метнул руку и схватил оранжевый плод, содрал в мгновение ока с него кожицу, разметал на дольки, попутно их считая, и уже досрочно с ужасом понял, что их снова десять.

Бессмертный старик опустился в кресло.

– Эй, кто там! – еле слышно прошептал он. Возле кресла бесшумно материализовался мальчик служка. – Убери это, вместе с вазой убери! – раздраженно велел Кощей. – И принеси мне черного хлебушка, селедочки и груздей соленых с лучком. И еще… Графинчик той самой, на шалфее и смородиновом листе.

И заперся в кабинете, к обеду не вышел, к ужину тоже, и даже государственными делами в тот день не занимался.

Были времена

– По правде сказать, почти всю историю человечества были такие времена, – когда человек, открывая глаза утром, не знал, не закроет ли он их вскоре навеки.

Об этом сказал мне намедни кот Баюн, когда я пожаловалась ему на всеобщую неопределенность и самые черные свои прогнозы.

– И что же ты думаешь, – продолжал кот, наворачивая блины со сметаной и щучьей икрой, – что от этого люди были хоть на гран осторожней, рассудительней, и ценили жизнь больше? – и, не дождавшись ответа, решительно покрутил головой. – Вовсе нет. Наоборот, даже были какие-то взбалмошные и порывистые. Влюблялись внезапно, и так же внезапно впадали в ярость. Женились с бухты-барахты, с бухты-барахты пускались в приключения, присягали на верность королям, и королей этих предавали, воровали драгоценности и свёклу с огорода, и шли за то и за другое на виселицу… Тогда ведь, что за бриллиант, что за чепчик, что за пару брюквин наказание одно было… – Кот щедро намазал последний блин сметаной, плюхнул на него столовую ложку икры и запихал в пасть, после чего, кажется, заглотнул в один миг, не разбирая вкуса. – Да, – продолжал он, сыто отдуваясь, – славные были времена. Сказки и побывальщины пёрли из земли, как грибы после дождя. Вот, возьмем Синюю бороду. Кстати, ты знаешь, почему его так прозвали?

Я, конечно, знала, но знания свои выдавать не стала (еще обидится и уйдет).

– Брился он, – снисходительно пояснил Баюн. – А поскольку был брюнет, подбородок и становился синим через час после бритья. Тогдашние бароны и маркизы все больше бородатые были, а он выпендривался. И с жёнами ему не везло. Была, вишь, у  него особенность одна – зачинал он только близнецов, и не то, чтобы двойняшек, а все чаще тройняшек. Вот бедные бабы и мёрли родами. Одна померла, вторая, а уж, когда третья… Народ и возмутился. Крестьяне тёмные, что с них возьмёшь! А тут и королю он чем-то не потрафил… Казнили, в общем, почти без суда и следствия. А потом пустили лыгенду… Очень красивую, кстати. Чувствуется влияние тысячи и одной ночи… – Кот сыто рыгнул. – "Анна, Анна! Сестрица Анна!"… а звали его как, знаешь? – Я опять покачала головой. – Жюль де Рец, – расслабленно прошептал кот, свернулся клубком и задремал.

Я оставила Баюна на кухне. Странный его рассказ, конечно, не утишил моего беспокойства, но заставил как-то по-другому посмотреть на окружающую нас действительность. На те сказки, что мы сейчас творим, совершенно о том не подозревая, и совершенно тем не заботясь.

Корюшка

– Никакого вида в ней нет, – довольно урча, констатировал Кот Баюн, – мелкая, склизкая, глаз томный, а ты посмотри, как вкусно! – и, протянув когтистую лапу, стащил пару свежеподжаренных рыбок с тарелки.

– А у вас в Лукоморье такие есть?

– В Лукоморье все есть! – напыжился кот. Потом немного подумал и признал, – но корюшки нет. А почему ты купила такую, мелкую? Ведь в магазинах и крупная есть?

– Потому что настоящий вкус в мелкой. И пахнет она правильно, и при жарке становится хрусткой, как семечки, и косточки в ней нежные, совсем не чувствуются. Такую можно есть прямо с головой, кишочки вытащил, а остальное глотай.

– Мняу! – согласился лукоморский сказитель и в подтверждение своих слов заглотил пару корюшек целиком.

– А Кощей корюшку ест?

– Неизвестно, – сурово сказал Баюн и сразу стал серьезный и напыщенный, как пономарь. – Как он на ЗОЖ присел, так нам совсем неизвестно, чем государь питается. Может – одной тертой редькой, а может – и бужениной с хреном. На людях-то оно, конечно, все больше салатом из сельдерея и смузи пробавляется. Но! – тут кот важно поднял лапу и выдержал долгую паузу, – замечено, что в последние годы он опосля обеда там, или ужина, запирается в кабинете и долго там сидит. Может, почту разбирает, а может… – тут Баюн понял, что заболтался, отвел глаза и неопределенно пожал плечами. – В общем, сама знаешь.

Ничего такого я, конечно, не знала и знать не могла. Только с тревогой смотрела, как исчезает в пасти кота корюшка, едва соскочивши со сковороды.

– Мне-то оставь, – наконец не выдержала я. – Два кило уже сожрал. Стакан масла на жарку ушел.

– Жалеешь, да? – спросил кот недобро. – Не уважаешь? Хлебом-солью попрекаешь? – И чистая прозрачная слеза накатилась на глаза Баюна, делая его взгляд беспомощным и моляще-беззащитным.

Я сплюнула и заложила на сковородку очередную порцию рыбы. Судя по всему, мне самой и достанется только те две корюшки, что я успела урвать в перерывах между жарками.

Дела давно минувших дней

– А ты помнишь, как начинается "Руслан и Людмила"? – Стояло теплое солнечное утро, море слегка волновалось, и белые барашки набегали на берег, чтобы убежать в тот же миг, зеленый дуб казался еще зеленее из-за бликов света на его глянцевых листьях. Кот Баюн задумался. Задумался он не потому, что бы забыл начало первой законченной поэмы Александра Сергеевича, но потому, что всегда стоит сначала подумать, а потом отвечать, когда вопросы тебе задает сам властелин тридесятого. Подумав с минуту (долго размышлять тоже не приходится, а то Кощей вмиг сообразит, что его собрались дурить), кот придал морде выражение крайней уверенности и радостно сказал:

– Так кто ж не знает, вашество! У Лукоморья этот, как его, дуб зеленый. Златая цепь, – Баюн для пущей убедительности повел лапой, – на дубе, понимаешь, том…

Бессмертный старик удовлетворенно улыбнулся и ласково спросил:

– А посвящение?

Кот весьма натурально изумился и принялся озабоченно чесать лапой нос.

– Ну, ну, вспоминай, – также ласково настаивал старик, – ты же должен помнить…

– Сейчас, сейчас… Эта, вот так, что ли: Муза, пропой мне о том многоопытном муже, который… – кот вполглаза глянул на великого мага и закашлялся. – Что-то не то, да? – неуверенно спросил он.

– Думай! – строго велел Кощей.

Кот откашлялся и торжественно произнес:

– Земную жизнь пройдя до половины…

– Ну, ты ври, ври, да не завирайся! – засмеялся Кощей. – До какой половины? Он же мальчишка был. Хотя, в свете будущих событий, действительно, – до половины…

– Да? Ну, прям не знаю, вашество, на тебя не угодишь… Может, так? Село, значит, наше – Радово… – властелин тридесятого согнулся пополам от хохота.

– Ну, хватит, ну уморишь же! Давай, кончай шутковать, не то… – И Баюн, поняв, что действительно, хватит шутковать (не то…) принял позу, до невероятности похожую на знаменитый памятник на площади Искусств (насколько такую позу может принять кот) и радостно закричал: Для вас, души моей царицы… – и восторженно проорал все посвящение до самых последних строк, которые я не удержусь и приведу целиком:

Счастлив уж я надеждой сладкой,

Что дева с трепетом любви

Посмотрит, может быть, украдкой

На песни грешные мои.

Кощей, не сделав коту никакого замечания о его неуместном крике, просто повторил тихим ясным голосом:

– Посмотрит, может быть, украдкой

На песни грешные мои.

И улыбнулся каким-то своим затаенным мыслям.

Тоска

– Ария Каварадосси из оперы Пуччини, – констатировал кот Баюн, заглядывая в окно горницы.

Передние лапы кота цеплялись острыми когтями за наличник кощеева окна, задние упирались в сгорбленную спину, почтительно подставленную лешим. Прочая челядь (большей частью, нечеловеческого происхождения, конечно) собралась вокруг и жадно ловила каждое слово лукоморского сказителя. Из всего услышанного они кое-как опознали только слово «опера» и встревоженно зашептались:

– Что? Как?  Али батюшка развлекаться шпектаклей изволит?

Баюн с неожиданной для его размеров ловкостью спрыгнул на землю и побежал в сторону Лукоморья. Челядь бросилась за ним. Отбежав на безопасное расстояние, кот остановился и тихо-тихо сказал:

– Как же, шпектаклей развлекаться! Тоска напала на повелителя. Грусть-печаль его гложет.

Челядь разволновалась не на шутку. И вы бы разволновались, если бы ваша судьба зависела от настроения Кощея.

– Что ж делать? Что ж делать, голубчик?

Кот Баюн покачал головой и сказал по-прежнему тихо-тихо:

– Ничего не делать. Ждать.

– Может, за Василисой послать? За какой из тех, что поближе живут? – спросила русалка.

– Или пирожка ему спечь с грибами? – предложила кухарка.

– Может, подать собрать на две недели раньше срока да и представить пред светлые очи? – пробасил один из тридцати трех богатырей.

– Или кваску с хреном? – встряла кухарка.

– Новый выпуск «Лукоморского вестника» с похвальной статьей выпустить? – вмешалась правая голова чуда-юда (редактор главного органа тридесятого царства).

– Да, а на последней странице исторические анекдоты пустить позабористее, – добавила левая голова чуда-юда (издатель главного органа тридесятого царства).

– Или морковки потереть с изюмом и лимонным сочком? – кухарка все никак не могла угомониться.

– Говорю же. Ничего делать не надо. – Прокричал шёпотом кот Баюн. – Тоска, она сама по себе приходит без повода, и уйти должна сама по себе, без причины.

Челядь повздыхала, но возражать не решилась: все-таки не зря кот единственный среди всех удостоился прозванья учёного. И только кухарка про себя подумала: «Всё-таки кваску с хреном. И пирог с грибами на паужну». С тем и разошлись.

А паразиты – никогда!

Однажды тёплым субботним утром Кощей проснулся в хорошем расположении духа, раскрыл окно, вдохнул свежий воздух и услышал стройный хор девичьих голосов, доносившийся с Лукоморья.

– Хорошо поют, ладно, – успел подумать бессмертный старик и расплылся было в довольной улыбке, но тут разобрал слова.

Лишь мы, работники всемирной,

Великой армии труда,

Владеть Землёй имеем право,

Но паразиты – никогда!

Услышанное так поразило властелина тридесятого, что он хотел уже создать портал, немедленно переместится к зелёному дубу и задать кому-то взбучку, но вовремя остановился. Не годится самому Кощею принимать такие поспешные решения!

Поэтому прогулялся к Лукоморью пешком, лёгким прогулочным шагом. Пока он шёл, приятный хор продолжал исполнять песни на различных языках, содержание которых несколько коробило великого мага. Вскоре Кощей подошел к дубу и увидел милую для глаз картину: русалки расселись на ветвях стройными рядами в строгой симметрии. Даже хвосты у них были повернуты симметрично: у сидевших слева от ствола – влево, у сидевших справа от ствола – вправо, так что получалась изящная ёлочка. Кот Баюн, в тяжелых роговых очках, с толстой пачкой нот в одной лапе и тростью, украшенной ручкой изящной ювелирной работы (в ней знаток без труда опознал бы стиль самого Фаберже) в другой, изо всех сил дирижировал. Русалки хором, не лишенным гармонии, пели:

– Алон, Алон, де ла патри! – но при виде властелина тридесятого сконфузились и сбились.

– Что делаете? – спросил Кощей, ни к кому особо не адресуясь, но кот немедленно понял, что отвечать за все опять придется ему.

– По приказу вашества, – вытянувшись во фрунт отрапортовал он, – культурно просвещаю местное население. Изучаем историю и политическую географию двадцатого века. Сегодня вот гимны проходим. Французская республика, другие всякие страны…

– А что сейчас на очереди? – Кощей глядел строго, но хитрый Баюн по выражению его голоса понял, что гроза миновала.

– Китай! – бойко ответил кот и глаза его светились самой чистой и искренней наивностью.

– Понятно. Это где «Вставай, кто рабства больше не хочет! Своими кровью и плотью построим нашу новую Великую стену!»?

– По-китайски, – скромно добавил Баюн. – Языки мы тоже изучаем, но в ограниченном, так сказать, объеме.

Кощей обвёл взглядом пухлогубых смущенных русалок, потом посмотрел дальше – на золотой берег, зеленоватые волны, и совсем уже далеко – в лазоревое высокое небо.

– Из чего стену-то собираетесь строить? Неужто, действительно, из своих плоти и крови?

– Из песка… – еле слышно прошелестела какая-то из русалок и тут же залилась пунцовым румянцем.

– Рассыплется, – очень грустно сказал Кощей, неопределенно махнул рукой и пошел обратно в палаты, завтракать.

Человеческие проблемы

Кот Баюн, как обычно по понедельникам на закате, зашёл к Кощею на беседу. Поскольку беседовал с властелином тридесятого он не первую сотню лет, удивить его было трудно. Да, собственно говоря, он и не удивился, увидев бессмертного мага в совершенно неподобающей для царской особы позе.

Кощей обхватил правой рукой левое плечо, шею неестественно вытянул и подбородком тянулся к согнутому локтю. Лоб его покрывали капли пота, глаза были выпучены от напряжения, однако видели все прекрасно. По крайней мере, кота они видели точно.

Баюн обрадовался этому, потому что очень не любил такие ситуации, когда непонятно, видит ли тебя хозяин или нет. В таком случае приходилось прибегать к деликатному покашливанию, что само по себе глупо и трижды глупо, когда ты кашляешь в приемной зале Кощея, как известно, невероятно заботящегося о своем здоровье. Вполне можно за такое поведение схлопотать и пинок кованным каблуком под хвост.

Пока кот раздумывал, властелин тридесятого поменял позу. Теперь он положил согнутую левую руку на край стола, на руку положил шею и судорожно щелкал зубами. Кот начал что-то понимать, и словно в ответ на его понимание Кощей выпрямился, принял солидную позу и с невыразимым сожалением в голосе сказал:

– Да, близок локоть, а не укусишь.

– Почему же не укусишь? – промурлыкал наглый Баюн и в доказательство лизнул сначала левый передний локоть, потом правый задний.

– Но ты же кот! – возмутился Кощей.

– Естественно. И именно поэтому меня не волнуют ваши частные, чисто человеческие проблемы.

И тем наглее это звучало, что своим мягким мурлыкающим голосом проклятый кот однозначно подчеркнул слово «ваши» так, что любому было понятно – оно пишется со строчной буквы.

Запретное чувство

– А что ты думаешь, – спросил как-то Кощей кота Баюна, – какое чувство категорически нельзя испытывать настоящему государю?

Кот опешил – властелин тридесятого никогда прежде не советовался с ним по делам царским, –  но собрался и хотел было ответить четко и не без юмора, как вдруг не смог. Мысли со скоростью, близкой к скорости света, мелькали в его лохматой башке, но ни одной, подходящей, чтоб ее можно было высказать высокому собеседнику, не было.

– Трудно? – спросил ласково бессмертный маг и тут же ответил сам себе. – Трудно, брат. Вот и я, как был молод, долго думал над этим. Сперва мне казалось, что повелитель не должен испытывать страха. Но разве осторожность (одна из добродетелей истинного монарха) не зиждется на некотором страхе? Потом – и довольно долгое время – я считал, что государю не пристало быть щедрым. По правде сказать, именно в те времена повсюду пошла мода называть меня скрягой, скупердяем и сквалыгой. Но я отверг и эту мысль. – У кота было на этот счет свое мнение, но он предпочел не перебивать.

– Да, думал я и что правитель не должен знать, что такое азарт. Но, поразмыслив, отверг и эту идею. И вот, хочешь ли ты знать, к какому ответу я пришел спустя многие-многие годы?

Кот верноподданно закивал головой.

– Меланхолия, – протянул Кощей и вздохнул. – Вот эмоция, заказанная настоящему государю. Ибо свидетельствует об отказе дать чему-то оценку и встроить это в свои планы.

Кот недоуменно поднял бровь.

– Ты испытываешь меланхолию, когда чего-то не можешь и не хочешь постичь, и опускаешь руки, как бы говоря: будь, что будет! А я пока погрущу. Не потому, что произошло поистине грустное событие! А потому, что я слишком ленив и слаб, чтобы думать, а подумав, действовать! Теперь понял?

Кот опять закивал головой.

– Ну и что, согласен?

Баюн неопределенно муркнул. На этот счет у него  тоже было свое мнение, но делиться им с властелином тридесятого он не собирался.

Лукоморский прожектёр

Когда обычному коту делать нечего, он начинает вылизываться. Когда нечего делать коту Баюну, он выдумывает, записывает и подает Кощею прожекты.

Идеи его обычно остроумны, парадоксальны и абсолютно невоплотимы в жизнь. Поэтому властелин тридесятого создал особую канцелярию, куда передаёт прожекты Баюна. Там специально обученная нечисть изучает, классифицирует, вставляет в каталоги и, естественно, копирует в трех экземплярах все, понаписанное лукоморским сказителем.

Кое-что иногда пригождается. Например, «Тридцать три способа соления русалочьих хвостов и еще один особливый, с тмином и фенхелем на день тезоименитства Вашества» используется в те нередкие дни, когда на русалок нападает истерическое настроение. Обычно начинается все с неудержимого хохота одной из морских девиц, а кончается неумолчным хихиканьем, прерываемым только нервной икотой и потоками слезы, низвергающихся из двух десятков прекрасных, но, к сожалению, ничего не выражающих глаз. Когда испробованы все методы и сам Баюн сидит под дубом, зажав уши лапами и подрагивая всем телом (не то от рыданий, не то от смеха), к Лукоморью выходит один из дьяков, обутый в добротные красные сапоги, обряженный в белый с золотом кафтан, в шапке с куньим мехом и начинает звучным голосом зачитывать вышеназванный прожект. Обычно к восьмому способу соления сами знаете чьих хвостов русалки успокаиваются, а к одиннадцатому делают вид, что и вовсе никогда не устраивали истерики, и даже слыхом не слыхивали о таких заморских кунштюках.

Также неоднократно использовались в превентивных целях прожекты «Об ограничении длины носа бабы-яги её же верхней губою», «О введении бездушного налога на все бездушные твари, прозябающие на землях тридесятого», «Об изъятии в казну государства сокровищ, хранимых чудами-юдами, змеями погаными и драконами, в случае, если оные твари осмелятся покуситься и проч., и проч.» и некоторые другие, которых я уж теперь и не припомню.

Кот, кстати, сейчас, когда Лукоморье затянуто низкими черными тучами, вовсю строчит очередной прожект, который планирует назвать «О запрете на территории царства Кощеева всяческих бурь, штормов, ураганов и дождей вообще». Но ливень, кажется, не уделяет никакого внимания законотворческой деятельности Баюна и собирается припустить вскорости вовсю, и промочить насквозь роскошную, наполовину шёлковую, наполовину серебряную, шерсть моего героя.

Пришельцы в Лукоморье

Только представитель высшей цивилизации на земле всеми правдами и неправдами добрался до Лукоморья, как дорогу ему преградил специально обученный, теоретически и практически подкованный, умелый и закаленный в боях спецназ – кот Баюн.

Кот сидел под зеленым дубом, на котором почему-то не было златой цепи и русалок, и очень тщательно, даже любовно, вылизывал себе под хвостом.

– Я – уполномоченный представитель галактики, – тут кот не расслышал, – прибыл к вам, чтобы заключить союз с самыми могущественными властителями земли, из коих я решил начать со старейшего – Кощея.

Кот муркнул и закинул левую заднюю лапу подальше за ухо.

– Изучив многочисленные источники, я установил, что для этого надо прибыть в Лукоморье к зеленому дубу, и там по златой цепи… – тут пришелец замялся, – будет гулять ученый кот…

Ученый кот, то есть Баюн, неожиданно подпрыгнул, словил довольно крупную муху и немедленно с хрустом и чавканьем сожрал её.

– Согласно имеющимся у меня сведениям, кот этот должен препроводить меня к самому Кощею и… Что это вы делаете! – Баюн подошел к представителю внеземной цивилизации и вонзил ему когти прямо в бедро, потом с удовольствием потянулся, порвав при этом пришельцу специальный особо прочный защитный костюм и нанеся ему повреждения кожного покрова, которые немедленно бы залечило бы встроенное в костюм оборудование, если бы наглый кот не порвал вместе с костюмом и тонкую систему капиляров, связывавшую это оборудование и тело пришельца.

– Мняу! – сказал кот и потерся башкой о колено незваного гостя.

Тот схватился за бластер, направил его на лукоморского сказителя и только хотел потребовать повиновения высшему разуму, как оказался втянут в чёрную дыру, неожиданно раскрывшуюся прямо у него над головой.

– Как ты думаешь, – раздался из ниоткуда голос Кощея, – не подвергнуть ли его анальному зондированию?

– Можно, вашество, – лениво ответил Баюн. – Если, конечно, у него есть задница.

– Задница есть у всех, – раздумчиво ответил властитель тридесятого. – Даже у представителей высшего разума.

Как делаются дела в тридесятом

– Британские ученые установили, – с выражением читал новости сметливый отрок, – что любые разновидности кофе: молотый, растворимый, декофеинизированный – способствуют снижению…

Кощей прервал его мановением руки и зевнул.

– Опять всё врут, – невнятно (потому что только что сделал большой глоток ревеневого киселя) пробурчал повелитель тридесятого и оборотился к бабе-яге, которая сидела аккуратно за столом перед остывающей чашкой чая и единственной надкусанной сушкой и всем своим видом выражала крайнюю почтительность:

– Ну, а у тебя как дела?

– Дык ведь, – замялась яга. – Как есть с тех пор, как ты, отец родной, дозволил снова над царством своим летать, всё, то ись, в полном порядке.

– А чего жмёшься?

– Нам бы вот… Еще бы вот… Вот если бы…

– Да говори смело, серчать не буду!

– Если б еще акциз на зелья травяные двойной очистки ты бы, отец родной, хошь прОцентов на пятнадцать понизил… – Яга искательно взглянула в глаза Кощею.

– На пятнадцать не могу. Мне о казне думать надо.

– А хоть бы и на десять? – взгляд Яги стал точь-в-точь, как у собаки, которая сидит на диете и вдруг увидела жирный мосол.

– И на пять не могу, не уговаривай! А вот подряд на живую и мертвую воду для излечений ран воинства дать можно.

– На сколь лет? – оживилась бабка.

– Для начала на три.

Тут они ударили по рукам, подписали магическим образом материализовавшиеся неизвестно откуда контракт и соглашение о конфиденциальности и выпили на удачу особую зубровку из фляжки, которую яга носила за пазухой.

От зубровки Кощей еще больше подобрел, протянул костистую руку и потрепал бабку по горбатой спине.

– Эх ты, оппозиция, – отечески сказал он и велел слугам запирать ставни, ибо уже смеркалось.

Так что я уже дальше ничего не видела и не слышала, а, как врать я не привыкшая, на сём и кончаю эту сказочку.

Маленькое зло, большое зло…

– А как ты думаешь, – спросил властелин тридесятого кота Баюна, – существует ли на свете маленькое зло или любое проявление зла есть лишь часть единой огромной темной силы?

Стоял солнечный октябрьский день. Зеленый дуб был не таким-то и зелёным: его покрывали медные осенние листья, среди которых особенно ярко выделялись серебристо-фиолетовые хвосты русалок.

Баюн не был ошарашен словами Кощея. Он привык к неожиданным вопросам, да и вообще был кот не из робких, и смутить его было непросто.

– Я не сторонник Гёте. – Начал раздумчиво лукоморский сказитель. – Я не думаю, что, желая зла, можно творить благо в высшем смысле. Мелкую радость низкой душонке принести можно. А ничего истинно светлого и прекрасного не построишь, нет.

– Ишь ты, откуда зашёл, – подумал Кощей, но перебивать кота не стал.

– Но раз я признаю, что добро может иногда быть мелким, и даже низменным, то как могу я считать, что, объединив эти маленькие добришки, мы получим нечто великое и, не побоюсь этого слова, абсолютное?

Кощей одобрительно кивнул головой: Баюн, когда хотел, умел рассуждать логично.

– А раз я отрицаю такую способность у добра, как я могу признавать её у зла? Итак, мой вердикт: есть великое добро и великое зло, также есть мелкое добро и мелкое зло. Но понятия эти не взаимосвязаны, и нельзя считать, что, сложив, словно песчинки, мелкие явления, мы получим нечто целое и выдающееся.

–Постой, постой, – перебил властелин тридесятого, – так ты уверен, что добро и зло подчиняются единым законам?

– Думаю, так, – кивнул головой кот, и его наполовину серебряная, наполовину шёлковая шерсть под осенним солнцем заискрилась дивным блеском, так что Кощей залюбовался и не сразу ответил.

– Но ведь это значит, что над добром и злом, и даже над великим добром и великим злом, есть некая сила, большая и отличная от них?

– Угу.

– Иногда ты меня поражаешь, – резюмировал бессмертный старик и, не прощаясь, нырнул в раскрывшийся перед ним чёрный портал.

– Иногда я сам себя поражаю, – пробурчал себе под нос Баюн и принялся играть попавшим под лапу сухим дубовым листком.

Самый-самый

– А скажи, дедушка, ты же самый сильный? – у Кощея на каждом колене сидело по пухленькому младенцу, а вокруг притулились еще трое разновозрастных малышей.

Кощей смешно надул щеки, поиграл мускулами, которых, по правде сказать, было у него немало, но ответил правдиво:

– Не знаю.

– Ну ведь ты всех-всех победил, а тебя никто победить не смог? – не отставал синеглазый василисин отпрыск.

– Один раз было. Правда, я и сам понять не могу, победили меня или нет.

– Как так?

– Да вот так. Стояла, вишь ты, в одном сельце избушка, и жил там мужик, а у мужика сколько-то там сыновей. И один из них, как водится Иван-дурак. Дурость же его выражалась вот в чём: день и ночь вкалывал он на поле, щей с матери не стребовал, а краюшкой хлеба бывал сыт, в лес за дровами – он первый, косить – он первый, телегу чинить – он первый, и даже воду из колодца носить (даром, что бабское дело) – он опять первый! Только в одном на задах ошивался – не умел с девками приятного разговору вести. От того и прозвали его дураком.

И кончилось, вестимо дело, тем, что ни одной девке он ни глянулся, так что, куда не засылал его отец сватов, везде был отказ. Так и остался Иван-дурак бобылем.

А тошно жить на белом свете без сердешной подруги! Тошно слушать подковырки родни да насмешки женатых друзей-приятелей! Тошно видеть, как один за другим твои братья обзаводятся собственным домком и ребятишками!

Думал-думал Иван-дурак, да как-то в лютую зимнюю пору, в самый пост, когда в голову лезут сплошь мрачные мысли, и надумал: отошел в лес подальше, выбрал крепкий сук, распоясался, да из пояса-то и приладил петельку…

Внуки Кощея сидели, не шелохнувшись и следили, как вслед за движениями сухих рук колдуна тени на стене превращались в заснеженный лес, отчаявшегося парня и петлю, свисавшую с осины.

– И так бы и повесился, если б не проходила той порою по лесу снежная дева. Увидела она дурака, приблизилась к нему, да и поцеловала в самые очи. А кого снежная дева увидит, да поцелует, тому страшная беда будет. Позабудет он дом, родных, всё, что любил и чему верил, и станет верным рабом проклятой чаровницы. Зачнет делать всё, чего она ни пожелает и не остановится, пока волю ее не исполнит.

А в те времена был у меня спор со снежной девой ни на жизнь, а на смерть. О причине его я уж и позабыл, по правде сказать, а только дошло до того, что чёртова кукла поклялась извести меня с белого свету и только и делала, что подсылала ко мне наемников да богатырей, суля им девиц-красавиц, горы золота, всемирную славу и прочие бесчисленные блага. По правде сказать, все это были враки, ибо ничем, кроме льда и снега, колдунья не владела, потому что  ее холодное сердце привлекала только одна страсть – власть над людскими душами…

Тут Кощей хлебнул из богато украшенного кубка настоя стеблей аира и продолжил.

– А в те поры, надо вам сказать, по всем сказочным землям ходила байка, будто одержать надо мной верх может только простая душа. «Кто же может быть проще Ивана-дурака!» – подумала снежная дева и велела несчастному парню идти в тридесятое царство и прибить меня. – Тут Кощей еле заметно усмехнулся.

– Тот и пошел. Валенки до дыр стёр, питался по дороге, чем придется, милостыню просил, на подёнщину нанимался, бывал бит, бил других, зарос бородой и волосами, как снежный человек, но дошёл-таки.

– И вы бились-ратались? – спросила круглощекая румяная девочка в синем сарафане.

– Не-а. Видишь ли, пока он шел, случилось так, что со снежной девой я замирился – не замирился, но пришел к согласию. А тут стучится этот в ворота (тогда еще у тридесятого были ворота) и вызывает меня на бой. Глаза бешеные, шевелюра всклокоченная – одно слово, зачарованный дурак!

Пришлось выйти. «Чего, – говорю, – Ванюша, тебе надобно? Аль я тебя обидел чем? Али не потрафил кому?»

Не слушает – пуще буянит, роет землю ножищами, как сивка-бурка, того и гляди, забор по досочкам разметает – силой-то бог не обделил.

Думаю себе: лаской не вышло, попробую к разуму воззвать. Уж я его и так увещевал, и эдак, и Сенеку вспомнил, и Фому Аквинского, и даже Мильтона наизусть читал (в собственном, естественно, переводе). Все пытался разъяснить ему гибельность его предприятия.

«Бессмертный же я, – говорю, – дурья башка, не понимаешь, что ли? Ведь костей не соберёшь, ежели я только дуну на тебя!» Не поддается логике.

Ну, делать нечего. Решился я прибегнуть к самому распоследнему средству.

– Наслал на него огненного дракона? – зашумели внуки. – Стрельнул в него сонной стрелой? Посулил исполнить три желания?

– Нет, – усмехнулся еще раз Кощей. – Оборотился я исправником. Как есть при мундире, с саблей на боку, с напомаженными волосами, красной шеей и яростными усами. Глаз оловянный, смотрит скрозь собеседника, а речь – и не речь вовсе, а навроде гавканья.

«Ты это что? – ору, выпятив грудь. – Ты это на кого? Да ты, свинья, знаешь ли, что супротив властей замышляешь? В Сибирь! На каторгу! Сгною! Запорю!»

Смотрю, а у Ивана-дурака ноги подкосились, глаза заметались, рухнул он на колени и взвыл «Не вели казнить!».

Тут я, конечно, наподдал ему кованным сапогом по мягкому месту, но потом смилостивился. Сотворил из воздуха пару урядников, да и велел сопроводить к месту проживания на казенный счет. И так он в этих урядников поверил, что, хотя они и были мороком невесомым, шёл до самого дома в полной уверенности, что его конвоируют.

– А как же заклятье, дедушка?

– Да какое же заклятье выстоит супротив той силы, какой на Руси обладает государев человек? Особенно, если зачарованный – Иван-дурак?

Впрочем, я его не обидел. Сделал так, что приглянулся он в своей деревне одной вдове, да и обженился на ней. И, хоть было у неё четверо детей от прежнего мужа, да Ивану она принесла еще с полдюжины, и покою он так и не узнал, а продолжал вкалывать день и ночь, все-таки можно сказать, что жизнь его удалась.

Но случай тот я, скорее, не в победы свои, а в поражения заношу.

– Почему, дедушка?

– Потому, что распоследнее это дело – быть исправником, пусть даже и поддельным, пусть даже и на пять минуточек. Любому человеку, а уж, тем более, мне – властелину тридесятого – поношение.

Страшная болезнь

Когда у очередной Василисы заводился очередной младенец, кот Баюн впадал в беспокойство. С подросшими кощеевыми внучками он знал, как обходиться. Сказку им расскажет, песенку споет, даст погладить наполовину шелковую наполовину серебряную шерстку, дети и успокоятся, а там, глядишь, и заснут вповалку на густой траве под зеленым дубом.

Но вот младенцы! В совсем беспамятном возрасте они орут и рыдают взахлеб. А у Баюна сердце нежное, и он ужасно мучится, слушая вопли грудничков, которым помочь не может.

А подрастут – так еще хуже. Ловко перебирая локотками и коленками, они ползут тогда к дубу, тянут в рот золотую цепь, хватают кота за роскошный хвост и лепечут: «Кися! Кися!». Так и хочется дать им по мягкому упругому тельцу когтистой лапой. А дать нельзя – очередная Василиса, увидев царапины на розовом младенце, пожалится Кощею, и прощай жалованье за две, а то и за три недели!

И русалкам надоедливых младенцев не сплавишь! Сколько ни пытался лукоморский сказитель, сколько ни увещевал их, намекая, что они – почти что бабы, и им с дитем куда как сподручней, нежели ему, простому (ну, пусть непростому) коту, простодушные девы только хлопали длинными ресницами, выпячивали непонимающе пухлые губки и качали своими прекрасными, но пустыми головками.

Но кот не был бы котом, если бы не нашел выход. Переболев в очередной раз какой-то котовьей весенней лихоманкой, он раздобыл бумагу, подписанную самым главным звериным доктором (Айболитом), что им завладела страшная болесть – аллергия на человеческих дитять возрастом до трех лет включительно. При встрече с предметом, вызывающим реакцию, кот весьма натурально бледнел, покрывался мелким бисерным потом и шлепался без чувств. В чувства приходил неохотно, спустя много часов, потом еще дня два ходил, пошатываясь, и постоянно срывался с цепи.

В общем, Василисы от кота отстали и малолетних детей ему на попеченье более не оставляли. Да и, если подумать, зачем это надо, если во дворце кощеевом разнообразных мамок-нянек полным-полно, и все они завсегда готовы к услугам?

Бюджетное правило

Кот Баюн стоял перед дубом в позе Пушкина с памятника Аникушина и вещал.

– Да что бы он понимал! Я, можно сказать, ходячая энциклопедия. Хочешь сказания древнего Урарту – пожалуйста! Хочешь бытовую сказку эвенков -да запросто! Народные песни о солнце ацтеков – тоже могём! Всего Мильтона наизусть знаю! Да что Мильтона – Сумарокова! Эх! – кот опустился на четыре лапы и всхлипнул.

Внимавшие ему русалки хором вздохнули и утёрли слёзы, выступившие на прекрасных голубых глазах. (По правде сказать, они ничего не поняли, смутно подозревая по странному слову Урарту, что дело связано с духовой музыкой).

