Читать книгу: «22 кофейных зёрнышка»

Пролог

В аэропорту я поняла две вещи: у меня слишком тяжёлый чемодан и слишком лёгкая душа. Первое я узнала от тётки на стойке регистрации, которая с лицом прокурора взвесила мой багаж и сказала, что «придётся что-то оставить». Я кивнула и в первую секунду даже подумала: «может, страхи?». Страхи, как выяснилось, идут без багажа.

А второе я поняла, когда не заплакала на прощание. Я отошла в сторону и уставилась на белую кафельную стену. Всё, что было моей жизнью, осталось за спиной. Там же, где бежевый шарфик, который я так и не вытащила из стиральной машины. Удивительно, как быстро можно расстаться с чем-то важным. Вот, например, свитер, в котором я когда-то влюбилась, остался в шкафу. Кружка с надписью «don’t talk before coffee» – в коробке под диваном. Бывший муж, естественно, в прошлой жизни. Хотя, кажется, он этого ещё не заметил. Я давно не любила его. Мы жили, как два немых актёра в пьесе про брак, делали всё по тексту, но чувства давно ушли в гримёрку. Он считал, что я слишком много думаю и мало улыбаюсь. Я считала, что он не слышит, когда я плачу ночью в ванной. И мы оба были правы.

Последний наш диалог состоялся на кухне. Он посмотрел в телефон и сказал:

– Ты стала какой-то… другой.

– Просто я стала больше внимания уделять себе – ответила я.

Он пожал плечами.

– Ты же знаешь, я не против. Только чтоб без крайностей. Без этих…

А я, оказывается, была не против крайностей, даже наоборот.

Мама суетилась. Она всегда суетится, когда волнуется. Она суетилась, когда я впервые пошла в школу, когда выходила замуж и когда разводилась. Теперь она суетилась возле моего чемодана, словно могла сложить туда что-то, что меня спасёт.

– Вот тут я тебе положила сушёные яблоки на перекус. Не забудь, там внизу, в зелёном пакете. И таблетки от головы. У тебя же часто, когда волнуешься…

– Мама…

– Я знаю, я просто… Это же чужая страна. Вдруг там у них нет нормальных яблок?

Она говорила так, будто я собиралась не в Италию, а в джунгли Амазонии. И я даже не спорила. Это был наш прощальный ритуал. Она заботилась, я сопротивлялась, и где-то в этой борьбе мы любили друг друга.

– Только не молчи, ладно? – Она посмотрела на меня. – Как прилетишь, звони, только без слёз, я не выношу, когда ты плачешь…

Я кивнула, но вслух сказать ничего не смогла. Горло защемило, но по привычке, не заплакала. Это была уже не боль. Просто… тишина, внутри всё встало на свои места, и больше не нужно было кричать оттуда «помогите».

Рядом появилась Оля, моя подруга с подросткового возраста. Она держалась бодро, но слишком натянуто.

– Ну всё. Сбегаешь. Поздравляю.

– Не сбегаю, а улетаю.

– Сбегаешь, – ухмыльнулась она.

Оля крепко и резко обняла меня.

– Не забудь, как нас зовут, когда выйдешь замуж за фермера.

– Я лечу в Палермо, а не на тракторный симпозиум.

– Угу. Именно там всё и случается. Ты посмотри на свою кинематографическую внешность, итальянцы падки на таких, с драмой в глазах.

– Спасибо, Оля. Я буду осторожна.

Она сунула мне в руку карамельку.

– Вот. От тоски. Если что – соси.

– Как поэтично ты выразилась.

Первый раз за утро мы засмеялись. Смех вышел неровный, но настоящий. А потом они медленно, не оборачиваясь, ушли, как будто я уже улетела. И я осталась одна, с чемоданом, билетом и ощущением, что где-то, на другом конце воздуха, начинается другая жизнь. Та, которую я всегда боялась даже представить.

Я села у окна. Оно было мутноватым, и сквозь него мир казался немного размазанным. Салфетку из подлокотника я аккуратно свернула и спрятала в карман, вдруг пригодится. Пассажиры вокруг переговаривались, кто-то уже жаловался на вентиляцию. Я же слушала тишину внутри, она была какой-то новой, совсем не тяжёлой, как раньше.

Самолёт оторвался от земли, и я вдруг представила, как из Москвы тянется тоненькая нить, как пуповина, и я её сама, тихо, без истерик перерезала.

Я подумала о бывшем. Как он в этот момент? Наверное, пьёт кофе. Может быть, с новой, может быть, один, и, скорее всего, даже не знает, что меня уже нет. Я подумала об Оле. О её карамельке и съела её, потому что на душе была тоска. Я подумала о себе, о том, какая я теперь и какой буду.

Палермо был где-то впереди. Южное солнце, апельсины, верёвки с бельём, развевающимся на ветру. Я это видела на картинках и вдруг поверила: да, это будет. Это правда случится. Скоро я буду есть пасту и путаться в языке, спотыкаться на булыжниках, влюбляться в неверных мужчин и находить себя в незнакомых переулках. И всё это не случайность, не побег и не ошибка, а взросление. Переход к новой версии себя.

Я достала блокнот из рюкзака. На первой странице было написано: «Глава первая: Маг». И я добавила карандашом: «Учусь выживать, чтобы не сойти с ума и не потерять себя».

Глава 1

Я проснулась от запаха жареного чеснока. Сначала решила, что мне это снится. Потом запах стал сильнее, и я поняла, что действительно кто-то жарит чеснок. Причём с таким энтузиазмом, будто собирается накормить им весь дом. Открыв глаза, несколько секунд не понимала, где я. Москва? Нет. Квартира мамы? Тоже нет. Потом вспомнила, что я в Сицилии, Палермо. Чужая квартира и я здесь совсем одна. Кровать была странная, чуть ниже, чем положено, и с неё всё время съезжала отнюдь не шёлковая простыня. На прикроватной тумбочке стоял искусственный кактус, и мне казалось, что он следит за мной. Я села, посмотрела на чемодан, который так и остался не разобранным, и подумала, что, возможно, надо поплакать, но слёзы не собирались наворачиваться. Вместо этого было ощущение, временной наклейки на яблоке, которую потом всё равно снимут. В коридоре раздался голос синьоры Джулии, она выкрикивала по телефону какие-то слова, в которых я различила только «бамбина» и «кафе». Судя по интонации, обсуждали меня. Я была этой самой бамбина — девочкой, которая приехала в Италию с одним чемоданом, нулевым итальянским и уверенностью, что всё как-нибудь получится. Я встала и осторожно открыла окно. Сразу же в комнату ворвался запах свежего хлеба и утреннего моря. Внизу под моим балконом, шумел рынок. Кто-то выкрикивал цены, кто-то ругался. Пахло базиликом и сыростью. На соседнем балконе сохло бельё, простыни колыхались на ветру, как флаги чьей-то победы или капитуляции, смотря с какой стороны посмотреть. Я достала телефон, чтобы узнать время. На экране горели три непрочитанных сообщения от Оли. «Ну что, ты уже королева Палермо?» «Напиши, а то я волнуюсь» «Серьёзно, хоть смайлик скинь». Я напечатала: «Всё хорошо», но передумала и отправила просто сердечко. После уставилась на электронный билет, который я покупала ночью, когда решила, что хочу начать жизнь заново. В ту ночь, когда я его покупала, я не думала о море или новой жизни. Я просто хотела проснуться в месте, где никто не знает, какой я была вчера. Я поняла, что самое трудное это не переезд, не язык и даже не деньги, а утро, когда никто не скажет: «Всё будет хорошо» и придётся поверить в это самой. Я глубоко вдохнула. Запах чеснока был таким настоящим, что мне на секунду стало смешно. Если моё новое начало пахнет так – пусть.

Синьора Джулия выглядела, будто всю жизнь репетировала роль доброй ведьмы в любительском театре. Невысокая, с густыми седыми волосами, собранными в пучок и руками, которые всё время перемещали полотенце, телефон, кофейник, мои документы. Повсюду были фотографии: на холодильнике, на подоконнике, даже одна под стеклом на столе. Один и тот же мужчина в разные годы. На одних молодой с усами и широкой улыбкой. Потом постарше в белой рубашке. На других совсем седой, с морщинами у глаз. Джулия заметила, что я смотрю на фотографии, и на секунду её руки замерли.

– Мой муж, – сказала она с нежностью.

Она медленно провела пальцем по краю рамки.

– Он умер? – спросила я осторожно.

Джулия посмотрела на меня.

– Нет. – Она покачала головой. – Он живёт, – и постучала себя по груди. – Здесь

Затем резко развернулась и снова занялась документами, но я заметила, как её губы шевелятся. Она что-то говорила ему, как будто он всё ещё мог ответить.

– Бамбина – сказала она, кивая в мою сторону. – Ты выглядишь… – она поискала слово и, не найдя, вздохнула, – потерянной.

Это было самое точное описание за последнее время. Мы сидели за её маленьким столом на кухне, где всё было в цветочек начиная со скатерти и заканчивая шторами. Сеньора Джулия вытащила из старой папки договор аренды и начала медленно водить пальцем по строчкам.

– Эта комната – Она ткнула в слово, которое, как я поняла, означало «комната». – Маленькая, но хорошая.

Я всё время кивала. Кивала так усердно, что если бы это было спортивным соревнованием, я уже получила золото.

– Если тебе что-то понадобиться, – она посмотрела поверх очков, – ты можешь всегда позвать меня.

– Грация, – сказала я, стараясь выговорить хоть одно слово прилично.

Она улыбнулась, и у меня подкосились ноги. Её взгляд напомнил мне мою бабушку. Только бабушка никогда не говорила по-итальянски и не варила такой восхитительный кофе. Мы подписали договор. Синьора Джулия сказала, что это «на три месяца, а потом посмотрим», и я почувствовала себя котёнком, которого разрешили оставить в доме «пока не вырастет». Когда Джулия начала накрывать стол, я обратила внимание, что чашки она ставила строго на одинаковом расстоянии друг от друга. Ложки лежали параллельно краю стола, а салфетки были сложены треугольником. Она заметила, что я смотрю и смутилась.

– Старая привычка. - Она махнула рукой, извиняясь.

Я улыбнулась, стараясь показать, что всё нормально. Но Джулия уже отвернулась и начала медленно, по часовой стрелке протирать столешницу. Потом остановилась, посмотрела на тряпку, сложила её вчетверо, положила на край раковины и выдохнула, будто завершила что-то важное.

– Хорошо, – сказала она себе.

Придя в квартиру, я обошла комнату. Мой чемодан стоял посредине молчаливым напоминанием, что у меня есть прошлое. Кровать по-прежнему была слишком низкой, окно по-прежнему выходило на бельё и герань в горшке, но теперь эта комната была моей. На три месяца. А там…посмотрим. Я подумала о Джулии, о том, что она походила на женщину, убеждённую, что старость – это состояние, а не возраст. Она вставала рано, покупала свежий хлеб, следила за осанкой и говорила себе, что у неё ещё всё впереди, хотя именно это «впереди» с каждым годом становилось всё более неопределённым. Страх старости садился рядом и оставался в тишине. Иногда он проявлялся в зеркале. Не в морщинах, нет, Джулия давно с ними смирилась, а в выражении глаз, где вдруг появлялась осторожность, почти робость, словно она боялась занять слишком много места в этом мире. В такие минуты она ловила себя на странной мысли, что ей не столько страшно состариться, сколько стать незаметной.

Я подошла к зеркалу над умывальником и посмотрела на себя. В отражении была женщина, которая не знала, как жить дальше, и всё равно решила попробовать.

Я долго собиралась, дважды садилась обратно на кровать, проверила замок на чемодане, как будто кто-то в серьёз мог позариться на мои свитера и пару дешёвых романов. Наконец, взяла рюкзак и вышла. На лестнице всё так же пахло жареным чесноком, к которому добавилась мята. Внизу синьора Джулия что-то напевала, перемежая итальянские слова с гортанными вздохами, я кивнула ей и быстро выбежала на улицу. Город сразу набросился на меня, воздух был влажный, а солнце било по лицу без стеснения. Крики торговцев перемешивались с запахами рыбы, кофе и апельсинов. Я сделала несколько шагов и поняла, что не знаю, куда идти. Достала телефон, но карта в нём зависла. Конечно. Прекрасное начало новой жизни. Рынок кипел, люди толкались, орали, торговались так яростно, будто на кону была чья-то судьба, а не килограмм помидоров. Я пыталась протиснуться между лотками, но постоянно кому-то мешала.