Между тем Баюн передохнул, вновь поднялся на две лапы, гордо задрал башку и продолжил:

– Самому Александру Сергеевичу сказку о золотой рыбке рассказал! С битниками в Колумбийском университете виски хлестал! Пелевина лично знаю! А он…

– Да что он-то? Да кто он-то? – пробасил один из тридцати трех богатырей, остановивший свой дозор при виде горланящего кота.

Лукоморский сказитель поднял грустные, полные вековечной печали глаза и сказал со значением:

– ОН! Зачем, говорит, тебе надбавка за связи с общественностью? Не та геополитическая ситуация, говорит. Да и знание иностранных языков теперь не так важно, а ты на самообразование затребовал дотацию в сто золотых. Ты как хочешь, говорит, а бюджет на следующий год я тебе урежу. – Сдержанное рыдание сдавило горло коту и последние слова он еле выговорил.

– С Толстым на дружеской ноге! Даже не с одним, а с тремя! Гомера помню! Хемингуэй мне личную трубку в благодарность подарил, любимую! – и Баюн под одобрительные взгляды сущеглупых русалок продолжил перечислять свои заслуги.

Халовин

– А не сгонять ли мне в Питер? Прекрасные времена сейчас там наступают! – служилый отрок посмотрел на властелина тридесятого с опаской: на дворе стоял конец октября, как всем известно, – время мрачное и неприглядное в северной столице.

– Халовин, халовин, – с шотландским акцентом пропел Кощей, рассматривая в зеркало лысину. Отрок оторопел от мрачных предчувствий, но вида не подал.

– Робеешь? – ничего-то от него не скроется! – Не бось, не обижу. Ты о штампах не думай, ты воображение подключи. Представь себе: вечер, моросит дождик, в черном асфальте отражаются огни витрин, на брандмауэрах мелькают световые рекламы, полуподвальные бары подмигивают со всех сторон… Кое-где встречаются мелкие скверики с полуголыми деревьями, и когда проходишь мимо них, палая листва скользит под ногами, не убранная вовремя нерадивыми дворниками.

Свернешь с Пестеля на Моховую – там в каждом питейном заведении полно студентов. Что смотришь неодобрительно? Думаешь, там поят всякой дрянью. Ну, да, всякой дрянью. Но зато из соседнего института доносятся звуки виолончели, студенточки-дизайнерши в самых нелепых пальто, с тяжелыми ботинками на тоненьких ногах проносятся мимо. Волосы разнообразных расцветок, словечки вот эти все непонятные, которые в моде сегодня и о которых никто уже не вспомнит завтра…

Опять же – Халовин. Мне же, как нечисти, полагается в это время гулять среди честных людей?

Отрок вскричал в служебном рвении:

– Да какая же вы нечисть, ваше величество! Вы как есть отец родной!

Кощей махнул рукой – мол, засчитано, и принялся выбирать пальто (Баленсиага? Маржела? Что-то классическое?) и обувь для предстоящей вылазки. Шляпу, поразмыслив, решил оставить дома.

Кощеевы дела

Открыв глаза, Кощей решил заняться чем-нибудь дельным. Не очередным иском к очередному королю – иски властитель тридесятого считал развлечением для уставшего от государственных нужд ума.

Не государственными нуждами – это была рутина, а разве рутина может быть чем-либо дельным? В общем, Кощей решил прогуляться к Лукоморью и побеседовать с котом Баюном.

Кот же Баюн, вернувшись к зеленому дубу довольно поздненько (у кота еще не кончилось бабье лето, что означало, что кот гулял по-страшному, не оставляя своим вниманием даже самых беспородных и лядащих кошечек), спал крепким сном и, конечно, не заслышал шаги государя издалека, не вскочил и не принялся бродить налево-направо, как то положено коту ученому.

В общем, подойдя к дубу, Кощей был вынужден потыкать Баюна тростью, выделанной из железного дерева, прямо в центр клубка из наполовину серебряной, наполовину шелковой шерсти. Через некоторое время из клубка высунулась когтистая лапа и принялась отпихивать трость с завидной решительностью и даже, я бы сказала, независимостью.

Бессмертный старик, естественно, удивился. Чем-чем, а независимостью лукоморский сказитель не отличался. Напротив, будучи натурой творческой, он откликался на все внешние воздействия с завидной чуткостью. Кощей даже несколько оскорбился. Кот, между тем, полупроснулся и, полупроснувшись, догадался, что сделал что-то не то. Мгновенно приняв единственно верное решение (способность, присущая, увы, только котам), Баюн потянулся, показав беззащитный мягкий животик, перевернулся на другой бок и снова заснул (или сделал вид, что заснул).

Кощей умилился, цыкнул на русалок, которые, по его мнению, слишком громко шуршали, юркая в листве зеленого дуба, подавил желание потрепать пушистую животину по холке, и вернулся домой.

И там уже занялся делами. А какими – я вам не скажу, и не просите.

Верный оракул

Кощей, в общем-то, не чуждый соблазнам интернета, откопал сайт с предсказаниями и принялся гадать. Через некоторое время ум властелина тридесятого, склонный к математической логике, взбунтовался.

В какой бы форме он не ставил вопрос: в положительной, в отрицательной – ему всегда выпадал благоприятный исход: прямое «Да», ободрительное «Скоро» или неопределенное, но утешительное «Почти».

Бессмертный старец взроптал: ему, как никому, было известно, что судьба устроена так, чтобы отвечать на наши чаяния и надежды самым неожиданным, и даже обескураживающим, образом. Поэтому покопался в настройках несложной, в общем-то, программы, выкидывавшей ответы. Получилось следующее: в трех случаях выпадали ответы обнадеживающие (уже перечисленные мною),  и только в одном – прямое «Нет». «Эге!» – подумал Кощей, – «Да тут прямой обман!».

Нашел себе фрилансера, заплатил ему баснословную (по собственному мнению) сумму, оплатил хостинг и стал гордым обладателем сайта «Оракул» – единственного правдивого предсказания в интернете. В точном соответствии с истиной, ответ «Да» выпадал в 11 процентов случаев, а во всех остальных – различные, но в общем, не слишком приятные виды отказов.

И что бы вы думали?! Через буквально две недели посещаемость сайта упала почти что до нуля. Кощей сначала ничего не понимал, а потом хорошенько подумал и понял.

– От я болван! – воскликнул он и хлопнул себя по лбу, – Как я мог забыть, что людям не нужна правда. Людям нужна надежда! – доплатил еще денег фрилансеру, и теперь его сайт пользуется бешеной популярностью. Ведь теперь ответ «Нет» выпадает в 11 процентов случаев, а все остальное время – различные, но одинаково ободряющие, обещания.

Запоздалое о снежной деве и Кощее

Писатель отличается от других, приличных, людей тем, что охотно дает ответы на вопросы, которых перед ним никто не ставил, а на другие, интересующие всех и каждого, напротив, ответов не дает.

И я туда же! Рассказывала вам тут с месяц назад историю о Иване-дураке и вскользь упомянула о конфликте между снежной девой и Кощеем. Все, конечно, встрепенулись и стали ждать, когда я напишу по этому поводу сказку, но так и не дождались. А когда уже все позабыли, я и написала.

На самом деле, история выеденного яйца не стоит. Снежная дева жила в горах Швейцарии и хотела любви и замуж, а Кощей был известен по всем сказочным государствам своим необыкновенным талантом свата. Все его воспитанницы Василисы находили себе завидно удачных женихов, и понятно, кто им в этом способствовал.

Вот снежная дева перекинулась русской красавицей и заявилась к властелину тридесятого. Тот тут же ее разоблачил. Да и как не признать: от живой девки веет теплом и сдобными булками, а от этой – льдом и коктейлями. В общем отказал по множеству причин, из которых главной была та, что Василис себе он привык выбирать сам по одному ему известным признакам, каковым вы, милая барышня, отнюдь не соответствуете.

Чрезвычайно вежливый и обидно смягченный тон, который Кощей использовал в разговоре со снежной девой, ужасно ей не понравился. Будучи особой эмансипированной, она поклялась отомстить всему роду мужскому, что и принялась осуществлять в жизнь с завидной скоростью. И горе было встреченным ей на горной тропинке одиноким путникам, коли они ей приглянуться! Бессчетное количество несчастных Гансов, Петеров и Якобов замёрзли насмерть, вкусив ее леденящих поцелуев.

А потом наступила эра паровозов и прочей механики, прогресс понесся с бешеной скоростью и снежная дева, подпав под влияние суфражисток, принялась бороться за женские права с необыкновенным жаром. И вот как-то на митинге против корсетов, кажется, произнесла столь пылкую речь, что натуральным образом растаяла.

Впрочем, что о ней жалеть! Во-первых, пренеприятная была особа. А во-вторых, в Швейцарии этих дев снежных и так избыток.

Краш

В тридесятом царстве нередко случалось, что властелин его приходил посоветоваться со своим верным стражем и сказителем, то бишь, с котом Баюном. Но, по правде сказать, весьма редко совет этот действительно был Кощею нужен. Чаще он заходил просто так поболтать и развеяться после тяжелых трудов правителя.

Но в этот раз все было по-другому. В этот раз бессмертный старик нуждался в поддержке. А дело было так: полюбив в последние лет десять время от времени рубиться в сетевых РПГ (причем предпочитал он либо сражаться за паладина, либо врачевать за клерика, и ни разу, насколько мне известно, не выступал, как лич или некромант, ну, да и бог с ним), а там, естественно, общаться с членами команды. И вот последние две недели он активно переписывался и сражался плечо к плечу с неким вором, о котором знал только, что тот еще школьник, и даже, сколько ни старался, не смог вызнать пола своего визави. Ник у него был совершенно непроизносимый, а разговаривал он (или она) исключительно на английском, хотя и ясно было, что язык этот для него (или ее) не родной.

И вот как-то глубоко ночью после очередного весьма удачного рейда, разбирая достоинства новоприобретенного лута, этот самый вор написал Кощею: «Ты мой краш!».

Бессмертный старик очень обеспокоился, решил сообщение проигнорировать, но от чего-то остаток ночи спал плохо и видел кошмары.

А наутро пришел к Баюну с вопросом, что делать. Кот нахмурил лоб, почесал за ухом задней лапой и решительно сказал:

– Ты бы, вашество, больше не беседовал с этим вором о личном.

Кощей приподнял левую бровь.

– За это в нынешние времена и посадить могут. – пояснил важно Баюн. – Ну, то есть, за малолетку.

– Да за что? – Возмутился Кощей. Но тут же вспомнил все двусмысленные шуточки, которые отпускал порой в игре, а также нецензурные выражения, которые иногда позволял себе, потому что английский мат после русского вроде как и не мат совсем, а вполне себе литературный язык.

– Мда, – кот прочитал мысли, одолевавшие его властелина с легкостью, хотя любой другой сторонний наблюдатель ни за что не смог бы этого сделать. – Как есть посодют, вашество. Пора завязывать!

Кощею пришлось согласиться.

Внезапное безумие Баюна

– Может, тебя того, не долечили? – спросил Кощей кота Баюна, который в валенках, телогрейке и длинном разноцветном шарфе, намотанном на башке на манер чалмы, пытался соорудить снеговика из мокрого песка, которым так богато было Лукоморье.

Чтобы понять реплику властелина тридесятого, надо знать, что пару месяцев назад у сказителя случился нервный срыв на почве распределения премиальных ко дню Казанской божьей матери, более известному в сказочном царстве, как день триединства Горыныча.

По мнению кота, ему не додали столько, еще полстолько и еще четверть столько. В течение нескольких дней он приставал к богатырям, русалкам, дворцовому дьяку и ключнице с вопросами, сколько им выдали награждения и за какие такие заслуги, после чего заявился к Кощею и, странно кося левым глазом, вопросил:

– А через какое потому у тебя, вашество, ключи от казны обретаются?

Из чего сразу стало очевидно, что кот малость сдвинулся и пора его лечить. Его и лечили лучшие психиатры мира, лечила баба-яга, лечило то, не знаю что, и кто-то еще лечил не то из арабских, не то из индийских сказок. Наконец, постановив, что кот находится в полном здравии, выдав о том справку и скрепив ее красной сургучной печатью, отправили восвояси, и Кощей, закрыв больничный (о чём он сейчас сильно сожалел) приставил Баюна снова к зелёному дубу.

А тот вон что затеял! Соорудил из песка сначала малютку-снегурочку, потом приземистую снежную бабу, а теперь, когда на крики русалок поспешил сам бессмертный старик, не взирая на близость, так сказать, САМОГО, споро и ловко лепил снеговика.

– Так я спрашиваю, – возвысил голос Кощей. – Долечили тебя или нет?

– Долечили, – задыхаясь ответствовал кот, громоздивший огромный, с него ростом, ком песка на другой ком, еще больше.

– А это зачем? – властелин тридесятого ткнул в композицию, украшенную по всем правилом морковками, угольками и дырявыми жестяными вёдрами.

– А это затем, вашество, – сурово пояснил Баюн, – что у тебя зимой снега не допросишься! – после чего замолчал, и Кощею, знавшему упорство своего верного слуги, оставалось только обдернуть кафтан да и удалиться восвояси.

Прогрессия

– А глаз саламандрий, знашь, сколь стоит? Никаких денег не хватит! – баба-яга жалостно поглядела на Кощея честными голубыми глазами, одновременно потихоньку прибирая кусок коврижки с изюмом в потайной карман под передником.

Властелин тридесятого, конечно, обратил внимание на её манёвр, но из уважения к женскому полу (а, может, из снисходительности) сделал вид, что не заметил.

– А жабьим, разве, заменить нельзя? – спросил он простодушно.

– Дак, ить, эффекту тово не будет! – очень убедительно отвечала старуха, сгребая чернослив из хрустальной чаши в свое блюдце, – и, опять же, от жабьего глазу завсегда в печёнках бурление происходит, инда огнём жжёт!

– Значит, просишь субсидию? – еще простодушней спросил Кощей.

– Агась!

– На обычных условиях?

– Как водится! Сначала столько, потом полстолько, потом четверть столько… – Голубой глаз бабки загорелся алчным огнём при мысли о таком богатстве.

– А столько – это сколько? – осведомился Кощей, в первый раз за всё время послеобеденного чая отхлебнув целебного отвара из тонкой фарфоровой чашки.

– А сколь не жаль тебе, голубчик. Но не меньше десятки, – быстро добавила яга.

– Ну, пусть для доброго счета выйдет ровная дюжина, как раз Новый Год на носу! Столько, полстолько, еще четверть столько, и так далее, – Бессмертный старик быстро рассчитал в уме и выписал бабке поручение на выплату из казны.

Старуха вперилась в листочек и обиженно взвыла:

– Так ить, касатик, тут всего на двадцать четыре золотых итогу! Ошибка вышла!

– Никакой ошибки, – строго ответил Кощей. – Если хочешь, можешь перечесть.

И бабка перечла. Считала три дня и три ночи, извела стопку бумаги, потом обратилась к знакомому математику, и окончательно огорчилась. Но особо огорчаться времени не было – приближался конец года, после которого аннулировались все неоплаченные поручения в казну. Старуха скорехонько прибёгла в грановитую палату, предъявила докУмент казначею и, пока он отсчитывал деньги, бормотала под нос обиженно:

– Геормертрическая проргрессия у них! Все в плепорции! Никакого уважения к старости!

Загул кота Баюна

Не, так-то кот Баюн не пьяница, вы не подумайте! Насчет там валерианки всегда строго себя держит, и чаще, чем раз в год до себя не допускает.

Но, оказывается, допьяна можно не только напиться, но и наесться. И ведь как все получилось? Накануне Нового Года, как положено, Кощей закатил пир горой для челяди со стерлядью, запеченными поросятами, фаршированными луком и шалфеем гусями, не говоря о пирогах тридцати сортов, а также несметном количестве колбас, окороков и копченых утиных полотков.

Кот, будучи, как я уже упомянула ранее, трезвого поведения, при каждом возглашении тостов о здоровье, успехах, процветании и прочем поднимал, естественно, не чарку, полную мёду или браги, а что-нибудь мясистое или рыбное, истекающее янтарным жиром, ароматом валящее с ног. Однако, кот устоял, и утром первого января горделиво шествовал по цепи, возглашая звучным голосом новогодние песни, несмотря на умоляющие взгляды русалок, у которых после вчерашнего гудели их прелестные и глупые головки.

К вечеру первого к дубу пришла дворовая баба, толкая перед собой тачку, груженую снедью, и сообщила, что Кощей строго-настрого постановил все остатки с праздничного стола доесть сегодня из санитарных соображений. Кот воле властелина тридесятого противиться не стал и до полуночи объедался. Но ничего: после полуночи свернулся клубком, заснул спокойным сном и утром второго января опять гулял по цепи. Несколько тяжеловато гулял, но всё ж таки в своём уме.

Довершила великое обжорство баба-яга. Ласково улыбаясь, бессовестно льстя и пресмыкаясь, она заманила Баюна к себе на пятичасовой чай с оладушками, сметанкой, икоркой и сёмужкой особого посола. Чем уж там она потчевала лукоморского сказителя, не знаю (но клянётся, что ни в оладьи, ни в прочую снедь, ни в сливочки, коими кот снедь запивал, ничего запрещенного – ни боже мой! – не добавляла), а только к вечеру понедельника тот пришёл в такое состояние, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Орал на всё побережье срамные места из арабских сказок. Щипал русалок за хвосты, так, что они из зелёных стали фиолетовыми. Вызвал на бой одного из тридцати трёх богатырей, а когда тот принялся его ласково увещевать, с криком «Требую сатисфакции!» вцепился всеми четырьмя лапами ему в бороду и попытался откусить нос. Запутался в златой цепи и чуть не удавился. Далеко уже за полночь горланил песни немецких студентов, отбивая ритм на неизвестно откуда взявшемся бубне, украшенном разноцветными ленточками.

И так он куражился бы ещё долго, но вдруг, как гром с ясного звёздного неба, раздался сердитый голос властелина тридесятого. «Цыц!» – воскликнул бессмертный старик, а потом откуда-то слева и сверху в кота влетел сафьяновый сапог. Кот хотел что-то мявкнуть, но не стал. Свернулся клубком вокруг сапога и спал с ним всю ночь, нежно обвивая лапами. А утром проснулся свежий, бойкий и вполне довольный собой.

Теория заговоров

Властелин тридесятого материализовался из ниоткуда (крайне сложная техника, к которой он прибегал редко), стащил кота Баюна за шкирку с цепи и нырнул вместе с ним опять в никуда.

Очутившись в этом самом нигде, кот прежде всего принюхался. Пахло кожей, кофе и шоколадом. Потом кот приоткрыл глаза (если вы не знали, то знайте: у котов, неожиданно схваченных за шкирку, глаза сощуриваются автоматически) и огляделся. Это оказалась не комната, и вообще не помещение, ибо стен не было. Вместо стен в некотором отдалении, неизмеримом в обычных котовьих (и человечьих) мерах длины, клубился предрассветный туман. Прямо перед Баюном наблюдалась композиция из очень дорогой испанской мебели: два гнутых кресла, обитых красноватой кожей (по благородному цвету гвоздей становилось ясно, что креслам было, по меньшей мере, триста лет) и кофейный столик, украшенный лаковыми фазанами и травами (вероятно, подделка под китайский). На столе стоял серебряный кофейник, две чашки веджвудского фарфора на двух веджвудских же блюдцах, хрустальная ваза с настоящими бельгийскими трюфелями из трех видов шоколада, серебряные сливочник и сахарница и пара ложечек.

– Что стоишь, приземляйся, – указал Кощей на одно из кресел.

Кот сел, налил без спросу себе в чашку чистых сливок и очень деликатно, совершенно без брызг, принялся лакать.

– Ты того, – нервно спросил Кощей. – Ничего не замечаешь в последнее время?

Баюн пожал плечами.

– Как-то тревожно и вообще, – протянул бессмертный старик и положил в рот конфету целиком.

Кот кивнул.

– Вот и я замечаю. Поговорим с тобой о том – о сём, о природе там, или о новой ступе для бабы-яги… Вернусь к себе, и уже время пройдёт, как гляну в серебряное блюдечко, что там наливное яблочко показывает, а там… – Кощей отправил в рот еще один трюфель. – Реклама новейших ступ последнего поколения с особо выгодными условиями для приобретения в государственную собственность. – Властелин тридесятого вздёрнул бровь. Кот прекратил лакать сливки.

– Думаете, вашество? – Понизив голос, спросил он.

– Подслушивают, – также почти шёпотом констатировал Кощей.

– Ясное дело, подслушивают. – Согласился кот. – А кто?

– Вот, в этом-то и вопрос. Кто осмелился меня?.. самого?..

– Дурак какой-то, – решительно ответил Баюн. – Больше некому.

Кощей повёл носом: он-то знал, что есть кому, и знание это было не утешительным. Но показывать подчиненному, что он обеспокоен, маг вне категорий не стал. И кофе со сливками они допили, обсуждая, приобрести ли бабе-яге новейшую ступу последнего поколения на особо выгодных условиях или вредная старуха обойдётся.

Лизоблюд

Ходят по тридесятому слухи, что кот Баюн не всегда был на дружеской ноге с властителем тридесятого, а добился этого самыми низкими поступками: наушничеством и безудержной лестью. Некоторые даже весьма неодобрительно называли его (за глаза, правда) лизоблюдом.

Я долго не решалась спросить у него, так ли это. Сами понимаете – творческие натуры обидчивы и легко ранимы. Но когда я со всяческими экивоками и многочисленными комплиментами наконец подняла эту тему, лукоморский сказитель не стал строить грустную морду, а весьма бодро, и даже радостно заявил:

– Да-с, бывало-с, – и было совершенно непонятно, добавил ли он словоерс для колорита или этот свистящий звук вызван тем, что кот с большим удовольствием поглощал спагетти карбонара, особенно налегая на зажаристый бекон и нажористый соус.

– Но ведь когда бывало, – выдержав длительную паузу, продолжал кот. – Во времена былинные! Тогда и князей мира сего называли подателями хлеба и дарителями запястий! Тогда быть пожалованным – неважно, титулом, поместьем или братиной на пиру – за честь почиталось! И я неоднократно был удостоен этой чести!

– Сиживали у ног самого, сиживали-с. И лебединую ножку или налимью печёнку из рук самого принимали-с. А порой даже и тарелочку из-под карасей в сметане за ним подлизывали-с!

– А эти, которые смеются, разве они понимают? Им, окромя презренных денег, других наград не надо… Материалисты они, одно слово – материалисты! – Тут кот покончил с макаронами, и взглянул на меня чистыми удивительно правдивыми глазами. После чего подтянул к себе блюдо с плюшками, обильно украшенными глазурью и сногсшибательно благоухающими корицей, и добавил со слезой в голосе:

– Что такие могут понимать в обычаях старины? – Положил в рот плюшку целиком и убежденно закончил: – Ничего!

Крышесносящее зрелище

Ой, ребята, я тут такое видела!

Но начну по порядку. Тут давеча заходил кот Баюн, как водится, сожрал все, до чего дотянулся, но, приканчивая плитку бельгийского шоколада, подаренного мне ценным клиентом, кажется, осознал, что зарвался, и выписал мне собственнолапно пропуск на одно лицо в Лукоморье.

И вот нынче я этим пропуском и воспользовалась. Очутившись у моря, под теплым уже солнцем (весна в тридесятом приходит много раньше, как вы догадываетесь), я сперва походила по бережку, подбирая гальку, каковую намеревалась поместить в свой домашний аквариум, и только собралась пройти к дубу и поздороваться с известным сказителем, как на весь пляж неизвестно откуда грянула Ламбада.

И не успела я отойти от грохота, как откуда-то слева на меня двинулась какая-то чрезвычайно толстая и высокая змея, заканчивающаяся пушком очень знакомого цвета. Приглядевшись, я поняла, что шерсть этого пушка была наполовину серебряная, наполовину шёлковая, а змея состояла из дюжины русалок, которые весьма ловко скользили по песку, поднявшись на хвостах и взяв впередистоящих подружек за крутые бёдра. Самым последним, нагло облапив краснеющую морскую деву, шёл кот Баюн, призывно виляя тазом.

– Приветствую! – проорал он, когда процессия приблизилась ко мне. После чего змея сделала финт: все повернулись на сто восемьдесят градусов, и теперь уже впереди был кот, который и повел всю цепочку прямо к зеленому дубу. Стараясь не впасть в истерику, вслед за ними пошла и я.

Ламбада меж тем гремела, не смолкая. Подойдя к дубу, Баюн запрыгнул на нижнюю ветку и очень ловко поскакал к вершине. Русалки, не размыкая рук, ринулись за ним. То тут, то там в прошлогодней бурой листве мелькали перламутровые хвосты, девичьи плечи и удивительно подвижные уши кота.

Вот это, я вам скажу, было зрелище! Я много чего повидала на своём веку, и удивить меня (как вы понимаете после всего, что я вам тут за десять лет порассказала) совсем непросто. Но даже и я едва могла устоять на ногах спокойно, так как меня били неудержимые приступы смеха.

– Что это? – обратилась я, утирая слёзы, к высунувшейся в очередной раз из кроны башке Баюна.

– По приказу Самого! – проорал кот, стараясь перекрыть голосом Ламбаду, – худеем к лету!

И тут мне стало грустно. Во-первых, неприятно, что всё объяснилось так прозаически. А во-вторых, мне и самой надо бы сбросить пару килограммов.

О простоте и сложности

– Тебе тоже хочется, чтоб всё было просто? – властелин тридесятого обсуждал с котом Баюном… хм, как бы это объяснить? Не литературу, не устное народное творчество, не слухи и байки, которыми полным-полна жизнь при дворе, а фабулу вообще. Архетипическое сочетание характеров, движущих сил и последствий, без чего не может сложиться ни одна мало-мальски приличная история.

– Это чтобы чёрное – чёрное, белое – белое, а радужное при ближайшем рассмотрении тоже чёрное? – почтительно осведомился лукоморский сказитель.

– Ну, да. Чтоб мне не рассказывали, что предатель на самом деле благороден, а глупец несказанно мудр, что гулящая девка – чиста, как голубка, ну, вот это вот всё. При этом – заметь! – я не опровергаю, что так может быть. Может. Но в редких случаях, при исключительном совпадении некоторых обстоятельств, приключающемся в исчезающе малом числе случаев.

Кот Баюн математической статистики не любил, и едва зачуяв, чем пахнет, предупредил хозяина, явно собиравшегося подкрепить свои доводы цифрами,   может быть, скоропалительным, но, в общем, верным выводом:

– А так как в жизни придуманной такое случается гораздо чаще, чем в реальной, создается ошибочное представление, что это – норма, а норма, напротив, – какой-то устаревший шаблон?

– Именно! Отсюда тотальное непонимание действительности, обманутые надежды, сокрушенные судьбы, раззор в государственной жизни и даже международные конфликты!

– Все из-за нас? – насторожился кот, – ну, то есть, из-за сочинителей?

– Из-за нас, – вздохнул Кощей. – Все мы – сочинители.

– И ещё какие, – согласился Баюн. – И что делать? Ввести цензуру?

– А толку? Чужую ложь заменить своей? И при этом родить еще особую, протестную ложь, которая, чувствуя себя ущемленной, именно в этом ущемлении будет черпать уверенность в своей непогрешимости?

Кот Баюн страдальчески сморщил нос и ничего не ответил. Да, честно говоря, я, как сочинитель, тоже не знаю, что тут можно ответить. Сложно всё это.

Как рождается сказка

– Когда конкретно Кощей решил придерживаться аскетической жизни и жрать всякую дрянь…

– Придерживаться ЗОЖ и ПП, – привычно поправила я Баюна, известного провокатора.

– Ну, да, в общем, когда конкретно он это решил – никто не знает. Одни говорят, что как-то утром с бодуна он выдал лишнюю сотню золотых бабе-яге. Другие припоминают какое-то обширное отравление, из-за которого была проиграна наиважнейшая битва, и тридесятое надолго лишилось выхода к синю морю. Третьи намекают на то, что необъятная жадность нашего властелина доросла, наконец, до тех размеров, что он принялся ограничивать и шпынять не только подданных и прочих зависимых лиц, но и самого себя. В общем, болтают всяко. Ты так и запиши! – сурово добавил кот, следя, как мои пальцы бегают по клавиатуре. – Но вот сколь я его знаю, всё это время он тверёзый…

– И голодный?

– И голодный. Э, нет, постой! – спохватился лукавый царедворец, – так не годится. Нет, по-другому пиши. Всё это время он сытый и пья… Опять не то! Да что ж ты меня путаешь! – Я кота, конечно, не путала. Я смиренно сидела, замерев над ноутбуком и ожидая, когда он родит, наконец, верные слова.

– Всё это время, – медленно начал Баюн, – он, значит, полностью удовлетворён…

– Желудочно?

– Нет! Ты мне тут свою выбегалльщину не подсовывай. Доволен он, и все. И точка. А разные подкопы под меня подводить… У! – Кот погрозил мне растопорщенной лапой, оснащенной весьма острыми и длинными когтями. – И не думай.

– И не думаю, – согласилась я и протянула лукоморскому сказителю очередную сказку на согласование.

Тайна переписки

– Вот думаю отменить в тридесятом тайну переписки. Что скажешь? – обратился во время неформальной встречи с оппозицией Кощей к бабе-яге.

Старуха, буквально за мгновение до того набившая себе рот трюфелями бельгийского шоколада, принялась мычать, мотать головой и всячески выражать протест. Изо рта у нее при этом вылетали ароматные конфетные слюни.

Кощей поморщился, но возражения понял и принялся, как всегда, по-отечески, увещевать разбушевавшуюся бабку.

– Ну, посуди сама, на кой ляд нам тайна переписки? Её же всё равно никто не соблюдает. Вот, вчера кот Баюн направил мне челобитную с просьбой о вспоможествовании в связи с приближающимся мартом. По самым тайным каналам направил! А сегодня, – тут бессмертный старик широким жестом указал на журнальный столик, заваленный грамотками разного размера. – Все написали, буквально все, до последней русалки и мелкого писаря из палаты мер и весов! Всем требуется государственная помощь!

Баба-яга, умильно улыбаясь, протянула Кощею кусок бересты. Тот мельком прочитал, удовлетворенно кивнул и тут же, опомнившись, замотал головой:

– И не мечтай! Во-первых, денег в казне нет. Во-вторых, причём тут март. Где ты, а где март? Баюн всё-таки кот, а ты…

Старуха прожевала, наконец, трюфели, и гаркнула неожиданно низким голосом:

– А март тут при том, что сев!

– Куда сев?

– В землю сев! Лечебных трав, пользительных грибов, и прочего табачного зелья! А сельское хозяйство в тридесятом испокон века – дотационная отрасль.

Кощей махнул рукой. Беседа, совершенно неожиданно, приобрела крайне неприятный оборот, и властелин тридесятого решительно вернул её в прежнее русло:

– В общем, нет её у нас – тайны переписки. Только на словах. И поскольку привести дело в соответствие с законом я не могу, – тут великий маг развел руками и грустно добавил: – ну, не всемогущий я! – придётся привести закон в соответствие с делом. А сельское хозяйство – отрасль дотационная, тут ты права.

Баба-яга тут же закивала головой, и поскольку было не понятно, к чему именно относились её энергичные кивки, Кощей про себя положил, что новая инициатива благополучно согласована с оппозицией.

Песнь финансов

– Я в весеннем лесу пил берёзовый сок… – приятным негромким баритоном пел Кощей, пересчитывая подушную подать, которую, как всегда в пятницу, собрали богатыри и, как всегда в пятницу, спустили в глубокие, безусловно магически защищённые подвалы кощеевых палат.

В течение всех этих событий властелин тридесятого сидел в палатах и делал вид, что занят государственными делами. На самом деле он в стодесятый раз пробегал глазами итоговую строку платежной ведомости, которую подал ему дьяк казначейства. Денег было собрано не много – не мало, а вполне достаточно, чтобы погасить текущие долги, сделать кой-какие инвестиции в экономику, подбросить деньжат вечной оппозиции государства – бабе-яге и отложить на чёрный день.

Сидел, значит, бессмертный старик, думал вполне себе приятные думы и предвкушал, как лично перечтёт весь поступивший доход. Когда же тридцать три богатыря окончили работу, дородная мамка вынесла им по чарочке с душистым пирожком (каждому – с особенно любимым, начиненным кому кашей с грибами, кому морковью с горохом, кому луком с вязигой) и по блестящему золотому. Богатыри выпили, закусили, спрятали золотые в пояса и ушли восвояси. И только тогда, когда мерный топот шестидесяти шести ног смолк, Кощей решился спуститься в подвалы.

– И мотало меня, как осенний листок, я менял города, я менял имена, – с чувством в голосе продолжал великий маг и аккуратным размашистым почерком вносил суммы пересчитанных сундуков в особую инвентарную опись.

Каждый настоящий государь знает, что в государственных финансах главное – учёт и контроль. И Кощей финансы тридесятого лично контролировал, ведь он был (что бы ни говорила оппозиция) настоящим государем.

Полное превосходство

Однажды кот Баюн поссорился с Олле Лукойе. Надо сказать, что датский старикашка ввиду высокого международного авторитета зазнался донельзя. Он больше не ходил по домам и не раскрывал зонтики над головками хороших и плохих детей.

 Он даже не чистил уже эти зонтики, постоянно таская с собой и в зной, и в слякоть, так что разноцветный зонтик в сложенном состоянии ничем уже не отличался от чёрного. Вместо того, чтобы выполнять свои сказочные функции, он шлялся по разным небывалым королевствам и тридевятым царствам и мерялся талантом с местными сказителями, повергая их в ничтожество, а себя вознося до небывалых высот.

Вот, добрался и до Лукоморья. Стоит, уперши руки в боки (зонтики воткнуты в песок) и орёт дребезжащим фальцетом:

– Да я больше сказок забыл, чем ты рассказал!

Кот Баюн, донельзя уязвленный, но не теряющий присутствия духа, сделал вид, что выкусывает грязь между когтями и лениво протянул:

– Ну, и сколь заработал?

– Что? – опешил Олле.

– Жалованье, говорю, тебе какое положено? Золотыми или ассигнациями? Отпускные, тринадцатая зарплата, премия к профессиональному празднику? У меня их два, – доверительно промурлыкал он на ухо ошалевшему датчанину, которому, как мы все помним, никто ничего не платил. – День кота, – Баюн сжал в кулак левую лапу и потряс, – и день рождения Пушкина Александра Сергеевича, – сжал в кулак правую лапу и потряс ещё энергичней.

– Я не за деньги! Я за совесть работаю, – нашёлся наконец Олле-Лукойе, но, честно говоря, неубедительно звучал его голос, совсем неубедительно.

– Я тоже за совесть, – улыбнулся лукоморский сказитель, – вообще, да будет тебе известно, «совесть» – чисто русское понятие, ни в одном другом языке в полностью аналогичном смысле не присутствующее, – тут кот улыбнулся ещё шире. – Но ведь и хозяин у меня – совестливый… Он своего верного слугу без вознаграждения не оставляет.

И посрамленный Олле-Лукойе (у которого, по правде сказать, если и был хозяин, то какой-нибудь невнятный и жадный скандинавский бог навроде Рига, каковой уж точно жалованья слугам не платил) поплёлся прочь, самым постыдным образом волоча за собой оба своих зонтика, которые оставляли на мокром прибрежном песке следы, немедленно смываемые набегающими волнами.

Компетенции Кощея

А вот я задумалась, ребята, трудно ли быть Кощеем? То, что котом Баюном быть – сущая лафа и именины сердца, это понятно. Жрешь от пуза, весь день на свежем воздухе гуляешь и всем рассказываешь сказки. Плёвое дело!

Вот Кощеем оно, конечно, потруднее быть. Во-первых, надо писать указы. Ну, пусть не писать, пусть только диктовать. А вы пробовали что-нибудь кому-нибудь приказать, чтоб было понятно и однозначно при этом понятно? Вот то-то и оно. Трудность первая.

Во-вторых, надо налоги собирать и дотации с субсидиями выдавать. Налоги платить никто не хочет, а деньгу безвозмездно получать каждый горазд. И, прошу заметить, в каждом их этих случаев кто крайним будет? Естественно, Кощей! И все тебя ненавидят и сквалыгой обзывают. Обидно! Трудность вторая.

В-третьих, необходимо (пусть и редко) биться-рататься с добрыми (и не очень) молодцами. Игла, ясное дело, далеко запрятана, а всё одно – страшно не хочется! Опять же, насколько я знаю, от синяков да шишек игла не спасает. Трудность третья.

А ещё надо подавать пример подрастающему поколению.

А ещё надо терпеть оппозицию и налаживать с ней дружественные отношения. А как это сделаешь, если она – баба-яга?

А ещё надо участвовать во всяческих саммитах и митингах, может, даже речи говорить. Возможно, вы и относитесь к любителям публичных выступлений, но я точно нет.

И это я еще и десятой части обязанностей государственного человека не пересказала. Так что вот что я вам скажу: да ну его на фиг, быть Кощеем! Пусть Кощей сам как-нибудь справляется, а мне и на моём месте хорошо.

Я даже больше скажу: я и с котом Баюном меняться положением не согласная. Тут нужна хорошая память (а у меня память девичья), лужёный желудок и сверх-дипломатичность. А я, сами знаете, на язык бываю не воздержанна.

Так что пока останусь при своём положении тихой сказочницы. А вы подумайте – может быть, именно в вас скрывается тайный талант, который позволит вам стать… Тсс… Замолкаю.

Бей городских!

– Слишком много городских! Слишком много городских! – ворчала баба-яга, сидевшая в приёмной в ожидании аудиенции Кощея.

Местные служки, все сплошь молодые образованные яппи, после Оксфордов и Гарвардов пошедшие на службу к властелину тридесятого в ожидании стремительной и удачной карьеры (и тут нельзя было сказать, что бы они ошибались), естественно, городские, с вежливыми улыбками глядели на старуху. Про себя они, конечно, думали, что колдунья давно находится в преддементном состоянии и даже, может быть, – как это принято говорить по-русски? – а, с глузду двинулась.

Ожидание, между тем, затягивалось, и по этикету следовало занять гостью приятной необременительной беседой на волнующие её темы.

– И чем же вам так не угодили городские? – вежливо обратился к бабе-яге один из служек.

– Рассуждают много! – бабка подумала и пояснила, – понятиев не имеют, а рассуждают!

– О чём?

– А обо всём! О скотине, об огороде, о старых и новых порядках, о ведовстве, опять же! Тут вчера мне один речь толкнул о белене. Мол, дескать, этот, как его, халюцинохен! Мол, бабы итальянские её в глаза капали, чтоб, значить, красавицами быть! И от того, значить, ничего не видели, а иногда помирали!

Ну, хорошо. Подвела я его к своему гербарию и говорю: «Ну, и какая из травок, по-твоему, белена?» Знамо дело, ткнул в спорынью какую-то.

– Ну, это понятно, откуда нам, городским, про белену знать? – поддакнул служка, внутренне давясь от смеха.

– Так ить он и в понятиях путается! – горячилась колдунья. – Бабы итальянские себе в глаза красавку (белладонну по-ихнему) капали, а то совсем другое дело! Ежели, например, в мазь омоложения заместо красавки белены положить, так ить и в жабу обратиться можно!

Так что нет вам веры, городским! Слова вы говорить умеете, а что смыслу в них никакого нет, что чепуха это, а иногда и угроза, вы даже не понимаете!

Тут в залу вошёл дьяк и пригласил бабу-ягу пройти в голубую гостиную, где её уже ждут крепкий чай, различные наливочки и рассыпчатые печенья. И, естественно, Кощей. Который, по мнению старухи, имел понятие, знал, о чём говорил, а посему уж точно городским не был.

Модернизация отложена

– Вот если бы мне гусли-самогуды или дудку-самобудку… – размечтался обмякший под весенним солнышком кот Баюн. – Чтобы они играли-пели, а я бы только управлял…

Кот встал, встряхнулся, обернулся вокруг собственной оси и снова лёг, но уже на другой бок.

– Так ведь нельзя. Управлять в тридесятом положено только одной персоне, и оная персона, – лукоморский сказитель кинул быстрый косой взгляд вправо-влево и насторожил уши, – намерена управлять, пока может управиться с тридесятым. То есть вечно. – Последнее слово кот сказал нарочито громко и веско, словно стукнул молотком по ладно сколоченному табурету в последний раз (не то, чтобы забить окончательно гвоздь, не то, чтобы утвердить работу в статусе завершённой).

– А с другой стороны, на что мне гусли-самогуды? Еще разговоры пойдут по царству. Скажут: кот-то наш, слыхали, совсем не тот стал. Скажут: правильно, давно пора автоматизировать пограничную службу. Сначала скажут, потом нашепчут, а потом и попрут. Кто знает, может, даже без пенсиона.

Нет! Обойдусь без самогудов! Традиции, опять же, уважать надо! – решительно подвёл итог своему короткому монологу Баюн, вскочил на подпружиненных лапах, споро забрался на цепь и принялся браво вышагивать направо-налево, напевая какую-то старину о рыбацкой вдове, морском царе и венце из скатного жемчуга.

На приёме у психолога

– Если бы я был психологом, я бы тоже задал себе этот вопрос, – благожелательно сказал Кощей представительному мужчине в дорогом костюме с кэмбриджским галстуком и запонками.

– И каков будет Ваш ответ?

– Не знаю.

– Вот как?

– Я слишком мало знаю себя, чтобы ответить на этот вопрос. Иногда мне кажется так, иногда иначе, иногда вообще мне кажется, что в этом вопросе не больше смысла, чем в Песенках матушки Гусыни…

– Но всё-таки, к чему вы склоняетесь?

– Понятия не имею. В конце концов, не для того ли я пришёл к Вам, чтобы Вы помогли мне разобраться во всех этих хитросплетениях!

– Я не могу помочь Вам, если Вы сами не хотите помочь себе!

– Я хочу! – воскликнул Кощей с таким жаром, что его собеседник подумал: «Да он издевается!» и настойчиво предложил ещё раз:

– А Вы подумайте, может быть, в этом вопросе есть что-то, что Вас пугает?

– Да нет. Меня, знаете ли, не так просто напугать.

– Ну, может быть, этот вопрос кажется Вам отвратительным?

– Ну что Вы, я видел множество куда более отвратительных вещей!

– Но что-то ведь мешает Вам ответить на этот элементарный вопрос! Скажу больше: на вопрос, который врач в первую очередь должен задать каждому пациенту!

– Право, не знаю. Вы уверены, что у Вашего вопроса есть определенный ответ?

– Конечно!

– А я вот нет.  Честно говоря, я пребываю в растерянности. Может быть, если вы как-то переформулируете его, мне будет легче?

– Ну, извольте. Кхм. Мгм. Да, это непросто. Ну, скажем, так: не могли бы Вы сказать, сколько Вам полных лет?

– Ну, вот видите, профессор, сейчас всё стало гораздо проще.

– Так отвечайте!

– А можно полным ответом? Нет, я не могу сказать, сколько мне полных лет.

Возмущение кота Баюна

– Ну, да – я не умею логически мыслить, – грустно сказал кот Баюн русалкам, вернувшись с очередного завтрака у Кощея. – Но зачем же указывать мне на это в такой категоричной форме! Зачем намекать, что, дескать у моих сказок концы с концами не сходятся? Зачем, говорит, Василиса несла на палке череп с глазами-угольями, когда шла к бабе-яге? Почему Иван-царевич ушёл на поиски невесты в железных сапогах и с железным хлебом? Как так вышло, что сам (!) сидел в подвале на цепи сто лет, а потом выпил ведро простой (!) воды и ожил лучше прежнего?

А я стою, с лапы на лапу переминаюсь, молчу, хотя есть что сказать, есть! Во-первых, это не МОИ сказки, а народные. Других, вестимо, не держим. Во-вторых, это всё произошло во времена былинные, и откуда мне знать, может тогда все черепа на палках носили и железные хлеба глодали. Я тогда не жил. А ежели ты жил, – тут кот подпустил в голос слезу, и глаза добросердечных русалок тоже увлажнились, – то укажи мне на ошибки, но мягко укажи, по-отечески! – Баюн всхлипнул весьма убедительно и поглядел с тоской в сторону кощеевых палат.

– В-третьих. В сказке всё не так, как в жизни, это всякий знает. Стало быть и логика там сказочная. А он мне, понимаешь, Аристотелем тычет! Он, вишь ты, на Гегеля кивает! Ещё бы Лейбница вспомнил! Ещё бы прог – тут кот запнулся, закрыл морду лапами и несколько раз выразительно дрогнул спиной, – программировать заставил! – сразу несколько нежных русалочьих рук потянулось к страдальцу с намерением погладить его роскошную, наполовину шёлковую наполовину серебряную шёрстку. Но кот не дался.

– Не сметь меня жалеть! – фальцетом воскликнул он и для убедительности выпустил когти. Горделиво огляделся по сторонам изо всех сил надеясь, что этот его демарш был замечен и одобрен кем надо, встряхнулся и уже совершенно спокойным голосом добавил:

– К делу! – после чего вспрыгнул на цепь и принялся гулять по ней, как ни в чём ни бывало, с блеском рассказывая одну из скандинавских саг и без запинки произнося все свойственные им зубодробительные имена собственные.

Полезный инструктаж

– По мне, так, если апокалипсис, лучше сразу помереть. – Терпеливо поучал кот Баюн русалок. – А то тут некоторые размечтались. Консервы покупают, домик в Карелии на озёрах, боеприпасами и виски весь подвал заставили. Думают себе: рыбалкой да охотой выживу. Того и не понимают, что апокалипсис, он, то есть, для всех апокалипсис! – Кот бросил суровый взгляд на морских дев.

Те старательно изображали внимание и морщили выпуклые лобики, но их белые нежные пальцы, без устали наматывающие зелёные пряди волос, выдавали русалок с головой. Ничего-то они не понимали! Лукоморский сказитель досадливо тряхнул головой, однако продолжал: тема и время лекции были согласованы и утверждены на самом верху.

– Ежели вы, к примеру, увидели, что земля начинает ходить ходуном, а море встаёт дыбом, то не ныряйте, как дуры, на дно – скорее всего, там уже вода вскипела ключом и сваритесь ни за что ни про что. Лезть на дуб и прятаться в ветвях тоже не советую – дуб выворотит с корнями к чёртовой матери и унесёт в пучину стихии.

– Что же делать? – спросила прехорошенькая глупышка с удивительно честными и странным образом от того ужасающе тупенькими глазками.

– Лично я намереваюсь броситься навстречу опасности с какой-нибудь подходящей к случаю песней. Скандинавской, индейской или японской – я пока не выбрал. Шерсть при этом надлежит героически вздыбить, а хвост распушить. Взгляд иметь открытый и непреклонный. – Кот явно цитировал какую-то инструкцию, которых знал неисчислимое множество на сотнях разноплемённых языков.

Русалки зашумели разное, но общей мыслью их шума было то, что броситься у них не выйдет в виду отсутствия ног.

– Что ж, – согласился Баюн, – если не выходит так, можно действовать по-иному. Можно возлечь с кубком вина и младой девой под боком, – тут он закашлялся, но продолжал бойко, – и возглашать подобающие тосты, наслаждаясь жизнью напоследок.

– Да что вы слушаете его, девоньки! – раздался с небес голос. Кот поднял голову, и точно: над Лукоморьем зависла ступа, в которой сидела баба-яга. – Издевается же он над вами, лихоимец!

Русалки приоткрыли хорошенькие розовые губки и задумались. Но, пока они думали, хитрющий Баюн успел сказать заключительные слова и подсунуть им на подпись бумагу о проведенном инструктаже на случай апокалипсиса.

Буря, Баюн и русалки

Кот Баюн ужасно боялся морских штормов. Нет, поначалу, когда поднимался свежий ветер и гнал волну на Лукоморье, кот приосанивался и возглашал звучно: «Буря! Пусть сильнее грянет буря!» или горланил что-нибудь из песен английских моряков. Но потом, если становилось ясно, что непогода разгуляется не на шутку, как-то спешно собирался, бормоча под нос: «Срочно вызвали. Я буквально на минуточку. Скоро буду», и, махнув неопределенно русалкам лапой, скрывался в направлении кощеевых палат.

Добравшись до них, забивался обычно в библиотеку (галерею длинных залов, ни в одном из которых не было окон) и делал вид, что изучает мудрецов древности. Кощей, заботясь о своём славном сказителе, присылал ему туда поднос с сашими из благородных сортов рыбы и пузырёк успокоительного. Сашими кот съедал, успокоительное отвергал.

А повелителю тридесятого оставалось только гадать, от чего сбегал хитрый Баюн. Как-то не верилось, что так уж он боялся промочить свою роскошную, наполовину шёлковую, наполовину серебряную шерсть. Скорее всего, песнопевцу было невыносимо зрелище, которое представляло собой Лукоморье в бурю.

Дело в том, что русалки, обычно казавшиеся просто пухлогубыми дурами (и в реальности будучи пухлогубыми дурами) преображались в штормовую погоду. Тела их, обычно приятно розовенькие, обретали холодную белизну мрамора, мертвенной зеленью отливали мощные хвосты, рыжие кудри клубились грозно над головами, когда сами морские девы, собравшись на побережьи, вздымали руки и пели древнюю, как сам океан, песню.

Ни один моряк, услышавший её, не в силах был противостоять, и сотни кораблей, ведомых зачарованными кормчими, выбрасывались на мели и скалы. Тут велик соблазн рассказать, как на берег выносило трупы утонувших, а морские девы разрывали тела на части и жадно поедали…

Но на самом деле, почти никто не тонул (всех спасали тридцать три богатыря). А вот сундуки, шкатулки и несессеры с бриллиантами, жемчугами, сапфирами, слоновой костью, и просто с разной мелкой бижутерией, оставались на какое-то время без присмотра… Нет, русалки не были банальными воровками, но какая девушка устоит против блестящих камешков, которые сами плывут в руки…

А Баюн не любил мародёрства.

Большие надежды

Кощей дочитал последние строчки книги и отложил пухлый, видавший виды том в сторону. Когда я говорю «дочитал последние строчки», я говорю буквально. Повелитель тридесятого закончил роман, бегло пробежал все комментарии, перечитал оглавление и изучил издательскую информацию.

Если бы Великий маг читал русское собрание сочинений, он бы увидел что-то вроде: «Москва, Краснопролетарская, 16». Но в руках у Кощея было английское прижизненное издание Диккенса. А что там писали в 19 веке на последней странице небезынтересного и преполезнейшего романа «Большие надежды», я не знаю, а врать не хочу.

– Что думаешь, сладится у них? – спросил бессмертный старик у Баюна, который мирно спал на солнечном пятне (дело происходило в беседке дивного сада, где уже зацветали яблони и который уж никак не мог быть расположен в тридесятом, да и, пожалуй, вообще нигде в нашем веке).

Кот спать-то спал, но одновременно и бдел. Поэтому на вопрос Кощея немедленно проснулся и нагло, не вставая, заявил:

– Не-а. Ежели б это, к примеру, был Теккерей, тогда может быть. Но что б у долговязого Чарльза? – ни в жисть!

– И я так думаю. Странное дело с этим английским романом! Никак не удаётся читать его в электронном виде. Как будто сама его структура сопротивляется цифровизации!

– Луддиты, одно слово! – не совсем понятно поддакнул кот. Впрочем, властелин тридесятого его понял, одобрил и в знак одобрения поднялся и самолично почесал за ушком.

– Хорошо здесь.  А хорошего понемножку. Пошли, что ли?

– В гостях хорошо, – потягиваясь, сообщил кот, – а дома лучше. К тому ж там, у нас, лавровишня в цвету. Полезное растение.

– Ядовитое только, – задумчиво ответил Кощей, сотворяя угольно-чёрный провал портала.

– Вот я и говорю – полезное, – заявил кот, забегая вперёд хозяина в провал. И более в саду ничего, кроме пения птиц, слышно не было.

Сокровенное слово об истине

– На самом деле, народу всё равно, правду ты говоришь или ложь, если ты говоришь приятные им вещи. – Кот Баюн внимательно записывал.

– Да и знати всё равно, врёшь ты или нет, покуда не покушаешься на их вотчины и кошели. – Баюн сосредоточенно шкрябал когтем по бересте.

– Своему брату, волшебнику, тем более всё равно – они уже давно привыкли никому не верить, ни себе, ни собрату своему. – Кот, жмурясь, продолжал терзать бересту.

– Вот и выходит, что, что врать и себе сподручней, и окружающим приятней. Ну-ка, покажь, что там понаписал?

Баюн нехотя протянул берестяной свиток. Мелким убористым почерком там было начертано:

«Китайский мудрец Кун-цзы говорил, что правда и ложь, точно воздушный змей и нить, его удерживающая. Без лжи правда не может быть явлена. Из чего следует, что ни в противопоставлении наглых врак и чистой истины следует искать справедливость, но в их нерушимом единстве. Потому, разговаривая с подданными и собратьями своими, царями, должно выверять на точных весах меру лжи и меру правды, дабы не нарушить равновесия, царящего в мире. Если же что-то превысит меру (будь то истина или враньё), неисчислимые беды ждут твоих близких и вверенный попечению твоему люд. Что истинно гуманный правитель должен всегда помнить и блюсти.»

– Ну, в общем и целом, верно. – кивнул Кощей. – Можешь размножать и распространять.

Победа справедливости

В Лукоморье пешком заявилась баба-яга и принялась жаловаться на жизнь. Пешком она прибрела, потому что время от времени вспоминала о запрете полётов над зелёным дубом (чаще всего тогда, когда ей было это выгодно). А жаловалась потому, что, строго говоря, она постоянно ныла, журилась и выклянчивала себе всяческие поблажки и преференции.

Вот и сейчас, выставив тощую старческую ногу на обозрение всему честному люду, Яга выла в полный голос:

– Крутить! И тут крутить, – длинный палец, оканчивающийся острым грязным ногтем, указывал на голень. – И тут! – ноготь тыкал в район колена. – А уж тут, – и бабка попыталась было задрать юбки до подбородка, но кот Баюн решительным мявом её остановил.

– Я ить уже ста-а-а-арая… Мне ить уже чижа-а-а-а-ало… А они мне надбавку на лекарства – раз! – и почикали. Ажно на двадцать прОцентов сократили! Оу-щщщ! – тут Яга испустила неописуемый стон, так что чувствительным русалкам даже показалось, что она прям тут и отдаст своему чёрному властелину душу. Наиболее изнеженные из морских дев под предлогом расчёсывания волос набросали длинные зелёные пряди на лицо и под их прикрытием прижмурили глаза.

– Ты мне того-этого, – строго сказал кот Баюн. – Не юли! Я тут того-этого. Поставлен охранять и блюсти!

– Ну, котик, ну, золота душа, ну, походатайствуй. Я вон, – бабка протянула старый скобленый пергамент, – всё расписала уже. Только отпечаток лапы поставь.

Кот выгнул спину дугой и отпрыгнул подальше от пергамента.

– Вздурела ты, что ли! Всему тридесятому известно, что все зелья ты варишь сама из собранных собственноручно трав, корней и плодов. Поресурсный сбор не платишь, – яга всхлипнула. – Котловой сбор не платишь тоже, – яга потупила взгляд. – А в возмещение расходов на лекарства получаешь по тридцать целковых в квартал!

– Теперь уже по двадцать четыре, – простонала старуха.

– Да тебе и одного целкового много будет!

– Значит, не подпишешь?

– И не проси!

Взор кота Баюна сверкал справедливым гневом и выражал высшую степень неподкупности и приверженности идеалам экономного государства.

– Эх! – вздохнула бабка и побрела прочь.

А лукоморский сказитель открыл гостевую книгу и подробно описал визит и проявленную им твёрдость.

– Всё должно быть записано! – важно объяснил он постепенно успокаивающимся русалкам. – Во всём порядок быть должон! Так победим!

Разоблачение наглой лжи

Тут некоторые злопыхатели, из тех, кто никогда и близко к тридесятому не подходил, распускают слухи, будто при входе в подвалы кощеева казначейства висит кумачный лозунг: «Экономика должна быть экономной!»

Так вот что я имею по этому поводу заявить.

Во-первых, властелин тридесятого лозунгов, и вообще вот всей этой наглядной агитации терпеть не может и у других её не одобряет. Максимум, что слуги могут повесить в месте, куда может упасть взгляд бессмертного старика, – какая-нибудь снежинка на новый год или ленточка на берёзе. И то, если сказать правду, ленточки по берёзам развешивает баба-яга, соблюдая традиции (отчасти) и напоминая тем самым о своём существовании (в основном).

Во-вторых, Кощей – государь образованный. А это значит, что он прекрасно понимает, что иногда экономить надо, а иногда самое время вкладываться и даже транжирить. Поскольку экономика должна, прежде всего, быть рациональной.

Ну, и в третьих. Сама я в сокровищнице великого мага не была. Но Баюн мне рассказывал, что там чрезвычайно низкие своды и в отсутствии хозяина крайне скудное освещение. Поэтому вешать там лозунги ну никакого смысла! Слуги его не разглядят, а властелину он и не нужен.

Так что бог им судья, тем злопыхателям!  Хотя слышала я опять-таки от Баюна, что недавно у короля соседнего государства (Кстати сказать, людоеда) сломались оба верхних клыка, и так неудачно – аккурат перед свадьбой любимой дочери.

О столкновении фантазий с реальностью

– Нет. Я не отрицаю, – сказал нынче утром Баюн русалкам так, как будто у них шёл долгий плодотворный спор (спора, естественно, никакого не было и, вообще, морские девы не успели даже пожелать коту доброго утра, как он начал процитированную речь).

– Даже более того, я не отвергаю, что в мире существуют особи с теми особенностями интеллекта, за которые большинство, делая скороспелые выводы, называет их дебилами, имбецилами, – тут Баюн гордо приосанился, как всегда, когда употреблял сложные иноземные слова, – или, попросту говоря, дураками.

Русалки хлопали длинными ресницами и ровным счётом ничего не понимали.

– Между тем, как можем мы навешивать ярлык на индивидуума, если не изучили, как следует, склад его ума, движущие им силы, да, в конце концов, нейронные связи в мезокортикальных путях! – тут Баюн остановился, откашлялся, но, не дождавшись аплодисментов, вынужден был продолжать своё высокоучёное выступление.

– Если мы сможем абстрагироваться от собственного «я», если мы сумеем проникнуться ценностями и идеалами другого, сколько удивительных, потрясающих, наиценнейших открытий о природе человеческой нас ожидает! Какой прогресс нас ждёт в общественных и социальных отношениях! Исчезнут, став бессмысленными, ссоры и драки. Процветёт дипломатия и гуманитарные связи! Кто знает, может, в течение нашей ещё жизни, полностью пропадут локальные конфликты и военные действия вообще!

Мир и процветание воцарятся в человечестве! – кот остановился и вгляделся в аудиторию. Русалки расползлись по ветвям, скрываясь от утреннего солнца, которое могло повредить нежному цвету их кожи, и занимались всякой ерундой: кто расчёсывал волосы, кто плёл венки, кто даже ковырялся в носу и с интересом рассматривал извлеченное прехорошенькими, но невероятно глупыми голубыми глазками.

Баюн вздохнул, хотел было выругаться по-русски, но взял себя в лапы и горестно сказал:

– Ну, что с вас взять! Дуры, они и есть дуры…

Ещё вчера

Повелитель тридесятого заперся в кабинете и не отвечал на деликатное покашливание под дверью уже четвёртый час. Наконец дьяки, посоветовавшись с ключницей, послали за котом Баюном.

Тот явился тотчас, долго не мог отдышаться, обмахивался хвостом и всеми четырьмя лапами, вздыхал и требовал цельного молока комнатной температуры. Напившись и отфыркавшись, лукоморский сказитель отказался тревожить Кощея, но согласился, однако, прислушаться, как следует, и сообщить встревоженной челяди, всё ли в порядке.

Кот перво-наперво отослал всех подальше, дабы скрипом половиц и вдохами-выдохами не мешали предстоящей эхолокации. Затем сел, обвил лапки хвостом, вытянулся в струнку и насторожил уши.

Некоторое время он ничего не слышал, но потом до него донеслось тихое-тихое пение. Пел Сам. Пел негромко, проникновенно и даже с некоторой трещинкой в голосе. Пел по-французски. Кот немного подстроил уши и различил слова. Это была хорошо ему знакомая песня Азнавура «Ещё вчера». Кощей только немного поменял слова, но смысл оставался тем же.

– Ещё вчера, – пел он, – мне было двадцать лет. Ещё вчера я играл и с жизнью, и с любовью, и весь мир казался мне забавной шуткой. Но прошло время, и я понял, что то была жестокая игра, что то была банальная шутка. Всё осталось позади: надежды, друзья, возлюбленная. Где то время, когда мне мнилось, что я господин своей судьбе? Лоб покрыли морщины, волосы покрыла седина, а душу покрыла тоска.

Бессмертный старик допел песню, вздохнул и, судя по скрипу иглы, поставил пластинку. Ту же самую песню теперь пел уже сам Азнавур. Кощей же (кот слышал все так явственно, что ему казалось даже, что он видит происходящее) налил в широкий бокал коньяку, понюхал благородный напиток и выпил один глоток, другой…

Далее подслушивать было неприлично, неприятно и, скажем правду, чревато последствиями. На мягких лапах Баюн вышел в коридор, где ждали его слуги.

– Государственными делами занимается. – Сообщил им кот серьезно, и все ему поверили, ведь известно, что в тридесятом самый тонкий слух – у него. И лукоморский сказитель побежал размашистым шагом к дубу, твердя про себя, что в ближайшую неделю (да что там, в ближайший месяц) французский фольклор в репертуаре под запретом.

Развеянные чары

– Ну, пойми меня, милая, ну, не могу я сделать так, чтобы у матери троих детей талия была такой же тонкой, как у семнадцатилетней девушки! —

Кощей вытер лысину батистовым платочком с монограммой то ли КБ (нет, это не известный магазин спиртосодержащих жидкостей), то ли БК (что вовсе не значит «белый кролик») и вновь уставился в серебряное блюдечко. Там, в окоёме бешено вращавшегося нефритово-зелёного яблочка, виднелось почти такое же зелёное от зависти лицо Василисы.

Любой бы сразу понял, что воспитанница бессмертного мага была в ярости.

– Ты не можешь? – с ядом в голосе спросила красавица, – а вот он – может! – и ткнула пальцем в роскошный буклет калифорнийской клиники, на обложке которого белозубо улыбался некий Варшпрадабха Мидракурти, м.д. Улыбался и – как, мгновенно прочтя содержимое буклета, узнал Кощей, – обещал разнообразные операции, в результате которых вы помолодеете лет на двадцать, и будете выглядеть соблазнительно, как ММ, и хрупко, как сестрицы Олсен.

– Они же рёбра удаляют! – попытался воззвать к здравому смыслу Василисы властелин тридесятого.

– Ну, и что?

– Они же жир отсасывают! – в лице воспитанницы появились розоватые ноты, что подбодрило великого мага, и он, сложив пальцы левой, скрытой от глаз собеседницы, руки в мудру убеждения, добавил, – А крови сколько задаром пропадёт!

Красавица поёжилась

– А наркоз! Каждый наркоз сокращает жизнь, а тебе ещё детей поднимать!

Василиса дрогнула.

– Ты же не только красавица, ты же умница! – Кощей попытался сложить мудру убеждения пальцами правой ноги. – А вдруг чего с головушкой твоей случится? Тебе, что легче будет, если про тебя пойдёт слава, что ты дура?

«Дура, но зато краси-и-и-вая!» – промелькнули в голове женщины слова, произнесённые фальшиво-сочуствующим голосом Марьи Моревны. Нет, такого  воспитанница бессмертного старика совсем не желала.

– Ну, ладно. Убедил. – После чего Василиса поспешила попрощаться, и яблочко прекратило свой бешеный бег по кромке блюдца.

«Уф! – подумал Кощей, снова прибегнув к помощи платка, – Рёбра, жир и кровь! Моей девочки! Чтобы этот индусский брамин мог варить снадобья для голивудских старух! Не допущу! Если надо будет, схвачу её, скручу; обратно в лягушку перекину, если надо будет, но не допущу такого поношения на свою старую седую голову!» Ещё раз промокнул лысину платком и вернулся к государственным делам, которые, как и жизнь Кощея, никак не хотели кончаться.

Песнь о закате

– В сказках обычно принято писать, что багряное солнце медленно погружалось в море, разливаясь по его поверхности лососёво-золотистыми искрами. – Мечтательно сказал кот Баюн, глядя куда-то за горизонт.

– Да! А у нас в тридесятом всё наоборот. У нас солнце над морем встаёт, а закатывается, совсем напротив, где-то за кощеевыми палатами. Я даже думаю… – тут кот запустил лапу в корзинку с пирожками и обиженно мяукнул. Дело в том, что в корзинке всего полчаса назад, когда я пришла навестить лукоморского сказителя, лежало полдюжины пирожков с мясом, полдюжины пирожков с ливером и целая дюжина пирогов с белорыбицей. Сейчас же тара была пуста и только две промасленных салфетки (кремовых, с шоколадным кантиком), смятые, валялись в углу.

Боясь, что Баюн потеряет ход мысли, я напомнила ему последние слова и он, медленно припоминая, продолжил.

– Да. Я даже думаю иногда, уж не Сам ли причастен к сему.

– К заходу солнца?

– К нему самому. Посуди сама, есть в этом тайный смысл.

– Ну, может, весь тайный смысл заключается только в том, что сине море находится к востоку от Лукоморья, и, соответственно, кощеев дворец стоит на западе от границы, в глубине, так сказать.

– А ты думаешь, что тут восток и запад находятся, где хотят?

– Ну, где им положено…

– Кем положено? – вот главный вопрос.

– Ты думаешь, Им?

– Предполагать каждый волен, что пожелает. Но всё-таки у нас, в тридесятом, надёжнее предполагать, что Им.

Тут кот мечтательно прикрыл глаза, принюхался к ароматам, которыми всё ещё дышала опустошённая корзинка, и велел:

– Следующий раз больше неси. А то непорядок!

Шиш ему. У меня бюджет не резиновый, чтобы брать на прокорм ещё это ненасытное чучело.

Артистизм

Слухи, распускаемые артистами об их исключительности, достигли ушей властелина тридесятого где-то на стыке века восемнадцатого, рационального,  и века девятнадцатого, романтического.

– Будут иметь успех, – резюмировал бессмертный старик, прочитав очередной роман восходящего немецкого гения.

– Кто? – спросил Баюн, как всегда крутившийся рядом в ожидании новых стишков и баек.

– Завиральные идеи эти, – процитировал Грибоедова (который еще, кажется, не родился) Кощей. – Про избранность, про особую чувствительность, про вдохновение свыше…

– Ну, – попытался возразить кот, сам не чуждый актёрства, – вдохновение все-таки имеет место быть…

– Прекрати коверкать язык! Вдохновение, оно, конечно, хмм… случается. Но лишь как результат опыта и наблюдательности, кои совместно суть мастерство!

Кот мог бы сказать пару-тройку слов относительно коверканья языка, но промолчал, ибо чувствовал, что Кощей просто завидует. Про него как-то никто не догадался придумать и распустить по свету романтическую байку.

Следы невиданных зверей

Однажды кот Баюн заявился в резиденцию Кощея с диковинной претензией.

– Я, конечно, уважаю Александра Сергеича, – сказал со слезой в голосе. – Скорблю о его безвременной кончине и так далее. Но зачем он ерунду всякую пишет?

– Что именно? – спросил властелин тридесятого, который только что закончил составлять очередной иск и сейчас отдыхал, одним глазом, однако, следя за отроком, который переписывал набело, с завитушками и росчерками, его черновик (обоими глазами отдыхать бессмертный старик не умел).

– Вот возьмём Лукоморье. Он ведь тут бывал? Бывал! Все видал? Видал. Меня видал, – кот принялся загибать пальцы, – вас, Вашество, видал, бабу-ягу видал, тридцати трёх богатырей, – тут Баюн запнулся, не совсем уверенный в падежах, – видал! А дальше-то что? Какие неведомые дорожки? Тут дорога одна – ко дворцу Вашества! Какие невиданные звери? Все невиданные звери у реки Смородины обретаются, а до неё вёрст двести, не меньше!

Кощей снисходительно смотрел на возмущённого сказителя и улыбался. От того кот совсем расстроился и в расстройстве сердито замолчал. Кому-то надо было прервать затянувшуюся паузу, и отрок, переписывавший черновик иска, решительно кашлянув, вытянулся во фрунт и отрапортовал (Как будто его кто спрашивал):

– Я, Ваше Величество, тоже не видел ни дорожек, ни зверей!

– А не положено! – решительно отрезал Кощей. – Ни тебе, ни вот этому. Только избранным! А таких, знаете, сколько?

– Сколько? – обиженно спросил кот, почитавший себя, естественно, как и все сказочники, избранным.

– Может, один на квадриллион.

– Ну уж и на квадриллион. – возмутился Баюн. – Да столько человек, хоть от самого потопа считай, не сочтёшь!

– Нахватался ты у людей дурного! – Кощей взглянул на кота, но взгляд его был не суров, а мечтателен. – Что ж, как считать, так только людей? А звери-птицы? А скоты – рыбы? А инфузории всякие? А дерева, кусты, травы, водоросли, мхи и папоротники? А минералы…

«У-у-у-у, поплыл старик», – подумал лукоморский сказитель и бочком-бочком на мягких лапах покинул кабинет, предоставив отроку-служке дослушивать речи властелина, обещавшие быть долгими.

Июнь в тридесятом

Июнь в тридесятом – самое тихое и безмятежное время.

После шумного апреля, когда сбирают подушную подать и каждый прячется в своём дому, надеясь (безосновательно, конечно, надеясь), что его не заметит всевидящее око мытаря; после чрезмерно праздничного мая, когда на каждой безлесной горе по ночам горят грешные костры ведьмочек, когда все берёзы увешаны алыми ленточками, когда, наконец, завершается сессия верховного суда, и все тяжбы Кощея находят благоприятный или не очень исход; после дня рождения Пушкина, который празднуют с размахом, с приглашением различных олле-лукойев, морфеев и королев Маб, с обильным застольем, когда всем достается и пива, и меда, и драгоценного сотерна, и односолодового виски – после всей этой двухмесячной суматохи, короче говоря, наступают мир и благорастворение.