– Белла, – крикнул кто-то сбоку.

Я обернулась. Мне махал старик в белом переднике, на его лавке была гора апельсинов, сверкающих, как лампочки.

– Хочешь? – Он поднёс один фрукт ближе.

Я выдавила улыбку.

– Да. Спасибо.

– Тридцать центов.

Я полезла в карман и достала горсть мелочи, пытаясь вспомнить, сколько центов в евро, но мозг отказался сотрудничать. В итоге я протянула всё сразу. Старик выбрал нужное, остальное зажал в моей ладони.

– На удачу.

Он так уверенно махнул головой, и я поверила, что это действительно на удачу. Я кивнула в ответ, сжимая апельсин в руке как талисман. Дальше я пошла, чувствуя себя уже чуть увереннее. Я купила первый фрукт. Я почти местная. На витринах лежали огромные головки сыра и неприличного размера колбасы. Маленькие старушки сидели у дверей и, наверно, комментировали прохожих. Дети бегали босиком, визжа и что-то распевая. Вся эта жизнь кипела без меня, но я всё равно чувствовала, что мне здесь рады. Впереди я увидела в лавку с надписью Alimentari (Еда). Внутри за прилавком стояла женщина лет пятидесяти с крашенными фиолетовыми волосами и яркой помадой. Она разговаривала с пожилой покупательницей, и обе над чем-то смеялись. Я вошла и встала в сторонке, ожидая своей очереди. Старушка, наконец, ушла, и продавщица повернулась ко мне.

– Да? – Она окинула меня быстрым оценивающим взглядом.

Я глубоко вдохнула.

– Бонжорно. Я ищу. – Я запнулась, пытаясь вспомнить слово «молоко», перебирая в голове весь свой скромный запас итальянского.

Продавщица нахмурилась.

– Что?

– Молоко, – сказала я чуть громче. Почему- то показалось, что так могла компенсировать мой ужасный акцент.

– Не понимаю.

Твою налево. Я попыталась объяснить жестами. Сложила руки, будто держу стакан. Потом изобразила, что пью.

Продавщица фыркнула.

– Вода?

– Нет! – Я замотала головой. – Молоко.

И тут в отчаянии, сделала то, о чём мгновенно пожалела. Я изобразила корову, подняв руки к голове, показала рога и сказала:

– Мууу…

На секунду воцарилась тишина. Продавщица уставилась на меня. Потом её лицо дрогнуло, и она громко расхохоталась, так, что слёзы выступили у неё на глазах. Она обернулась к двери, ведущей в подсобку и крикнула:

– Нико, иди сюда! Ты должен это увидеть!

О боже. Она зовёт кого-то ещё. Из-за двери вышел мужчина лет тридцати в фартуке, с мукой на руках.

– Что случилось? – Он вытирал руки о полотенце.

Продавщица показала на меня пальцем, еле сдерживая смех:

– Она корова.

Она изобразила мой жест с рогами. Нико посмотрел на меня и тоже засмеялся. Я почувствовала, как лицо вспыхнуло. Уши горели. Хотелось провалиться сквозь землю, выбежать отсюда и никогда не возвращаться. Идиотка. Полная идиотка. Зачем я вообще сюда приехала? За моей спиной кто-то хихикнул. Я обернулась. В дверях стояла старушка в чёрном платке, та самая, что только что ушла. Она вернулась, видимо, услышав смех и теперь смотрела на меня с любопытством.

Продавщица, наконец, прекратила смеяться, вытерла глаза и взяла себя в руки.

– Хорошо, хорошо – Она всё ещё улыбалась. – Молоко. Поняла.

Она развернулась, достала из холодильника бутылку молока и поставила её на прилавок. Потом посмотрела на меня, в её глазах всё ещё плясали искорки смеха.

– Туристка?

Я сглотнула комок в горле.

– Нет, я живу здесь?

Продавщица подняла брови.

– Ааа. – Она переглянулась с Нико. – Поняла.

Протянула мне бутылку молока.

– Два евро.

Я дрожащими руками достала деньги и положила их на прилавок. Схватила бутылку и развернулась к выходу.

– Подожди! – окликнула меня продавщица.

Я замерла. Она подошла ближе, взяла со стойки маленький листок бумаги и что-то быстро нацарапав, протянула мне. На листке было написано: Latte – milk Pane – bread Acqua – water (молоко, хлеб, вода).

– Завтра… приходите снова. – Она улыбнулась, на этот раз это не было насмешкой.

– Спасибо, – выдавила я.

– Пожалуйста, корова, – сказала она и снова фыркнула.

Нико за её спиной тоже улыбнулся. Я вышла из лавки, сжимая бутылку молока, апельсин и листок бумаги. Ноги дрожали, лицо всё ещё горело. Внутри клубком сидели стыд, унижение и странное, неожиданное облегчение. Я была идиоткой. Полной идиоткой. Но они не выгнали меня и даже сказали приходить завтра.

Я остановилась у стены дома, прислонилась к ней и закрыла глаза. В Москве я бы никогда не позволила себе выглядеть так глупо. Но здесь… здесь я была никем. И, может быть, это давало мне право ошибаться. Я разжала кулак и посмотрела на листок. Слова были написаны неровно, но разборчиво. Первые три слова моего нового языка, добытые ценой унижения и смеха. Я сложила его и сунула в карман. Потом подняв голову, вдохнула влажный воздух, пахнущий морем и жареным хлебом и пошла дальше. Да, я здесь чужая. Но я была чужой по своей воле, и это оказалось немного легче, чем быть чужой дома.

На кухне синьора Джулия стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле, напевая старую песню. Когда она заметила меня, то резко оборвала мелодию на полуслове, словно я поймала её на чём-то неприличном.

– Ах, бамбина! – Она вытерла руки о фартук.

Джулия подошла ближе и неожиданно взяла моё лицо в ладони. Её руки пахли луком и лавандовым мылом. Она пристально посмотрела мне в глаза, что мне стало не по себе.

– Ты сильная, – сказала она серьёзно. – Поняла?

Я не знала, откуда это взялось, ведь я совершенно не чувствовала себя сильной. Она отпустила моё лицо, почти про себя добавила:

– Brava, bambina (молодец, детка), — и повернулась к своей сковороде.

А я подумала, что, может, я и правда brava, и всё только начинается. После рынка хотелось просто упасть на кровать, но, когда я поднималась на свою площадку, увидела, что дверь соседней квартиры была приоткрыта. Оттуда пахло кофе, который давал ощущение, что он варится в бронзовом котле и собирается меня заколдовать. Я замерла. Внутри играла джазовая музыка с хрипловатым голосом певицы.

– Бонжорно – на всякий случай осторожно сказала я.

Музыка не стихла, но из темноты коридора кто-то ответил:

– Бонжорно.

Голос был низкий, потом появилась рука с тонкими пальцами, и дверь распахнулась шире. Он стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня, пытаясь вспомнить, видел ли он меня раньше. Я пожалела, что не подкрасила ресницы. На нём была светлая рубашка, небрежно закатанные рукава до локтей и серые брюки. Лицо немного усталое, но чего уж греха таить, красив мерзавчик. Густые чёрные волосы чуть падали на лоб, как у актёра, который всё время играет меланхоликов, и он отбросил их назад привычным жестом. Зелёные глаза, казались почти прозрачными. За круглыми очками в тонкой оправе они казались ещё больше. Он посмотрел как бы сквозь меня, ища что-то за моей спиной. Потом моргнул и взгляд сфокусировался.

– Ты новая соседка – спросил он, в его голосе была ленивая мягкость.

Я поняла ровно одно слово: vicina (соседка).

– Си. – Потом вспомнила про английский. – Да, я новенькая.

Он улыбнулся одним уголком рта, улыбаться целиком наверно было для него слишком энергозатратно.

– Новая соседка

– Именно, – выдохнула я.

Неловкая пауза повисла между нами. Я почувствовала, что слишком долго смотрю на него и отвела взгляд. Но тут же поймала себя на том, что смотрю на его руки, на то, как он держится за дверной косяк, на изгиб шеи. Боже. Соберись, Анна. Он, кажется, заметил это, потому что снова улыбнулся, но теперь чуть шире, и в глазах мелькнуло нечто вроде любопытства. Я подумала, что он сейчас закроет дверь, но он протянул руку:

– Меня зовут Маттео

Я посмотрела на его ладонь. Длинные, чуть растопыренные пальцы, на указательном виднелось едва заметное чернильное пятно

– Я… Анна.

Наши руки встретились. Его ладонь была тёплой и удивительно сухой. Он сжал мою руку крепче, чем требовалось для вежливого рукопожатия. В этот момент я ощутила, как сильно скучала по прикосновениям. Его большой палец легко скользнул по моему запястью, и что-то дрогнуло внизу живота. Отпустив его руку, я сделала шаг назад. Он отступил вглубь квартиры и свет упал на его лицо, оставляя тень от длинных ресниц.

– Хочешь кофе?

Я не была уверена в желании выпить кофе, но почувствовала, что отказаться, означало остаться в одиночестве. А одиночества на сегодня было достаточно.

– Да

– Проходи – он кивнул, приглашая войти.

Маттео развернулся, не проверяя, иду ли я следом. Я переступила порог, и дверь за моей спиной мягко закрылась. Первое, что я почувствовала, был запах чего-то пряного. Может быть корицы, а может быть, его личного спокойствия. В комнате было темновато, жалюзи наполовину опущены, и свет, просачиваясь, делал узкие полосы на полу и книгах. Книг было много. Целые колонны вдоль стен, маленькие стопки на подоконнике и даже несколько на столе, где стояла старая турка.

Он заметил, что я рассматриваю комнату, и сказал:

– Извини, у меня здесь немного беспорядок.

Он говорил так, будто извинялся, но в его голосе не было ни капли раскаяния. Скорее лёгкая ирония. Я улыбнулась. Если это был «немного беспорядок», то у меня дома был бардак планетарного масштаба. Маттео подошёл к турке, осторожно приподнял её и разлил кофе по двум маленьким чашкам. Руки у него были какие-то… неторопливые. Так двигаются люди, которые не торопятся в жизни вообще, как будто им с детства ясно, что всё успеется. Теперь свет упал на его руку, обнажая изгиб запястья с тонкими венами под кожей. Представила, как эти пальцы переворачивают страницы книг или чего-то касаются.

– Сахар? – спросил он оборачиваясь.

– Да, пожалуйста

Он насыпал две ложки сахара в мою чашку и протянул её мне. Наши пальцы на секунду снова соприкоснулись и в этот раз я точно знала, что это не случайно. Маттео сел на край стола, скрестив ноги в лодыжках. Поза была небрежная, почти ленивая, но в ней была какая-то кошачья грация. Он смотрел на меня, медленно потягивая кофе, и я чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, шее, плечам, как будто рассматривал картину в галерее, пытаясь понять нравится она ему или нет.

– Ты из России – спросил он.

– Да. Из Москвы.

– У меня была – он поискал слово, чуть поднимая брови, – Подруга из Москвы. Давно.

Я почувствовала укол, конечно, у таких, как он всегда есть девушки.

– Она научила меня – он поднял палец и с очень серьёзным лицом сказал по-русски: – Я голодный.

Я чуть не поперхнулась кофе.

– Полезная фраза.

– Да – Он улыбнулся.

– Серьёзно? Этому она научила тебя.

Он пожал плечами, и в его глазах заплясали искорки.

– Она говорила, что это важно. И она была права. Я всегда был голоден рядом с ней.

Он сказал это медленно, с лёгким нажимом на слово hungry, и я поняла, что он говорит не про еду. Моё лицо второй раз за день вспыхнуло. Маттео заметил это, и его улыбка стала чуть шире.

– Но я знаю не только это, – добавил он мягко.

– Что ещё? – спросила я, стараясь держать голос ровным.

Он наклонил голову набок, снова рассматривая меня.

– Ты красивая.

Он произнёс это так небрежно, почти равнодушно, но его взгляд при этом не отрывался от моего лица. Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.

– Этому тоже она тебя научила?

– Нет. – Он покачал головой. – Этому я научился сам для таких моментов.