Кот Баюн лечит горло, надсаженное в хвалебных песнях и здравицах. Русалки, медленно трезвея, ибо к тому моменту состоят уже на две трети не из воды, а из шампанского, сидят на дубу и стараются не шевелиться (потому что от каждого движения их глупые прелестные головки словно раскалываются на миллион кусочков). Тридцать три богатыря, уставшие печатать шаг напоказ, идут медленно, осторожно шевеля стёртыми пальцами в не обношенных еще новых сапогах, выданных из казны ради праздника. Баба-яга и то сидит в своей избе смирно, подсчитывая прибытки – хитрая старуха тайком от Кощея сдает лысые горы ведьмам в краткосрочную аренду. Сам властелин тридесятого вдумчиво изучает сказочную прессу и вновь изданные законы, чтобы быть готовым к новым тяжбам.

Я тоже в это время обычно отдыхаю. Белые ночи, белая бледная луна, молочные блики над гладью тихого залива – все это располагает к полному ничегонеделанию. Но это не безделье! Не верите – спросите у кота Баюна, он подтвердит.

Обаяша

Про то, как Кощей весь мир осчастливить вздумал, много через то зла натворил и прославился, наконец, как великий злодей, я уже рассказывала. А расскажу-ка я, пожалуй, как – уже много поздней – решил бессмертный старик осчастливить кота Баюна.

Помстилось ему как- то, что оный кот без прежнего рвения обязанности свои выполняет, ходит смурной и несчастный и вообще ниже плеч голову свесил, что почитается в тридесятом наивысшей степенью огорчения. Кот, скажу вам, и вправду ходил, уткнувшись носом в землю, и несколько растерянный, но виной тому было не какое-то горе, а банальная близорукость, от которой его потом Кощей благополучно вылечил.

Ну, да не в том дело! Вообразив, что все несчастья верного слуги проистекают от его одиночества, великий маг предпринял бурную деятельность: послал во все края гонцов с тайным приказом найти самую прелестную кошечку; когда её отыскали в Персии, заплатил шахиншаху баснословный выкуп; и, наконец, сотворил потребные заклинания, чтобы привести животное в состояние, подобающее подруге Баюна (то есть наделил должным размером, разумом и чувствами).

И вот предвкушающий радость лукоморского песнопевца Кощей появился перед дубом в сопровождении прелестной белоснежной и зеленоглазой кисули, у которой каждая шерстинка переливалась, точно горный хрусталь, а розовый носик был несколько вздернут, что придавало мордочке покорное и нежное выражение.

– Знакомься, Баюн, это кошка Обаяша, умница и певунья. Будете теперь вместе границу сторожить, – начал властелин тридесятого и тут же понял, что что-то не так: Баюн вздыбил шерсть, выгнул лопатки и зашипел на хорошенькую кошечку, словно увидел змею.

– Цепь двоих не выдержит! – заявил он злобно, и приблизившись к хозяину, тихо прошептал в самое царское ухо: – зачем мне тут баба, да ещё умная и языкатая?

– Да как будто ты мне нужен, чёрт кудлатый, – заявила неожиданно нежная Обаяша. – Я и без тебя хороша!

«Вот тебе и сюрприз! И что теперь с ней делать?» – подумал Кощей, мгновенно поняв, что дело не сладится. Был соблазн поставить ее сторожем на дальний кордон, но строптивая кошка решительно воспротивилась. Что бы я погубила свою молодость и красоту в какой-то глуши? Никогда!

Подумал-подумал великий маг, да и  обратил Обаяшу в девицу-красавицу. Имя ей дал Марья Моревна, терем выстроил на проезжей дороге и велел дальше самой судьбу свою устраивать. А она и устроила, выйдя вскорости замуж за польского королевича.

Постойте, скажут тут внимательные читатели, разве не рассказывал ты нам, автор, как охмурила она Михайлу-царевича в сказке про молодильные яблоки? Выходит, Марий Моревен, как и Василис, не одна, а много? Стало быть, так и выходит.

И вот, что я скажу напоследок. Иногда я задумываюсь, что, может, и Кощеев тоже много. Но только, чур, об этом никому!

Всего лишь отражение

– Самое неприятное в старости – это убавление. Всё убавляется. Друзей становится меньше. Врагов становится меньше. Удовольствий становится меньше. Того, что ты можешь себе позволить, становится меньше. Мир сужается. – Сказал как-то летним вечером Кощей, почесывая брыльца кота Баюна. Великий маг только что прочитал некролог известного политического деятеля, с которым долгое время был на короткой ноге, и пребывал не в духе.

– Ну, вас-то, Вашество, это не касается, – промурчал лукоморский сказитель. Вид у него был расслабленный и удовлетворенный, но внутри всё кипело: кот лихорадочно искал слова, способные порадовать повелителя тридесятого. – Казна полнится, Василисы плодятся, поводов для исков с каждым днем все больше и больше – сплошное прибавление, куда ни глянь!

– Думаешь? – меланхолично спросил Кощей. – Иски множатся, это правда. А не кажется ли тебе удивительным, что после стольких лет борьбы за законность и справедливость, после стольких сокрушенных злодеев и побежденных тиранов, у нас, в сказочном мире, всё еще находятся униженные и обиженные, которых надо защищать в судах?

– Не-а, не кажется. – Кот встряхнулся, сел и почесал задней лапой за ухом. – Ведь наша сказочная реальность – всего лишь отражение реальности несказочной. И если у них там что-то не в порядке, то что-то не в порядке и у нас!

– Интересная мысль! – в глазах Кощея блеснул задорный огонёк (кот поёжился). – А я, значит, совсем не при чём? От меня, значит, совсем-совсем ничего не зависит?

Баюн вытянулся во фрунт и отрапортовал:

– Виноват, Вашество! Глупость сморозил!

– Вот то-то же! – бессмертный старик принялся бойко диктовать перу-самопису официальное письмо с соболезнованиями. Потом взглянул на кота, всё еще вытянувшегося и изображавшего всей мордой высшую степень чинопочитания. – Ладно уж, прощаю. Ступай себе! – И, глядя в след шустро убегавшему коту, прибавил: – Всего лишь отражение… Скажет тоже!

Наследие

Как-то так получилось, что родовое прозвище Кощею передать было некому. Детей у него не было, а воспитанницы – все сплошь девки. И нельзя сказать, чтобы бессмертного старика это как-то огорчало. Напротив, он был доволен, что не приходится укрощать ненасытную свору наследников, зарящихся на папенькино (или дедовское) наследство.

Волновалась об этом баба-яга. Собирала леших, кикимор и шишиг и свистящим шёпотом внушала:

– Был бы сын старшой – отдал бы ему царство. Среднему, как водится, войско. А младшего – в епископы. А таперича что? А ежели чего? Сурьезная напасть какая?

Лешие – мужики солидные и разумные, но не желавшие обидеть бабку, от которой в лесу много чего зависело, – всё понимали про себя, но возражать не решались и только сосредоточенно сопели. Кикиморы же и шишиги, нервные и впечатлительные, как всё творческое болото, ахали, падали в обмороки и разносили сплетни:

– Сам-то, слышали? Долго не протянет. Наследника нет – кому царствие достанется? Пропадём, совсем пропадём!

Кощей, от которого в тридесятом не было секретов, сначала посмеивался, а потом призадумался. Помирать, конечно, он не собирался. Во всяком случае, в ближайшую тысячу лет. Но завиральные идеи бабы-яги следовало пресечь, дабы не допустить… Ну, в общем, вы сами поняли.

И Кощей собрал народное вече. Вышел по-простому – простоволосый, одетый в суконный кафтан и полотняные штаны, без перстней на тонких пальцах, в самой обычной перевязи с самым обычным палашом. Разговор тоже завел без экивоков:

– Народ! Дошло до меня, что ты беспокоишься о моей кончине. Не беспокойся! Я уже все продумал и в завещании прописал. В случаи моей смерти или просто безвестного отсутствия в течение года, тридесятое царство упраздняется.

Народ ахнул. В толпе раздались было аплодисменты, но скоро затихли. Наконец кто-то спросил басом:

– Это как же, батюшка?

– Очень просто. Будет республика и демократия. То есть всем править будешь ты, народ.

– Нельзя. Прибьем же друг друга. – раздался тот же бас, и в народе одобрительно зашумели.

– Прибьете. – кивнул Кощей. – Но потом одумаетесь. Конституцию напишите. Министров навыбираете. Судей назначите. В общем, проживете. Другие государства живут, и вы проживете.

После чего повернулся на каблуках и ушел во дворец, не прощаясь.

И стало вдруг народу так страшно, так страшно, что тут же всем скопом и кинулись они бить бабу-ягу. Потому что, ясное дело, кто виноват – вредная старуха с длиннющим языком!

Вечерок

Что представлял собой ленинградский двор июльским тёплым вечером лет пятьдесят назад?

Кусты, деревья, детская площадка – грибок, цепные качели и песочница. Но детей на площадке нет – их всех увели уже мыть ноги и уши, смотреть «Спокойной ночи, малыши!» и укладываться спать. Те, что постарше, впрочем, еще где-то бегают в округе, играя то ли в казаки-разбойники, то ли в Чапаева, то ли в салки – в отдалении слышатся их голоса, хлопки мяча по асфальту, звонки велосипеда.

Но детская площадка не пуста: вокруг грибка собралась троица в помятых дешёвых костюмах (один даже при галстуке). Перед ними бутылка портвейна, три граненых стакана, очевидно, свистнутых из автоматов с газированной водой, плавленный сырок и сто граммов ириса, самого дешёвого, «Фруктового».

Мужики – хотя называть их мужиками странно, в них нет солидной уверенности и обстоятельности, свойственной этому сословию, – выпили, крякнули, зажевали, кто чем. Закурили «Беломор», от которого чихает даже местная кошка Мурка, которая живет в подвале, а сейчас лежит на вечернем солнышке и жмурит зелёные прекрасные глаза.

Ничего примечательно, скажете вы? Но приглядитесь: на крыше послевоенной четырёхэтажки, небрежно опираясь рукой на решётку, стоит Кощей. Одет он во что-то неброское и неприметное, на ногах даже, кажется, сандалии и серые носки (как то было принято в СССР в семидесятые, потом предано анафеме ввиду вопиющего убожества, а теперь снова модно и актуально). Да, но что это я о носках! Самое главное ведь не это!

Самое главное, что у Кощея в руках тетрадка в 18 листов в клеточку, и он вынимает из нее, отогнув скрепки, по двойному листочку, складывает самолётики и пускает с крыши в вольный мир. Ветер подхватывает, самолетики планируют и уносятся бог знает куда, может, к самой Неве, к Володарскому мосту, может, дальше, к пойме Невы, может, даже в самое синее море, на зависть чайкам и альбатросам.

Мужики у грибка докурили, прикончили портвейн и разошлись по домам к своим Галькам и Людкам. Самолётики разлетелись, кто куда. А Кощей всё не уходит. И его можно понять. В его руке осталась ещё зеленая обложка тетради,  а, значит, всё впереди!

Повелительница царей

На кота Баюна нашёл стих, и кот принялся витийствовать. Но поскольку был скорее компилятором, чем сочинителем (правду сказать, почти наверняка был компилятором и почти наверняка не был сочинителем), вещал кот обрывками всемирно известных произведений. Выглядело это примерно так:

– Он всё равно пропал и не спасётся! Это ли не цель заветная? В любви притворство – то же, что и правда. Оно умрёт, как шум печальный…

Так продолжалось примерно с полдня, после чего кот подохрип и выдавив напоследок:

– Грамматика повелевает даже царями! – присел под дубом отдохнуть и подкрепиться кулебякой с белорыбицей, рисом и белыми грибами, присланной ему с дворцовой кухни.

– Мила-ай, а, мила-ай! – Баюн обернулся: неподалёку, скромно опираясь на клюку, стояла баба-яга. – Ты мне вот что скажи, кто она?

– Она? – прошептал обессилевший кот. Одновременно он продолжал столь интенсивно жевать, что в бессилие его поверить было совершенно невозможно.

– Дама? Гамма? Хроматика? – яга заискивающе улыбнулась.

– А тебе на что?

– Я б её попросила слёзно. Авось, она Кощею велит кой-что?

Кот сглотнул и покрутил лапой у виска.

– Ну ты же сам… Мол повелевает царями…

– Во-первых, не сам, а Мольер. Жан Батист. А во-вторых… – лукоморский сказитель пошарил в корнях у дуба и извлёк яркий том «Русской грамматики для иностранных студентов» (седьмое издание, между прочим). – Изучай! – великодушно протянул книгу яге и вернулся к остаткам кулебяки.

– Мила-ай! Так она ж тово… Не батистовая… – старуха ошарашенно глядела на обложку, украшенную ярким изображением матрёшки на фоне весенней берёзки. Читать лесная ведьма не любила, да, правду сказать, не очень-то умела.

– Ещё батистовую ей! Нет, прав Сам: оппозиция совсем распоясалась! – как бы про себя прошептал Баюн, и баба-яга, поняв, что больше ничего не дождётся, убралась восвояси.

Удачные переговоры

– Что-то жарко, – сказал в шестом часу вечера кот Баюн и неодобрительно поглядел на златую цепь, которая то ли от августовского зноя, то ли от трения, порожденного его неугомонными лапами, ощутимо нагрелась, так что над лукоморьем распространился запах, так хорошо знакомый ювелирам – аромат нагретого золота.

Я знаю – не перечьте мне! – что все вы сейчас вообразили запах раскаленного утюга (ну, по крайней мере, те, кто не являются ювелирами). Ассоциация понятная, но неверная.  Так же ошибаются те, что вспомнили дым, исходящий от паяльника, а также некоторые извращенцы, у которых жара ассоциируется с тяжёлым паром, висящим над анапским пляжем в курортный сезон.

Впрочем, я отвлеклась. Размякший, но по-прежнему неугомонный кот покопался в корнях дуба и извлёк запотевшую бутылку зубровки, большое парадное блюдо, на котором кольцами была уложена копчёная стерлядь, деревянную кадушку, над которой поднимался аромат свежесваренных раков и обширную прохладную кегу, на которой было написано что-то с умляутами, очевидно означавшее пиво.

Русалки, скрывавшиеся от солнца под могучими ветвями, недоумевали: кот отличался трезвым поведением, а шипучих напитков и вовсе не переносил. Но тут с подветренной стороны открылся бледно-сиреневый портал, и все разъяснилось: из портала вышел Кощей в европейском платье, а с ним несколько порядком взмокших японцев, также одетых в платье европейское.

Кот между тем уже бродил по цепи и приятным для азиатского слуха голосом пел песни префектуры Ямагата. Тут же в теньке и были подписаны бумаги, содержание которых я разгласить не могу, поскольку, правду сказать, ничего о нём не знаю. Коту же за службу досталась пара стерляжьих хвостов и заметка в Лукоморском вестнике, где между прочим восхвалялись выдающиеся вокальные данные и удивительная способность к языкам «Нашего славного песнопевца и сказителя».

Кот, кажется, был доволен.

Экономический вопрос

Если есть в мире страна, которую не волнует баланс внешней торговли, это тридесятое.

Несколько пугает оппозицию (читай, бабу-ягу), что единственная группа товаров, доступная к экспорту из тридесятого – это волшебство во всевозможных формах и субстанциях, от сверхлетучих до сверхгорючих. А источником волшебства в тридесятом является его бессменный глава и, не побоюсь этого слова, властелин – Кощей.

Именно его высочайшие магические способности привлекли в царство разномастных колдунов и вещуний рангом пониже и породили изобилие того, что во всём другом мире находится в страшнейшем дефиците.

Вот баба-яга и опасается, что однажды правители внешних стран объединятся и пойдут войной на государство кощеево в надежде захватить источник, а, может быть, и самую сущность волшебства. Но бабка, как всегда, волнуется зря.

Дело в том, что мир магии на самом деле находится не где-то там. На самом деле он находится вот прямо здесь, на каждом квадратном сантиметрике мира самого обыкновенного, и в каждую его миллисекунду обретается с ним одновременно. И, понятно, если князья мира сего захотят пойти войной на князя мира того, они тут же разнесут в клочья свою собственную землю, уничтожат свои собственные запасы и погубят своих собственных людей.

И они прекрасно это знают. В пятом же измерении, которое пока ни рассчитать, ни вообразить учёные людишки не могут, в котором миры магии и реальности разделены, царство Кощеево уцелеет, ибо корни его лежат даже глубже, чем само это загадочное пятое измерение.

Некоторое время, конечно, придётся туго. Необходимо будет нарастить внешние слои и возродить внешние цивилизации, помочь растерянным людям, животным и растениям снова привести себя в божеский вид. «Да, мне не привыкать,» – сказал как-то Кощей на заседании одного закрытого клуба, – «Случалось и прежде поднимать человеков из ничтожества. Но ведь сделаю я это или нет – не от меня зависит».

«От кого?» – спросили перепуганные премьер-министры, президенты и короли, оставшиеся в совершенном меньшинстве среди правителей реального мира.

Бессмертный старик указал пальцем в расписной потолок (дело происходило в Сикстинской капелле), намекая не то на мощную фигуру изображенного Микеланджело Создателя, не то вообще на силы небесные.

После этого члены клуба решили вопрос по-тихому замять и перешли к обсуждению проблемы обогащения урана, которая вызвала живейший интерес у Кощея, чему свидетельством были несколько весьма острых вопросов и весьма дельных советов, данных магом вне категорий остальным участникам заседания.

Трудное слово

Когда настал яблочный спас, по кощееву дворцу поплыли ароматы: мамки-няньки собрались на обширной кухне и готовили: варили компот и варенье, раскатывали пластами пастилу и мармелад, мариновали и просто мочили яблоки, раскладывали дольки в сушилках…

Кощею очень хотелось пройтись посреди этого разнообразия, поводя чутким носом, но он никак не мог: негоже самому властелину тридесятого появляться на половине челяди. Поэтому на скорую руку смастерил жучка-разведчика, оснастил его крыльями, глазами, ушами, усиками и запустил в полёт. Жук летает, информацию собирает и по специальным магическим каналам прямо в мозг бессмертному старику передаёт. Тот так насмотрелся и нанюхался, что разыгрался у него аппетит и позвал он ключницу.

– А что, милая, – спросил ласково, – не время ли паужну сотворить?

– Можно и паужну. Чего желаешь, батюшка?

– Мне бы салата из капустки с яблоками и корнем сельдерея. Ещё сыру этого, голубого, ломбардского, порежь туда.

– Это горгоны, что ли?

– Её, – кивнул привыкший к простонародным переделкам Кощей.

И ключница пошла к стряпухе, а та ворча, что опять об эту вонючую гургузору руки пачкать придётся, позвала кухонного мальчика, а мальчик пошёл в погреб и отрезал ломоть от огромного круга громазолы, а погребной дьяк занёс в книги, что на нужды царского стола отпущено четверть фунта  гораголы.

Дела казны

Кощей ел дыню. Дыня была сласти необыкновенной, и оторваться от неё не было никакой возможности. Властелин тридесятого отрезал тонкий полупрозрачный ломтик, отделял его от кожуры, сворачивал в трубочку и отправлял в рот.

 Вслед за тем цеплял двузубой вилочкой ломтик грана падано и тщательно пережёвывал. Споласкивал зубы чистой водой комнатной температуры и повторял всё снова.

Напротив Кощея стоял казначей и трясся мелкой дрожью. Недавно он принёс царю на утверждение исполнение бюджета первого полугодия, и оказалось, что бессмертный старик полудничает. Обычно полдник заканчивался на полчаса раньше этого времени, и казначей наивно думал, что повелитель будет сыт и доброжелателен и подмахнёт не глядя. В таблице было две-три строки, в которых весьма искусно были запрятаны траты на любовницу и двух незаконных отпрысков казначея. Страшно было представить, что будет, если властелин тридесятого обнаружит воровство. А Кощей, мельком взглянул на представленные ему листы, отложил отчёт в сторону и продолжал неспеша кушать дыню с сыром.

Крупные капли пота выступили на мясистом носу казнокрада. Волосы, и без того жиденькие, прилипли к вискам и затылку. Левая нога мелко тряслась, и расшитая серебром пола кафтана шуршала, прикасаясь к ней.

Кощей взялся за ножик, потянулся за ополовиненной дыней, но вдруг отложил прибор и улыбнулся:

– Как жизнь вообще? Как жена? Как детишки?

Казначей побледнел и хлопнулся в обморок.

– Уберите, – равнодушно сказал бессмертный старик. – И приготовьте приказ о выходе в отставку по собственному желанию. Вчерашним числом. И некролог. Числом завтрашним.

О нелюбви к оливкам

Кощей не любил оливки. Маслины он тоже не любил, но вот оливки не любил очень-очень. Во-первых, за отвратный вкус. Во-вторых, за слишком большое количество соли, вредное для всего живого и для него, Кощея, в частности. В-третьих, за иностранное выпендрёжное имя. В-четвертых, за то, что некоторые извращенцы фаршируют их морковью, орехами и прочими вкусностями, переводя тем самым хороший продукт.

В общем, не любил. А кот Баюн оливки любил. Нет, есть не ел, но получал эстетическое удовольствие от блеска их масляных бочков, от тихого чпок, который они издавали, выкатываясь из баночки под его мягкой лапой, от прикосновения к прохладной шёлковой поверхности нежными подушечками лап.

Из-за этого неоднократно между лукоморским сказителем и властелином тридесятого происходили словесные перепалки. Особенно горячился кот, утверждая, что нелюбовь к созданьям божьим вообще, и к оливкам в частности, вообще присуща злодеям и врагам рода человеческого, каковым, безусловно, следует почитать Кощея. В доказательство приводил обширные выдержки из сборника Афанасьева, фильмов Птушко и Роу, а также многочисленных мистических сериалов, в которых неугомонный Голливуд представлял свой собственный весьма оригинальный образ бессмертного старика.

Кощей вяло отмахивался от Баюна и неубедительно говорил, что где, дескать, оливки, а где род человеческий, и нечего путать мягкое с горячим. Тут кот, весьма убедительно падал в обморок, а, придя в себя, принимался вещать на чистом древнегреческом знаменитый миф о споре Афины и Посейдона, выводя из ничтожного ростка оливы всю воспоследовавшую историю философии, искусств и спорта, и попутно обвиняя своего повелителя в неспособности оценить глубинный смысл древних преданий и верований.

Понимая, что с зарвавшимся сказителем спорить бесполезно, Кощей уходил, бормоча про себя «Не ел, и не буду есть!». Кот отдувался, лакал жадно молоко, победоносно поглядывал на единственных слушательниц диспута – перепуганных русалок, и, наконец, завершал всё громогласным распеванием знаменитого гимна «Гром победы раздавайся, веселися, храбрый росс!»

Прочие обитатели Лукоморья ещё несколько часов ходили пригнувшись и ожидали на себя всяческих казней. Впрочем, довольно скоро убеждались, что бессмертный маг мстить ни коту, ни им не собирается, и начинали перешептываться, что, хотя Баюн и зарвался, но какая-то глубинная, народная правда в его словах есть. Оливок, впрочем, тоже не любили и не ели.

О коте Баюне

Никогда не встречала ни одного человека, который был бы так уверен в себе, как кот Баюн. Ничто не может сокрушить его непоколебимое самообожание. Что я? Некто, гораздо влиятельней и одаренный гораздо большей силой, чем скромная писательница этих строк (по правде говоря, речь идет о Кощее) пытался сбить спесь с лукоморского песнопевца.

В разное время и по разным поводам его лишали жалованья на срок от двух недель до полугода, отбирали звание «Великого сказителя народного», которое потом, естественно, пришлось вернуть, ссылали в ссылку в Антарктиду (этому я не очень верю, главным образом, потому, что рассказал мне об этом сам Баюн), кормили объедками (по большей части, то были половинки недоеденных курников и жареных целиком осетров)… В общем, всячески пытались указать на неправоту и излишнее хвастовство известного сказителя.

Тщетно!

В период безденежья он беззастенчиво торговал секретами сказочных государств, а иногда и подъедался у меня и других сочинителей, которые за новую байку готовы расстаться с килограммом печёнки и литром сливок. Потерю звания вообще не заметил, поскольку убежден непоколебимо, что он не то, что великий, а величайший сказитель народный. В Антарктиде научил пингвинов ходить строем, что они и делают до сих пор (опять же не очень верю, потому что полагаться на слова Баюна, ну, такое себе…) Объедки сожрал и потребовал добавки. В общем, властелин тридесятого махнул на наглого котяру царственной рукой и больше не пытается его перевоспитывать.

Вот и сейчас, лукоморский песнопевец сидит на основательной желтеющей ветви дуба, свесив лапы. Солнце играет в его наполовину серебряной, наполовину шёлковой шерсти. В передних лапах у него зажаты гусли-самогуды, на задние лапы надеты лапти-самоплясы. По всей очевидности, он намерен сбацать только что сочиненную плясовую. Русалки, знающие норов кота, заранее покраснели и спрятали прелестные личики за волнами роскошных волос. И при всем при этом Баюн невыразимо, неописуемо совершенен. Он на своём месте, и всё идет, как надо.

И тот, кто не чувствует этого, созерцая сейчас Лукоморье, не достоин звания русского сказочника!

Это полный провал

Два дня назад кот Баюн, идучи налево, ни с того ни с сего запел песню малоизвестной группы «Колибри».

– Это полный провал, это полный провал, я знаю, – приятным тенором выводил лукоморский сказитель, когда внезапно перед ним взвихрился чёрный провал и разъярённый Кощей, обутый в сафьяновые расшитые туфли и одетый в малиновый атласный халат, появился посреди Лукоморья. Не говоря ни слова, он стащил роскошную туфлю с левой ноги и швырнул в кота. Туфля, на лету преобразуясь в нечто куда более тяжёлое и неизящное, впечаталась Баюну прямо в бок, оставив на его наполовину шёлковой, наполовину серебряной шерсти грязные коричневые потёки.

Мелькнув голой ступнёй, властелин тридесятого нырнул обратно в портал и исчез.

Кот понуро поплелся к морю, отмывать шубу.

– Ходить, девушки, надо в лоток! – смиренно ответил он на вопрошающие взгляды русалок.

Впрочем, отмывшись, повеселел и продолжил петь опус малоизвестной группы «Колибри» точно с того места, на котором был прерван.

Углеродный след

Я не знаю, как там с экологией в тридесятом, но кот Баюн мне рассказывал, что, чтобы не оставлять углеродного следа, Кощей предпринимает следующие меры:

использует только золотые и серебряные деньги, поскольку производство их не в пример чище и безопаснее, а эксплуатационный срок много дольше, чем у бумажных;

тщательно следит, чтобы моды в царстве менялись не чаще, чем раз в тридцать три года. Сам лично до сих пор предпочитает шубы на собольем меху и сафьяновые сапоги, магически облегченные и закаленные, правда;

ремонт во дворце проводит редко и экономно. Печку вон недавно перекладывал, и полста лет не прошло ещё. Кухарка жалуется, но терпит;

категорически отказывается модернизировать армию и флот. Вообще говорит, что держит войско только для красоты, поскольку сам одним махом положит любого супостата. Супостаты, правда, проверять не решаются. Хотите – попробуйте, но я не советую.

лично каждое утро ловит дым, выходящий их труб каждого дома в тридесятом (кроме избушки на курьих ножках) и волшебным образом трансформирует в свежие сельдерей и спаржу. Из овощей делает суп. Дым от избушки на курьих ножках воровать (по ее словам) не разрешает баба-яга. Видимо, использует сама для каких-то своих оппозиционных целей;

И вообще всячески использует экологическую тему, чтобы ущемлять, притеснять и абьюзить местное население (если что, это Баюн сказал, не я). Ну, оно и понятно – злодейство у него в крови.

Домашнее задание

– С своей волчихою голодной

Выходит на охоту волк.

– Кот повернулся вокруг своей оси и энергично топнул обеими передними лапками, как бы ставя точку. Русалки, живописно сидевшие там и сям на дубе, глядели на Баюна преданными глазами.

– Ну, – лукоморский сказитель нахмурился. – Девушки, кто мне расскажет, почему поэт использовал для обозначения самки волка слова «волчиха», а не «волчица»?

На нежных, молочных плечах красавиц загорелся пятнышками стыдливый румянец. Голубоватые, отягощенные богатыми ресницами веки опустились, скрывая прекрасные, но, увы, совершенно пустые глаза.

– Так-с. Понятно. Ну тогда, может быть, кто-то объяснит мне, почему заря встает, когда, совершенно очевидно, что описывается вечер и солнце, совсем наоборот, садится?

Прелестные девицы принялись подталкивать друг друга округлыми локотками. По их персиковым щекам заструились слёзы.

– Ну, ничего не знают! У вас было, кажется, целых  восемнадцать недель, чтобы выучить! С самого, то ись, дня рождения! – кот, озаренный внезапным пониманием, приподнял левую бровь (русалки задрожали от страха). – Кстати, с чьего дня рождения?

– К-к-к-к… – подбородки красавиц тряслись. – К-к-кощея?

Баюн сплюнул и сделал особый охранительный жест хвостом.

– Поэта, – сказал он ласково, – нашего светила… Александра… Сергеевича…

Русалки хлопали глазами. На их точеных личиках не отражалось ничего, кроме безмерного страдания годовалого дитяти, которого отлучили от материнской груди.

– Пушкина! – выпалил кот в отчаянии и уселся под дубом, обхватив голову лапами. – Учишь вас дурищ, учишь. А мне даже молоко за вредность не положено. – Достал откуда-то из-за спины здоровенный хвост трески горячего копчения и принялся его с остервенением грызть.

Горька ягода

Получая наградные, кот Баюн обычно становился необыкновенно деятельным. Затевал прожекты (которые никогда ничем путным не кончались), принимался учить русалок древне-шумерскому языку (сущеглупые красавицы рыдали, но покорялись), устраивал безумные обмены с бабой-ягой всякой волшебной снастью (бывал обычно в проигрыше, ибо старуха шибко хитра).... В общем, времени зря не терял.

Вот и в этот день всех святых он собирался учудить нечто залихватское, но, подходя к дубу, почуял что-то неладное. Еще бы не почуять! На пару верст вокруг раздавалось звучное, слаженное пение никем не руководимого хора русалок. «Сладка ягода, – пели великолепные сопрано, – в лес поманит…»

Но не слаженность пения насторожила кота. Хотя – признаемся честно – это было очень подозрительно, так как водяные девы патологически не могут делать что-либо гармонично без жесткого, но справедливого руководства. Было другое, гораздо более пугающее: русалки пели с чувством! Шерсть встала дыбом на спине Баюна, а хвост принялся угрожающе бить по бокам, когда он услышал, с каким искренним раскаяньем красавицы вывели:

Сладкой ягоды- только горстка,

Горькой ягоды – два ведра.

Любой, хоть что-нибудь понимающий в жизни Лукоморья человек (или кот) совершенно точно знает, что на истинные чувства русалки не способны. Если когда их глаза и загораются подобием интереса, так это в день, когда после шторма на берег выносит какие-нибудь бусики или браслетки (ожерелья и запястья, поправил бы меня знаток фольклора Баюн). Ну, никак сущеглупые девы были не способны понять глубинный смысл песни, а между тем пели ее по всем правилам, пели так, что за сердце брало!

Кот припустился к дубу со всех лап и как раз успел к последним трагическим словам про то, что «сладку ягоду ели вместе, а горьку ягоду – я одна».

– Это что? – спросил запыхавшийся кот, растерявший от волнения все свое красноречие. – Это как? – окинул зорким взором раскинувшихся вольно по ветвям русалок и сразу все понял. В сторонке от остальных, стыдливо прикрывая молочно-белые перси веткой, сидела оборотившаяся, но вполне узнаваемая (главным образом, по длинному носу) баба-яга.

– Колдовать! В моем! Доме! – взвыл кот и стащил ягу с дуба за хвост, стремительно превратившийся в две грязные заскорузлые пятки.

– Сёдня ж можно! – вопила яга – Сёдня день всех святых! Сам разрешает – невинные шутки, шалости, насмешки…

– Это, по-твоему, невинные? – продолжал яриться кот на словах, но уже успокаивался и даже ощупывал свою наполовину шелковую, наполовину серебряную шерсть в страхе, что из-за скачки растерял наградные. Но золото было при нём: чувствовалась его приятная тяжесть, и Баюн, для порядка пошипев с полминуты, притих.

Баба-яга, между тем, бочком-бочком убралась с места преступления, а русалки, ровным счетом ничего не понявшие, затянули кто в лес, кто по дрова песню из современных, в которых половину слов не разобрать, а половина и не стоит, чтобы их разбирали.

Предъявите пруфы

– Людям нравится, когда говорят убедительно. Ну, то есть, безапелляционно. Ну, то есть нагло. – кот Баюн потянулся к блюду, стащил гренку с сыром и яйцом и вдумчиво запихнул ее в рот.

– Чем и пользуются эти ваши современные коучи, – продолжил кот слегка невнятно, все еще дожевывая угощенье. – И лекторы тоже пользуются. Бьют в лоб неподготовленные умы яркими фразами, и готово дело – неофит очередной теории вылупился.

– Ну, это-то понятно. – вставила слово я. – Но ведь есть продвинутые люди. Они требуют пруфы.

Кот усмехнулся.

– Пруфы, говоришь? Вот если, я, например, дам тебе неоспоримое доказательство, что Кощей – андроид, а игла – его внешний процессор?

– А утка с зайцем кто?

– Периферия. – С важным видом сказал кот, обожавший умные научные слова.

– Ну, ведь ничего ты в этом не понимаешь и врешь, как всегда! – возмутилась я.

Кот засунул очередную гренку в рот, прихлебнул молоко и энергично заявил:

– Бебеби бубы!

– Что?

– Предъяви пруфы!

– Что ты врёшь? Да это же очевидно!

– Вот! – сказал важно кот. – И ты не понимаешь: не все, что очевидно – истинно. Не всё, что истинно – очевидно.

Вот чёртова животина! И объел, и уел.

Кот и учёный

Кот Баюн так долго ныл и жаловался Кощею на невыносимые условия труда (сырость, ветер с моря, сущеглупые русалки, издевательства со стороны бабы-яги, дурацкие шутки тридцати трех богатырей, песок, стирающий лапы и засоряющий шкуру и прочее), что тот сдался.

Но сдался не так, как сдался бы любой другой, не столь выдающийся, правитель: жалованье повышать не стал, а пригласил именитого учёного изучить, описать и порекомендовать.

Учёный пришел сам, привел с собой двух лаборантов, прикатил на тележке кофр с приборами, обвешал кота датчиками, которые мигали и щелкали. Лаборанты записывали показания приборов, а учёный следил за жизнью Баюна, так сказать, в естественных условиях.

Конечно, кот нервничал. Конечно, от волнения без причины повышал голос и пел скорее тенором, чем привычным ему баритоном. Сказки выбирал с осторожностью, без сексуального подтекста, насилия и без, не дай боже, мизогинии какой. Из-за этого, естественно, к третьему дню наблюдений все сказки кончились, и кот пошёл по кругу (ну, то есть не только по цепи ходил по кругу, а и истории стал повторять).