Воздух между нами сгустился. Я сидела, осторожно прижимая чашку и увидела у него в уголках глаз чуть заметные морщинки. Такие бывают у людей, которые много смеются или много думают. Иногда и то и другое. Я подумала, что в этом чужом городе всё совсем новое, но люди, кажется, всё равно похожи. Есть такие, рядом с которыми становится легче, хотя ты их знаешь меньше пяти минут. Мы оба молчали. Он пил кофе, глядя куда-то поверх моей головы, а я рассматривала книжные корешки на полках. Там были названия на итальянском, английском и даже одно на французском. Я почувствовала, как внутри что-то успокаивается, и, наконец, позволила себе просто посидеть в чужой квартире с чашкой кофе и ни о чём не думать. Я не знала, что положено говорить в таких случаях. В Москве, кажется, я бы просто извинилась и убежала. Но здесь всё происходило медленнее, и это мне нравилось. Маттео поставил свою чашку на стол и подошёл к окну, повернувшись ко мне спиной. Я смотрела на его силуэт в контровом свете, на широкие плечи, узкие бёдра, руки, засунутые в карманы. Он долго так стоял, словно забыв, что я всё ещё здесь, а потом тихо, почти себе под нос спросил:

– Почему ты переехала сюда.

Я хотела ответить что-то вроде ради моря, ради перемен или просто захотелось, но вышло честнее:

– Я устала.

Маттео отошёл от окна и снова сел на стол, но уже ближе ко мне. Я почувствовала запах его одеколона.

– А сейчас? – спросил он.

Я посмотрела на него. Его лицо было совсем рядом. Я видела его тёмные ресницы за стёклами очков, маленький тонкий шрамик на брови, крошечную родинку над верхней губой. Сделала глоток. Кофе совсем остыл, но всё равно был вкусный.

– Сейчас пытаюсь больше не уставать.

Он улыбнулся.

– Хороший проект.

– Да. Долгосрочный.

Мы снова замолчали, но теперь в паузе не было неловкости. Просто два человека, которые случайно оказались рядом в нужный момент. Затем он спросил:

– Ты читаешь?

Вопрос был неожиданный.

– Да. Иногда.

– Что именно?

Я пожала плечами.

– Романы. Поэзию. Всё, что заставляет чувствовать себя менее одинокой.

Маттео встал, подошёл к одной из книжных стопок и вытащил тонкую потрёпанную книгу в синей обложке.

– Прочти это – сказал он, протягивая её мне.

Я взяла книгу. Это был сборник стихов на итальянском.

– Но я не говорю по-итальянски.

– Заговоришь, – сказал он уверенно. – А до тех пор… всё равно читай. Иногда тебе не нужно понимать слова. Тебе просто нужно их почувствовать.

Наши пальцы снова соприкоснулись, когда он передавал книгу, и на этот раз он не отпустил сразу. Его большой палец медленно и осознанно скользнул по моему. Мы стояли так, глядя друг на друга. Его губы чуть приоткрылись, он хотел что-то сказать, но промолчал. Вместо этого отпустил книгу и отступил на шаг. Я прижала книгу к груди. Маттео посмотрел на меня ещё раз долгим взглядом, от которого что-то внутри меня сжалось и растаяло одновременно. Потом он отодвинул свою чашку в сторону и сказал:

– Если тебе, что-нибудь понадобится, звони мне. Или стучи. – Он сделал жест, будто стучит в дверь.

– Спасибо.

– Да не за что.

Когда наши взгляды снова встретились, он едва заметно нахмурился, но сразу же автоматически улыбнулся улыбкой, которую годами оттачивают в общении. Мы спокойно, без лишней настойчивости разговаривали, и именно это сбивало его с толку. Он ожидал вопросов, интереса и, возможно, флирта. Ему хотелось казаться проще, но в то же время значительнее, чем он был на самом деле. Я поблагодарила ещё раз и направилась к двери. По дороге в свою квартиру почему-то улыбалась. Я всё ещё ничего не понимала в этой стране. Но в этот миг я поняла, что больше не чувствую себя такой одинокой, как вчера.

На следующий день я долго собиралась, вдруг здесь принято наряжаться, даже если ты идёшь устраиваться на работу. Потом передумала и в итоге вышла в простой белой футболке и своих единственных джинсах. Рюкзак на всякий случай набила всем, что могло понадобиться: паспорт, блокнот, ручка, зарядка и немного смелости.

Дорога шла мимо старых домов, выкрашенных в жёлто-терракотовый цвет, с облупленными ставнями. Повсюду висели таблички Affittasi – сдаются комнаты, квартиры, судьбы. Я шла медленно, потому что боялась прийти слишком рано и выглядеть отчаянной. По пути я повторяла фразы, которые накануне нашла в интернете: «Sto cercando lavoro.– Я ищу работу. Posso aiutare in cucina o con i clienti. – Могу помочь на кухне или с клиентами. Non parlo bene italiano. – Я плохо говорю по-итальянски». Последнее предложение особенно нравилось своей правдой. Я свернула на Виа Макуэда и сразу же утонула в потоке людей. Старушки в чёрном, цепляющиеся за сумки на колёсиках; мужчины в костюмах, орущие в телефоны; туристы с картами, растерянно оглядывающиеся по сторонам; дети, носящиеся между ног взрослых с криками, в которых я не различала ни одного слова. Воздух был липкий от влажности. Солнце било прямо в лицо, и я пожалела, что не вернулась за очками. Запахи наваливались один за другим: жареный чеснок, свежий хлеб, рыба, выхлопные газы от мопедов, сладкая выпечка из пекарни, мусор из переулка, снова хлеб, всё сразу, всё вперемешку. Слева от меня торговец выкладывал огромные, жёлтые, размером с кулак лимоны. Он орал во весь голос:

– Лимоны! Свежие лимоны! Три евро

Справа стояла лавка с тканями. Яркие шёлковые платки развевались на ветру: красные, синие, с золотыми узорами, которые хотелось рассматривать часами. Я остановилась у перекрёстка, пытаясь сориентироваться по карте в телефоне. Над головой, между зданиями, висели простыни, рубашки, детские штанишки, всё это колыхалось на верёвках, натянутых от балкона к балкону. Бельё здесь было повсюду, как часть архитектуры. Я подняла голову. Здания были охристые, выцветшие до бледно-жёлтого. Штукатурка облупилась, обнажая кирпич. Ставни, зелёные, голубые, кое-где покосившиеся, были распахнуты настежь. Из одного окна доносилась старая итальянская песня. Из другого – ругань. Женский громкий голос вперемешку с мужским низким. Мимо меня промчался мопед, так близко, что я отшатнулась к стене. На нём сидел водитель, девушка сзади и мальчик лет десяти, зажатый между ними. Девушка смеялась, запрокинув голову, её волосы развевались на ветру. Мальчик вопил что-то на итальянском, размахивая руками. Они скрылись за углом, и воздух наполнился запахом бензина. Я пошла дальше, стараясь не сбиться с маршрута. Справа открылась маленькая площадь Претория, посредине которой стоял «фонтан стыда». Огромный, белый, с десятками скульптур: обнажённые тела, кони, вода, льющаяся из каменных ваз. Туристы сидели на краю фонтана, фотографировались, ели мороженое, а голуби толпились у их ног, выпрашивая крошки. Я остановилась, чтобы посмотреть, чтобы почувствовать, что всё это настоящее, а не очередная открытка. Слева от площади виднелась церковь Санта Катерина с барочным фасадом, потемневшим от времени, с завитушками и дверью, распахнутой в прохладную темноту из которой доносился запах ладана. Я пошла дальше, сворачивая в узкий переулок. Здесь стены домов почти смыкались над головой, так что солнце пробивалось только тонкими лучами. Под ногами лежала неровная брусчатка, на которой я несколько раз чуть не споткнулась. На стенах граффити с чьим-то именем, сердцем и нецензурным словом. В одном из дворов сидела старушка на пластиковом стуле. Она медленно чистила артишоки, складывая листья в металлический таз. Из окна первого этажа высунулась женщина лет сорока с сигаретой в зубах. Она вытряхивала скатерть, и крошки сыпались вниз, прямо на тротуар.

– Чао, белла, – крикнула она мне.

Я улыбнулась и помахала рукой. Она затянулась сигаретой и скрылась внутри. Запахи снова сменились. Кто-то готовил обед, аромат базилика и чеснока просачивался сквозь открытые окна и у меня заурчало в животе. Я свернула на Виа Рома. Здесь было людно. Магазины, витрины, уличные музыканты. Один с гитарой пел что-то грустное и надрывное и перед ним стоял открытый футляр с монетами. Дальше шла лавка с аранчини, золотистые рисовые шарики, обжаренные до хруста. Продавец, толстяк с усами, выкладывал их на витрину. Запах был такой, что я едва удержалась, чтобы не купить. Мимо меня прошла пара, мужчина в пёстрой рубашке и женщина в красном платье. Они шли, обнявшись, что-то шептали друг другу, и я почувствовала приступ одиночества. До кафе оставалось два квартала. Два квартала до того, как моя жизнь, может быть, изменится. Я глубоко вдохнула. Всю оставшуюся дорогу я поглядывала на карту в телефоне. На всякий случай делала вид, что переписываюсь, чтобы не выглядеть совсем потерянной. Хотя кому было до этого дело?

Кафе находилось в конце улицы. Никакой вывески, достойной вниманию туриста, просто деревянная доска над дверью, на которой бледными буквами было выведено: Bar Piccolo Mondo (Бар Маленький Мир). Внутри было темно и прохладно, пахло кофе, старым деревом и чем-то сладковатым, похожим на ликёр. Я разглядела только стойку и силуэт человека за ней. Глубоко вдохнув и на всякий случай поправив волосы, шагнула внутрь. Сразу стало понятно, что сюда приходят не за красивыми фотографиями для соцсетей. Это кафе походило на место, где люди проводят по половине жизни, сидя у окна с одной чашкой эспрессо, обсуждая новости и своих родственников с одинаковым азартом. Стойка была из тёмного дерева, пол устлан мелкой плиткой в цвете морской волны. На стенах висели фотографии, пожелтевшие от времени: кто-то в чёрно-белом костюме, кто-то с уловом рыбы, кто-то с бокалом вина и сияющей улыбкой. Настоящее место, не для показухи. Человек за стойкой стоял ко мне боком, протирая кофейную машину. Он был невысокий, немного сутулый, с седыми волосами. На нём был светло-синий фартук и очки на цепочке, вылитый профессор, случайно забредший в чужое кафе и решивший в нём остаться. Он заметил меня и медленно повернулся.

– Бонжорно, – сказал он.

– Бонжорно… – я чуть запнулась, стараясь вспомнить заученные фразы. – Я ищу работу)

Слова звучали неуверенно, и я тут же пожалела, что не прорепетировала их ещё раз перед зеркалом.

– Aа… работу… – Он сделал жест, мол, подожди минутку.

Положив тряпку на стойку, он снял очки и подошёл ближе. Вблизи я увидела, что на его лице было то самое выражение, когда человек видел в жизни и хорошее, и плохое, и всё равно не перестал быть добрым. Он сделал приглашающий жест, показывая на маленький, круглый столик у окна:

– Присаживайся.

Я послушно села. Руки дрожали, и я положила их на колени, чтобы не выдать себя. Это было первое место, где я решилась заговорить о работе, и если сейчас что-то пойдёт не так, то я просто уйду домой и буду притворяться, что ничего не случилось.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Меня зовут Анна

– Хорошо, Анна. Моё имя Джузеппе

Я мысленно выдохнула. Он сел напротив, положил руки на стол и переплёл пальцы.

– Итальянский… немного знаешь?

– Немного, – призналась я, показывая двумя пальцами.

Он чуть усмехнулся.

– Работала ли ты раньше?

Я кивнула, не зная, как объяснить весь мой московский опыт, который здесь был так же полезен, как зонтик под водой.

– В кафе… нет. – Я подняла глаза. – Но я быстро учусь.

Джузеппе молчал так долго, что я успела вспотеть в неожиданных местах. Мне казалось, что сейчас он скажет: «Извини, но нет».

– Проходи, – наконец-то сказал он, кивая в сторону стойки.

Я поднялась и пошла за ним, не понимая, что происходит. Он подошёл к массивной, блестящей, со множеством рычагов и кнопок кофейной машине, и повернулся ко мне.

– Ты умеешь готовить кофе?

Я моргнула.

– Кофе? Эспрессо?

– Да. Эспрессо.

О боже. Он хочет, чтобы я прямо сейчас приготовила кофе. Я посмотрела на машину. Она была огромная, сложная, и я понятия не имела, как ею пользоваться.

– Я никогда не пользовалась такой машиной, – призналась я.

– Попробуй.

Он отступил в сторону, скрестив руки на груди. Я подошла к машине, пытаясь вспомнить, как это делают бариста в московских кофейнях. Взять холдер… насыпать кофе… утрамбовать… вставить в машину… нажать кнопку… Я взяла холдер. Он был тяжёлый, металлический, и в моих руках больше похожий на инопланетный артефакт, чем на кухонную утварь.

– Здесь, – сказал Джузеппе, указывая на банку с молотым кофе.

Я открыла банку и начала насыпать кофе в холдер. Слишком много. Нет, слишком мало. Добавила ещё, на глазок, отчаянно надеясь на удачу.

– Нажми, – сказал Джузеппе, показывая жестом, что нужно утрамбовать.

Я взяла темпер, тяжёлый металлический пестик, и попыталась утрамбовать кофе. Надавила слишком слабо, потом надавила сильнее. Темпер соскользнул, и кофе рассы́пался по столу маленьким коричневым салютом.

– Прошу прощения! – выдохнула я, хватаясь за тряпку.

– Всё в порядке, – сказал Джузеппе спокойно. – Попробуй ещё раз.

Я снова насыпала кофе, утрамбовала, на этот раз получилось чуть лучше. Вставила холдер в машину, повернула его, точь-в-точь как в том видео на YouTube, которое смотрела перед сном.

Потом посмотрела на кнопки. Какую нажимать? Господи, их было так много для одного маленького нервного человека. Наугад я нажала одну. Машина зашипела, потом взревела, так громко, что я подпрыгнула. Из сопла начала литься вода прямо на пол.

– Нет, нет, нет – Я в панике начала нажимать другие кнопки, но машина явно жила своей жизнью.

Джузеппе шагнул вперёд и невозмутимо нажал красную кнопку. Машина замолкла. Я стояла с холдером в руках, мокрая от пота, и смотрела на лужу у своих ног. Всё. Я облажалась. Джузеппе посмотрел на пролитую жидкость. Я ждала, что он скажет: «Извини, но это не твоё». Но вместо этого он вздохнул, взял тряпку и начал вытирать пол.

– Сядь, – сказал он, не глядя на меня.

Я опустила холдер на стойку и села за столик. Руки дрожали. Идиотка. Полная идиотка.

Джузеппе вытер пол и снова подошёл к машине. Взяв чистый холдер, насыпал кофе, быстро утрамбовал одним точным движением, вставил в машину и нажал кнопку. Через несколько секунд в чашку потекла тонкая струйка ароматного кофе. Джузеппе взял чашку, подошёл ко мне и поставил её на стол.

– Попробуй.

Я подняла глаза. На его лице не было ни раздражения, ни насмешки, только спокойствие. Кофе обжёг язык, но это было даже приятно, хоть какая-то определённость в этом дне.

– Сильно испугалась?

– Да.

– Страх не должен тебя останавливать. Поняла?

– Поняла, – прошептала я.

– Приходи завтра на смену. Попробуем.

Он сделал широкий жест, приглашая меня не просто в кафе, а в свою маленькую вселенную, размером чуть более двадцати квадратных метров.

– Грация, – сказала я, стараясь не звучать, будто сейчас распла́чусь.

Он протянул мне руку, и я снова ощутила какое-то взрослое и совсем не снисходительное спокойствие. Как будто он уже видел сотню таких девочек, приехавших сюда, чтобы найти своё место, и каждой давал шанс. Джузеппе умел молчать так, что это молчание не тяготило. В нём не было той навязчивой доброжелательности. Он стоял за стойкой своей кофейни как за границей между миром и собой и редко пересекал её без необходимости. Когда-то он мечтал о большем, хотя теперь и сам мог бы с трудом сказать о чём именно. Эти мечты осели внутри, как кофейная гуща на дне чашки. Его жизнь сложилась просто и ровно, и в этой простоте была не смиренность, а выбор. Он знал, что потерял и за что именно не стал бороться. Я представила, как вечерами, когда кафе пустело, Джузеппе медленно протирал стойку, откладывая момент, когда придётся остаться наедине с собой.

Когда вышла из кафе, солнце светило в лицо особенно ярко. Я шла медленно, и внутри было странное чувство из смеси паники и лёгкости. Я подумала, что если Маг – это первый аркан, где человек учится пользоваться своими инструментами, то, может, мои инструменты это смелость и маленькие шаги. И что, даже если завтра я всё испорчу, я всё равно сделаю ещё один шаг.

Идя обратно, я старалась запомнить дорогу, но Палермо жил своей жизнью, и улицы менялись быстрее, чем я успевала их запомнить. То ли это было другое кафе на углу, то ли то же, но с новой вывеской. Дети бегали по мостовой и играли в какую-то шумную игру, смысл которой мне был непонятен. Подойдя к дому, я на секунду почувствовала себя почти своей, но эта иллюзия мгновенно рассеялась. Я полезла в рюкзак за ключами и не нашла их. Проверила карманы – пусто. Мгновение паники и я уже представляла, как ночую на лавке. Эта перспектива казалась мне наиболее выносимой, чем признаться сеньоре Джулии, что я растеряшка. Но потом до меня дошло, что могла засунуть ключи в передний кармашек рюкзака, где обычно держу жвачку и они победно звякнули в руке.

В комнате продолжало чуть-чуть пахнуть чесноком с первого этажа и апельсином, моим трофеем с рынка. Я включила плитку, чтобы вскипятить воду для кофе и заметила соседского кота. Массивный серый зверь сидел на балконе напротив и с презрением смотрел на меня, проверяя достойна ли я жить в этом доме.

– Привет, – пробормотала я.

Он моргнул и ушёл, не сказав ни слова. Я налила себе кофе в кружку, которую нашла на полке у раковины, с облупленным рисунком какого-то футбольного клуба. На всякий случай повернула кружку рисунком от себя. Мне всё равно, кто там чемпион, сегодня я была победительницей по версии собственной смелости. На балконе, напротив, снова появился тот же серый кот. Он устроился в ящике с цветами и явно следил за мной. Мы встретились взглядами, и я мысленно представилась: «Анна. Новая соседка. Профессия – испуганный турист с амбициями». Я подумала о Маттео, что, может быть, мы ещё встретимся на лестнице. Может быть, он снова пригласит меня на кофе. А может он из тех людей, которые появляются в жизни на мгновение и исчезают. Я подняла чашку и тихо сказала в пространство:

– За новую жизнь.

Глава 2

Я стояла за стойкой, протирая уже и без того чистую витрину, и думала, что могла бы написать книгу про то, сколько разных способов существует заказать одну и ту же чашку напитка, если очень хочется показать миру, что ты особенный. Джузеппе, как обычно, сидел в углу, листая газету изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что я не сбежала. Звякнул колокольчик над дверью, я подняла голову, и в кафе ворвалась рыжая буря. Это была девушка лет двадцати семи. Высокая, худая настолько, что джинсы на ней держались исключительно благодаря силе характера и, возможно, хорошему ремню. Рыжие волосы доходили почти до талии и жили собственной жизнью. Казалось, утром девушка посмотрела на себя в зеркало, решила ничего не исправлять и этим окончательно победила. На носу сидели огромные красные очки. Такие обычно либо покупают дети на карнавал, либо взрослые женщины, которым совершенно всё равно, что о них думают. Она была из вторых. Девушка подошла к стойке и на совершенно идеальном итальянском произнесла длинную фразу, из которой я поняла примерно всё, кроме того, что именно она хочет. Я улыбнулась, это был мой профессиональный навык, улыбаться, когда понятия не имеешь, что происходит и выдала свою коронную реплику:

– Извините, я плохо знаю итальянский.

Она закатила глаза с такой преувеличенной театральностью, что мне стало смешно.

– Oох! – воскликнула она. – Ты говоришь по-английски?

– Эс! – радостно выдохнула я, как будто только что выиграла в лотерею.

– Отлично – Она одобрительно хлопнула ладонью по стойке, отчего вся посуда жалобно звякнула.

– Капучино и круассан и – она задумалась, – Твоё имя.

Я растерянно моргнула.

– Моё имя?

– Конечно. Ты работаешь здесь. Ты должна сказать, как тебя зовут, или как я потом буду сплетничать о тебе.

Я засмеялась.

– Анна – Протянула я руку.

– Я Лаура. Приятно познакомиться.

Лаура схватила мою руку и пожала её так крепко, что я почувствовала тепло её ладони и лёгкую панику впридачу. В ней было столько напористого энтузиазма, что мне одновременно захотелось и сбежать, и обнять её. Сбежать, потому что люди, которые так легко входят в чужое пространство, всегда пугали меня. Они забирают воздух, занимают место и требуют ответной энергии, которой у меня часто не было. Обнять, потому что я устала от одиночества. Оттого, что единственные разговоры в моей жизни сводились к «cappuccino e cornetto» и «grazie». Я пожала ей руку и поймала себя на мысли, что хочу, чтобы она стала моей подругой. А следом пришла новая мысль, куда менее праздничная: если она станет моей подругой, я снова начну подстраиваться. В Москве я довела это искусство до совершенства. Соглашаться. Не спорить. Улыбаться, когда внутри всё кипело. И именно это в итоге и загнало меня сюда, в Палермо, где я обещала себе быть другой. Но вот стоит передо мной рыжая буря по имени Лаура, и я уже чувствую, что снова готова стать удобной, лишь бы не оставаться одной. Я налила ей капучино и пододвинула корзинку с круассанами. Она выбрала самый большой, у которого явно были амбиции занять отдельную тарелку.

– Итак… Анна из России

Она произнесла это, словно я была героиней документального фильма: «Анна из России. Редкий вид, мигрирующий в Палермо».

– Да, из Москвы, – кивнула я.

– O, Москва! – Она театрально закатила глаза. – Большая, холодная и депрессивная.

Я пожала плечами.

– Иногда.

Она откусила круассан, активно жестикулируя свободной рукой, и я напряглась, что кофе сейчас польётся через край.

– Ты прилетела сюда одна?

– Да.

– Почему?

Вопрос был простой, но в нём было столько любопытства, что я опять почувствовала себя персонажем документалки и сделала вид, что очень занята протиранием стойки.

– Просто… захотела перемен.

Она внимательно на меня посмотрела поверх своих нелепых очков.

– Знаешь, я уважаю это.

– Что именно?

– Женщин, которые совершают безумные вещи в одиночку. Большинство людей боятся.

Я чуть не сказала, что тоже боюсь, но решила приберечь это признание на потом. Лаура шумно отпила кофе, посмотрела по сторонам и наклонилась ко мне:

– У тебя есть здесь друзья?

– Нет ещё.

– Отлично – Она довольно хлопнула ладонью по стойке. – Я буду первой.

Лаура сказала это, словно вручила мне официальный сертификат дружбы. Я поймала себя на мысли, что хочу ей верить. Хочу, чтобы кто-то сказал мне: «теперь ты не одна». И пусть даже она слишком громкая и странная, но сейчас это казалось лучшей идеей на свете. Лаура достала ярко-жёлтый, со странными наклейками и потёртыми углами телефон.

– Дай мне свой номер – велела она.

Я продиктовала, и она тут же набрала, чтобы я сохранила её номер.

– Теперь ты можешь звонить мне в любое время.

Она улыбнулась и немного смягчилась.

– Я тоже была одна, когда переехала сюда.

Я подняла глаза.

– Правда?

– Правда. – Она кивнула и вдруг замолчала.

Я поняла, что в ней есть не только этот бешеный напор, но и ещё что-то уязвимое. Лаура производила впечатление человека, которому необходимо присутствие других так же остро, как и воздух. Она говорила, потому что в словах пряталась от тишины. В её смехе было что-то излишне громкое, почти вызывающее, как будто она всё время подтверждала своё право на существование. И всё же я почти сразу почувствовала, что в этой женщине было слишком много неразрешённого, невыраженного и спрятанного под слоями привычной яркости. Лаура словно давно приняла решение не заглядывать внутрь себя, опасаясь обнаружить там безымянный страх оказаться ненужной и незамеченной. Мы просто смотрели друг на друга и мне стало тепло, но ровно через две секунды она снова включила свой режим вечного двигателя.