Через неделю наблюдений учёный ушёл писать докладную записку. А через месяц явился к Кощею с ноутбуком и проектором, которым на чисто белой печке (другого экрана в палатах не нашлось) вывел презентацию с цифрами, графиками и гистограммами.

Кощей кивал, изредка хвалил, иногда хмурил бровь (учёный, хоть и с Оксфордским дипломом, ничего не понимал и на бровь не реагировал), под конец поблагодарил, пожал руку и уже совсем было выпроводил гостя со двора, как тот вдруг нагло (потому что спрашивать властелина тридесятого о чём-то само по себе наглость) спросил:

– Я вот только одного не понимаю, почему в него встроен такой странный алгоритм?

– Какой? – любезно осведомился бессмертный старик.

– Ну, почему, когда он идет направо – всегда поёт песни, а когда налево – всегда рассказывает сказки?

– Да я и сам не знаю! – беспечно отозвался Кощей, еще раз пожал учёному руку, распрощался, потом закинул доклад на самую дальнюю полку в архиве в разделе «Чепуха всяко-разная», а жалованья коту так и не повысил.

И даже компенсацию за шерсть, утраченную от контакта с проводами и присосками, не назначил. Баюн был очень разобижен.

Кот есть кот

– Зато у меня жизнь на свежем воздухе. Море рядом. Зелень опять же. – сказал как-то кот Баюн ни с того ни с сего.

Русалки, впрочем, не удивились. Хотя они и были глупыми существами, но были все-таки глупыми существами женского пола, то есть обладали определенным чутьем. И по каким-то тончайшим признакам уловили полезное знание о волшебном коте, которое и позволяло им все эти долгие столетия уживаться с лукоморским сказителем, несмотря на его непростой нрав.

Вот и сейчас, хлопая голубенькими глазками, они изображали сущих дур, а сами понимали, что песня из младшей Эдды, восхвалявшая щедрого конунга, раздававшего ожерелья и запястья направо и налево, которую Баюн пел последние полчаса, задела самые чувствительные его струны. (Кот втайне считал, что талант его недооценен, и потому с жадностью хватался за каждый знак внимания со стороны Кощея. А эти знаки, как правило, имели вполне материальное воплощение).

Поэтому русалки обеспокоились последней репликой кота и принялись думать, как бы его утешить. Думать морские девы не умели, и кончилось все тем, что, скользя между ветвей, покрытых медной осенней листвой, они подкрались к Баюну и начали гладить его обширную спину своими мягкими тёплыми ручками. Великий сказитель сначала фыркал и недовольно поводил плечами, потом разнюнился, замурчал и даже стал подставлять для почесывания щёки, лоб и самые чувствительные места за ушами.

«В конце концов, – думал, мурлыча, кот, – действительно, жизнь на свежем воздухе, море рядом, зелень вокруг, женское участие, тройное жалование на рождество и день тезоименитства, особые подарки ко дню рождения, пироги и паштеты с праздничного стола…» – постепенно сладкие мысли и поглаживания русалок унесли Баюна в страну добрых сновидений, а что ему снилось, боюсь, я не сумею вам рассказать.

Дьявольская юриспруденция

– Как думаешь, можно ли просить о помощи дьявола? – спросил как-то властелин тридесятого кота Баюна.

Тот, понимая, что спрашивают его, примерно так же ожидая ответа, как ожидал его Гамлет, в одиночестве бродивший по сцене и восклицавший неестественным голосом: «Быть  или не быть?», хотел было смолчать.

Но не смог. Вообще (замечу в скобках) все песнопевцы отличаются этим неприятным свойствам – не умеют молчать, когда надо. В общем, не смог и, пожав плечами, рубанул правду-матку:

– Я так думаю, вашество, что можно. Но только если сам перед этим оказал хм… дьяволу вспомоществование.

Кощей поднял бровь.

– То ись в таком аспекте, – поторопился добавить кот. – Я ведь, вашество, если о чем кого и прошу, то только в ответ на заслуги. То ись небескорыстно.

– Да, – задумчиво протянул бессмертный старик, – с дьяволом без корысти нельзя.

«Опять всё не так понял», – огорчился лукоморский сказитель и хотел было продолжить объяснения, но тут Кощей закончил свою мысль совершенно неожиданным образом:

– Послать тебя, что ли, на краткий курс сказочного права? А то вдруг как тебе доведется договор с кем подписывать… Опозоришь ведь меня, на весь ад опозоришь!

Убежденный лирик

Кот Баюн сунул нос в учебник матанализа. Учебник был старый, пятидесятых годов прошлого века, напечатанный на желтой газетной бумаге, в тканевой плохо проклеенной обложке, половина из которой уже обратилась в пыль.

Естественно, кот наглотался всей этой дряни и принялся чихать. Чихнул раз, чихнул два, потом, не останавливаясь, еще тридцать три раза. Но, дойдя до двенадцатого чиха, стал пытаться говорить. В библиотеке Кощея, где и происходили описываемые события, никого не было. Но кот упорно, сквозь сопли и слюни орал:

– И вовсе не от пыли веков чихаю я! Я презираю – да, да, пре-зи-ра-ю! – всю эту якобы мудрость, которую столетиями вдалбливают в головы несчастных студентов мошенники и проходимцы, придумавшие алгебру и прочие нечестивые науки! Любому, знакомому с их догматами, понятно, что это именно что догматы, которыми пытаются они описать невозможно сложное и изменчивое мироздание! – тут кот окончательно захлебнулся и некоторое время только фыркал и отплёвывался, после чего снова начал еще более возмущенным голосом:

– Деление на ноль у них! Матрицы мнимых чисел у них! Факториал! – последнее слово Баюн протянул с таким невыразимым презрением, что, будь факториал разумной личностью, он немедленно пошел бы и утопился в синем море.

– Нет, нет, и ещё раз нет! – продолжал орать лукоморский сказкопевец. – Никогда вы не заставите меня долдыжить эту противоестественную псевдонауку! – после чего прихватил с ближней полки толковый словарь сычуаньского диалекта и, пытаясь гордо вышагивать (чему мешало не прекращавшееся чихание), удалился из библиотеки.

Тень Кощея, колыхаясь и подрагивая от сквозняка, появилась среди дубовых полок и исчезла, и откуда-то совсем уж издалека раздался тихий, но явственный голос:

– А никто и не заставляет…

Маленькая ёлочка

Маленькой ёлочке холодно зимой…

– стройно пел под руководством Баюна сводный хор тридцати трех богатырей и лукоморских русалок.

По правде сказать, на побережьи было неуютно. Море волновалось, ледяной ветер развевал отливающие зеленью волосы красавиц, заодно раня их нежную кожу мелкими каплями дождя, ведь в тридесятом тоже стояла зима. Пусть без морозов и снегов, но всё-таки мокрая и холодная.

Кот, между тем, не сдавался. Он стоял, широко расставив лапы, распушив роскошную, наполовину шёлковую, наполовину серебряную шерсть, и едва заметными движениями ушей дирижировал хором. Русалки, хотя и зябли, очень старались. Богатыри, смущенные зрелищем колыхавшихся в такт песни девичьих грудей, старательно напрягали луженые глотки. Думали они при этом только одно: «Не смотреть! Не смотреть!» Не смотреть получалось плохо.

– Плохо! – дослушав песню, заявил Баюн. – Не убедительно! Никакого новогоднего настроения не чувствуется. Напротив, чувствуется, что холодно не ёлочке, а вам, девицы! –  При слове «девицы» один из богатырей не выдержал и прыснул. Остальные собрались было загоготать, но тут откуда-то прямо из дуба на песок выпрыгнул Кощей в домашнем спортивном костюме из чистого кашемира, выработанного на одной из шотландских шерстяных мельниц.

– Девицы! – произнес он громовым голосом, перекрывавшим вой ветра. – в укрытие и отдыхать! – Русалки унырнули в глубь ветвей, где у них были свиты гнёзда (ну, да: лукоморские русалки живут в гнёздах, иначе что им делать на дубу, сами подумайте). – Богатыри! – стражи границ тридесятого вытянулись во фрунт и прекратили дышать. – Шагом марш обратно в волны! – Витязи, всё еще не дыша и почти не поднимая брызг, удалились в море.

– А ты, – голос Кощея смягчился. – Кончай уже репетировать. Пошли в палаты, мне из германских земель полупудовый штоллен прислали, и мозельского два бочонка.

Кот кивнул, встряхнулся и потрусил вслед за повелителем тридесятого, продолжая дирижировать ушами вслед какой-то только ему известной партитуре.

О мужиках, бабах и бабе-яге

Кот Баюн сидел, лапа на лапу, под дубом и рассуждал:

– Ежели, к примеру, ты особа мужеского полу, то надлежит тебе быть кормильцем в семье. Так? Так! А ежели ты, к примеру, к тому же ещё и государь, то надлежит тебе быть кормильцем всего своего царства. Так? Так!

– А другие мужики в царстве что делать будут? На печи лежать? – поинтересовалась баба-яга, неизвестно как оказавшаяся поблизости. Вообще надо заметить, что баба-яга обладала пренеприятной особенностью – оказываться поблизости в самый неподходящий момент.

Кот запнулся, но быстро справился и продолжил бойко:

– А другие мужики должны помогать государю быть кормильцем своего царства. Например сказать: государь лошадей в аренду сдает – мужики пашут; государь посевной материал продает – мужики сеют; государь обеспечивает солнечную погоду – мужики жнут и скирдуют…

– Государь деньгу гребет лопатой – мужики лапу сосут. – Издевательски закончила вредная бабка таким умильным тоном, что, если не вслушиваться, казалось, будто она во всем согласна с лукоморским сказочником.

Поскольку Баюн от возмущения надулся и не мог ничего сказать, только пыхтел и шипел, баба-яга продолжила:

– А особа женского пола, то ись, баба, ей, к примеру чем в это время заниматься надлежит?

Кот ответил без промедления, тем более что ответ ему был хорошо известен:

– Баба ребятёнков рОстит и щи варит!

Яга засмеялась противным тихеньким смешком и потёрла руки. Но кот Баюн неожиданно перехватил инициативу и закончил мечтательно:

– И только баба-яга ребятёнков варит, а щи рОстит!

Старуха плюнула и бормоча себе под нос, что не осталось никакого уважения ни к возрасту, ни к мудрости в народе, залезла в ступу и умчалась восвояси по каким-то своим, явно не добрым, делам.

Реверанс и книксен

Кот Баюн муштровал русалок.

Предмет муштры был значительный – в гости ожидалась обширная делегация западно-европейских лидеров, крайне обеспокоенных замедлением глобального потепления. Вообще этих лидеров не поймёшь: и потепление им плохо, и замедление им не годится, и, подозреваю, где-то в душе опасаются они очередного ледникового периода. Впрочем, я отвлеклась.

Неугомонный кот уже выучил лукоморских дев современным приветствиям и благодарностям на двадцати шести языках, привил им совершенно незнакомый (А от того позабываемый, хотя они и вынуждены были прибегать к нему время от времени) навык крепкого дружеского рукопожатия, и теперь перешел к самому трудному. Среди гостей были монаршие особы, перед которыми следовало сделать особый поклон. Оставим в стороне сложности, вызванные тем, что вместо ног у русалок были хвосты. Баюн как-то сумел адаптировать традиционные движения к особенностям анатомического строения прелестниц. Трудность заключалась в другом.

Сущеглупые девы все время путались перед какой особой какой присед надо делать. Кот носился по берегу, поднимая фонтаны пыли, утирал батистовым платком невидимый пот со лба и орал:

– Не путайте развратный галльский реверанс со скромным немецким книксеном! Первый создан только для того, чтобы особы мужеского пола вылупили глаза на прелести, представляющиеся их взорам как спереди, так и сзади! А второй призван выражать покорность и смирение!

Русалки хлопали ресницами и утирали розовыми пальчиками слёзки, наплывающие то и дело в уголки глаз. Они всё-всё понимали, правда-правда! Но почему-то каждый раз путались и ошибались.

Баюн прислонился к дубу, шумно дыша:

– Ну почему, почему, – думал он вслух, – почему к нам не едут ближневосточные правители? Обрядил бы вас в эти чёрные попоны, и всего делов!

Расплата за любопытство

-Ээээмюэээээ… – промычал что-то на французском людоед, не поднимая глаз и для убедительности беспрестанно шаркая ножкой. Вернее говоря, ножищей шаркал по драгоценному паркету людоед, который был верзилой, тупицей и неудачником одновременно. Только этим и можно было объяснить ту давнюю историю, когда он пытался съесть Кощея.

Как вы все помните, это людоеду не удалось. Он бежал тогда сломя голову из тридесятого, пять лет обходил царство стороной, отчаянно краснел, когда кто-либо упоминал в разговоре с ним дубы, стариков и учёных, и даже прошел специальные курсы по этикету за обеденным столом три раза.

Окончательно уверившись, что теперь ни за что не спутает десертную вилку со щипцами для омара, он решился, наконец, принести извинения бессмертному магу.

Кощей принял людоеда в парадной зале, оснащенной зеркалами от пола до потолка, расписным потолком, обтянутыми китайским шёлком со стеклярусом стенами, коллекционной мебелью из испанского дуба, яшмовыми столиками и инкрустированными перламутром шкафчиками, а также массой безделушек, предназначения которых гость не знал, и пару из которых умудрился поломать, пока отвешивал приветственные поклоны.

Властелин тридесятого молчал. Людоед, кряхтя, выдавливал из себя слова извинения за свой невообразимый замысел, особенно напирая на то, что им двигали не какие-то недостойные причины, а исключительно и только лишь гастрономическое любопытство, что, как не может не понимать глубокоуважаемый Кощей, свойственно всем людоедам от рождения и, так сказать, является их неотъемлемой родовой чертой.

Глубокоуважаемый Кощей слегка шевельнул бровью и продолжил молчать.

Слова у людоеда кончились и тут он решил привести цитату из Расина, коего считал, как то свойственно французам, величайшим драматургом всех времен и народов. И начал довольно бойко что-то об отечестве и долге, но тут бессмертный старик достал из складок своей роскошной горностаевой мантии длиннющий свиток и, развернув, принялся читать. Вот в этот-то момент незадачливый гость окончательно запутался и проблеял:

– Ээээмюээээ, – и одновременно в отчаянии увидел в самом конце свитка крупное «ИТОГО» и цифру, превышающую его годовой доход примерно в два раза.

Страшная догадка мелькнула в голове людоеда, а в следующую минуту Кощей заговорил:

– Ну, слова словами, – сказал властелин тридесятого, – а счётец оплатить придется. Ну, там, за оскорбление помыслом, за нарушение общественного порядка, за моральный ущерб, пени опять же за пять лет. Потрудитесь проверить, – и злосчастный свиток непонятно как оказался в ручище людоеда, которая от волнения покрылась цыпками размером с горчичное зерно.

Людоед пыхтел, скрипел мозгами, считал, сбивался и снова считал, и как никогда мучительно понимал, что за всё в этой жизни однажды придётся заплатить.

Вдохновение кота Баюна

Никогда бы вы не догадались, как бы внимательно не следили за Баюном, когда бессовестный кот просто отбарабанивает очередную дежурную сказку-песню, а когда, подхваченный истинным вдохновением, пропускает каждое слово через сердце.

Вот он гуляет по цепи, горделиво выгнув спину. Глаза блестят, чуть даже не горят внутренним всёсжигающим пламенем. Голос звучен, выразителен. Уши навострены. Хвост колышется в такт выпеваемой им песне, восходящей к Старшей Эдде. А думает он в этот момент о припрятанной в ветвях утиной ножке, да еще о том, что третьего дня Кощей пообещал выплатить наградные ко дню своего тезоименитства не в двойном, а в тройном размере.

А, может быть, напротив – все земные думы покинули крупную башку лукоморского песнопевца, и его неугомонный дух блуждает меж диких фьордов, созерцая великие битвы древности.

В общем, вы не определите. Но Кощей может. И я после долговременного общения с волшебным котом тоже научилась. В минуты истинного витийства Баюн слепнет и глохнет. В буквальном смысле слепнет и глохнет. Так что, если вы видите, что чуткие уши поворачиваются к источнику постороннего шума, значит он просто отрабатывает жалование. А вот когда кот, ничуть не сомневаясь, ступает с очередного золотого звена прямо в воздух, зависает на мгновение и падает вниз, встает, громоздится на цепь и продолжает при этом, не прерываясь, какую-нибудь старину или эпос – это значит, что сказочник в ударе. Не оторвет его тогда от любимого дела ни утиная ножка, ни наградные, ни даже сам властелин тридесятого.

Не раз наблюдала я, как бессмертный старик треплет возглашающего очередные вирши Баюна за холку, а тот, вдохновенно размахивая хвостом, не обращает на своего господина и благодателя никакого внимания.

Впрочем, русалки считают, что и тут кот придуряется. Они показывают песнопевцу языки, кидают в него сухими желудями и даже иногда пытаются залезть верхом на покрытую наполовину шёлковой, наполовину серебряной шерстью спину. И вот я не могу понять: то ли сущеглупые девицы опять все путают и только зря издеваются над Баюном, то ли они проявляют ту самую загадочную женскую интуицию, которая всегда права, и от которой ничто не скроется.

Сфинкс

– Вот сама посуди, – лукоморский песнопевец загнал  в развилку ветви дрожащую русалку и уже час толкал речь. – Сама посуди: есть чудо-юдо, и есть Иван-крестьянский сын; есть баба-яга, и есть Василиса; есть Сивка-Бурка, и есть Конёк-Горбунок. И я есть, кот Баюн. А это значит что? – русалка всхлипнула и часто заморгала, – значит, должен быть кот Молчун.

Я, например, хожу по дубу кругом. А он, скажем, лежит под пальмой, вытянувшись. Я пою песни и сказки сказываю. А он пучит щёки и молчит, хоть убей. У меня шерсть наполовину серебряная, а наполовину шёлковая, а он лысый. Поняла?

Русалка вздохнула и робко подала голос:

– Сфинкс, что ли?

Кот замахал сначала лапами и хотел возразить, но красота представившегося ему образа остановила Баюна. Он представил себе пустынное море далёкой Африки, стройные абрисы пирамид (а основание у них – квадратное, понимаете?) и посреди всего этого внушительную фигуру загадочного лысого (ну, чего уж тут скрывать) сфинкса.

Робкая красавица, поняв все по-своему, жутко перепугалась и со страху зажмурила глаза. Потом, поняв по ровному дыханию кота, что тот не зол, осторожно бросила взгляд из-под богатых ресниц. Тот стоял, вдохновенно запрокинув голову, и медленно, раздумчиво разминал когтями кору дуба. Русалка облегчённо вздохнула, осторожно вильнула хвостом и скрылась в пышной кроне дуба. Она знала: на Баюна накатило, и лучшее, что можно сделать в такой ситуации – слинять по-тихому.

Конфуз

«Чпоньк!» – сказала утка теми устами, что расположены у неё под хвостиком, и яйцо выкатилось прямо в желудок и без того уже переполненного зайца.

«Буээээ!» – промычал заяц и выблевал яйцо вместе со взлохмаченной уткой. В ларце стало тесно.

Ларец еще несколько мгновений выдерживал распирающее давление, но, когда оковывавшие его стальные полосы врезались в древнее дерево, лопнул.

Заяц, утка и яйцо скатились по ветвям трехсотлетнего дуба и остались валяться среди обломков.

«Чёрт знает, что такое!» – зло подумала игла и приготовилась к худшему.

– Совершенно с тобой согласен! Чёрт знает, что! – сказал Кощей, собирая в индонезийскую ротанговую корзину героев этой сказки. – Нарушены договорные обязательства! Не соблюдены нормы технических условий! О трудовой дисциплине я уже и не говорю! Сколько денег зря из казны потрачено!

Заяц, утка и даже яйцо сжались от страха.

– Игла, – продолжил властелин тридесятого, мягко поглаживая влажную скорлупу большим пальцем, – ты там как? Цела?

– Цела есмь, батюшко! – пропела игла осторожно.

– Ну, ты продержись еще с полчасика, пока я поколдую немножко. А потом на покой, на пенсию…

Игла ничего не ответила, но про себя подумала: «Ишь ты, на пенсию! Я еще повышиваю на старости лет! Чай, не тебе чета, древний лихоимец!»

17 марта 2024 года

Кот Баюн растерялся. Сначала-то он хотел рано утром разбудить все Лукоморье звуками волынки, потом закрепить эффект громогласным пением «Песни солдат» (более известной, как гимн Ирландии), ну, а затем уж спокойно рассказывать что-нибудь из Йейтса и Свифта.

Но не вышло. Разбудил не кот, разбудили кота. Раным-ранёшенько, когда ещё хорошо была видна Венера, а Баюн видел сладкий сон про немецкие колбаски, тушёные в пиве, русалки (дуры пухлогубые) грохнулись оземь и завопили:

– Ты прости нас, батюшко, свет Баюне! Ежели согрешили в чём супротив тебя, прости!

Ополоумевший кот вскочил, вздыбил шерсть и приготовился дорого отдать свою жизнь, но тут море вскипело и тридцать три богатыря, мрачной толпой (поскольку ни солнца, ни луны на небе не было, и доспехи не могли, как вы понимаете, «как жар гореть») приступили к коту, лихо, по-богатырски скандируя:

– Прости нас, братко! Ежели в чем повинны, каемся! Но не со зла мы! Прости!

Кот в полном очешуении полез на вершину дуба, надеясь там скрыться от разом сошедших с ума обитателей Лукоморья. Но над дубом уже висела ступа, из которой доносился противно елейный голосок бабы-яги:

– Баюнушко, касатик ненаглядный, прости меня, бабу неразумную!

Ну, тут песнопевец, конечно всё понял. В кои-то веки день святого Патрика совпал с прощёным воскресеньем, и вместо того, чтобы сделать сюрприз окружающим, кот был осюрпризен (каково словцо!) сам. Доставать волынку уже не имело никакого смысла и, простив всех скопом и каждого по отдельности, Баюн спрятался в ветвях, где уже досмотрел сон о немецких колбасках, никем не прерываемый.

Врать не буду. Кощей просить прощения не приходил.

Картина в духе Ватто

В тридесятом зацвели мать-и-мачехи, и русалки принялись канючить, упрашивая кота Баюна взять тачку и сгонять до ближайшего луга – нарвать им цветов побольше со стеблями подлиннее. Сами они ввиду естественного строения своих тел далеко от Лукоморья уползти не могли.

Кот поломался-поломался, но быстро согласился. «Дамскому полу угождение надобно, – солидно ворчал он, впрягаясь в тачку с помощью хитроумной шлейки. – Дамский пол обхождения требует. К дамскому полу подход необходим». С этими мудрыми словами лукоморский сказитель споро бежал к лугу, споро собирал цветы и споро возвращался к дубу, где среди молодой зелёной листвы завлекательно просвечивали пухлогубые личики, озаренные невинной (и от того еще более глупые, чем обычно) радостью.

Заполучив в свое распоряжение ворох ярко-желтых соцветий и плюс к тому еще маленькую корзинку нежно-голубых незабудок, чей цвет удивительным образом совпадал с цветом их неиспорченных досужими размышлениями глаз, русалки тут же принялись плести венки, пояса, ожерелья и браслеты. При этом они пели, смеялись, болтали всякие глупости и просто нежно ворковали, называя Баюна кисанькой и лапочкой.

Понятное дело, в любое другое время года волшебный кот воспротивился бы такому панибратству и строго прикрикнул на морских дев. Но тёплое солнышко, ароматы свежей травы, ласковый бриз с моря и общий радостный весенний дух так размягчили песнопевца, что он позволил даже возложить на свою лобастую башку роскошный венец, сделанный из не одной сотни мать-и-мачех и, вообразив себя, видно, Орфеем, принялся возглашать во весь свой немаленький голос какую-то оду из Горация.

На шум пришел Кощей. Ни одна из русалок, как ни глупы эти создания, не осмелилась предложить ему цветочную корону (правду сказать, властелин тридесятого и обычную-то корону носить не любит, и вообще предпочитает обходиться без головного убора). Царь окинул довольным взглядом пёструю крону дуба, потрепал кота Баюна по холке, и снизошел даже до того, что наложил на все венки, пояса, ожерелья и браслеты особое, охраняющее от увядания, заклятие.

Пастораль, да и только!

ПЗУ кота Баюна

Я думаю, что у Баюна есть где-то глубоко в головном (а кто знает, может, и в спинном) мозге ПЗУ. Если кто не в курсе, это – постоянно запоминающее устройство.

Кот помнит всё. Как звали викария, который подслушал под дверью любовный разговор Тристана и Изольды. Что было выткано на хитоне, в который стыдливая Навзикая обрядила изрядно обношенного незнакомца. Порядок, в котором перебирала лады играющая в первый раз перед Гэндзи дочь отшельника из Акаси. Размер окна, под которым стоял царь, подслушивавший разговор трёх девиц (и дерево, из которого был сработан забор, также).

Кот помнит каждое выражение лица Кощея, каждый жест его рук и движение ног, непостижимым образом связывая их с тончайшими нюансами настроения властелина тридесятого.

Кот помнит всё. Но не всегда. Когда ему надо, хитрая животина впадает в почти старческое слабоумие и ничего, кроме «Чего сь?» и «Надысь» из него не выбьешь, не выпросишь и не выкупишь.

Так что Баюн оснащен не только ПЗУ, но еще и реле доступа к сети, связывающей это ПЗУ с его речевым аппаратом. И время от времени загорается красная лампочка, и реле перекрывает доступ.

Вот бы всем нам и такую память и такое реле! Но это, к сожалению, невозможно. Нельзя быть, как Баюн. Совсем нельзя. Я пробовала – не получается.

Шакеспеар

– Я, Вашество, охсфордов не кончал. У меня, Вашество, денег на охсфорды не хватает. – Кот Баюн стоял, насупившись, и удивительным образом выражал глазами одновременно верноподданическое и бунтарское настроение.

Но Кощей не сдавался. Он пришел к Лукоморью с вопросом и желал получить ответ.

– Я тебя не про образование пытаю! Я хочу знать, был он тем, кем был, или не был.

– Ты, Вашество, – по обращению кота было ясно, что он вконец зарвался, – сначала сам пойми, чего хочешь узнать, а уж потом… – кот неопределенно покрутил лапой в воздухе и закончил, – а уж потом своих верных слуг отрывай от порученных (тобой же порученных!) им обязанностей.

Властелин тридесятого материализовал что-то, похожее на манекен из музея Тюссо. Длинноносый мужчина со щегольской ленточкой в каштановых кудрях, нарумяненный, с подведенными бровями, с пышными бантами на подвязках стоял, опершись на трость, и улыбался.

– Это – он?

– Если Вашество желает знать, коего полу указанная особа, то ответствую: мужеского. – Не сдавался упрямый кот.

– Сам знаю, что мужеского. Писал – он? – и Кощей материализовал книжицу на обложке которой малочитаемыми буквами было что-то написано. Баюн, впрочем, разглядел.

– Сочинения Вилиама Шакеспеара. – Прищурившись, прочитал он. Потом протянул лапу и развернул книжицу, не вынимая её из руки великого мага. – «Охальницы из Виндзора» и другие комедии. Не, писал не он! Ты что, не видишь, Вашество, книжонка-то вообще не писана, а печатана. Все ж таки семнадцатый век, промышленная революция и прочие конвенты! – Наглый кот приосанился, и волна пробежала по его наполовину шёлковой, наполовину серебряной шерсти.

Кощей вскипел.

– Ответствуй, – ткнул он пальцем в сторону манекена, – вот этот сочинял пьески?

– Эх, Вашество, чего этот только не сочинял! Особливо когда после тридцати лет отсутствия домой заявился! Вы б жену его порасспросили, Анну бесчастную!

Бессмертный старик сотворил широкий табурет и тяжело опустился на малиновый бархат.

– Я тебя зачем посылал? – спросил он тихо-тихо. – Я тебе что поручал?

Кот поджал уши и просительно муркнул.

– Опять по тавернам мослы подбирал!

– Я не виноват! Есть тайны, которым суждено быть покрытыми мраком неведения!

Кощей вздохнул. Кот, действительно, был не виноват. Тайны такие, действительно, есть. Это было удивительно правильно и одновременно удивительно обидно.

Властелин тридесятого тяжело поглядел в сторону щёголя-манекена и аннигилировал его. Лёгкий ветерок пронёсся по Лукоморью, волны на море покрылись рябью, и мир, затаивший на миг дыхание, продолжил жить, как ни в чём не бывало.

Странный день

Если вы когда-нибудь попадете в тридесятое 29 апреля, вы увидите странную картину. Множество подвод, груженых разнообразными товарами, стоит перед обширными подвалами кощеева казначейства.

Но никто не разгружает подводы и не заносит ценности в хранилище. Совсем напротив! Снующие взад-вперед служки выносят из недр сокровищницы целые штуки золотой парчи, охапки соболиных шкурок, шкатулки, полные запястий и ожерелий, алмазные венцы и венецианские зеркала. Все это тщательно упаковывается, перекладывается войлоком, чтоб не повредилось в дороге, и развозится в разные стороны, а затем попадает за пределы тридесятого в другие государства и вотчины.

Что это за вывоз капитала такой?! Как рачительный правитель мог допустить такое разорение?!! Где Кощей, наконец?!!!

А Кощей сидит в кабинете, попивает настой корней аира с одуванчиковым медом и смотрит на блюдечко, по которому катается наливное яблочко. В блюдечке видны развеселые, перепачканные дареным шоколадом и увенчанные дареными кокошниками лица многочисленных воспитанниц бессмертного старика, а также улыбающиеся мордашки еще более многочисленных их отпрысков, которые наперебой верещат «Дедушко, спасибо!». И сторонний наблюдатель, буде он допущен в кабинет, видит гордость и счастье на лице великого мага.

А все объясняется просто. 29 апреля – именины Василисы. За сокровищницы же тридесятого не волнуйтесь. Уже завтра, тридцатого, наступит день уплаты подушной подати за первый квартал, и все восполнится сторицей.

Зона комфорта

Кот Баюн собрал в кружок самых доверчивых русалок и вполголоса жаловался. Отличительной особенностью жалоб лукоморского песнопевца было то, что, хотя и говоренные тихим голосом и вроде бы кулуарно и доверительно, тем не менее они звучным эхом проносились по всему Лукоморью до самых кощеевых ворот, а то и (кто знает?) до самого кощеева кабинета, где и должны были по задумке жалобщика потрясти властелина тридесятого драматизмом и напряженной интригой.

– Зажирел ты у меня, говорит,– хорошо поставленным голосом вещал Баюн, – засиделся под своим дубом. Надо, говорит, тебе выйти из зоны комфорта. Нюхнуть, говорит, так сказать, пороху.

Русалки кивали хорошенькими головками и на всякий случай протяжно горестно вздыхали. Некоторые, особенно чувствительные, роняли необыкновенно крупные, необыкновенно соленые слёзы на свои молочнл-розовые соблазнительные перси.

Меж тем кот, выдержав значительную паузу, обвел пески Лукоморья трагическим взором, как бы проницавшим все огромные просторы сказочного царства и даже проникавшим много дальше, в мир реальный, и завершил, патетически вскинув вверх правую лапу:

– Да я и знать не знаю, какова она такова, зона комфорта! Я всю, то есть, жизнь, как на иголках! Как по раскалённым угольям всю, то есть, жизнь!

Заметно было, что упоминание об иголках и угольях ранило нежные русалочьи души: прелестницы все, как одна, поджали хвосты и поёжились.

– Верой и правдой! Умбл-мубл лет! – точная цифра потонула в сдержанном всхлипе. – Недосыпал, недоедал, дамского полу годами не видывал! – Русалки недоуменно переглянулись. – Страху такого натерпелся, что и словами не описать!

– Не описать, говоришь? – раздался негромкий отеческий голос и из угольно-чёрного портала вышел сдержанно и элегантно одетый Кощей. – А ведь, если я не ошибаюсь, тебе по должности положено за словом в карман не лезть и вообще вся эта филология…

От властелина тридесятого пахло коллекционным виски, сигарами «King of Danmark» и (еле уловимо) эксклюзивным парфюмом.

Кот моментально перестроился, с удивительной ловкостью выбрался из русалочьего круга и со сдержанным достоинством ответил:

– Те бездны невообразимого ужаса, те инфернальные глубины непознанного, тот всёподавляющий страх, которому покоряются даже самые мужественные сердца, то непреодолимое отвращение, которое внушают потусторонние существа… Словом все те бездны и вершины, с которыми ежечасно сталкивался, сталкиваюсь и (буде Вашему Величеству угодно) ещё столкнусь я на Вашей службе… Мог ли бы я описать их словами? Да, мог бы! Но рискнул бы я сделать это, понимая, какую глубокую и неизлечимую рану нанесу невинному слушателю? Невинным называю я его, потому что любой, даже самый отпетый, злодей невинен по сравнению с теми адскими тварями…

Кощей благодушно махнул рукой:

– Полно тебе! Ишь, завёлся? А я тебе с приёма супчика черепахового в термосе припас. – И точно: у ног бессмертного старика стоял трёхлитровый термос, раскрашенный пионами. – Неси миску, налью.

Миска, конечно же появилась, и наполнилась душистым бульоном, и была вылакана… Кот даже принялся мурлыкать, но, вспомнив о зоне комфорта, тут же выдал мурлыканье за бурление не привыкшего к иноземным лакомствам живота.

Неудавшийся подвиг Баюна

А вот где был кот Баюн сегодня с утра до самой, почитай, паужны?

Ни за что не догадаетесь! Неугомонный кот выл и ныл под окнами Кощея весь апрель и выпрашивал отпустить его в необыкновенное приключение.

– На великий подвиг иду! Буду биться-рататься с ворогом всей земли русской! Отпусти, батюшко, не себе славу стяжать хощу – жажду славой великой покрыть всё тридесятое, тем хвалу воздать и тебе, отцу и благодетелю!

И отпросился.

А сегодня рано поутру перекинулся (не без помощи Кощея) в пухлощекого отрока и отправился… На ЕГЭ по русскому языку! Там (опять-таки не без помощи волшбы) он был уже зарегистрирован как Полуэкт Полуэктович Сидорин, 2006 года рождения, соответственно, никого не удивил своим появлением, получил задание и тесты и чинно сел за стол, с большим вниманием вычитывая вопросы.

Но не сдержался! Нарушил конспирацию! Ответив на все вопросы за десять минут и ещё десять потратив на эссе, заскучал и принялся глазеть во все стороны. По сторонам, естественно, кроме потных выпускников никого не было. Баюн еще потосковал-потосковал да и сдал работу, выдав тем самым свое магическое происхождение с головой.

Ну, невозможно же в полчаса превзойти все сложности единого государственного экзамена! Пришлось Кощею в спешном порядке вычищать все следы пребывания таинственного Полуэкта Сидорина из электронных баз, списков и прочих документов, а также из памяти невинных свидетелей.