– Итак. Завтра ты свободна после работы.

– Думаю да.

– Отлично. Мы пойдём на рынок. Я покажу тебе самые дешёвые фрукты в Палермо.

– Дешёвые фрукты. Звучит очень экзотично.

– Доверься мне, – она сделала серьёзное лицо, – Дешёвые фрукты – секрет выживания.

Я засмеялась.

– Видишь? – Лаура довольно кивнула. – Я знала, что ты можешь быть весёлой. Ты выглядела такой… как сказать… серой, когда я вошла. Как московская девочка, которая забыла, как улыбаться.

Улыбка застыла на моём лице. Серая? В Москве меня называли «слишком яркой» и «слишком эмоциональной», а здесь я серая.

– Во сколько встречаемся завтра? – спросила я, старательно удерживая голос ровным.

– Десять! Идеальное время для рынка! – Лаура помахала рукой и вышла, оставив после себя запах духов и слово «серая», которое засело занозой.

Я прислонилась к стойке. Серая. Может, она права. Может, я и правда стала серой от усталости притворяться, что всё в порядке. От попыток быть невидимой, чтобы не мешать. От страха снова оказаться «слишком».

Рано утром я проснулась от крика под окном, мужской, настойчивый голос орал что-то про помидоры. Палермо всегда громко просыпался. В Москве утро наступало постепенно с нарастающим шумом машин, гудящим метро под землёй. Люди шли на работу молча, уткнувшись в телефоны. Здесь же утро врывалось в дом, как непрошеный гость, со скрипом ставней, лаем собак, рёвом скутеров и воплями соседок, перекрикивающихся через улицу. Я открыла глаза и посмотрела в потолок. На нём расползалась тонкая трещина, похожая на реку. Я проследила за ней взглядом до угла, где она терялась в тени. Телефон завибрировал. Лаура: «Привет, красотка! Готова к рынку?» Я вздохнула, встала и подошла к окну. Внизу старик в выцветшей майке вытащил на улицу два пластиковых стула и сел, скрестив руки на груди. Через минуту, рядом появился второй, потом третий. Они уселись в ряд, как зрители в театре и уставились на улицу, выжидая, когда начнётся представление. Я налила себе воды из-под крана. Она была тёплой, с привкусом ржавчины. «Надо купить фильтр», – подумала я в сотый раз и тут же забыла.

Мы шли по узким улицам. Солнце било сверху, превращая камни в раскалённые сковородки. Воздух был густой, пропитанный запахом горячего асфальта, мусорных баков и жареного чеснока из чьего-то открытого окна. Лаура шла впереди, размахивая руками и что-то рассказывая. Я кивала, но слушала вполуха. Меня накрывал город. Скутер взревел за спиной, и водитель проехал в сантиметре от моего плеча, даже не притормозив. Лаура обернулась и рассмеялась:

– Добро пожаловать в Палермо!

Мы свернули в переулок. Из окна второго этажа свешивалась пожилая синьора в цветастом халате. Она орала что-то, размахивая мокрой тряпкой. Внизу ей отвечал мужчина с корзиной хлеба. Я не понимала ни слова, но было ясно, что это не ссора, а просто разговор.

– Они всегда такие, – пояснила Лаура, заметив мой взгляд. – Итальянцам нужно быть громкими.

Рынок находился в лабиринте улиц, где каждый поворот казался одинаковым. Если бы я шла сюда одна, я бы уже навсегда поселилась у чьего-нибудь подъезда с табличкой «Ищу выход». Но Лаура шла впереди, размахивая руками и рассказывая истории с такой скоростью, что я только кивала и пыталась не потеряться.

– Свежие! Свежие фрукты!

– Рыба! Сегодняшняя рыба!

– Синьора! Смотрите!

Голоса сплетались в один гул, пробиваемый рёвом скутеров, лаем собак и визгом детей. Где-то настойчиво звенел колокол церкви, но его почти не было слышно за базарным шумом.

– Видишь этого мужчину – шептала она заговорщически, указывая на прилавок с помидорами.

– Он всегда продаёт мне по лучшей цене. Потому что влюблён в меня.

– Ты уверена? – осторожно спросила я.

– Абсолютно – Она театрально закатила глаза. – Я чувствую такие вещи.

Мы свернули за угол, и рынок обрушился на нас всеми запахами разом. Вонь солёных анчоусов смешивалась с ароматом жареного миндаля. Сладкий запах переспелых персиков спорил с едким дымом от жаровни, где шипели сардины. Пряный базилик, горький кофе из крошечной кофейни на углу, тёплый дрожжевой дух от лотка с хлебом, всё это обрушивалось разом, не давая вздохнуть. В глазах рябило от красок: лимоны, персики, баклажаны, томаты. Люди кричали, торговались, махали руками, устраивая массовый спектакль.

– Это самое лучшее место в Палермо, – сказала Лаура, и я почему-то ей поверила.

Она схватила меня за руку и потащила к прилавку с апельсинами.

– Ты должна попробовать сицилийские апельсины. Они изменят твою жизнь.

– Мою жизнь – переспросила я смеясь.

– Да. – Она кивнула с серьёзным видом. – Один укус и ты забудешь всех бывших.

– Звучит мощно.

– Так и есть. – Она подмигнула.

Я взяла апельсин в руки. Он был тяжёлый, тёплый от солнца, и почувствовала, как внутри распускается что-то похожее на радость. Такое маленькое, но настоящее.

– Давай, почисти его!

Я начала ковырять кожуру ногтями, толстая и плотная, она пружинила под пальцами. Из-под кожуры брызнул сок, попав на руки. Я вытерла ладонь о джинсы, но она осталась липкой и пахнущей цитрусом.

– Нет, нет, вот так! – Лаура выхватила у меня апельсин и ловко сорвала кожуру одним движением по спирали.

Я взяла дольку и откусила. Тёплый, сладкий сок потёк по подбородку. Я засмеялась, вытирая лицо рукой, до этого я никогда в жизни не ела апельсины на улице, но здесь это было нормой. Жизнь текла, на виду у всех, ничуть не стесняясь, а я всё ещё, по старой памяти, пыталась спрятаться, даже когда прятаться было решительно не от кого.

Мы подошли к прилавку с сыром. За ним стоял пожилой мужчина с пышными усами и красным носом. Он с важным видом нарезал тончайшие ломтики пекорино и выкладывал их на бумагу. Увидев нас, расплылся в улыбке:

– Красавицы! Чего желаете?

Лаура тут же нырнула в разговор. Говорила быстро, громко, размахивала руками, чуть не задев стоявшую рядом женщину. Мужчина слушал, перебивал, смеялся. Я стояла рядом и чувствовала себя невидимой. В Москве покупка сыра занимала тридцать секунд: ткнул пальцем, заплатил, ушёл. Здесь даже выбор пармезана превращался в трёхактную драму с аплодисментами.

Лаура обернулась:

– Анна, хочешь попробовать?

Я подошла и продавец протянул мне тонкий ломтик сыра на ноже. Я взяла его двумя пальцами, он был маслянистым, скользким, и осторожно откусила. Сыр взорвался во рту солью, остротой и чем-то ещё, чего я не могла определить.

– Ну как? – Мужчина наклонился ко мне, ожидая реакции.

– Хорошо.

Лаура закатила глаза:

– Хорошо, – передразнила она мой тихий голос. – Анна, тут надо говорить ОЧЕНЬ ВКУСНО! – Она повернулась к продавцу и прокричала: – Фантастично!

Мужчина довольный засмеялся. Лаура купила сыр, и мы пошли дальше.

– Ты слишком тихая, – сказала она, не глядя на меня. – В Италии, если ты тихая, люди думают, что ты их не любишь.

Я хотела сказать, что в России, если ты громкая, думают, что ты хамка, но промолчала. Мы пошли дальше, и я чувствовала себя слегка оглушённой от всех этих запахов, криков и итальянской безмятежной уверенности, что покупка еды это целый ритуал. Лаура внезапно остановилась у прилавка с зеленью и схватила огромный пучок базилика.

– Ты только понюхай какой запах!

Я поднесла листья к лицу и вдохнула. Запах был настолько сильным и свежим, что мне захотелось скупить весь прилавок. Пока я смотрела на цукини, она повернулась к торговцу и спросила:

– Сколько стоит базилик?

Он назвал цену, и Лаура тут же начала с ним спорить. Я смотрела, как она торгуется, размахивая руками, и думала, что никогда бы так не смогла и да и не хочу устраивать спектакль из-за двух евро. Хотя я ведь тоже устраиваю представление, только для одного зрителя и называется он «я в порядке».

В какой-то момент торговец махнул рукой и сказал:

– Забирай!

Лаура повернулась ко мне победительницей.

Следующим пунктом программы стала лавка с оливками. За ней стоял низенький, очень серьёзный дедушка в клетчатой кепке. Он смотрел на нас, будто лично вырастил каждую оливку. Лаура обратилась к нему с таким пылом, что я подумала: «Вот сейчас он ей всё отдаст бесплатно».

– Мы хотим попробовать.

Он молча кивнул и достал огромную ложку с оливками.

– Давай, ты первая, – сказала Лаура, протягивая мне пластиковую вилку.

Я аккуратно подцепила зелёную оливку и осторожно откусила половину. В этот момент дедушка чуть наклонился вперёд и внимательно смотрел, оценивая мою реакцию.

– Вкусно?

Я кивнула так энергично, что чуть не подавилась.

– Очень вкусно!

Он удовлетворённо кивнул и отступил.

– Боже мой, Анна, – Лаура закрыла рот ладонью, но смех прорывался сквозь пальцы. – Ты как… как сказать… щенок, который хочет всем угодить.

Это было сказано в шутку, но я услышала правду. Я и правда была щенком. Тем, кто виляет хвостом, чтобы его погладили. Кто соглашается, даже когда была не согласна. «Но разве Лаура не такая же?» – защищалась я внутри. «Разве она не делает то же самое, только по-другому? Она тоже боится. Боится тишины. Боится остаться одна, вот и заполняет пустоту словами, смехом и спектаклями».

– Да, да – Лаура погладила меня по плечу, как утешают ребёнка. – Тебе нравится всё. Всегда вежливая, всегда да, да, очень вкусно!

Получается, везде я делаю что-то не так. Она сказала это с такой насмешкой, что у меня внутри что-то дрогнуло. Я поняла, что за её смехом иногда прячется лёгкое снисхождения. Почти незаметное, как перчинка, которую сначала не чувствуешь. Но в следующий момент она уже снова смеялась, и я решила не придавать этому значения. В конце концов, комплексов у меня и без того хватало, чтобы устраивать трагедии на ровном месте.

Лаура уже ушла вперёд, а я стояла с пакетом в руках и думала: «Сколько можно подстраиваться? И почему мне стыдно за то, что я вежливая?». Мне захотелось сказать ей: «Я не щенок. Я просто не хочу быть хамкой». Но язык, как всегда, не повернулся. Мы продолжили путь. Лаура рассказывала мне истории о местных, кто с кем спал, кто кого ненавидит, кто когда-то уехал в Милан и там разорился. Я кивала и чувствовала себя зрителем, которого пустили в закулисье. И где-то под этим ощущением новой дружбы жила маленькая мысль: «А точно ли я хочу, чтобы она знала обо мне всё»? Мы вышли с рынка, и солнце ударило мне в лицо как пощёчина. Жара была неимоверная. Рубашка прилипла к спине, а волосы слиплись на затылке.

– Жарко, да? – Лаура обмахивалась рукой.

– Очень.

Мы сели на край фонтана. Вода в нём была мутная, зеленоватая, но хотя бы давала иллюзию прохлады. Я опустила пальцы в воду, она оказалась почти горячей. Рядом кто-то включил радио на полную громкость. Итальянская попса, визгливая и бодрая. Город не умолкал ни на секунду. Я закрыла глаза и вдруг почувствовала, что этот город был слишком громким, слишком ярким, слишком живым. Он требовал присутствия, участия, реакции. Нельзя было просто молча пройти мимо. Нельзя было спрятаться в наушниках и своих мыслях.

– Ты в порядке? – Лаура толкнула меня локтем.

Я открыла глаза:

– Да. Просто… жарко

– Пошли! – Она вскочила. – Я покажу тебе лучшую граниту в Палермо.

Я встала и пошла за ней, чувствуя, как город горячо обнимает меня, и не была уверена, что мне это нравится. Внутри меня шевельнулось странное чувство, словно я уже знала, что Лаура станет зеркалом. Тем, что покажет мне не только мою смелость, но и мои раны. Когда шла домой, я подумала, что жизнь здесь многому учит меня. Например, тому, что дружба может пахнуть и радостью, и солью.

В следующие дни всё происходило почти по расписанию. Лаура писала мне каждое утро: «Привет, сложная», «Анна, ну же, я нашла сумасшедший обувной магазин», «Не будь занудой, ну же».

Иногда мне это нравилось. Иногда казалось, что меня куда-то тянут за руку, и я не успеваю понять, хочу ли туда идти. Лаура избегала одиночества с той же настойчивостью, с какой я стремилась к нему. Для неё тишина была опасным пространством, где нечем было прикрыться, для меня же она становилась единственным местом, где можно было, наконец, перестать быть кем-то для других и позволить себе просто быть собой.

В один из вечеров мы сидели в маленьком кафе на углу. Лаура сразу начала рассказывать какую-то длинную историю про бывшего парня из Милана, который «не понимал её глубины». Я честно старалась слушать, но после третьего упоминания «он был идиотом», начала разглядывать свою чашку.

– И тогда я сказала ему: «Ты ничего не знаешь обо мне!» – закончила она с трагическим вздохом.

– И что он ответил?

– Он ответил… – она выдержала паузу для драматического эффекта, – Тебя слишком много.

Она посмотрела на меня, явно ожидая поддержки, но как только я открыла рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, Лаура не дала мне вставить слово:

– Ты можешь поверить? СЛИШКОМ МНОГО! Меня! – Она ударила ладонью по столу. – Он был просто скучным. Скучный итальянец, который считает, что женщины должны молчать и готовить пасту.

Я кивнула.

– Ты понимаешь меня, правда, Анна?

– Да…

– Ты всегда меня понимаешь. – Она взяла мою руку. – Вот почему ты мне нравишься. Ты никогда не осуждаешь. В отличие от других людей.

Не сужу. Правильно. Я не сужу. Я просто киваю, соглашаюсь и улыбаюсь, даже когда внутри кричу: «А что со мной? Ты хоть раз спросила, как у меня дела? Почему я вообще здесь?». Я поняла, что боюсь сказать что-то не то. Боюсь, что если не соглашусь, она отстранится. Как будто я должна подтверждать её картину мира, чтобы сохранить наше хрупкое союзничество. А ведь это не такая уж и дружба, подумала я, но тут же отмахнулась: «Не будь занудой. У тебя, наконец, появилась подруга». В её рассказах было слишком много злости. И всё же я понимала, что она говорит так не от жестокости, а от обиды, той глубокой обиды, которая остаётся, когда человек раз за разом убеждается, что его не выбирают. Унижая прошлое и настоящее, Лаура словно пыталась уменьшить его значение и сделать утраты менее болезными. За всеми этими колкими словами скрывалось отчаянная попытка оправдать собственную ненужность.

– Aнна, – Лаура нахмурилась. – Почему ты такая серьёзная?

– Просто устала. – Я отвела взгляд.

– Снова устала! – Она закатила глаза. – Ты постоянно усталая, или работаешь, или… я не знаю. Иногда мне кажется, что ты не хочешь со мной дружить.

Что-то внутри меня щёлкнуло.

– Это нечестно.

Слова вышли тише, чем я хотела. Лаура замерла с чашкой в руке.

– Что?

Я сглотнула.

– Я сказала, это нечестно. – Я подняла глаза. – Я… я устала. Очень устала. Не потому, что не хочу здесь находиться. А потому что…

«Потому что мне нужно время для себя. Потому что я не могу каждый день быть «понимающей подругой». Потому что я устала притворяться, что мне весело, когда мне хочется тишины». Но слова застряли в горле. Я посмотрела на Лауру, на её растерянное лицо, на приоткрытый рот и испугалась. Испугалась, что сейчас она скажет: «О’кей, если ты не хочешь» и уйдёт. И я снова останусь одна.

– Потому что… что? – Лаура наклонилась ближе.

Я выдохнула.

– Потому что я много работаю. – Голос звучал жалко, как оправдание. – Прости.

Лаура откинулась на спинку стула.

– Окей. – Она махнула рукой. – Я думала, ты злишься на меня или типа того. Не будь такой драматичной, Анна.

Она засмеялась, как будто ничего не произошло. А я сидела и чувствовала, как внутри меня всё сжимается в один горячий комок стыда и злости. Злости на себя за то, что снова не смогла. Снова выбрала «не поссориться», вместо «быть честной».

– Пойдём! – Лаура встала. – Я покажу тебе ещё одно место. Очень красивое.

– Мне правда нужно домой…

– Всего пять минут! Ну же, не будь занудой!

Я встала и пошла за ней. Потому что так проще. Потому что «нет» всё ещё было самым страшным словом в моём словаре. Мы шли по узким улочкам. Лаура что-то рассказывала, смеялась. Я шла рядом и чувствовала себя разделённой надвое. Одна Анна улыбалась, кивала, делала вид, что слушает. Другая кричала внутри: «Мне нужна тишина. Мне нужно побыть одной».

Лаура обернулась:

– Пойдём в бар! Только по одной!

— Нет, – сказала внутренняя Анна.

– Я устала… – сказала внешняя.

– Ой! Всегда уставшая! – Лаура закатила глаза.

Я почувствовала себя занудной старухой, которой всё в тягость. Хотя на самом деле я просто хотела домой, лечь, выключить телефон и ни с кем не разговаривать. Лауре нужен был другой человек, чтобы почувствовать себя реальной. Глядя на неё, моё раздражение сменилось состраданием, потому что она не была способна вынести долгую встречу с собой.

Дома я скинула сумку на пол, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Телефон завибрировал. «Спасибо за сегодняшний день! Ты лучшая! Завтра кофе?». Я смотрела на сообщение и не знала, что чувствовать. Тепло? Раздражение? Вину за то, что раздражаюсь? Пальцы сами набрали: «Конечно». Я отправила и сразу пожалела. Всегда «конечно». Всегда «да». Даже когда хочется сказать: «Нет, Лаура, не завтра. Не послезавтра. Мне нужно время. Мне нужна тишина. Мне нужно перестать быть удобной». Я бросила телефон на диван и достала блокнот. «Сегодня я снова предала себя. Предала, когда промолчала. Предала, когда согласилась. Предала, когда написала «конечно» вместо «мне нужен перерыв». Почему я так боюсь? Боюсь, что она обидится? Уйдёт? Скажет, что я плохая подруга? Но разве я хорошая подруга, если постоянно вру? Если говорю «да», когда думаю «нет»? Рука дрожала. На странице появилось мокрое пятно. Я вытерла глаза и дописала: «Я не знаю, какая я. Но знаю, какой НЕ хочу быть. Не хочу быть той, которая соглашается из страха. Не хочу быть удобной. Не хочу быть невидимой».

Я закрыла блокнот и посмотрела на телефон. На экране было непрочитанное сообщение от Лауры: три сердечка. Как печать одобрения. «Хорошая девочка, Анна. Ты сказала то, что я хотела услышать».

Я встала и подошла к окну. Внизу трое стариков всё ещё сидели на стульях и молча смотрели на улицу. Один курил. Второй дремал. Третий просто сидел. Им не нужно было заполнять тишину. Им не нужно было быть интересными. Они просто были. Я завидовала им. Завидовала Лауре за её лёгкость. Презирала за её поверхностность. Жалела за её страх. И жалела себя за то, что не могу быть честной даже сама с собой.

Следующим утром я проснулась с ясной головой, будто за ночь внутри меня что-то расслоилось: чужие ожидания ушли на одну полку, мои желания – на другую. И между ними, наконец, появилась тонкая перегородка. Я заварила кофе и встала у окна. Улица просыпалась. Кто-то внизу перекрикивался с соседом с балкона. Где-то лаял пёс. Я подумала, что именно ради этого утра я и приехала сюда. Чтобы жить. Чтобы узнавать, кто я, когда никто не диктует, кем мне быть. Телефон молчал, Лаура не писала. И пусть эта тишина немного колола, в ней было больше свободы, чем обиды. Я знала, что буду с ней общаться, но мне больше не нужно всё время стараться понравиться. Не нужно будет жертвовать своим покоем ради чужой яркости. Я снова открыла блокнот и рука сама вывела строчку: «Я имею право быть сложной и имею право быть собой». В этот момент я почувствовала, как внутри становится тихо. И в этой тишине жила хрупкая вера, что я всё ещё учусь, но с каждым днём всё меньше прячу своё настоящее лицо. Когда я вышла на улицу, солнце ярко светило в глаза. Я зажмурилась и улыбнулась. Жрица внутри меня шептала:

– Ты знаешь всё, что нужно. Просто начни доверять.

Глава 3

Сегодня я проснулась рано. Свет падал из окна и застревал в пыльных уголках, напоминая о том, что все привычные маршруты мыслей отменены, добро пожаловать в новую реальность. В комнате стояла тишина. Она была похожа на вакуум, с одной-единственной мыслью: «Ну и что ты теперь будешь делать»? Каждая попытка придумать план мгновенно рушилась. В теле ощущалась странная смесь тяжести и лёгкости. Я встала и открыла окно. Во дворике уже пили кофе два соседа, пожилые сеньоры с лицами, судя по всему, высеченными из старого дерева. Один из них поприветствовал меня.

— Бонжорно, синьорина!

— Бонжорно… — выдавила я.

Я сварила кофе в турке, с гордостью купленной два дня назад. Усевшись за стол, я пристально смотрела на кружку, в ожидании, что кто-то высунется и подскажет, как дальше жить, желательно с подробной инструкцией. В Москве я вечно спешила. Там у меня были графики, тревоги и бесконечные списки дел. А здесь только пустота. От этой мысли по спине побежали мурашки, не самые приятные гости, скажу я вам. Я подняла голову, и впервые за много дней позволила себе признать, что мне очень страшно. После второго кофе я всё же решила выйти из дома. Сидеть в квартире и разглядывать трещины на плитке, конечно можно было, но это увлекательное занятие, скажем прямо, не самое продуктивное. Я надела своё «универсальное» платье: серое, не мнущееся и не запоминающееся, идеальный наряд для человека, мечтающего слиться со стеной. Палермо тем временем щедро одаривал солнечными лучами. У лавки с булками уже стояла очередь, в воздухе пахло корицей и жареными орехами. Я медленно шла вдоль витрин, надеясь хотя бы на пару часов отвлечься от ощущения пустоты. Маленький магазин одежды, который я обычно обходила стороной, казался мне слишком нарядным, «не про меня». Но сегодня я остановилась. Витрина была выложена тканями в приглушённых оливковых и пудровых оттенках, очень стильно и по-итальянски. Среди них висело простое, цвета персика, платье. Никаких ярких деталей, только мягкая складка по подолу и тонкий пояс, скромно намекающий, что у платья в отличии от меня, есть талия. Я сделала полшага ближе. Серое платье на мне явно занервничало.

– Нет, ну зачем тебе это? Ты же приехала сюда с одним чемоданом и планом экономить. Ты не та женщина, которая покупает себе такие платья.

Я поймала своё отражение в стекле. Там стояла девушка с усталыми глазами и бледной кожей. Девушка, которая всю жизнь ждала разрешения быть красивой. Я отошла от витрины и пошла дальше, но с каждым шагом платье всё отчётливее стояло у меня перед глазами.

Дойдя до конца улицы, я повернула обратно. Шла медленно, как будто что-то удерживало меня за плечи. На подходе к витрине сердце застучало чаще.

– Ты правда пойдёшь туда? Ты ведь никогда так не делаешь. Это нерационально.

Я остановилась. Платье по-прежнему висело в мягком свете витрины, как будто знало, чем всё закончится, и просто ждало, пока я дозрею. Я глубоко вдохнула и толкнула дверь. Внутри пахло едва уловимыми духами. Магазин оказался крошечным, всего пара стоек с вещами и столик с украшениями ручной работы. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти с чёрными короткими волосами и настолько спокойным лицом, что я почувствовала себя ходячим нервным срывом.