Так что мы никогда не узнаем, так ли хорош лукоморский сказитель в русском языке, как хвастает. Возможно, весь перформанс и был задуман им таким образом, чтобы никто не разоблачил вопиющей неграмотности волшебного кота.

Я только об одном хотела бы спросить Баюна: а почему он не выбрал литературу? Впрочем, догадываюсь, что наглый зверюга заявил бы что-нибудь о своём безусловном превосходстве на ниве изящной словесности, не нуждающемся ни в каких доказательствах.

Учреждение нового ордена

Баба-яга, с присущими её полу и возрасту безапелляционностью и бестактностью заявила коту Баюну прямо в морду, что он – всем известный циник.

– Так и сказала, – восторженно орал лукоморский песнопевец окружившим его русалкам и богатырям, – только такая, как ты, циничная тварь, сказала, может служить Кощею столь долгие годы!

– Ну, ты того, братко, не обижайся на старуху. Чего не сболтнёшь в запале? – неуверенно попытался утешить кота один из витязей.

– Да на что обижаться? В кои-то веки яга чистую правду сказала, – кот просиял улыбкой. – Разве же я – не циник? – Он поднял растопыренную лапу и принялся по одному подгибать когти. – Разве я не считаю, что высшее благо заключено в том, чтобы быть добродетельным, и что добродетель сама по себе есть благо? – Русалки при этих словах почему-то зарделись и принялись прятаться одна за другую. Кот, заметив их мельтешню, остановил ее одним властным взмахом хвоста и продолжил:

– Разве я не практикую и не проповедую простоту жизни? Разве наслаждение и страдание для меня имеют какие-либо различия меж собой? – тут Баюна понесло не в ту степь, но слушатели его не были достаточно искушены, чтобы это заметить. – Разве я не мастер катарсиса? Наг и одинок вступил я на землю, и так же, нагим и одиноким, сойду я в неё! – кот торжественно обвёл взглядом аудиторию и добавил на древнегреческом:

– Стоит ли стольких трудов этот конец мой нагой?

Тут он сунулся в схрон меж корней зеленого дуба, вытащил оттуда помятую масляную лампу, возжёг её, добыв огонь точным чирком острого когтя о кору, и, по всей видимости, немедленно принялся бы искать человека, как в воздухе взвился угольно-чёрный портал, и из него, аплодируя, вышел Кощей.

Кот тут же отставил лампу и почтительно, но сдержанно поклонился.

– Бабка права, – продолжая аплодировать, заметил повелитель тридесятого. – Ты – истинный циник. – и тут же, не покидая Лукоморья, учредил орден Циника, назначил себя его командором и посвятил Баюна в кавалеры. Симпатичный кстати, такой знак отличия у этого ордена: семиконечная тёмно-синяя звезда обрамляет золотую бочку, по которой струится голубая лента с надписью на древнегреческом «Ни близко, ни далеко».

Я тут покопалась в интернете и решила, что это – часть афоризма Диогена, который полностью звучит так:

«Обращайся с сановниками, как с огнем: не стой ни очень близко, ни очень далеко от них».

И мне нечего добавить к этим великим словам.

Сны Кощея

Кот Баюн был жаворонком. А Кощей был… Ну, как-то, оно, наверное, называется – то, чем был Кощей.

В общем, властелин тридесятого спал минут пятнадцать в день. Обычно это происходило после завтрака, когда бессмертный старик выходил ненадолго в присутствие и выслушивал доклады думных дьяков (думы, кстати, в тридесятом не было, да и на что она там нужна, дума-то).

И вот в тот момент, когда ему зачитывали количество пошитых для тридцати трех богатырей портов и рубах, а также затраты на еженедельную чистку кольчуг и шишаков, глаза Кощея несколько мутнели, а взгляд рассеивался. И хотя бессмертный старик продолжал в такт монотонному жужжанию дьяка кивать головой, он в это время спал.

Спал и видел сны. Иногда это были сны о прошлом, о великом и большом, в котором Кощей принимал участие, и о малом и ничтожном, в котором он тоже каким-то образом был замешан. Иногда это были сны о настоящем: о происках бабы-яги, о визите гонгконгских бизнесменов, о приросте таможенной пошлины и уменьшении подушной подати и о прочих делах государственных. Иногда это были сны о будущем, о котором Кощей никому не рассказывал, так что и мне рассказать вам нечего.

Никогда не снились Кощею только красавицы. Кот Баюн по большому секрету сообщил мне, что едва черноокие и крутобедрые девицы мелькали на горизонте, на самом дальнем окоёме кощеева сна, как властелин тридесятого немедленно и окончательно просыпался.

После чего хвалил думного дьяка за подробный доклад, пенял ему, что, несмотря на немалые траты, шлемы на четвертом, двадцать втором и тридцатом богатырях блистают недостаточно, подписывал пару-тройку заявлений на отпуск («никому не отказывал, отец родной» – с чувством вздохнул на этих словах Баюн) и шёл уже к себе в кабинет разбирать дипломатическую почту.

– А за красавиц ты не волнуйся! – закончил свою байку лукоморский сказитель. – Красавиц у него в яви предостаточно. Ещё на них драгоценный сон тратить! – но, поскольку, произнося эти слова, кот неосознанно шёл по цепи налево, я даже и не знаю, правду он говорил или плёл по своему обыкновению небылицы.

По окрошечке?

– Гроза будет. – Озабоченно сказала баба-яга. Слушать ягу было некому: разомлевшие от жары русалки все ускакали с дуба в прибрежные волны и, смеясь, предавались делу, для которого подходили больше всего, – заигрывали со смущающимися, но довольными богатырями. Кот Баюн, обливаясь потом, шествовал по почти раскаленной цепи и, поминутно чертыхаясь, рассказывал былину про идолище поганое. Бабка его совершенно не интересовала.

– Гроза будет. – Повторила зачем-то яга и добавила: – Грибы пойдут.

– А из грибов славную паужну можно заделать. – Раздался приятный окатистый голос. Кот и бабка оглянулись: на тропинке, ведущей к кощееву дворцу, стояла дородная стряпуха с заманчивой корзиной в руках.

– Можно кулебяку сотворить на четыре угла, – продолжала стряпуха, не обращая внимания на раздувающиеся ноздри лукоморского сказителя и любопытные взгляды яги. – Один угол курий, один луковый с яйцом, третий – каша гречневая с капусткой квашеной, а уж в четвертый грибов со сметаною.

Баюн облизнулся, баба-яга сдержалась.

– Похлебку можно из белых, али из подосиновиков с сарацинским пшеном затеять, да погуще, а к ней лепёшек спечь ячменных али аржаных.

Баюн сглотнул слюну, баба-яга сдержалась.

– А ежели, к примеру лисички, то их обжаришь на масличке сливочном, да отдельно запечь картофелю дольками в розмариновой соли, да перед подачей всё перемешать и поставить напитаться минут на десять. И запивать молоком неснятым, холодненьким, только с погреба.

Баюн взвыл. Баба-яга тихонько всхлипнула.

– Ой, что ж это я! – Всполошилась стряпуха. – Меня ж к вам сам послал. Вот. – и принялась доставать из корзины жбанчик с белым монастырским квасом (монастырей в тридесятом не было, но квас был), здоровый кусок отварной телятины, яйца вкрутую, зелёный лук, упругий, душистый, вышибающий слезу, немного тёртого горчичного семени, свежие небольшие огурчики, покрытые капельками воды, редисочку розовую, остренькую… В общем, всё, что надобно для хорошей окрошки. Появилась и плотная дубовая доска, и две разукрашенные поливой миски, острый нож замелькал в умелых руках женщины…

Баюн хлебал окрошку споро, так что ни одна капелька не падала на сухой песок Лукоморья. Баба-яга жеманно подносила ложку ко рту и быстренько сглатывала суп, так что совершенно невозможно было разглядеть, сколько у нее зубов и какого они качества (поговаривали, что зуб у ней один, длинный, вострый и железный). Стряпуха глядела на них добрыми глазами и умилялась.

Потом прибрала посуду в корзинку, поклонилась и удалилась, плавно покачивая бёдрами.

– Хороший у нас народ, – удовлетворенно заметила баба-яга. – Мастер на все руки.

Кот не очень понял причём тут народ, поскольку хорошо знал, что и стряпуха, и корзинка появились тут не сами собой, а исключительно по воле Кощея.

Плагиат кота Баюна

Иногда (правда, все реже и реже) до Лукоморья добирались добры молодцы, жаждавшие схватки с Кощеем.

Все они были похожи и этот, новоприбывший, от них мало чем отличался. Был он широк в плечах, круглощёк и бородат. Ну, разве что его русая борода была поаккуратнее, а усы почище, чем обычно. Порты на нём тоже были странные – широкие, до колен и все в карманах, и рубаха непривычная – мелкопетельчатая, без ворота с большим рисунком. На рисунке был изображен деревянный идол, вокруг которого, чтоб никто не спутал, вилась надпись.

– Сварог, – с трудом прочитал кот Баюн, который знал тысячи и тысячи живых и мертвых наречий и сотни и сотни живых и мертвых письменностей, но такие чудноискривленные буквы видел впервые.

– Ну, – не смутившись странной наружностью добра молодца, продолжил кот. – С чем пришёл, дорогая душа? Дело пытаешь али от дела лытаешь?

– А где ларец? – Это было невежливо – вот так, с ходу, переходить к сокровенному, не соблюдая сказочного этикета, но лукоморский сказитель решил не обижаться.

– Какой ларец? – осведомился он.

– Ну, в котором заяц, а в зайце утка, а в утке яйцо, а в яйце…

– Таких не держим, – перебил Баюн и для убедительности поворошил густую листву на дубе. – Ты бы, золотой мой человек, сказкам-то не верил.

– Так что, нет яйца?

– Да нет, яйцо есть. Вернее, даже яйца. Ежели, к примеру, вон в ту сторону пойдёшь, – кот неопределенно махнул лапой, очертив дугу от северо-востока до юго-запада. – Так там будут совсем дикие места. Можно сказать, где не ступала нога человека. Так там, в тёмной-претёмной пещере яиц этих! И размера такого выдающегося, поболе страусиных будут. Только приближаться я к ним не советую.

Добрый молодец хотел что-то сказать, но тут ему на нос упала чешуйка. Он поднял взгляд – из ветвей на него глазела высунувшаяся по пояс русалка и лучи солнца играли на её млечного цвета груди.

– Не советую, говорю, приближаться! – повысил голос недовольный Баюн. – Потому, ежели подойдёшь поближе, так яйцо – чпок! – и раскроется, а оттуда выскочит чёрная сущность и вопьётся тебе в самое лицо, и проникнет тебе в самое нутро, и будет его поглощать и трансформировать, пока всё доброе и светлое не исчезнет и не останется чудовище. И тут, если повезет, станешь ты сам чёрным властелином и будешь такие яйца плодить, а если не повезет – будешь служить черному властелину и охранять его от таких вот, как ты. – Кот на минуту задумался и добавил, – добрых молодцов.

Широкоплечий и бородатый оказался брезгливым и идти в совсем дикие места не захотел. А как только не захотел, так тут же из Лукоморья его вытащила та неведомая сила, которая определяет, кому есть дорога в тридесятое, а кому пути туда заказаны.

Кот вздохнул и принялся было ходить по цепи, как вдруг насторожился. Откуда-то слева и сверху послышался негромкий ясный голос Кощея.

– Ты что ж это, щучий сын, репертуар поменял?

Кот оскорбленно мявкнул.

– Ты ему что пересказал? Фильму «Чужой» пятидесятилетней давности?

Пришлось сознаться.

– Не просто пересказал, а трансформировал сообразно обстоятельствам. И ничуть о том не жалею! До яйца-то он не добрался?

– Угу, – сказал неопределенно властелин тридесятого. – Заходи после ужина, в го поиграем, клубники со взбитыми сливками поедим.

Поздний шиповник

– Шиповник, как известно, цветет дважды: первый раз в начале июня, обширно и пышно, а второй раз в конце лета, скупо, но благоуханно. Так что подожди пару месяцев, и сама увидишь, – отвечал Кощей на жалобы пятилетней внучки, которой не нравилось, что душистые цветочки вянут и опадают.

Кроха подняла на властелина тридесятого синие глаза, такие синие, что сомненье брало, не вмешалось ли тут какое колдовство, и вгляделась в доброе лицо старика. Никаких следов того, что дедушка над ней шутит, она не обнаружила. Поэтому поверила всей душой и дней пять или шесть даже проверяла, не настал ли уже конец лета. Потом заигралась и позабыла.

Но в начале августа увидела ярко-розовые бутоны, соседствовавшие с пухленькими бочонками плодов (невкусных и набитых внутри колючками – она успела проверить), и вспомнила.

А вспомнив, призадумалась. А призадумавшись, сделала вывод. И с этим выводом прибежала к Кощею.

– Дедушко, а эти новые цветочки тоже завянут?

Кощею пришлось согласиться.

– Не хочу! – надула губки девчонка. – Дедушко, ты все можешь, пусть они не вянут!

Пришлось колдовать. Настала осень, облетели листья, завьюжило, а кусты шиповника, голые и страшные, были украшены пышными цветами, издававшими нежный, совсем не зимний, аромат.

Внучка радовалась и бегала к кустарнику каждый день, проверяя, на месте ли волшебные цветы.

Пришла весна, потекли ручьи, набухли и распустились почки, зацвели кустарники и деревья, и шиповник, покрытый новой зеленью, стал как-то чужеродно выделяться среди этой новой красоты. Дикие розы, по-прежнему яркие и благоухающие, были как-то не так ярки и как-то не так ароматны, как другие цветы. Любой, даже не очень чувствительный человек сразу бы понял, что это подделка. Внучка тоже поняла и опять прибежала к властелину тридесятого:

– Дедушко, верни все, как было!

Старик вздохнул, крякнул, и вернул. Фальшивые цветы осыпались бурым пеплом, прочкнулись новые бутоны, и истина восторжествовала.

Морали у сказки этой нет, и быть не может. Впрочем, кот Баюн, способный опошлить или возвысить любое событие до притчи, был замечен тем же вечером на дубу, гордо распевающим английскую балладу на стихи, приписываемые перу Вилиама Шакеспеара. В балладе речь шла о убожестве цветов, которым не суждено принести плода.

Гиблое место

– Пойди туда, не знаю, куда, – ворчал добрый молодец, пробираясь сквозь густые заросли.

– Найди то, не знаю, что, – бормотал он, вырывая колючки из подола парадного кафтана.

Который день он искал смерть кощееву, и все никак не мог найти. Дорогу ему указал встречный старичок-боровичок, он же подарил заветный клубочек, но слова старичка испарились из неспособной удержать даже самую важную информацию головы добра молодца, а клубочек затерялся где-то в зарослях крапивы, куда мой герой не полез, побоявшись обстрекать руки.

Добрый молодец, первоначально горевший желанием избавить мир от черного властелина, теперь хотел только одного: выйти, наконец, на свет и пожмуриться на ясно солнышко. Еще несколько шагов и он бы, обессиленный, рухнул кулем в ежевичник, да и пропал бы пропадом, но тут кусты расступились и перед ним на прогалине выступили контуры здания, которого не спутаешь ни с каким другим – царева кабака.

Держал кабак не жид, как можно было бы предположить. Держала кабак старуха с чрезвычайно длинным носом, дряхлая, но сноровистая. Споро она нацедила в кружку шипучего мёда, споро оторвала от жареного гуся пару ножек, споро отрезала от каравая душистый ломоть… Вот деньги она считала не споро. Попробовала монету на зуб, подошла к окну и долго в ней что-то разглядывала, после спрятала за пазуху и извлекла откуда-то из-под юбок мошну, набитую медной монетой. Сдачу отсчитывала долго, постоянно сбиваясь, бормоча под нос: три да три, это, стало быть, девять, поправляемая добрым молодцем, цыкала недовольно зубом и принималась считать заново.

В общем, пока шли расчеты с бабкой, пока то да сё, бабкин здоровенный кот удивительного переливчатого окраса успел свистнуть одну из гусиных ножек, обглодать, а кость засунуть себе за ухо.

Добрый молодец так устал, что забыл даже возмутиться. От пенного в голове шумело, от съеденного в животе потеплело, молодца развезло, и он рассказал бабке (кот, лежавший неподалеку, при этом подозрительно насторожил уши) о том, что ищет кощееву смерть.

– И, милай, – сказала печально бабка, – так это ж тебе не сюды, это ж тебе туды.

– Куда? – спросил осоловевший богатырь.

– В гиблое, то ись, место. Через какое почему оно гиблое, спросишь ты, и я отвечу: а потому, что оттель, сколь себя помню, никто живым не возвращался.

– Так что там: змей, чудо-юдо заморское, рать басурманская, или сам Кощей во кремнёвом панцире?

– Сама не знаю, а люди сказывают, что там палата. В палате дьяк. У дьяка список. И кого он в тот список занесёт, того больше никто не видит и не слышит. Отсылают их не знаю, куда, и ищут они, не знаю, что.

– О! Так мне ж туда и надо, – обрадовался добрый молодец, который, как вы давно поняли, особым умом не отличался. И тут бабка достала из-за пазухи еще один волшебный клубочек и наладила героя в еще одно странствие.

Когда след добра молодца простыл, а дух его испарился, переливчатый кот подошел к бабке и покровительственным тоном поблагодарил ее за службу.

Кабак тем временем стремительно превращался в избу на курьих ногах.

– В гиблое место ему, вишь, захотелось, – раздумчиво сказал Баюн. – А того не знает, что у нас тут, в тридесятом, любое место – гиблое.

Зима близко

– Лето уходит, – просто сказал кот Баюн русалкам. Русалки поежились и кивнули.

– А понимаете ли вы, девы, что это значит? – девы покорно замотали головами.

– Естественно! Только высшему разуму доступно постигнуть всю глубину горечи, которая пронзает сердце при мысли об увядании. – морские девы, будучи вечно юными, тактично промолчали (Впрочем, не стоит упускать и ту версию, что молчали они оттого, что были попросту дурами).

– Только что, вот буквально минуту назад, бабочка кружилась над пышным цветком, – продолжал витийствовать учёный кот, – и вот она валяется в пыли, сложив бесполезные крылышки, а цветок увял! – русалки вздохнули.

– Что вы вздыхаете, как хор в древнегреческой трагедии, способные только вторить, но неспособные мыслить? – русалки вздохнули еще раз, но совсем беззвучно.

– Да! – кот сделал паузу. – Осень богата плодами, помидорами там всякими и тыквами! – любой понял бы по этим словам, что лукоморский сказитель не очень разбирается в овощах. – Но что значат эти яркие краски для понимающего сердца? Для сердца чувствительного к горестям жизни, я бы сказал? – тут Баюн сделал ещё одну паузу. – Не жирное ли подчеркивание, выделяющее своей яркостью блеклость и скудость спешащей к нам зимы? – Русалки подозрительно принялись потирать глаза кулачками. – Ибо, девы! – зима близко, и скоро уже морозы скуют землю, и снега покроют песок побережья! – тут девы враз зарыдали, и за их всхлипываньями и воем совершенно было не разобрать дальнейшие речи великого песнопевца.

Хвост

В самую тёмную полночь, когда звездная тень от зеленого дуба покрывает кота Баюна и шерстинки в его шкуре светятся, точно те маленькие гвоздики, что вколочены в небесный свод, таинственные существа собираются в Лукоморье, и тихий шёпот смущает сон уставших, помятых в дневных заботах русалок.

Вот кто-то крадётся, прижимаясь к земле, и, не дойдя пяти шагов до известного сказителя, кланяется ему и произносит заветное слово:

– Без хвоста пришёл!

Ученый кот на мягких лапах обходит пришлеца и убеждается, что у того, и точно, совсем нет хвоста. Да и шерсти тоже нет: это морщинистый лысый бобтейл, не то растерявший шерсть в боях, не то выведенный в какой-то тайной курильской лаборатории.

– Что принёс? – еле слышно спрашивает Баюн.

Бобтейл протягивает тонкий медный тубус, из которого извлекается свернутая в трубочку рисовая бумага, покрытая светящимися знаками катаканы. В ответ передается флешка, и совсем уже тихим шёпотом в самое ухо – тайный пароль к ней. Коты расходятся, и некоторое время под дубом тихо.

Затем разверзается небо и в прореху высовывается худая жилистая рука в просторном шёлковом рукаве. По всей видимости, то рука Кощея. Она треплет лукоморского стража по шерсти, забирает тубус вместе с запиской и исчезает в ночи.

Кот, насторожив уши, вглядывается в темноту. «А говорил, без хвоста пришёл. Ну, никому нельзя верить,» – думает он.

– А ну выходь, бабка! – вдруг рявкает кот, и пара особо впечатлительных русалок, разбуженных шумом, хватается за сердце, с трудом найдя его под обширной упругой грудью.

Баба-яга почти не видна – звездный свет не способен осветить истинно темные души, как не раз говорил мне кот Баюн – однако вполне можно представить наполовину наглую, наполовину заискивающую улыбку под ее длинным носом.

– Что видела? – страж Лукоморья суров.

– Вот те крест, ничего! – торопливо говорит бабка, однако не крестится.

– Врёшь, поди? Смотри у меня!

Бабка заливается искренними слезами и со всхлипом стонет:

– А ежели б и увидела чего, вы ведь хитренькие все! Буквицы-то у вас басурманские, хошь и светятся!

– Ну, не плачь, не плачь, – смягчается кот и протягивает бабке расписной розовый мятный пряник.

Яга тут же засовывает его в рот, по жадности своей и наивности не предполагая, что в глазурь замешано сильнейшее зелье забвения. Через минуту она уже сама не понимает, чего ради посреди ночи заявилась к зеленому дубу.

– Хипноз, что ли? – думает она, споро пробираясь к тайному месту, где сховала ступу с помелом.

Баюн, подумав с пять минут, решительно засовывает лапу, измазанную розовым, в рот.

– Меньше знаешь – крепче спишь, – успевает подумать он, а потом зелье забвения подчиняет себе его волю, тело мягчеет и слабеет, и герой моего рассказа засыпает ровным младенческим сном.

Равноденствие

– Вот ты говоришь: «равноденствие», – важно сказал кот Баюн русалке, которая, конечно же, ничего такого не говорила и теперь обиженно надувала и без того пухлые розовые губки.

– А понимаешь ли ты, что равноденствие равноденствию рознь? Что одно дело равноденствие весеннее, после которого нас ожидает пышный разгар весны и щедрое лето, а совсем другое – равноденствие осеннее, сулящее только мокрый листопад, заморозки и бесконечные снега? – русалка всхлипнула:  бесконечных снегов она не любила, и вспоминать о них не хотела.

– Девы! – вскричал лукоморский сказитель, обращаясь не только к видимой красавице, но и к её попрятавшимся подружкам, чьи юркие хвосты, молочно-белые груди и любопытные глазки посверкивали там и тут сквозь всё ещё богатую листву всё ещё зелёного дуба. – Понимаете ли вы весь глубинный смысл этой метафоры? – не дождавшись ответа, кот продолжал: – Разве не видите вы, что совершенно так же и в сообщениях о настроении повелителя нашего, Кощея, постоянно пишется, что он пребывает в здравии и спокойствии? Но каждый раз это разное здравие и разное спокойствие!

Иногда – это предвестие шумных празднеств и награждений, иногда – воспоследуют кары и казни, весь ужас которых ваш ограниченный ум, конечно же, постигнуть не может!

Русалка, чей ум постичь не мог, тем не менее содрогнулась и попыталась мягкой нежной ручкой прикрыть рот зарвавшемуся коту.

Кот отстранился, облизался, сплюнул и продолжил:

– Быть может, равновесие всего мира, да что там, самое его существование зависит от того, какое равноденствие мы встречаем: весеннее или осеннее! Понимаешь? – морская дева всхлипнула и покачала прелестной головкой. – Дура! – кратко закончил Баюн, осторожно сполз по цепи с дуба, порылся в корнях и принялся жевать извлечённую бог весть откуда баранью лопатку.

– Вот так мой талант тут и пропадает, – грустно резюмировал кот и не то слеза, не то слюна скатилась по его округлой щеке и затерялась в жухнущей осенней траве.

Вояж

Отрок, чинивший Кощею перья (иногда бессмертный старик любил писать стоя за конторкой – по старинке) и читавший утренние новости, отклячив тощий зад и не дыша, прильнул к замочной скважине.

За дверью кабинета творилось странное. Кощей в спортивном трико, выработанном, естественно, из лучшего индийского кашемира, сидел на гребном тренажёре, грёб (нужно ли упоминать, что споро и ладно) и пел во весь голос французскую песню «Вояж».

Рядом с ним, в виртуальных очках и перчатках, надетых на все четыре лапы, совершал диковинные прыжки и кульбиты взъерошенный, яростный кот Баюн. При этом он умудрялся подпевать властелину тридесятого, издавая совершенно непередаваемые мявы при каждом слове «Вояж». Очевидно, Баюн играл в какой-то симулятор охоты за птичкой или бабочкой (а, может быть, в квиддич – кто их, волшебных котов, поймёт).

– Готовится батюшко? – Отрок подпрыгнул и обернулся. Сзади стояла дородная кухарка с подносом в руках.

– К чему готовится? – спросил любопытный юнец. Страх быть пойманным был велик, но еще больше был страх не знать чего-то, о чём уже судачили на дворцовой кухне.

– Дак ведь в немецкие земли собрался, отец родной. – В добром голосе бабы сквозило легкое неудовольствие. – Тут, вишь, его плохо поят-кормят. Решил иноземного гостеприимства попробовать.

– На октоуберфест? – восхитился отрок.

Кухарка кивнула и неожиданно прикрикнула.

– А ты что стоишь, рот раззявя, и выспрашиваешь? А ну открывай дверь!

Дверь открылась, впустила плавно двигавшуюся, чтобы не расплескать то, что стояло на подносе, кухарку и закрылась. Отрок прильнул к скважине, но теперь уже ухом.

– Изволь откушать, батюшко, – ласково пропело за дверью. – Подкопченая морковь со свёклой, ботвинья свежая с льезоном из перепелиных яичек, хлеб аржаной, без – тут была небольшая заминка – безглупеновый, как ты любишь. Квас белый, монастырский, с изюмом.

Отрок облизнулся и тут же получил дверью по уху. Разъяренная красная кухарка вылетела из комнаты, теряя на ходу войлочную туфлю. Всунула подслушивавшему в руки поднос со сбившейся на сторону салфеткой и тихо-тихо (чтобы кто не услышал) буркнула:

– Не будут! Худеют! Место для пива мерзкого и колбас ихних химических готовят! Ну, ничего! – и, погрозив неизвестно кому крепким кулаком, удалилась, подпрыгивая на одной ноге, потому что на другую всё никак не могла натянуть слетевшую туфлю.

Служка порадовался было своему счастью и приготовился умять под лестницей кощееву снедь, но, сняв салфетку, обнаружил только дорогущую посуду – чистую, ярко сиявшую, словно только что вымытую и начищенную экономкой, стоящей своего жалованья.

О том о сём

Утреннее солнце отражалось от роскошной, наполовину шёлковой, наполовину серебряной шерсти кота Баюна, так что я не могла сосчитать, какую по счёту рыбную котлету он уплетает, и гадала, останется ли мне хоть что-нибудь на обед.

Кот заявился, когда светало, тут же обшарил кухню (холодильник особо), составил рядком на стол сковороду с котлетами, упаковку сметаны, остатки вчерашних оладий, кусок домашней буженины, и кое-что ещё по мелочи, уселся на стул, свесив лапы, и принялся жевать и болтать. Делал он это виртуозно! Даже когда в ораторском запале он возвышал голос, брызги сметаны и куски мяса не вылетали из его обширной пасти, а как-то ловко сглатывались сами собой между словами.

Я, как обычно, слушала. Вставить слово в пространные речи Баюна удается не каждому – еще бы, вековой опыт налицо!

Сперва кот пожурил меня за то, что ни в Петербурге, ни в Лукоморье на покров не выпал снег. По мнению кота, приморское положение и в целом мягкий климат тридесятого, в котором зима обычно длилась не дольше двух месяцев, не давали права нарушать народные традиции. В моём же городе, по мнению кота, холодном и промозглом, не покрыться снегом в середине октября было просто наглостью.

Кот горячился, размахивал лапами и орал:

– Вчера у вас бабье лето весь сентябрь длилось, сегодня снег, как положено, не выпал, а завтра что? Новый год не наступит? Время прекратит течение своё, а материя свернётся в клубок, и из всех её великих целей и задач, останется одна (скучная и легко выполнимая) – катиться впереди какого-нибудь царевича и указывать ему путь в царство Кощеево!

– Которое, конечно же, уцелеет? – быстро-быстро спросила я.

Баюн взглянул искоса и очень убедительно ответил:

– А как же!

Потом некоторое время тщательно что-то дожёвывал, отодвинул тарелки и сковороду от себя презрительным жестом и сказал, как будто всё время говорил только об этом:

– А самый главный враг у нашего брата, волшебного кота и волшебного… кхм, волшебника, знаешь, кто?

Я изобразила на лице смесь любопытства и ожидания.

– Хорошая хозяйка! А почему? А потому что она наводит везде порядок! А мы, волшебные коты и просто волшебники чем, в основном, занимаемся?

Я молчала.

– Эх, ты! А ещё сказочница! Мы в порядок вмешиваемся и перекраиваем его на свой лад! Нам эти хорошие хозяйки знаешь где? – и кот выразительно провел чрезвычайно длинным и острым когтем себе по горлу.

– И я вот иногда задумываюсь, – тут он подозрительно огляделся. – А ты, случаем, не хорошая хозяйка?

Я тоже огляделась: в углах кухни виднелась пыль, от потолка к двери балкона протянулась старая паутина с голодным сердитым пауком, в мойке высилась гора посуды, оставшейся со вчерашнего вечера, плафон светильника, долженствовавший быть белым, подозрительно серел…

– Нет! – твёрдо ответила я.

Нежные руки

Ни у одной из многочисленных воспитанниц Кощея не было таких нежных рук, как у кухонной девки.

Все дело в том, что она мыла всю многочисленную посуду, которую после пиров, приемов, и просто себе завтраков, обедов и ужинов сносили на кухню. Да вы погодите, не смейтесь! Ведь как в тридесятом мыли посуду?

Сначала окунали в мертвую воду, чтобы убить разные вреднючие бактерии, микробы, и прочие инфузории. Затем окунали в живую воду, чтобы подлечить трещинки, царапинки и, не дай бог, сколы, которые оставляли на драгоценном фарфоре и не менее драгоценном серебре неосторожные гости. А потому уже смывали остатки вод волшебных почти обыкновенной водой (почти – потому что в сказочном царстве нет ничего обыкновенного).

Делали все это по старинке, руками. И, соответственно, мертвая вода обновляла кожу лучше всякого скраба, живая заживляла и восстанавливала эпидермис, а почти обыкновенная вода придавала удивительную мягкость и нежность.

И, казалось бы, кухонная девка должна бы была гордиться такими роскошными руками, каких не было даже у шемаханской царицы, уж на что, по слухам, ухоженной ни была кожа этой причудницы… Но бедная служанка просто-напросто не подозревала о том, какой диковиной обладает.

Да и кто бы ей сказал? Кухарка? Так та вся в мыле день деньской печет-варит-парит (но не жарит – жареное в тридесятом под запретом, ЗОЖ), у самой руки то ошпарены, то уксусом поедены, до чужих ли ей рук? Мальчишка-писарь? Так у того только шалости на уме, еще не вошел в возраст, когда женскими руками интересоваться начинают. Баба-яга? Вредная старуха, которая, хоть и оппозиция и должна стоять на страже интересов трудового народа, в кухню – ни ногой. Потому что не любит а) чистоты, б) готовки, и в) вообще феминистка. Кот Баюн… Ну, представьте себе, дорогие читатели, этого паталогического сноба и скажите сами, даст ли он погладить свою наполовину шелковую, наполовину серебряную шерсть кухонной девке? Вот то-то и оно!

Конечно, может, Кощей знает (говорят, что он знает все, что происходит в тридесятом). Но Кощею не до того. Много, знаете ли, государственных дел.

Так и ходит девка по тридесятому, никем не замеченная, и моет своими белыми нежными руками нескончаемую посуду.

Чёрное платье

Как красиво это черное платье смотрелось на фигуре! Облегало, где надо, было свободным, где надо, что надо, подчеркивало, а что надо – скрывало!

Василиса уже час вертелась перед зеркалом, примеряя подарки, привезенные ей Кощеем из Парижа. Великий маг был там на всемирной выставке, немало дивился на павильон Франции, в центре которого, точь-в-точь, как палец водяного, которым он иногда тыкал в Кощея, когда тот мухлевал в стукалку, торчала преуродливая, и от того даже привлекательная, башня.

«Бывают такие барышни, – снисходительно думал повелитель тридесятого, пока воспитанница вертелась перед зеркалом в чёрном бархате, восклицая что-то про то, что наконец-то эти проклятущие турнюры вышли из моды. – Да-с, бывают такие барышни, ну, ничего особенного – да просто не кожи, ни рожи, к тому же глазки косенькие и тени под глазами, и даже как будто слегка косолапые, ну, там, или зубы вперед торчат… А глаз не отвести! Как она голову к плечу склоняет, когда вопрос задает, или локон на пальчик накручивает, или ножкой ритм отстукивает, пока на гитаре играет! Прельстительные бывают барышни, хоть и не красавицы, вот прям как та башня!» Кощей и дальше предавался бы приятным мечтам, но тут в комнату просочился кот Баюн, который заходил иногда по-свойски, хотя его никто пред светлые очи не звал.

Кот вошел, и даже не успел ничего сделать, только уселся в сторонке, обвив лапы хвостом, как Василиса завизжала. И было отчего визжать! Чёрный бархат, так удивительно шедшего ей платья вмиг покрылся шерстью Баюна (наполовину серебряной, наполовину шёлковой), но краше от этого не стал. Стал, наоборот, похож на шкуру какого-то сивого мерина, как залившаяся слезами воспитанница и сообщила Кощею.

Ну, что сказать! Платье, конечно, отчистили магическим образом, и оно, конечно, уже не казалось Василисе таким восхитительным. Впрочем, фермуар с гонконгскими изумрудами несколько ее утешил.

А кот Баюн с тех пор на всякий случай линять прекратил вовсе, поскольку был волшебным котом.

Нам остается только завидовать.

Коэффициент

У кота Баюна случился творческий кризис.

Сказки и песни, побывальщины и саги, мифы и поэмы, прежде выскакивавшие из него, как из некого рога изобилия, внезапно иссякли.

Рог устало повис, и из его издевательски разверстого жерла изредка выпадали лишь подгнившие виноградины и пожухлые листочки (надеюсь, вы поняли метафору).

Кот, меж тем, как будто бы и не грустил. Обжирался снедью, доставляемой из кощеевых покоев, яростно собачился с бабой-ягой, игриво подтрунивал над русалками, выпивал проходную рюмочку с тридцатью тремя богатырями и, естественно, вылизывался, потягивался, принимал картинные позы… В общем, жил в свое удовольствие.

Пока однажды, уйдя в казну за очередным жалованьем в приподнятом настроении, не вернулся подавленный и взъерошенный.