В своём воображении я уже была в примерочной и кокетливо крутилась перед зеркалом, в реальности я так и не сдвинулась с места. Не решилась даже попросить снять эту несчастную вешалку с витрины. Я осторожно коснулась пальцами ткани, будто так могла примерить его, не привлекая внимания продавщицы и мироздания в целом. Материал казался абсолютно чужим. Слишком лёгким, слишком красивым, короче, явно не для таких, как я.

Внутри тут же фыркнул вредный, въедливый голос:

— Ты серьёзно? Переехала в другую страну, чтобы спустить столько денег на какую-то тряпку?

Я отошла, и сердце привычно сжалось. В горле встал ком, родом из тех времён, когда мне популярно объяснили, что женственность опасна, красота — слабость и я должна быть практичной, желательно незаметной. Я ещё раз посмотрела на платье. Оно легонько покачивалось от вентилятора, вежливо намекая, чтобы я всё таки решилась. Но я только сильнее сжала ремешок своей сумки и отвернулась. Нет. Не сегодня. Не время. Колокольчик над дверью звякнул ещё раз, я обернулась. В магазин вошла женщина неопределённого возраста. На ней было простое чёрное платье, но оно сидело, подчёркивая не только фигуру, а прямо таки всё её присутствие целиком. Высокая, с чуть серебряными прядями в тёмных волосах, она двигалась медленно, словно пространство должно было подстроиться под неё, а не наоборот. Это была не та красота, которая старается понравиться. Это была красота, которая разрешила себе быть и с тех пор никого больше не спрашивала. Она обвела магазин взглядом, кивнула продавщице и направилась прямиком к стойке с самыми яркими платьями. Без суеты сняла одно, второе, третье.

– Это слишком, – пробормотала я себе под нос.

Женщина, услышав, обернулась.

– Слишком – мой любимый размер, – сказала она спокойно. – Всё остальное обычно бывает маловато.

– Простите, – пролепетала я, – вы… очень красиво сказали.

– Я знаю, – без тени кокетства ответила она и протянула руку. – Меня зовут Виола.

– Анна, – сказала я.

Виола внимательно изучила меня, заглядывая чуть глубже, чем принято между незнакомыми людьми. Она взяла охапку платьев и направилась к примерочной, обернувшись на ходу:

– Если хочешь, потом пойдём выпьем кофе. Такие встречи редко бывают случайными.

И она исчезла за занавеской, оставив после себя ощущение, открытого окна, чтобы внутрь вошёл свежий воздух. Из примерочной Виолы доносился негромкий шорох ткани. Занавеска отъехала, и женщина вышла в платье цвета тёмного изумруда. Оно бережно обнимало её фигуру, показывая даму, с которой нужно обращаться уважительно.

– Ну как? – спросила она, смотрясь в зеркало.

– Вам… очень идёт, – сказала я, и это прозвучало честнее, чем все комплименты, которые я когда-либо говорила.

– Я знаю, – снова сказала Виола, но теперь мягче. – Но знаешь, так было не всегда.

Она посмотрела на меня через отражение, и этот взгляд вдруг стал тяжелее, как у людей, которые помнят свои прежние версии.

– Когда-то я заходила в такие магазины, как ты сейчас, – продолжила она, медленно поправляя бретельку. – Стояла и думала: «Это не для меня. Мне бы что-нибудь незаметное, чтобы не привлекать внимания. Чтобы не раздражать». Я была идеальной серой мышью. Даже слишком хорошей в этом.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно отозвалось.

– И что изменилось? – спросила я.

– Я устала быть маленькой. Устала жить так, будто моя цель жизни никому не мешать своим существованием.

Она сняла платье и аккуратно повесила его обратно.

– Ты знаешь, – сказала она, – самое странное заключается не в том, что мы не любим себя. Самое странное, что нас к этому приучили.

Я молчала. В голове всплывали знакомые фразы: «будь скромнее», «не высовывайся», «кому ты такая нужна».

Виола взяла ещё одно платье молочного цвета.

– Это я возьму, – сказала она. – А ты?

Я посмотрела на своё персиковое платье. На своё отражение. На женщину напротив, которая когда-то была такой же сомневающейся и зажатой.

– Я ещё думаю, – ответила я.

Виола усмехнулась.

– Конечно, думаешь. Мы же с тобой умные девочки. Только, – она наклонилась ко мне и сказала почти шёпотом, с лёгкой усмешкой, – иногда думать является красиво названным бояться.

Мне стало ясно, что эта женщина появилась здесь не случайно. Она была как живая версия того, кем я могла бы стать, если перестану скрываться от самой себя.

Мы устроились в маленьком кафе за углом, где столики тесно прижимались друг к другу, что чужая жизнь невольно становится частью твоей. Пахло кофе и апельсиновой цедрой.

– Я всегда любила такие кафе, – сказала Виола, – здесь никто не притворяется. Все просто живут.

Она заказала только эспрессо и воду.

– Ты ведь думаешь, что я такой родилась? – спросила Виола, помешивая кофе. – Вот эта уверенная женщина, которая без колебаний примеряет яркие платья и не извиняется за своё присутствие?

– Кажется, что да. Есть же такие люди… из другого теста.

Виола грустно усмехнулась.

– Я была классическим гадким утёнком. Худая, сутулая, с вечно опущенными глазами. Я умела быть незаметной так, что могла растворяться в комнате. И знаешь, что самое обидное?

– Что? – спросила я.

– Мне это нравилось. Потому что быть невидимкой безопасно. Когда на тебя не смотрят, тебя не могут отвергнуть.

Она говорила спокойно, и каждое слово попадало в заранее приготовленные места внутри меня.

– Я долго думала, что женственность опасна, – продолжила Виола. – Что если я стану красивой, меня обязательно ранят. Используют. Осудят. Или что ещё хуже, полюбят не меня, а образ.

Она пристально посмотрела на меня, пытаясь разглядеть. Я почувствовала, как у меня сжались пальцы на чашке.

– И что вы сделали? – спросила я.

– Я перестала ждать разрешения. Сначала было очень неловко. Я училась смотреть на себя не глазами других, а своими.

Она улыбнулась.

– Лебедем я стала не потому, что выросли крылья. А потому что перестала прятать шею.

– У вас очень… точные метафоры, – сказала я.

– Это профессиональная деформация бывших серых мышей, – подмигнула она. – Мы долго сидим в тени и много думаем.

Мы замолчали. За соседним столиком кто-то яростно спорил о жизни, бариста звякал чашками, а я почувствовала, что мне не хочется никуда бежать. Хотелось остаться в этом разговоре, в этой новой возможности быть собой, которая, кажется, только начала прорисовываться. Виола была человеком, чья внешняя лёгкость и уверенность скрывают целый внутренний мир борьбы и переживаний. На первый взгляд это женщина, которая умеет жить красиво и легко, словно сама жизнь ей улыбается. Но стоило посидеть с ней подольше и становилось понятно, что под этой поверхностью кроется прошлое полное обид, сомнений и серых лет. У неё было мягкое, но с острыми чертами лицо, которое выражало одновременно и зрелость, и лёгкую печаль. В глазах стояла ясность и строгость человека, который видел свои слабости и научился превращать их в силу. Её уверенность была не наградой, а результатом долгой внутренней работы, а каждая улыбка проявлением глубокой внутренней свободы, которая не требует подтверждения извне.

Виола наклонила голову, посмотрела на меня и сказала:

– Давай сделаем маленькую вещь. Это не магия, а просто разговор с собой. Попробуй.

Она положила руки на колени, закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Сначала, – объяснила она, – представь себя пятнадцатилетней. Ту, которая боялась хотеть и пряталась, чтобы быть «правильной». Позволь ей сесть рядом и тихо скажи: «Я вижу тебя».

Я закрыла глаза и ощутила тяжесть на плечах, тяжесть всех «нельзя» и «не положено». Постепенно с каждым вдохом, эта тяжесть начала смещаться вниз.

– Теперь вспомни, – продолжала Виола, – то платье, которое ты так хотела. Почувствуй ткань на коже, запах нового, лёгкость. Представь, что оно твоя свобода. Смотри на себя глазами, которые любят.

– И последний шаг, – сказала Виола. – Расправь плечи. Почувствуй шею и скажи: «Я имею право быть красивой, мягкой и сильной».

Я тихо повторила слова и почувствовала, как давно закрытая дверца, наконец распахнулась.

– Видишь? – улыбнулась она, открывая глаза. – Это не платье делает тебя лебедем. Это внимание к себе. К своим желаниям. К своим маленьким радостям.

Мы вышли из кафе уже в сумерках. Палермо в этот час выглядел немного растрёпанным и от этого особенно живым.

На следующее утро я проснулась без будильника, что само по себе уже было событием. Сделала кофе и села за стол на кухне. Сквозь окно доносились звуки жизни, в которой меня пока не было: внизу кричал мальчик, уронивший мяч, кто-то громко разговаривал по телефону, сосед на балконе поливал свои растения и что-то мурлыкал себе под нос. А я сидела и думала: «Что я вообще здесь делаю?» У меня не было плана, как жить. Не было даже смелости признаться, что я уехала не «начинать новую жизнь», а просто убежала. И вот теперь, когда никто меня не тормошил, я впервые столкнулась лицом к лицу с пустотой.

Я посмотрела на свои руки, тонкие запястья, которых я всегда стеснялась. В этом свете я казалась себе какой-то особенно незащищённой. И всё же где-то на дне копошилась мысль: «Может, эта пустота и есть шанс»? Чтобы хоть чем-то занять руки, я начала уборку. Протирала полки с таким рвением, будто пыль была лично виновата в моей несложившейся жизни. Переставила книги по цветам, перемыла чашки, аккуратно сложила свои три свитера. Наблюдая за этим унылым рядом, я подумала: «Я же сама себя когда-то превратила в человека без цвета». В комнате пахло средством для мытья пола с лимоном, и я открыла настежь окно. В лицо сразу ударил жаркий воздух, снизу запахло свежей выпечкой. Я села на край кровати и позволила себе задать вопрос: «А если бы мне можно было всё? Если бы я могла выбирать не из страха, не из экономии, не из вины… А просто потому, что хочу»? Ответ пришёл очень быстро: «Я бы купила то платье». Я рассмеялась от абсурдности этой мысли. В моей семье такие поступки считались верхом легкомыслия.

– Зачем? Ты что, королева? – сказала бы мама.

– Это деньги на чёрный день! – сказала бы бабушка.

И всё же внутри разжигалась крошечная искра, что может, я правда имею право на что-то красивое?

Вечером я надела своё унылое серое платье и вышла. На улице светило золотое, мягкое солнце, явно город хотел загладить мою утреннюю тоску. Я медленно шла и смотрела по сторонам. Смотрела на фасады домов с потемневшими ставнями, на верёвки с бельём, на собак, лениво дремавших у порогов. Все эти сцены казались мне декорацией чужой жизни, в которую я так пока и не вписалась. Когда я снова подошла к тому магазину, сердце тихо кольнуло. Платье висело на том же месте. Витрина отражала меня с растрёпанными волосами, в безликом сером одеянии, с моим усталым, но уже чуть более живым взглядом.

– Ты ведь даже не знаешь, куда его наденешь, – пробормотала я себе под нос.

– И что? – ответила я же, чуть громче, чем собиралась.

Я прижала ладонь к холодному стеклу и вдруг услышала внутри голос мамы.

– Зачем тебе эти глупости? Платье – это пустая трата. Купи себе что-то практичное. Ты опять хочешь выглядеть как кукла? Лучше отложи деньги, в жизни же всё непредсказуемо.

В детстве я слышала эти фразы так часто, что они проросли в меня, как сорняки. Сначала я с ними спорила, а потом просто согласилась. Было проще стать «разумной», «скромной», «удобной». Я вспомнила, как в пятнадцать лет копила карманные деньги на летнее платье в мелкий цветочек с тонкими лямками, которое увидела в журнале. Когда я всё-таки купила его и пришла домой, мама даже не взглянула.

– Ты что, собираешься в нём по улицам шататься? У тебя вообще голова есть?

Тогда я молча убрала его в шкаф, так и не надев, а потом подарила соседской девочке. Сейчас, глядя в витрину, я вдруг поняла, что во мне всё ещё живёт та пятнадцатилетняя девочка. Она стояла внутри меня, чуть ссутулившись и всё ещё спрашивала:

– Можно мне хоть раз что-то просто потому, что мне хочется?