Несколько минут прошли в тягостном молчании и показались русалкам вечностью. Сущеглупые девы, как обычно, повылезали из своих гнёзд и высунулись из ветвей, ожидая подарков (Баюн привык наделять их лентами, кольцами и серьгами с каждой зарплаты). Но сейчас лентами и не пахло.

Пахло скандалом.

– Коэффициент ввели! – взревел неожиданно кот. – Деньгу, говорят, получаешь, а продукт, говорят, не выдаешь! Будем, говорят, платить тебе в доле от фактически пропетого/просказанного времени к календарной продолжительности месяца в минутах.

Русалки ничего не поняли, но на всякий случай неодобрительно поджали розовые губки.

– Материалисты! – подытожил кот, запрыгнул на цепь, с минуту подумал и разразился балладой о сероокой Линор длиной в полтора часа. Балладу сменила бытовая сказка о ленивой барыне, сказку – семейная летопись из жизни ярла Синего Зуба, летопись переросла в одну из потерянных историй о странствиях Телемака, потом пошло что-то ацтекское с зубодробительными именами и кровавыми сценами…

Творческий кризис был успешно преодолён.

Уязвимость в защите

Поутру (если можно назвать утром то, что происходит в часов десять до полудня сейчас, в конце ноября, пусть даже и в Лукоморье) кот Баюн, вооруженный дубовой веткой, обломанной недавним штормом, спустился с цепи и принялся ограждать место своего песнопения удивительно ровной окружностью.

– Давно пора! – в стороне от дуба приплясывала довольная баба-яга. – Так их всех! А чтоб неповадно было! – тут старуха натуральным образом сунула в свой клыкастый рот два не слишком чистых пальца и оглушительно свистнула. Кот чихнул, тряхнул ушами, но дела своего не прервал и окружность успешно дорисовал.

Потом огляделся с важностью во взоре и сказал, обращаясь, очевидно, к морским девам, чьи влажные со сна глаза поблескивали в ветвях:

– Теперь никакая нечисть не сможет покуситься!

– А мы? – пискнула одна из русалок посообразительнее.

– Что вы? – кот напрягся.

– Мы же – нечисть? – голос красавицы дрожал не то от стыда, не то от смеха.

– Так вы ж не снаружи, вы внутри. Понимать надо! – нашёлся лукоморский сказитель. – Всех выпущать, никого не впущать!

– Правильно! – поддержала баба-яга. – Самим места мало! Никаких инородцев! Ни пяди родной земли!

– Ты-то чего радуешься? – подозрительно спросил Баюн. – Тебя ж тоже касается!

– Эх, касатик… – яга в один прыжок оказалась у линии, подобрала юбки (верхнюю – цвета палой листвы, и нижнюю – некогда бывшую белой и даже, кажется, украшенной вышивкой ришелье, теперь же представлявшую собой совершенные лохмотья, впрочем, довольно живописные), подскочила козликом и оказалась внутри окружности.

Кот остолбенел.

– Потому, – сказала старуха важно, – что рисовать надо было цилиндер! А то воздух неохваченный остался. Понял, касатик? – и споро отпрыгнула назад, избегнув тем самым удара острющих баюновых когтей. И уже с безопасного расстояния спокойно закончила:

– Стервометрия! Это ж только понимающим людЯм дано, а не всякому, тьфу, животному безнадзорному, – после чего немедленно удрала с невероятной для такой древней бабки скоростью.

Ель в Лукоморье

Как-то раз под Рождество притащил кот Баюн к дубу свежесрубленную ёлку (где достал – ума не приложу), воткнул в песок и собрался наряжать.

А ёлка в песке не держится – то влево завалится, то вправо, то прямо на умную макушку лукоморского сказителя грохнуться норовит. Ну, позвал богатырей. Те ноги напружинили, ручищи напрягли, вбили праздничное дерево чуть ни на метр в побережье. Кругом, конечно, отскочившие шишки, обвалившиеся иголки, оторвавшиеся ветки валяются…

– Уродство какое-то! – заявила одна из русалок, а остальные, сущеглупые дуры, замотали согласно волосами.

– Вестимо, уродство, – согласился ученый кот. – А потому что нет шаров и прочих звёзд. – Покопался под дубом, вытащил старую коробку из-под магнитолы Грюндик шестидесятых годов и принялся извлекать из неё ёлочные игрушки переливчатые да разноцветные. Самому вешать несподручно – боится, что роскошную шерсть порастеряет. Позвал русалок.

– Неа! – сказала одна из них, – Что я дура? – дура, конечно, но это в скобках. – Вся обцарапаюсь, пока развешивать буду. – Остальные так мотылять бошками принялись, что даже запутались в ветвях зелёного (ну, это летом) дуба. – Вишь, не приспособлены мы для этого! – кот согласился, опять позвал богатырей.

Богатыри – парни удалые, сильные и ловкие, но совсем без чувства прекрасного. Развешали шары как попало, никакой гармонии и цветового колорита не соблюдая.

– Уродство! – пищит русалка (вот разговорчивая какая), и голубенькими глазками хлопает – ну как на такую обижаться!

Пришлось Баюну и тут согласиться.

– Уродство, это точно! Но почему? Потому что гирлянды нет! – покопался в корнях, достал гирлянду китайского производства, богатыри намотали кое-как, а лукоморский сказитель стоит в задумчивости с вилкой в руках – воткнуть-то некуда! Не провели в Лукоморье электричества!

Вид, конечно, потешный: кот с грустной физиономией, щерсть, наполовину шёлковая, наполовину серебряная, взлохмачена, хвост устало повис, в лапах провод, рядом уродская ёлка.

– Ёлочка, гори! – раздался невесть откуда насмешливый голос Кощея, и ёлка вспыхнула. То есть сначала вспыхнули огни на гирлянде, потом завоняло горелым пластиком, а потом разноцветным пламенем охватило и несчастное рождественское древо.

Чуть было на дуб не перекинулось! Хорошо, опять тридцать три богатыря подсобили, потушили.

Сидит кот над грудой пепла и размышляет: не то ему поморскую погребальную спеть, не то джингл беллз. Никак не решит. Русалки опять же – дуры пухлогубые – сажу водой развели и ну себе брови наводить! Ну, что с них возьмёшь, уж такие уродились!

Вместо анекдота

Кот Баюн, напружинив лапы и распушив хвост, толкал речь перед русалками:

– Никто, никто в этом мире несовершенен! У каждого гения есть слабости, и, более того, скажу вам, девицы, у него есть слабости даже в той области, в которой он гениален!

Розовеющая от стыда ручка вопросительно поднялась в жесте, так хорошо знакомом всем, кто учился в школе.

– Да? – прервал выступление Баюн. – Есть вопросы?

– У всех – у всех? – спросила, задыхаясь, морская дева.

– У всех!

– И даже у Него?

– У кого? – насторожился лукоморский сказитель.

– Ну, у НЕГО! – Кот лихорадочно искал отмазку. – У Александра Сергеевича. – завершила полушёпотом русалка.

Баюн облегченно улыбнулся, но тут же принял суровый вид и бойко отрапортовал:

– У Пушкина не всё в порядке с орфографией. Понятно, девицы?

Русалки ничего не поняли, но на всякий случай кивнули.

Из баек кота Баюна

Если кота Баюна накормить, как следует, напоить жирными сливочками и почесать ему за ушком (естественно, не рукой это делается и не в прямом смысле, а, так сказать, фигурально), от лукоморского сказителя можно узнать массу любопытных фактов про тридесятое.

– Ты не смотри, что у нас сейчас консерватизм возобладал, и все так чинно, по порядку делается! – внушал мне как-то кот, объевшись скоблянкой, – в бывалошние времена у нас царили самые разнузданные вакханалии. Вернее, сатурналии. Да ты хоть знаешь, что это такое? – и с подозрением глянул на меня.

– Да, что с тебя взять, объясню! – и, махнув покровительственно лапой, продолжил, – это когда в древнем Риме рабы с хозяевами местами менялись. И у нас так же.

– Что, и Сам менялся? – затаив дыхание, спросила я.

– Придумаешь тоже! Да и на кого меняться? У Самого, ты же знаешь, рабов нет: все служат не за страх, а за совесть. – Тут кот остановился, раздумывая, не стоит ли повторить эту превосходную фразу погромче. Решил, что и так расслышат, и продолжил. – Нет, совсем другое было. Вот, возьмем русалок. Слабый пол, дуры пухлогубые, ну и так далее. И возьмем богатырей. Молодцы,    как на подбор. И почему бы им не поменяться. Тем более, кое-что общее у них есть.

– В чешуе, как жар горя? – перебила я в нетерпении.

– Вот именно! В общем, в сатурналии эти русалки возвращались в море и обходили тридесятое дозором. А богатыри, знамо дело, вскарабкивались на дуб и принимались расчесывать бороды. Баба-яга, опять же, в ступе не летала, а, взгромоздив эту ступу на плечи, расхаживала по окрестностям.

– А ты?

– Меня тогда ж еще не было! Был другой Баюн, свирепый и могучий, но совсем безъязыкий, бедолага. Только и мог, что ворчать да мурчать. Он тоже что-то делал. Может, лаял, я не уточнял. В общем, были сатурналии хоть куда. Но все поломалось. Начала, естественно, яга. «Что это я, – говорит, – должна ступу на плечах, как дура, таскать? В ней, может, весу пять пудов!» Потом богатыри обиделись. «Не к лицу, мол, нам, витязям прекрасным, с расчёсками валандаться!». А уж когда зелёный дуб накренился под их тяжестью и чуть не рухнул, пришлось менять обычаи.

– То есть, всё к лучшему?

– А то! Совершенство, конечно, не достижимо, но мы движемся к нему неуклонно. – Звучно произнёс Баюн и приосанился. – А это что у тебя? Щучьи котлеты? Постное блюдо, конечно, но сгодится. Давай сюда!

Премудрые хлопоты

Если вы думаете, что Василиса Премудрая под Новый Год знает, каким будет праздничное меню, вы глубоко ошибаетесь.

Это у обычных женщин все обычно: новогодняя лапша у японок, новогодний штоллен у немок, шампанское и фрукты у француженок, оливье и селедка под шубой у русских и так далее. Они же мудростью, а уж тем более, премудростью не отличаются!

А Василиса весь декабрь мучалась и сейчас, двадцать восьмого, когда пора уже выделять деньги мамкам-нянькам на покупки, голову ломает. Экономка стоит перед ней, привычно сложив руки на груди и сурово наблюдает, как шевелятся губы премудрой хозяйки. «Заячьи полотки верченые, щучьи головы фаршированные, тельное, заливное, лебеди жареные целиком, гусь с мочеными яблоками, няня, фаршированная кашей и грибами,» – в тысячный раз вспоминает царица традиционные яства. И все ей кажется старомодным и непрестижным. Может, хоть раз наплевать на обычаи, да и завернуть что-нибудь оригинальное?

«А если фондю? Прямо на столах мерцают жаровни, на них начищенные котлы с душистыми сырами, которые медленно распускаются в тягучую субстанцию, французские багеты (ломать непременно руками), сахарное печенье, ломтики фруктов… Отдельно шоколадное фондю – для детей и лакомок…» Нет, не поймут! Мало того – не наедятся и ославят скупой хозяйкой. И плевать им, что стоимость хорошего сыра и шоколада куда выше стоимости икры и осетрины (естественно, в сказочном царстве). Нельзя…

Ну, что ж, значит всё, как обычно. Экономка достает пухлую тетрадь и вписывает туда дичину, птицу битую, колбасы, окорока, патоку и специи (для пряников), и вдруг вспоминают: «А как же батюшка? А ежели Сам пожалует Кощей, свет Бессмертный, а у нас одно мясное?»

Снова здорово! Это значит морковь сладких сортов, сельдерей, помидоры непременно, лук-порей для особого супа, орешки ассорти, яблоки (лучше антоновские), рыбу нежирную речную («Я ему рыбник с лещиком запеку» – встревает дородная стряпуха).

Эх, сколько денег! А ежели не придет? Василис-то у него целых тридцать четыре… Правда, в основном прекрасные, премудрая – она одна. Придется потратиться.

Экономка, меж тем, споро все подсчитывает, добавляет десять прОцентов на «если что забыли» и оглашает итог.

У Василисы Премудрой тут же начинает раскалываться голова и она пишет расписку и машет рукой, и устало говорит: «К казначею, к казначею!», и собирается уже отдохнуть, но у порога уже толпятся сапожники, портные и куафёры, потому что костюм и образ к новогоднему пиру тоже ещё не согласован.

Нету пальцев стока на ногах

– Ну, вот, допустим, я не умею играть в шахматы, – сказал кот Баюн с сомнением в голосе, так что русалки до конца не поняли – серьёзно он говорит, или шуткует. – Потому что, допустим, я не умею проигрывать. Это раз!

Кот загнул с серьёзным видом мизинец.

– Вы, девы, не умеете думать. – русалки переглянулись и, застенчиво улыбаясь, закивали вразнобой прехорошенькими, надо сказать, головками. – Это два!

Кот загнул безымянный палец.

– Баба-яга не умеет во время остановиться. Вот знает, ведь хитрая, в сущности, бестия, что пора замолчать, но, видно, едкое словцо так и рвётся наружу, и ей с ним не совладать. Это три!

Как вы все поняли, тут кот загнул средний палец.

– Тридцать три богатыря не умеют общаться с прекрасным полом. Прут, как солдафоны, с сальными шуточками или, напротив, краснеют до ушей и мямлят что-то невнятное. Ну, не дано! Это четыре!

Был загнут палец указательный.

– А Кощей не умеет… – тут лукоморский сказитель с сомнением посмотрел на свою лапу, словно бы только что осознав, что большими пальцами коты не оборудованы. – Кончились! – бодро отрапортовал он русалкам.

– Так ведь ещё есть! – прошелестела одна из зеленоглазых красавиц.

– Что?

– Лапа! Их же у тебя четыре!

– Лапа есть! А недостатков у Кощея нет! – отчётливо, и даже отчасти аффектированно воскликнул Баюн. Потом добавил тише. – Ну, не умеют думать – что с них возьмёшь!

Крещенское купание

Я уже рассказывала, как в Лукоморье на святки гадают русалки. Выгоды им от этого никакой нет, и никакого просвета в своем унылом существовании они не выгадывают. Но морские девы, невероятно горды тем, какие они красавицы, и никакого уныния в своем сидении на дубу и расчесывании волос не находят. Напротив, они даже как-то презрительно поглядывают на изредка подплывающих к берегу тюленей и моржей, как на особей, не приставленных ни к какому делу, и, в общем-то, бесполезных.

Иногда я думаю, что, может, русалки вовсе не такие дуры, как кажутся, а все дело в том, что они чудовищно близоруки и слегка глуховаты, и потому вообще не видят ничего, что не находится под самым их носом, а слышат только обрывки речи. Естественно, что при таких ограничениях в восприятии окружающего мира, бедные красавицы не могут обеспечивать должный коммуникативный уровень общения с окружающим миром. Что касается тех самых моржей и тюленей, русалки, видимо принимают их за своих диких сестриц, неспособных жить на суше и в бессильной зависти любующихся на более удачливых лукоморских морских дев.

Какое-то длинное получилось вступление. Ну, да ничего, зато об остальном расскажу коротенько. Никаких крещенских морозов в царстве кощеевом не бывает. Так – плюс восемь, иногда плюс пятнадцать. Ясно, ветрено, влажно и купаться, конечно, не хочется. Но традиции соблюдать надо!

Первыми решаются тридцать три богатыря. Они скидывают кольчуги в блестящую груду и в одних портах врезаются в пенную волну. Молодецки посвистывают, покрикивают «Эге-ге-гей», но через пять минут решают, что всё, шабаш, и уходят греться в специально поставленную Кощеем палатку. Там подают горячий сбитень, пирожки и особую бражку, настоянную на клюкве и хрене.

Потом в прибрежную волну ныряют русалки. Они бы и рады порезвиться подольше, всё-таки море – их родная стихия, но отчего-то считают зазорным показывать, что всё еще привязаны к соленой воде родственными узами. Нет, всё-таки они дуры!

Последним к кромке прилива подходит кот Баюн. Он трогает осторожно лапкой мокрый песок и, когда накатывает волна, позволяет ей обдать снопом брызг свою роскошную наполовину серебряную, наполовину шёлковую шерсть. Затем говорит:

– Хороша водица!

И неспешно удаляется, подрагивая боками и напевая что-то из исландских скальдов, так тихо, что слышно только «Золото морей» и «Даритель запястий», а больше ничего.

Умное о Кощее

Пришла пора рассказать что-нибудь умное о Кощее. А то я все освещаю его с точки зрения кота Баюна – существа (у меня, в отличие от жжшного Фрэнка, не поднимается рука назвать Баюна животным), хоть и творческого, но склонного к выдумке и пристрастного.

Если по уму, то Кощея все считают личем. Живым мертвецом властитель тридесятого, конечно, не является. Он ведь ест и пьет, пусть даже ест и пьет исключительно зожную еду. Он увлекается прекрасным полом, чего скелетоподобные личи, уж конечно, позволить себе не могут. Он яростно собачится с бабой-ягой, ничуть не боясь ее высокого статуса охранителя путей, ведущих из жизни здешней в жизнь потустороннюю.

Нет, никаких сомнений: Кощей – не мертвец.

С другой стороны, есть в нем что-то нечеловеческое. Это его вечное жизнерадостное сутяжничество, причем, кажется, ему совершенно все равно, выиграет он процесс или проиграет – ему важна движуха, а не результат.

Гимнастика, опять же. Кто хоть раз видел бессмертного мага на растяжке, согласится со мной, что так гнуться не может даже гимнаст и солист балета. Даже Брюс Ли не был способен на те прыжки и выкрутасы, которые ежедневно делает Кощей в процессе всего лишь утренней зарядки.

И прекрасный пол… Что-то не то все-таки в его отношениях с прекрасным полом есть. И это – невероятная степень довольства и радости, в которой остаются все многочисленные дамы сердца неугомонного старика после их расставания. Злые языки могут мне сказать, что виллы и яхты, изумруды и бриллианты, годовые ренты и контрольные пакеты акций, а также иные, несколько более волшебные, подарки, которыми осыпает Кощей избранниц, могут отчасти служить объяснением этому феномену. Но не может же род женский быть столь меркантильным?

Или может?

Ну, тут, как хотите, самый мудрый человек вынужден будет замолчать (Если, конечно, желает остаться целым и невредимым).

Таинственная коробка

На берег Лукоморья вынесло небольшую коробку. Русалки тут же заверещали и принялись за нее бороться. Сама коробка была черная и невзрачная, но опыт подсказывал морским девам, что именно в таких невзрачных черных коробках хранятся алмазные диадемы, жемчужные ожерелья и перстни с десятикаратными изумрудами.

Так что они боролись от души. Некоторое время на берегу сторонний наблюдатель мог бы видеть только клубок из молочно-белых рук, перламутрово-зеленых хвостов и спутанных локонов неопределенного мокрого цвета. Наконец самая шустрая (И зубастая) вынырнула из клубка и, трепеща всем телом, принялась вскрывать коробку.

В коробке оказались: мутная морская вода (шустрая русалка вылила ее на прибрежный песок), мокрая серовато-желтая бумажка (русалка отшвырнула ее в нетерпении), а под бумажкой – другая коробка, тоже чёрная, но странная. Спереди коробка была квадратная и стеклянная, сзади – из какого-то глянцевого материала, круглая. Русалка поскребла материал ноготком, на глянце осталась царапина. «Ага! – догадалась морская дева, – это не оникс. Какой-то камень помягче. Может, черный янтарь?», и продолжила изучать странную коробку. На ее квадратной части под стеклом была нарисована голова Быка, как ее рисовали когда-то вавилонские мореходы, снизу обрамленная полукругом, увенчанным лучами. На концах некоторых лучей виднелись странные закорючки…

– Это шифр! – восторженно взвизгнула русалка. – Баюнушка! Баюнчик!

Кот неспешно подошел, лениво глянул на коробку, потом подобрал отброшенный пару минут назад красавицей листок и пробежал глазами.

Девица, между тем, не отставала и теребила лукоморского песнопевца, дергая то за ухо, то за брыли.

– Ну, Баюнушка! Ты уже отгадал? отгадал? Это же клад? – при слове «клад» все остальные русалки переглянулись и принялись смыкаться вокруг Баюна и нетерпеливой товарки.

– А ну разойдись! – рявкнул кот, который вообще не любил, когда к нему заходили сзади, и не любил, когда сзади к нему заходили морские твари, в частности.

Потом осторожно вынул из рук красавицы странную коробку и сурово сказал:

– Не так держишь! Вот как надо! И сразу все понятно!

Русалкам ничего понятно не было, и они от нетерпения принялись покусывать свои соблазнительные алые губки.

– Это, девы, амперметр. Прибор для измерения силы тока.

– Силы только? – разочарованно протянула шустрая русалка.

– Ну, может еще и красоты. – снисходительно добавил Баюн. – Но это не точно!

Лекарство от депрессии

У кота Баюна началась обычная апрельская депрессия.

Вместо того, чтобы валяться на весеннем солнышке кверху пузом и играть цветком одуванчика (как это делали, кстати сказать, все русалки), он сидел в тени, ковырял задней левой мокрый песок и медленно тянул на старо-английском какую-то древнюю балладу, в которой каждый припев заканчивался словами:

«Вечность будет холодной и тёмной, мой друг. Вечность будет холодной и тёмной»…

Баллада была бесконечной и рассказывала сначала о безрадостной молодости какого-то йомена, потом о его злосчастной любви, потом о постылом браке, затем  о смерти не то шести, не то семи детей, в том числе «меньшой златокудрой Линор», а потом о  собственной йомена смерти от затяжной болезни, в которой современный слушатель узнает хронический перитонит.

Кот выразительно подмяукивал в конце каждого «будет холодной и тёмной», мотал башкой и продолжал рыть песок левой задней. И дорылся! Из-под песка появилось сначала тёмно-синее горлышко, потом пузатое брюшко, потом ещё одно тёмно-синее горлышко… Всего полдюжины бутылок, полных отборного анисового зелья, откопал из лукоморского берега подавленный кот. Откопал и расставил равносторонним треугольником перед собой.

Но пить не стал. Во-первых, кот не пил на людях (и на русалках тоже). Во-вторых нескончаемая баллада о разнесчастном йомене еще не была допета.

Кот вздохнул и принялся за последний, самый душещипательный куплет. Между тем, подвывая что-то о том, как герой прощался с верным другом (Верный друг, несмотря на все несчастья, у него, видимо, был), кот что-то почуял – приподнял морду и повёл носом, – но петь не прекратил и с раздирающим мявом закончил: «Вечность будет холодной и тёмной, мой друг. Вечность будет холодной и тёмной»…

– Спорить не буду! – раздался хорошо знакомый лукоморским обитателям голос. – Возможно, и так. И закуску предлагать тоже не буду – абсент не закусывают. Да и не люблю я его, абсент этот— Кот кивнул из последних, казалось, сил. – А вот если переместиться, так сказать, в те места, где абсент уважали? Где есть с кем поговорить о вечности и темноте? Туда, где цветут не эти пошлые одуванчики, а сами цветы зла? – Баюн навострил уши.

– Решено! В Париж, мой друг, в Париж! В год 1857!

Кот просиял улыбкой и протянул мечтательно:

– Какие там шкварки…

– А какие там цветочницы, мой друг!

И, сопровождаемый котом, мурлыкавшим «Ах эти чёрные глаза», Кощей скрылся в заманчиво-персиковом портале.

Приёмная

В приемной у Сатаны нет очереди. Впрочем, и секретарши тоже нет. Всех приходящих встречает дружелюбно улыбающийся хозяин и приглашает в свой кабинет так сердечно, так приветливо, что каждый просто уверен – именно его тут и ждали от грехопадения Адама.

В приёмной у Кощея тоже нет очереди. И секретарши тоже нет. Есть сметливый отрок, который скрипучим гусиным пером заносит ваше имя в фолиант, которого, конечно, не существовало во времена грехопадения, но как-то верится, что скоты, чья кожа пошла на его изготовление, уже пощипывали травку где-то в раю.

Между тем, закончив дела канцелярские, сметливый отрок показывает вам на изящную дверь в стиле испанского барокко, которая отворяется сама и, буде вы осмелитесь войти, затворяется тоже сама. И в этот момент вы как-то сразу понимаете, что выйти только по собственному желанию эта дверь вам не позволит.

А потом оказывается, что дверь ведет не в кабинет, а в тронный зал. От размеров его, от стрельчатых расписных сводов, от множества позолоты, парчи, серебряных кистей и источающих острый блеск гвоздиков у вас начинает рябить в глазах, вы теряетесь, совершенно позабываете о том, с какой целью пришли и мечтаете только об одном – поскорее убраться отсюда. И тут слышите мягкий негромкий голос повелителя тридесятого, который горит желанием узнать, что привело сюда столь неожиданного, но все равно желанного гостя.

Потом следует ваша речь, полная запинок и экивоков, а потом вы, стараясь соблюсти достоинство, выходите в дверь (а хотелось бы выскочить пулей) с решением (не тем, которого вы жаждали), поручением (от которого не отвертеться) и в редких случаях с платежной ведомостью для представления главному казначею (который урежет сумму процентов на двадцать, но всё равно вам повезло).

Но все это не значит, что у Кощея нет кабинета. Кабинет есть, конечно, только туда никого не пускают. Это маленькая узкая комната об одно окно, в которой стоит чёрная потёртая конторка, на ней – стопка бумаги, стеклянная простая чернильница и ручка-вставочка. Больше в комнате нет ничего, даже занавесок. Да и зачем они нужны? Окно кощеева кабинета выходит в бесконечную и безграничную, вечно залитую неласковым зимним солнцем снеговую пустыню. Там никогда не увидишь стайку пингвинов, или одинокого белого медведя, так что вовсе не понятно, земной ли пейзаж простирается за этим окном, или что-то из неведомых глубин космоса, где обитает неназываемый ужас.

Анннкёр

– Анннкёр, – сказал кот Баюн с непередаваемым прононсом существа, которое полагает, что его произношение безупречно, – девицы, – русалки покорно вздохнули,– близится тезоименитство высокой особы, которая имеет честь возглавлять… Нет, не то! Близится тезоименитство особы, под руководством которой мы имеем честь проживать… Опять не то! Тезоименитство особы, под рукой которого имеет честь процветать наше царство… Тьфу, совсем запутали! – русалки опять вздохнули, и их молочно-белые перси дружно всколыхнулись в такт вздоху.

– В общем, тезоименитство близится! – кот сурово оглядел взволнованных морских дев. – Что дарить будем?

– Ве-ве-веночек? – заикаясь спросила одна из слушательниц.

– Какой веночек? – устало взглянул на нее Баюн. Слушательница смутилась, откашлялась, затем развела руками, изображая нечто округлое.

– Ла-ла-лавровый? – надо сказать, вышколенные лукоморским сказителем русалки всегда ставили ударения правильно, так что и в этом слове оно упало в точном соответствии с современными нормами языка на слог «Ла».

– Красиво. – Саркастично протянул кот. – А, главное, практично. Кухарка уже пятьсот лет на лаврушку казенные деньги не тратит.

Морская дева поняла, как ошибалась, и уже уверенней сказала:

– Тогда их и подарим.

– Каких их?

– Деньги.

Кот подпрыгнул и задохнулся от гнева. Некоторое время русалки наблюдали, как он топорщит шерсть и вращает глазами. Потом все успокоилось и Баюн ласково промурлыкал:

– Нет, красавица моя, деньги дарить не будем. Деньги – это пошло! Подарим гимн!

– Опять! – прошелестело в рядах русалок так тихо, что даже острый взгляд сказителя не смог вычленить из этих рядов тех, кто осмелился.

– Вот, – решив не обращать внимания на неизвестных бунтовщиц, кот развернул свиток. – Вот текст с нотами. Сегодня же приступим к репетициям! Тезоименитство близится!

И распевка началась.

Однолюбие

Не всякий может себе позволить любить одну женщину всю жизнь.

Это сомнительное высказывание надо бы заключить в кавычки, ибо это было широко известный (в Лукоморье) афоризм Кощея, входивший в золотую книгу мудрости (Лукоморья) и именно ему была посвящена одна из лекций, посещение которых было обязательным (для Лукоморья).

На лекции сидели тридцать три богатыря, неисчислимое (ввиду сходства лиц и фигур до невозможности распознавания) количество русалок и баба-яга, которая, собственно говоря, не сидела.

Неугомонная бабка то и дело вскакивала с табуреточки, хлопала в ладоши и восклицала:

– Ага! Вот как! Надо же! Да ты смотри!

Возбуждение бабки было вызвано трактовкой кота Баюна, который, как водится, был лектором, и, как водится, толковал высказывание бессмертного правителя тридесятого весьма вольно.

По мнению песнопевца, означало оно то, что одиночество вообще и одиночество вдвоем, в частности, – непозволительная роскошь в мире, основанном на многочисленных переплетающихся общественных связях и сочленениях. Любить одну – значит не просто ограничить себя в доступе к иным, быть может, тоже привлекательным особям. Любить одну – значит ограничить и свои привязанности к матери (если любишь жену), к жене (если любишь дочь), к дочери (если любишь мать) и так далее (кот, надо сказать, подробно и тщательно описал все возможные сочетания и даже привел график дисперсии, из которого следовало, что все-таки у мужчин в качестве единственного предмета любви преобладает мать. Вероятно, из-за высокой распространенности эдипова комплекса, – добавил кот-охальник, и баба-яга, в очередной раз подскочив, заорала: «Вона!»).

Вывод же из всего сказанного Баюн сделал странный, но логичный. Своим бархатным нисколько не охрипшим, несмотря на многочасовую лекцию голосом он заявил, что все вышесказанное еще раз подчеркивает, насколько Кощей близок к простому народу и чурается непозволительной и расточительной роскоши.

– А то! – заорала радостно яга и добавила чуть тише, – уж одной-то женщиной он никогда себя не ограничивал.

Кот ткнул в неё длиннющим острым когтем и заявил:

– А вас попрошу покинуть аудиторию!

Долг есть долг

– Вот, не думая, ты говоришь, и живешь, не думая! – сурово распекал кот Баюн молоденькую русалку. Та, по своей молодости и глупости (К слову сказать, молодость, как и глупость, была неотъемлемым свойством лукоморских морских дев, сколько бы лет им на самом деле ни было), а больше по присущему всем русалкам чинопочитанию коту возразить не смела, а только хлопала длинными, загнутыми полукольцами ресницами.

– И не смей ты мне тут плакать! – продолжал разнос неутомимый кот. – Ты лучше скажи, ты самому могла бы повторить это? Ну вот, в глаза глядя, повторила бы?

– Что? – пролепетала красавица.

– Что?! – загремел кот. – Да то, о чём ты с бабой-ягой под дубом шушукалась!  – потом, принизив  голос до еле слышного шёпота повторил крамолу. Поскольку  шёпот действительно был еле слышным, разобрать удалось только последние два слова – «лысая башка».

Морская дева всхлипнула и отчаянно замотала головой.

– Это не я! Это баббббба – от мотания головой буква «Б» застряла во рту у русалки и все длилась и длилась, пока кот не чиркнул по своему горлу удивительно длинным и острым ногтем правой передней лапы. Тут русалку прорвало и она запричитала: – Это всё баба-яга проклятущая! Она, может, для того сюда и приходит, чтобы народ баламутить! Она, может, только тем и занята, что народу в голову всякие глупости вбивает! Она, может, народ спаивает!

– Чем? – сурово спросил кот.

– На-на-на, – русалку снова заклинило, но сказителю стоило только выпустить из подушечки на четверть всё тот же коготь, как девица перестала заикаться. – Наливочками да настоечками всякими…

– Какими наливочками?

– Слаа-а-а-а-денькими, – заревела в голос красавица. Грудь её, приобретшая от волнения пенно-розовый цвет, колыхалась совершенно непристойным образом, так что коту приходилось целомудренно отводить взгляд и в то же время пытаться сфокусироваться на бирюзовых необыкновенной красоты и необыкновенной же глупости глазах морской девы.

Наконец, Баюн не выдержал, взял русалку за талию и задвинул её вглубь ветвей дуба, прикрыв обильной июньской листвой наиболее соблазнительные части тела.

– Яга ягой, – сбившимся, но не менее суровым голосом продолжил лукоморский сказитель, – но свои мозги… – Тут он заметил, что один из дубовых листков во время его манипуляций попал в рот распекаемой, и та, не зная, можно ли его выплюнуть или надлежит рассматривать, как заслуженное наказание, разевала в испуге рот, точь-в-точь золотая рыбка в аквариуме.

– Наказание ты моё! – кот вынул лист из пухлых губок красавицы, достал откуда-то носовой платок, промокнул уголки ее рта, заставил высморкаться, дел куда-то платок, а взамен его извлёк все оттуда же выскобленный пергамент и принялся споро строчить донос.

– Не выйдет из этого ничего путнего, – ворчал он себе под нос. – Но долг есть долг! – потом макнул большой палец русалки в чернильницу и поставил на доносе симпатичный отпечаток. После чего свернул пергамент и еще раз назидательно сказал: – Долг есть долг!

Зарисовка из жизни Лукоморья

Воскресенье. Полдень. Кот Баюн, только-только очнувшийся от двудневного празднования, жадно лакает простоквашу. Русалки настороженно следят за розовым (несмотря ни на что) языком кота, споро подбирающим кисломолочный продукт. Баба-яга, обутая в щегольские чоботы, в вышитой блузке и с чистым повойником на голове, рассказывает какую-то старину.

– Диспозиция, значит, была такая. Чудо-юдо вылазит из пещеры, Иван-крестьянский сын стоит чуть поодаль, палаш в левой руке, щит в правой.  Чудо-юдо принюхивается, поводит второй и четвертой головами и так презрительно усмехается: «Левша, что ли? Шуйский сын?» В стародавние времена, девы, левую руку шуйцей обзывали.

Русалки, не отрывая глаз от Баюна, дружно вздыхают. Старину эту они знают на зубок. Каждый год на день рождения Пушкина баба-яга рассказывает её, особо упирая на то, что это она выучила Арину Родионовну всем её песням и сказкам, передав ей (а она потом передала сами знаете кому) вековую мудрость русского народа. И якобы молодой поэт особо любил именно эту, про шестиголового чуду-юду и Ивана-Левшу. И считал таким совершенством, что, когда в возраст пришел, даже не взялся пересказывать.

Морские девы, зная старину наизусть, наизусть же знают, что воспоследует. Добравшись до самого финала, когда Иван-крестьянский сын отрубает огненный палец супостату левой рукой, а правой мощным ударом щита с заточенным нижним краем сносит оставшиеся три головы, хитрая старуха подмигнёт, усмехнётся и, подняв кверху указательный палец, скажет:

– Поняли, девы? Не левша он был, а амби – прости, господи! – дехстер!

После чего вцепится, как клещ, в кота Баюна и начнет выпрашивать себе покровительства в получении пенсиона на том основании, что она способствовала развитию русской литературы вообще, и пользительной для государства русской литературы в частности.

Лукоморский сказитель потому и лакает так медленно простоквашу, что очень ему не хочется в который раз вступать в разговоры с ушлой бабкой. Пенсион ей, конечно, не положен, поскольку она и так находится на полном довольствии у Кощея, как официально признанная и одобренная оппозиция. Денег у старухи много, тратит она их редко, и сама способна выплачивать пенсион кому угодно в тридесятом, за исключением разве что Кощея.

Кот долакивает простоквашу, смотрит на солнышко, весьма артистично закатывает глаза и шлёпается в обморок. Русалки, мгновенно соскользнув с ветвей, принимаются обтирать его влажными салфетками, махать на него ветвями дуба и подносить к носу склянки с духовитой жидкостью.

Баба-яга понимает, что затея не удалась, остается, однако на месте и с любопытством наблюдает за приведением Баюна в чувство. И тут независимый наблюдатель сего действа окончательно убеждается, что не зря она считается самой вредной старухой в тридесятом, а, быть может, и во всем крещеном мире.

Про вкусное

– Мне не рады тут, мне не рады здесь. – Кощей напевал куплеты из какой-то давно забытой оперетки, разглядывая карту мира.

– Да почти что нигде не рады, почитай,  – поддакнула баба-яга, сидевшая за маленьким выкатным столиком и со свистом втянула дымящуюся жидкость. Это был знаменитый, на одуванчиковом меду и цейлонской корице, с добавлением изюма  и гвоздики, и самой капельки рома (только для запаха) монастырский сбитень, который варили в давешние времена разве что для патриархов да императоров. Ну, а сейчас варят для Кощея.

Кроме сбитня на столе высились: калач московский пышный, окорок тамбовский провесной, арбуз астраханский самый сладкий и яблоки антоновские мочёные. Пастилу там всякую и сушки-пряники мы и упоминать не будем, поскольку все это мелочи жизни.

Сегодня властелин тридесятого принимал оппозицию неофициально и, вместо обычного самовара и сухофруктов, решил задобрить старуху русскими яствами, извлеченными из самых урожайных и хлебосольных  годов.

Бабка, польщенная вниманием, жеманилась, складывала губки бантиком, поминутно поправляла платок и отчаянно жалела, что не накинула, собираясь в гости, на плечи роскошную кашмирскую шаль.

– Да, это ты верно подметила, – продолжал между тем Кощей, – почитай, почти нигде мне не рады. Нет, то есть в укромном месте нашептать мне на ухо просьбочку и предложить за то соразмерную плату каждый норовит. Но вот чтобы открыто, честно признать: да, я имею дела с властелином тридесятого! – никто не отважится.

– А я давно говорю, что напрасно ты не заботишься о своей репутации.

– Будто ты заботишься, – хмыкнул маг.

– Я – другое дело. С меня, ведьмы старой, что взять? Моя репутация чем хуже, тем мне лучше. В нашем деле без острастки нельзя.

– Так и в нашем деле, – потянулся Кощей (безо всякого, прошу заметить, хруста), – без острастки нельзя.

– А тады не пеняй и не жалуйся! – старуха отрезала ломоть ветчины, свернула его трубочкой и целиком отправила в рот. Потом осторожно взглянула на хозяина – тот очищал серебряным ножичком грушу исчезнувшей ныне породы бере-рояль и серебряной же вилочкой аккуратно отправлял в рот небольшие её кусочки. Видя, что властелин тридесятого не серчает на ее жадность, яга придвинула масленку с лучшим вологодским маслом, отломила здоровенный кусок калача и принялась намазывать желтеющую нежность на воздушную пышность.

Ароматы при этом поползли такие, что служки, державшие карту, не смея выказать никак иначе свою заинтересованность, дружно сглотнули слюну.

Сглотните слюну, которая наполнила ваш рот за время чтения этой сказки, и вы, мои милые читатели, и продолжайте работать свою скучную работу, на которой вам, конечно, рады, но которая никогда не сравнится с работой Кощея или даже бабы-яги.

Шар

Шар, рассмотренный с любой точки снаружи в трёхмерном пространстве, одинаков.

А загляни внутрь шара, и такое обнаружишь!

Вот и русалки, выкатив на берег аккуратный шар, рассматривали его со всех сторон, катали и так и сяк, но никак его понять не могли.

Шар был слишком велик, чтобы понять его вот так сразу. Если бы он был величиной с ручалочий ноготок, стало бы ясно, что это бусина. Пусть без дырочки (ее иголкой проковырять можно, если приспичит), но бусина. Ее надо припрятать и копить, пока не накопится на браслетик или ожерелье.

Мысль о браслетике или ожерельи, одновременно пришедшая в головы всем морским девам, заставила их мечтательно вздохнуть и на минутку отвлечься от шара. Впрочем, только на минуту. Этот шар был слишком велик (диаметром примерно как щит одного из тридцати трех богатырей), слишком чёрен и слишком матов. Он был слишком тяжел, и слишком очевидно сделан из металла.

Он вообще, если хотите слышать правду, должен был опустится на дно морское и там ржаветь медленно, зарываясь все глубже в золотые пески Синего моря. Его совершенно очевидно не могло выкатить на берег прибоем. Совершенно очевидно он не мог упасть с неба – был бы бум, как сказала одна из русалок, очаровательно розовея.

Так откуда он тут взялся? И долго бы красавицы возились с шаром, если бы не кот Баюн.

– Ишь ты, – сказал он, подкравшись на мягких лапах к стайке девиц, – бонба! – русалки с визгом кинулись в морские волны и и зо всех сил поплыли подальше от берега.

Да, это была бомба. Но она не взорвалась. Никакое оружие из внешнего мира не способно нанести вреда коту Баюну. Вообще полагаю, что только повелитель тридесятого может порой раздосадованно щипнуть кота за ухо, когда тот преступит пределы дозволенного.  Лукоморский сказитель поднял мощную лапу, выпустил когти и одним ловким ударом рассёк шар на несколько частей.

– Золотая бонба. – Констатировал он, созерцая драгоценный блеск прищуренными глазами. – Подлежит перемещению в казну.

После чего на побережьи материализовались подвода, стражники и силачи, и шар был перемещён по назначению.

Русалки, вернувшиеся в Лукоморье горько рыдали, растирая нежными ручками слёзы по огорченным личикам.

– Специально дёгтем замазали! Это ж сколько бусиков, – раздался сквозь всхлипы чей-то безутешный возглас.

– Бусики будут! – оптимистично утешил их кот Баюн. – Может даже  орден будет. – И, чтоб не возникло в дальнейшем разногласий, суровым тоном пояснил: – Бусики – вам. Орден – мне.

О вкусах

Кот Баюн, выполнив утреннюю норму прогулок по златой цепи, прилёг в теньке с толстенным томом. Читал он вдумчиво, делал пометки на полях, хмыкал, грыз карандаш, восклицал:

– Ты смотри!

или

– Так их, батюшко!

Под конец развеселился настолько, что даже хохотнул (что делал так редко, что, почитай, и не делал).

Привлеченные  необычным поведением Баюна русалки свесились с ветвей и старались разглядеть, что там читает лукоморский сказитель. Одна, самая ловкая, придерживая медные волосы, заслонявшие глаза, умудрилась-таки рассмотреть страницу прежде, чем её перевернули ловкие лапы.

– Там таблички одни и циферки! – сказала она любопытным товаркам. – Ну, ничего интересного!

Кот вздрогнул, с досадой захлопнул книгу и воскликнул:

– Понимали бы что! Ничего интересного! – потом фыркнул и бережно запрятал в тайный схрон бюджет тридесятого на текущий год.

Баюн при исполнении

Даже удивительно, что за столько лет знакомства с Лукоморьем и его неутомимым стражем я ни разу не видела его при исполнении непосредственных служебных обязанностей.

Он, если вы еще, следя за его выходками и причудами, не забыли, был сторожем одной из многочисленных границ тридесятого, отделявших волшебное царство от реальности, то есть, от обыденности.

И вот сегодня рано утром, когда я проснулась с мыслью:

– Вот и солнцестояние! – поняла, что долее ни минуточки поспать мне не удастся, натянула джинсы, футболку и кофту (никто ведь не знает, какая погода сейчас на Лукоморье, может, так же холодно, как в Сестрорецке) и нырнула… Э! Не поймаете! Не скажу, куда нырнула. А сами вы вжизнь не догадаетесь.

На Лукоморье, конечно, было славно: тёплый бриз слегка колыхал листья зеленого дуба, с ветвей которого, словно гигантские шишки, там и сям свешивались хвосты позевывающих русалок. Розовые лучи восходящего солнца освещали не только прелестных морских дев, как всегда, простодушных и миленьких, но и кота Баюна, деловито точившего когти о кору. Немного в стороне валялся тюк чёрных тряпок, из которого торчали щегольские белые сникерсы и взлохмаченная, но со следами тщательной укладки голова.

Я невольно ойкнула. Я сразу вообразила, что кот не точит когти, а очищает их от плоти несчастного… Но вокруг не было видно ни брызг крови, ни ошметков мяса. К тому же Баюн уже заметил меня, неторопливо втянул когти и деловито сказал:

– Вот именно, что «ой». – Потом повел лапу и торжественно, словно представлял кого-то английской леди, сказал: – Добрый молодец!

– Думаешь? А по-моему, это просто тинейджер.

– Ты по наружности судишь. А я в суть гляжу!

– И какая ж у него суть?

– Удаль молодецкая. – Кот подпружинил на лапах и всей своей фигурой представил молодца. – Ну, а по-нашему, по-тридесятски – дурь несусветная. Только такие к нам и попадают.

– В последнее время?

– Да во все времена. Посуди сама, кто ж по своей воле Кощея искать вздумает. Ну, – тут кот принялся загибать пальцы. Делал он это, растопырив лапу и по очереди вбирая в себя острющие длиннющие когти. – Ну, политики. Ну, сказочники. И вот эти… Добры молодцы.

– И что с ним будет?

– А что? Самому с ним разговаривать не о чем. Да он и говорить-то, как следует не имеет, бормочет что-то – половину слов не разобрать. Закинем его обратно, домой, на диван. Проспится, да и позабудет все.

– А если не забудет?

– Если не забудет?.. По-разному бывает. Кто политиком заделается. Кто сказочником. Кто просто пьяницей. Но самые вредные, те стихи писать начинают. – Кот приосанился, откашлялся и задекламировал бессмертное. Что?  Да, конечно, это:

– У Лукоморья дуб зелёный,

Златая цепь на дубе том,

И днём, и ночью…

Читал красивым баритоном, с выражением, устремив взгляд вдаль и совершенно позабыв и обо мне, и о добром молодце.

Кабак

В одном из тех мест, где должна проходить граница тридесятого, и она там вроде как есть, но найти ее ой-как не легко, стоит кабак.

Держит кабак суровой наружности мужчина таких габаритов и с усами такого размера, что связываться с ним никто не рискует. Не рискуют даже добры молодцы, которые в поисках Кощеева царства добираются до границы и, потыркавшись какое-то время напрасно, решают передохнуть. Тут они сначала, конечно, норовят показать свою удаль и требуют вина послаще, мяса пожирнее и кровать помягче, но хозяин быстро дает им окорот. Кормит гостей он исключительно вяленой козлятиной и твёрдым, почти как кость, очень соленым, аж скрипящим на зубах козьим же сыром. Спят молодцы вповалку, кто где приткнется на мешках с соломой, которые язык не поворачивается назвать тюфяками. Среди завсегдатаев кабака ходят слухи, что солому в мешки набирают ту, которая уже не один месяц валялась в стойлах у коз и не была ими съедена по причине полной негодности.

Зато выпивка в кабаке отменная! Прозрачная, как дистиллированная вода, крепкая, как кулаки хозяина, и ароматная – аж слезу вышибает! Причем не у какой-нибудь девицы вышибает, неприспособленной для пития, а у самого прожжённого разбойника, и у того вышибет! Ароматы же у выпивки разные сообразно происхождению: у грушевой – грушевый, у сливовой – сливовый, у яблочной – яблочный… И вовсе неправильно ты представил ароматы, дорогой читатель! Бережливый хозяин кабака гонит свою знаменитую выпивку не только (а недоброжелатели говорят – не столько) из плодов, а и из веток, корней и стволов деревьев. И это чистая правда.

Иначе как объяснить, что кабатчик подаёт еще березовую (ну, это еще так-сяк), осиновую и самую дорогую – дубовую водку? Дубовая же так дорога, потому что, по уверению хозяина, выделана из знаменитой дубины не менее знаменитого героя, которую тот воткнул однажды тут неподалеку в землю, где оружие принялось расти и множится, снабжая кабак драгоценным сырьем.  Правда, в зависимости о  происхождения добра молодца меняется и происхождение дубины. Иногда это дубина Ильи Муромца, иногда – Самсона, а иногда – Геракла.

Добры молодцы, раз попав в кабак и испробовав и грушовую, и осиновую, и дубовую, быстро вливаются в местную компанию и начинают турнир. Кто кого перепьет. Победитель турнира получает в награду бочонок любой водки на выбор, привилегию называть кабатчика дядькой и право сразиться с ним один на один, все в той же увлекательной игре на кто кого перепьет.

Перепить кабатчика невозможно. Потусив в заведении кто неделю, кто месяц, а кто и год, добры молодцы совсем позабывают, какое дело у них было к Кощею, и, пропив все деньги, амуницию, а также коней (кто со слугами – и слуг), отбывают восвояси, недоумевая, кой черт занес их в эти гиблые места.

Вы все уже догадались,  что кабак этот является одной из застав тридесятого царства, и держит его дядька Черномор, которого после известного дебоша убрали из Лукоморья методом «изящно в сторону», причем ни жалованья не понизили, ни наградных не урезали, как с обидой поведал мне кот Баюн.

Папоротов цвет

В ночь накануне Ивана Купалы на берегу Лукоморья загораются огоньки.

Русалки, богатыри, неведомые звери, баба-яга лично и кот Баюн непосредственно принимают участие в народных празднествах. Прыгают через костры, водят хороводы, пускают венки и плошки со свечками по воде, увешивают разноцветными ленточками зелёный дуб – в общем, веселятся,  как могут.

Баба-яга устраивает ночь бесплатных гаданий, но сулит всем одно и то же: особам мужеского пола – скорое повышение по службе, затем казенный дом и дальнюю дорогу; особам пола женского – выгодное замужество, два десятка ребятенков и трефовую даму –  разлучницу.

Кот Баюн читает стихи и рассказывает страшные истории.

Русалки и богатыри поют хором и хором же пляшут, высоко поднимая пыль кованными сапогами и мощными хвостами.

Неведомые звери, которые очень стыдливы, стараются держаться в тени и не отсвечивать.

И, конечно, все угощаются. Пирогов, битой дичи, окороков вестфальской ветчины и копченой осетрины столько, сколько не бывает даже на приёмах правителей нашего мира. Квас и сбитень текут рекой, а богатыри прихлебывают тайком что-то из тщательно укрываемых на могучей груди фляжек.

В общем, благодать, да и только!

Но вот Кощей не празднует и не благоденствует. Всю ночь он рыщет вокруг сокровищницы, обнаруживая то тут, то там алый бутон и безжалостно выпалывает цветущие побеги папоротника.

Зной в тридесятом

Я хотела бы вам рассказать, граждане, как Кощей сидит на террасе, пьет прохладное аи и заедает его таиландскими ананасами нового урожая.

Еще я хотела бы рассказать вам, как потный, но неутомимый кот Баюн яростно распевает исландские поносные висы, отражая очередной набег такой же неутомимой, как он, бабы-яги. У старухи давно уже кончились все цензурные и нецензурные слова, и она яростно жестикулирует двумя ловко свернутыми двойными фигами, одновременно пытаясь показать лукоморскому сказителю место, до того неприличное и срамное, что при детях называть его категорически нельзя.

А еще я могла бы вам рассказать о плещущихся в прибрежных волнах русалках, повизгивающих что-то мелодичное, отчаянно краснеющих под взглядами едва ли не более смущенных богатырей, взбивающих своими мощными хвостами морскую воду в мелкопузырчатую переливчатую пену.

Но не буду. Потому что все это обычная тридесятоцарская рутина, которую ежедневно может наблюдать любая стряпуха с кощеевой кухни. А вот, кстати, и она: стоит в теньке с ледяной торбой, полной копченых сигов, свежесбитого масла, пышных калачей и, конечно же, белого монастырского кваса, в который для вкусу добавлен еще корень хрена и немного кагорного изюма.

Она ждет, когда Баюн устанет от исландской похабщины, махнет жизнерадостно в сторону яговниных кукишей хвостом и обратит на нее внимание. «Оголодал, небось, сердешный!» – думает она привычные бабские мысли, и сердце ее полнится радостью от осознания собственной нужности и важности.

Харизма

– В историческом аспекте побеждают те правители, которые смогли оставить за собой правильную молву и хорошо продуманную память. А чем это достигается? – Баюн сделал паузу и строгим взором оглядел покорных русалок. Морские девы изо всех сил таращили голубые глаза, которым природа дала все оттенки драгоценного аквамарина, и молчали.

Кот тоже молчал. Чувствуя, что молчать так он может до самого заката, одна из красавиц наморщила белоснежный лобик и пролепетала:

– Харизмой?

Кот зааплодировал. Он всегда подозревал, что при должном усилии сумеет пробудить зачатки разума, без сомнения присутствовавшие в хорошеньких головках русалок.

– Харизмой! – энергично подтвердил лукоморский сказитель. – Но достаточно ли одной харизмы самого правителя? Несомненно, она будет производить должное впечатление на окружающих и лицезреющих его подданных. Но память так хрупка. Но очевидцев так мало. И уже своим детям они только и смогут сказать, что тут царь-батюшка сказанул, то ись… А сами речи передать уже не смогут.

И тут мы приходим к необходимости создания мощной, целенаправленной и харизматичной же службы информирования населения! – тут коту показалось (или не показалось), что русалки стали задрёмывать и он возопил:

– Я тут необходим, я! – русалки очнулись и устроили шумную овацию. Кот раскланялся и продолжил уже тише и гораздо скромнее. – И это надо помнить всем, в том числе тем, кто распускает слухи о необоснованных тратах и баснословном жаловании. Во-первых, всё утверждено и прописано в бюджете! Во-вторых, вознаграждение, я бы сказал, едва покрывает потребности. А в-третьих, надо мыслить шире и понимать нужды государства!

Русалки переглянулись и выпятили пухленькие губки. От этого их лица приобрели выражение невинной простоты, и даже Баюн, со всей его проницательностью и харизмой, не смог понять, что они думают о его речи, его талантах и его жаловании.

На чиле

Думаете, я сейчас вам расскажу про наглого кота Баюна, который развалился под зеленым дубом, обгладывая утиную ножку конфи, и любуется, как нежные волны набегают на берег и отступают, набегают и отступают, набегают и отступают…

Чуть сама не заснула! Кот, конечно, лежит на мягкой травке и, конечно, не обделен лакомствами с кощеева стола, но кот никогда не чилит! При всей своей внешней мягкости и расслабленности кот всегда напряжен и готов к любому подвоху. Жизнь его так научила, и он усвоил урок.

Но кто-то же чилит в Лукоморье? А то! Вот, например, русалки.

Разморенные августовским солнцем, они собрались вокруг огромного сахарного арбуза и ждут. Один из тридцати трех богатырей споро, хотя и несколько грубовато, разделывает арбуз на ломти и раздает их в протянутые со всех сторон розовато-молочные ручки. Алая мякоть соперничает цветом с яркими губами красавиц, на их белых безупречных зубках пощелкивают разгрызаемые косточки, липкий сок струится по рукам, плечам, и даже по пышным грудям, которые Гоголь в порыве неизвестного мне, как женщине, чувства назвал «эластическими».

Наевшиеся русалки поспешают к ласковому морю и омывают свои прелести тёплой, как парное молоко, водой. Потом, расшалившись, принимаются виться вокруг стоящих тут же с разинутыми от восхищения ртами богатырей и брызгают в них, и щекочут их перламутрово-зелеными хвостами, и смеются так заливисто… Эх, Гоголя на них нет!

Русалки чилят. Чилят и богатыри. Муравьи, подъедающие накапавшую из арбуза на траву сласть, тоже чилят. Баба-яга, принесшая к Лукоморью этот самый арбуз, без сомнения, волшебного происхождения (иначе как объяснить, что арбуза ровнехонько хватило на всех русалок?) и лежащая в теньке с листом мать-и-мачехи на лице, тоже чилит.

Кот Баюн сидит в сторонке и по его виду никак не поймешь: умиляется ли он этой милой картине или медленно закипает от чувства несправедливости.

Внезапно он подпрыгивает, ловит пролетавшую мимо мошку и с невозмутимым видом запихивает несчастную в пасть. Потом залезает неторопливо на златую цепь и громко, с выражением начинает читать что-то на безупречном персидском языке (предположительно, одно из многочисленных сказаний «Шахнаме»).

О худобе

С тех пор, как я похудела, кот Баюн перестал мне доверять.

Нет, на печёнку, жареную в сметане, оладушки на кефире и свиные рёбрышки он по-прежнему забегает. Не чурается при этом ни домашней бужениной, ни рыбными котлетами, ни прочей немудрящей стряпнёй, объедая и оппивая мою семью по-прежнему.

Но, тщательно пережёвывая пирожок с яйцом и зелёным луком, он бросает на меня косые подозревающие взгляды и говорит с присвистом:

– Что, старые джинсы велики стали? На новые потратилась?

– Э, да я гляжу, на тебе футболка висит в бедрах и груди? И плечи сползли куда-то?

– На каблуки встала? И не шатаешься? – и смотрит так неодобрительно, что поневоле почувствуешь себя виноватой.

С точки зрения волшебного кота худой человек – самый ненадежный человек на свете. На него нельзя ни в чем положиться, и не только потому, что его тоненькие ножки не выдержат настоящей ноши и подломятся. «Худой человек не зря так называется. У русского народа всегда дородность в цене была. Русский человек всегда пышность в теле любил. Русскому не по душе эти все диеты и ЗОЖи».

– А Кощей? – полушопотом пытаюсь оправдаться я.

– Так он не русский. И не человек, – отрезает сурово кот, и, наклонив миску с ленивыми варениками, аккуратно пересыпает дымящиеся творожные клёцки в свою бездонную пасть.

И возразить ему, заразе такой, нечего. Действительно, Кощей не русский, и не человек, да и худой-то он, может быть, именно в том самом исконном смысле слова, то есть недобрый, зловещий, вредный, дрянной, и все прочие эпитеты, которые вы легко найдете в словаре синонимов родного языка.

Одна из тайн бабы-яги

Если кто и умеет в тридесятом хранить секреты, то это баба-яга. Поэтому-то я так редко рассказываю вам истории о вредной старухе.

Этот же случай стал известен просто потому, что у яги слишком доброе сердце. Но обо всём по порядку.

Как-то раз древняя ведунья заявилась к Лукоморью и сказала коту Баюну, что тот располнел.

– Где? -возмутился наш песнопевец.

– Тут! – яга пребольно ущипнула кота в левый бок, – И тут! – ущипнула правый бок. – А уж тут! – но покуситься на святое – пушистый животик – Баюн не дал, высоко подпрыгнув и выставив вперед лапы, оканчивавшиеся, как известно, предлинными и преострыми когтями.

Но бабка, словно бы устыдившись, поспешила откланяться и удалилась восвояси.

Приходила она, конечно, с недобрыми намерениями. А именно – жестоко и давно завидовала она Кощею, что у него есть придворный сказитель, и просто красавец (кот Баюн), а тут прознала, что в человеческих государствах научились делать точь-в-точь такую же животину, какую пожелаешь. «Храмирование называется,» – переврала термин, как обычно, неграмотная старуха, но суть ухватила. Поэтому и заявилась в Лукоморье с тайной целью разжиться шерстью волшебного кота, в чём и преуспела.

Предварительно, естественно, сговорилась с китайской лабораторией через какого-то чёрного маклера, и вот – стала обладательницей восьми котят, из каждого из которых в будущем обещался вырасти доподлинный Баюн.

Но что-то пошло не так с самого начала. Во-первых, котята, совсем не как великий сказитель царства тридесятого, были окрашены. У кота, как известно, половина шерстинок была серебряная, а половина – шёлковая. Котята же ровнехонько разделились в этом вопросе: у четырёх из них шерсть была серебряная, у четырёх – шёлковая. Затем размеры. Животинки получились крупные, но до устрашающих параметров Баюна им было очень далеко. И, самое главное, – никто из них даже не пытался разговаривать, не  о, что сказывать сказки и петь песни. Они орали, ворчали и фырчали в восемь глоток самые обычные кошачьи слова (обычно переводимые на русский язык, как мяу-мяу).

Кроме того, котята умели: много жрать и много срать (чем едва не разорили старуху), рвать все покрывала, ковры и занавески в яговьином доме (мягкой рухляди в скором времени в нём не осталось), точить немаленькие когти об яговнину ступу (и чуть не превратили ее в гору щепок) и уничтожать бесценную коллекцию волшебных трав и отваров.

Под конец добрались до запасов валерианы. И тут устроили такой содом, что старуха сдалась. И послала во все стороны вести, что недорого продаст котят особой, жутко редкой, баюньей породы. Тут правда и выплыла наружу. Котят конфисковали в казну и впоследствии раздарили сильным мира сего в ходе официальных визитов Кощея в разнообразные страны. На ягу наложили штраф и пригрозили лишить подряда на зелья для общественных аптек.

Была бы баба-яга такой злодейкой, как рисовал её в своих картинах небезызвестный режиссёр Роу, она бы, конечно, потопила котят, и никто бы ничего не узнал. Но у старухи, как я говорила выше, сердце было слишком добрым.

Ночь в Лукоморье

Есть места, где ночью страшно. Ветер, обдувающий вам затылок, кажется чьим-то зловонным дыханьем. Случайный треск ветки под ногой заставляет желудок сжаться, а сердце затрепетать. Шаги за спиной рождают неодолимое желание бежать сломя голову.

Не то в Лукоморье. Ночи здесь теплы и благоуханны, наполнены светом звёзд и плеском волн. По ночам русалки играют на мелководье и перекликаются со своими дикими сестрами, рассказывая им, как удачно устроились.

– Делать тут совсем ничего не надо, – на тайном русалочьем, не известном никому в мире, кроме сказочников, языке выпевают они. – Знай сиди на ветвях да расчесывай волосы. Иногда нужно еще губки выпятить и похлопать ресницами, но это только тогда, когда тебя о чём-то спросят. А за то – полное довольствие, ежедневные концерты с песнями и стихами, культурное обхождение и образовательная программа от самого властелина тридесятого.

– Дуры пухлогубые! – кричат им в ответ дикие морские девы и в ярости пенят хвостами упругие морские воды. – Променяли волю на сказочки!

Тут наши, лукоморские, русалки начинают задумываться, а задумываться русалкам никак нельзя, и в дело решительно вмешивается Баюн. Он подходит вальяжной походкой к кромке моря, похлопывает то одну, то другую красавицу по соблазнительно изогнутой спине, дарит кому леденец, кому колечко, кому сдобную булочку и говорит своим бархатным голосом, устоять перед которым не может ни одна женщина, кроме бабы-яги (да и яга тоже особа женского пола, заметим в скобках):

– Если и стоит на что променять свободу, то только на хорошую сказку! Свобода предполагает познание истины. Но сложен и тернист путь познания, и много горечи таит он. Да и истина… Зачем она вам, девы? – Девы выпячивают губки и хлопают ресницами. – Истина груба. Истина ранит, как острая бритва. Истина таит в себе погибель, ибо сказано было в незапамятные времена: «Кто вкусит от плодов древа сего, смертью умрет!» – Русалки вздыхают и ёжатся. – Кстати, а ведома ли вам, девы, история об Абделе ибн Рашиде и его четырёх неверных жёнах?

Устоять лукоморские красавицы, конечно, не могут.Они покидают мелководье и спешат к дубу, где Баюн всё тем же бархатным голосом окончательно задуряет их хорошенькие головки арабскими сказками.

Дикие их соплеменницы некоторое времы прислушиваются к тому, что происходит в Лукоморье, потом решительно поворачивают в сторону океана и уплывают. Но никто не может поручиться, что, будь голос волшебного кота погромче, они не бросили бы все свои завиральные идеи о воле и не поспешили бы к зелёному дубу, чтобы узнать,какие козни творили неверные жёны и как остроумный Абдель их наказал в конце концов.

Чем пишут сказки

– От скуки какую сказку можно написать? – Кот Баюн задал риторический вопрос, но пухлогубые дуры русалки этого, конечно, не поняли. Они тотчас нахмурили прелестные лобики и принялись смущенно предлагать ответы:

– Скучную?

– Грустную?

– Длинную?

– Правильный ответ – любую! – заявил удовлетворенно лукоморский песнопевец и, подпрыгнув, словил дубовый сухой листик. После чего упал на спину и всеми четырьмя лапами принялся драть несчастный листик в клочки. Морские девы наблюдали эту картину с восхищением. «Какой ты, Баюша, у нас умный и ловкий», – читалось на их прелестных наивных личиках.

– Ибо, девицы, – кот несколько задыхался и от того говорил медленнее, чем обычно, – скука есть состояние души, а сочиняет настоящий сказочник не душою. – Кот помолчал и, не дождавшись вопроса, вдохновенно воскликнул. – Сказочник сочиняет сердцем! В самой крови настоящего сказителя сокрыта тайная сила, позволяющая ему воспарить над обыденой скукой жизни в самых невыносимых условиях! А душа… – тут Баюн прислушался к чему-то внутри себя и махнул лапой. – Душа тут совсем не при чём. Она к этому не приспособлена. Не для этого существует душа!

– Ты кого убеждаешь? Их или себя? – Кощей, как всегда, одновременно неожиданно и ожидаемо образовался посреди замершего Лукоморья.

– Мне убеждать некого! – Раздраженно ответил кот. – Эти всё равно ничего не понимают. А для себя я все давно решил. Никто же не будет отрицать, что я сочинитель хоть куда?

Кощей пожал плечами скорее неопределенно, чем одобрительно.

– А где у меня душа? – Баюн повернулся вокруг своей оси, кувыркнулся, заглянул под хвост и поочередно оглядел бархатные подушечки всех четырёх лап. – Нет ей у меня, души-то!

И тут повелитель тридесятого расхохотался. От души – добавила бы я, но, кто знает, может быть, ей (души, то есть) нет и у Кощея.

Очередной прожект кота Баюна

Как я рассказывала прежде на страницах своей летописи нравов тридесятого, когда коту Баюну было нечего делать, он занимался научными изысканиями.

Потом на основе сделанных выводов публиковал пространные и престранные прожекты, каковые представлял Кощею. Тот хвалил, награждал, но в жизнь не воплощал и даже, кажется, не читал. Впрочем, хранил бережно в сафьяновых переплетах на широких дубовых полках обширнейшей библиотеки государственных актов тридесятого. Замечу в скобках, мне кажется, что такой обширной она была именно из-за сочинений неугомонного кота.

Вот и в этот раз лукоморский сказитель долго таился от любопытных русалок и строчил что-то споро на листах пергамента, отгораживаясь от их любопытных головок мохнатым мощным плечом. После чего гордо прошествовал в кощеевы палаты и возложил к ногам бессмертного старика очередной манускрипт.

Властелин тридесятого пролистал и удивился: в первых шестнадцати главах своего опуса Баюн доказывал, что баба-яга – никто иной, как взбунтовавшийся и вырвавшийся из-под власти царя всех иблисов огненный дух, то бишь джин. Лампа, прежде державшая джина этого в заточении, преобразованная его мощными чарами, превратилась в ступу, полностью подчинявшуюся желаниям яги.  Дымный хвост, дабы его по нему опознали, хитроумный джин преобразовал в помело. Избушка-на-курьих ножках была избрана им в качестве жилья, потому что птицы издавна враждуют с огненными духами, и те ни за что не приблизятся к такому страшному жилищу, ежели вздумают искать непокорного собрата.

Правдивость этой гипотезы Баюн весьма многословно доказывал, в том числе, тем фактом, что джин, став бабой-ягой, не угомонился в своем властеборчестве и теперь осмеливается посягать на авторитет самого повелителя, то есть Кощея.

Оставшиеся в не помню каком (но достаточном) количестве главы были посвящены описанию различных способов, долженствовавших привести мятежную бабку к покорности. Там были собраны и арабские, и еврейские, и даже латинские и халдейские заклинания, прочитав которые, Кощей улыбнулся печально, будто что-то припомнил.

– И не жалко тебе старуху?

Кот решительно помотал головой.

– А мне жалко. – Отрезал маг вне категорий и отправил трактат в переплетную мастерскую, а затем уже и в библиотеку государственных актов. Баюна, впрочем, вознаградил, и кот ушёл, изо всех сил изображая досаду на своей широкой морде, но искренне ликуя внутри.

Норма жизни

Более трезвого обитателя Лукоморья, чем кот Баюн, не сыскать. Он абсолютно равнодушен к спиртному, наркотикам и лекарственным препаратам, чаю и кофе. Но это не удивительно – ведь все ж таки он кот. Но ничуть не трогают его душу ни кошачья мята, ни валериана. Совершенно спокойно он проходит мимо изобильного травами огородика бабы-яги, и не поводит даже ухом, когда неугомонная старуха варит очередное зелье, в надежде его ароматами сбить известного сказителя с пути истинного.

Но непонятно почему, факт собственной трезвости несказанно раздражает и обижает Баюна. Он не любит, когда ему об этом напоминают (даже Кощей), тем более, когда его за это хвалят (опять же, даже Кощей).

Мне кажется, что волшебный кот вбил в свою лобастую башку, что истинный художник должен быть невоздержан и буен  в своих злокачественных пристрастиях. Его донельзя фрустрирует тот факт, что ни разу ни одна русалка не обнаруживала его в бессознательном виде валяющимся посреди песка или спотыкающимся томным голосом выводящего под гармошку (непременно под гармошку!) что-то вроде «Клен ты мой опавший». Он мечтает пуститься в безудержный дебош и набить гладкое, картинное лицо одному из тридцати трех богатырей, а, может статься, и не одному. По ночам он вздрагивает от запретного желания заявиться в кощеевы палаты, с пинка раскрыть дверь в кабинет самогО, и выложить тому правду-матку.

Короче, кот хочет расслабиться. И я его понимаю. Быть придворным сказочником крайне тяжело. Двадцать четыре часа в сутки он бродит по цепи и возглашает, возглашает, возглашает… А даже если и не ходит, и не возглашает, все равно находится на службе и следит за каждым своим действием и словом.

В общем, боюсь я за его ментальное здоровье. И тем более боюсь, что, будучи зверем несказанно ответственным, он и сойти с ума не позволит себе иначе, как в точном соответствии с инструкциями (явными и подразумевающимися) и повеленьями (произнесенными и только задуманными). Впрочем, может быть, я напрасно боюсь? Может, хитрому коту такое положение удобно и приятно? Иначе как бы он наслаждался жалостливыми взглядами русалок сейчас, когда, гуляя по меднолистому осеннему дубу, с необыкновенной тоской в голосе выводит «О, дайте, дайте мне свободу!» и картинно закатывает глаза?