Грудь сдавило, и слёзы подступили к глазам. Я быстро их смахнула, чтобы никто не заметил. Вокруг всё было так буднично: люди куда-то спешили, звякали велосипеды, где-то лаяла собака. А я стояла в этом шуме, и мне казалось, что если сейчас уйду, то снова предам ту девочку, которая так и не позволила себе быть красивой. Я глубоко вдохнула и сказала себе почти шёпотом:

– Ты взрослая. Ты имеешь право выбирать, даже если никто не одобрит.

Я сделала шаг и открыла дверь с тихим звоном колокольчика. Продавщица узнала меня и приветливо улыбнулась.

– Добрый вечер, синьора.

– Добрый вечер.

Я показала на платье.

– Я могу примерить?

– Конечно, – сказала она и одним движением сняла его с вешалки.

Я прошла в примерочную. Занавеска плотно закрылась, и мир снаружи исчез. Сняв своё бесформенное платье, я повесила его на крючок. Потом надела новое, и ткань мягко скользнула по коже. Я стояла и смотрела на своё отражение не мигая. В этом зеркале не было привычной женщины, которая всё время извиняется за себя. И вдруг мне стало так горько за эту девочку. За то, что никто не сказал ей: «ты можешь», никто не поддержал её хрупкие желания.

– Я возьму его, – сказала я почти шёпотом.

Когда я вышла из примерочной, продавщица не стала спрашивать, уверена ли я, и аккуратно сложила платье в бумажный пакет. Расплачиваясь картой, я старалась не смотреть на сумму. Деньги на экране мелькнули и исчезли, но внутри осталось странное, почти детское чувство, что я сделала что-то важное.

Открыв дверь квартиры, я замерла на пороге. Вечерний свет падал в комнату под таким углом, что она выглядела такой уютной. Такой… моей. Хотя совсем недавно я думала, что это просто вре́менное укрытие. Накатила странная уверенность, что я могу быть хозяйкой своей жизни, даже если всё вокруг ещё не идеально. Даже если у меня пока одна пара нормальной обуви и неясное будущее. Бережно повесив платье на вешалку, я подошла к кухонной полке и достала свой единственный красивый бокал «для особого случая». Смешно, как часто мы откладываем радость. Как будто она обязана приходить только в сопровождении каких-то грандиозных событий. Открыв бутылку вина, которую купила ещё в первую неделю, я налила немного и села у окна. За стеклом медленно угасал день. Палермо в этот час становился особенно мягким, город сам уставал от своей дневной суеты. Я подняла бокал сначала за себя. Потом за девочку, что так долго боялась хотеть. А затем за женщину, которой я постепенно становлюсь.

Глава 4

Это случилось во вторник, когда я решила, что жить нужно с достоинством, даже если в холодильнике сиротливо ютились лимон, открытая баночка маслин и забытая половинка лука. Я нарядилась в то самое платье с витрины. В нём я выглядела чем-то средним между римской богиней и женщиной, которой просто до смерти надоели чёрные легинсы. Я надела его и пошла в библиотеку, не из тяги к знаниям, если честно, а потому что там был кондиционер. В библиотеке пахло бумагой, кофе и старой мебелью. Здесь хранилась не просто литература, но и чужие, давно прожитые жизни. Забравшись в угол у окна с видом на апельсиновый дворик, я открыла книгу и сделала лицо поумнее. Рядом с книгой я положила на салфетку дольку лимона из воды, которую прихватила на входе. Он лежал на столе, как маленький жёлтый якорь, единственная моя опора в этом дне. Именно в этот момент я почувствовала чей-то взгляд. Это был не взгляд «скользнувший случайно», он был настолько пристальный, словно проверял настоящая я или опять из себя что-то строю. Я подняла глаза. Он стоял у полки с книгами по архитектуре и смотрел. Высокий, темноволосый, в сером пиджаке поверх белой рубашки, которую нормальные люди надевают только на свадьбы или на похороны, а он так нарядился в библиотеку. Его глаза были бодрящие, как чёрный кофе без сахара. И конечно же, он заговорил первым, потому что такие мужчины не ждут приглашения. Он подошёл к полке с книгами, взял толстенный том по истории сицилийского барокко, полистал его, и бросил короткий взгляд в мою сторону.

– Вы читаете Перекрестова? – спросил он, кивнув на книгу в моих руках.

Это был «Психоанализ пространства», я схватила его чисто из-за обложки.

– Да… – сказала я неуверенно. – Очень… глубокий.

– Глубокий, да, – он усмехнулся, – как тарелка минестроне у моей бабушки. Там и макароны, и картошка, и мясо, и непонятно, зачем всё сразу.

Он говорил без акцента. С этим ленивым сицилийским тембром, который будто бы шепчет: «У нас всё под контролем. Даже ты».

– Я Леонардо, – сказал он легко, почти изящно, поднимая бровь. – Но, прошу, без «да Винчи».

– Анна, – ответила я, стараясь не выдать внутреннюю панику. – Просто Анна, без Каренина.

Он усмехнулся.

– А у вас, русских, всегда литературная отсылка, как форма флирта?

– Нет, – пожала плечами я. – Иногда это просто защита от таких, как вы.

Он не растерялся.

– Тогда я приму это как комплимент. У вас есть любимое место для кофе? – спросил он, как будто мы не в библиотеке, а в старом фильме, где герои с первой сцены знают, что им суждено целоваться под дождём. Я удивлённо моргнула, на секунду забыв, где я и кто я. Ведь я сюда шла исключительно за кондиционером и самоидентификацией, а не за кофе с Леонардо в льняном пиджаке.

– Я… – начала я.

– Есть одно место с видом на море. Пахнет как настоящий Палермо: немного кофе, немного соли, и чуть-чуть дизеля.

– Романтично, – заметила я.

Он подмигнул.

– Идеальное комбо для русской души.

– Вам не кажется, что вы слишком уверенно рассуждаете о русской душе, зная меня меньше трёх минут?

– Я архитектор и много работаю с конструкциями.

Он подался ближе.

– А русская душа – одна из самых красивых.

У меня внутри будто включили сигнализацию. Не громкую, а как у холодильника, когда ты слишком долго держишь дверь открытой: «пи-и-и-и-и-и» – определись уже, ты берёшь что-то или просто замерла в нерешительности. Он казался мне одновременно очень правильным… и чуть-чуть опасным. Даже слишком правильным, как красиво сложенный чемодан, на который приятно смотреть, но если вытащить одну рубашку всё развалится. Он говорил уверенно, но вдруг запнулся, листая книгу, которую всё ещё держал в руках. Том выскользнул и глухим звуком ударился о пол. Леонардо тихо, почти смущённо выругался по-итальянски. В этот момент он перестал быть собранным «архитектором системы» и стал просто мужчиной, которому неловко.

– Ненавижу, когда падают вещи, – сказал он, поднимая книгу. – Всё должно быть под контролем.

– Иногда полезно отпустить контроль.

– Вы так думаете?

– Я стараюсь так жить.

Лео внимательнее посмотрел на меня. Между нами повисла пауза. Он кивнул, как человек, не ожидавший возражений, но принял их с интересом. Шагнув ближе, насколько это было возможно, но не навязчиво, спросил.

– Так как насчёт кофе?

Я посмотрела на дольку лимона, он уже подсох и стал матовым, потеряв свою дерзкую яркость, и всё же, кивнула.

– Ладно. Один кофе,– сказала я. – И только потому, что мне интересно, как пахнет дизель в вашем понимании.

Он улыбнулся.

– Один – это всегда начало.

Мы вышли из библиотеки, и воздух обрушился на нас как горячее полотенце из турецкой сауны, только без приятного эффекта расслабления. Я немного пожалела, что надела платье, ткань липла к коже, а Леонардо шагал так легко, как будто с утра лично договорился с погодой о хорошем самочувствии. Он шёл чуть впереди, но не настолько, чтобы это выглядело грубо. Скорее демонстративно, словно подсказывал: «Следуй. Я веду». Меня это одновременно раздражало и… привлекало. Ненавижу это чувство. Когда ты вроде бы взрослая, осознанная, учила психоанализ и гештальт, но всё равно хочешь понравиться. Чтобы тебя похвалили, одобрили, поставили галочку: «хорошо адаптируется, можно взять с собой».

Он рассказывал что-то про здание рядом, как его проектировали, про колонны и архитектора. Я слушала вполуха, потому что всё внимание ушло на ощущение кто я рядом с ним? Вроде женщина. Вроде самостоятельная. Но как только он начал говорить уверенным голосом, часть меня автоматически села на стульчик и сложила ручки. Ужас. Нежный, интеллигентный ужас. Снаружи – лёгкий флирт. Внутри – тревожная кнопка мигала красным.

Кафе оказалось и правда с видом на море. Небольшое, шумное, с цветными стульями и ощущением, что здесь все друг друга знают с рождения. Официант кивнул ему, как старому другу и сказал мне:

– Ты с Лео? Тогда тебе сразу эспрессо, sì?

Ты с Лео. Меня кольнуло, но я улыбнулась, потому что именно в такие моменты, между эспрессо и чужими фразами, рождаются первые предчувствия, что ты, возможно, не просто зашла на кофе, а зашла в чужую систему координат и очень скоро придётся выбирать жить в ней или выйти.

Мы сели у самого края. Море блестело, как витрина дорогого магазина. Леонардо рассказывал про Палермо, про здания, которые «должны стоять веками» и немного о своей жизни.

– Я люблю порядок, – сказал он, размешивая кофе. – Он успокаивает. Когда все на своих местах, мир становится предсказуемым.

– А если мир не хочет быть предсказуемым? – спросила я.

Он посмотрел на меня чуть прищурившись.

– Тогда его нужно направить.

Я отпила свой кофе. Леонардо сидел напротив меня, и я ощущала, что передо мной не просто человек, а сложная, почти недоступная конструкция. Его лицо было создано по строгим правилам красоты и меры, но глаза выдавали скрытую усталость, о которой он никогда не говорил, как будто это было слишком личное, чтобы делиться с миром. В этой усталости таилась едва заметная уязвимость, но она делала его живым человеком, который борется с внутренними штормами, даже если внешне он кажется холодным и уверенным. Осанка была прямой, но не горделивой, скорее напряжённой, каждый мускул держал его в узде. Я думала о нём с тревогой и восхищением одновременно, каждое его слово, каждый жест казались тщательно продуманными и складывались в невидимую схему, по которой он управлял пространством между нами. В этом контроле одновременно была забота и давление, и я чувствовала, что нахожусь на грани, словно стою на краю, откуда можно шагнуть и потеряться в его мире или остаться на своей стороне и сохранить себя.

Через несколько дней я пришла на встречу на двадцать минут раньше, потому что мне нужно было освоить территорию, изучить пути отступления и вообще подготовиться к обороне. Я выбрала кафе в котором уже была. Хотела, чтобы хоть что-то в этом уравнении было мне знакомо, раз уж остальное могло оказаться сюрпризом. Официантка, видимо, меня узнала и кивнула с полусонной улыбкой. Я села у окна, заказала стакан воды с лимоном и попыталась ровно дышать. Было ощущение, будто мне снова восемнадцать. Слишком напряжённая, и на всякий случай прикинувшая пути отхода, если разговор свернёт не в то русло.

Леонардо пришёл вовремя, ни на минуту позже, ни на минуту раньше. На нём был новый пиджак, снова белая рубашка и запах дорого парфюма, не навязчивый, но и не заметить его было невозможно. Именно такой аромат мог бы называться: «Вы в надёжных руках».

– Ты пришла пораньше, – заметил он, присаживаясь напротив. – Это приятно. Значит, ты из тех, кто уважает время.

– Или из тех, кто всё время боится всё испортить, – усмехнулась я, прикрывая неловкость.

Он наклонился чуть ближе и пристально посмотрел:

– Я не думаю, что ты можешь что-то испортить.

Мой желудок сжался от того, как легко я снова начала искать в чужих глазах подтверждение собственной ценности.

Он заказал себе кофе, а мне, не спросив, лимонад.

– Я подумал, что сейчас слишком жарко для кофе. Ты согласна?

– Ну… да. В принципе.

– Видишь, как просто.

В этот момент я ещё раз убедилась, что он не просто мужчина, он тот, кто знает, как всё должно быть. Тот, кто выбирает меню за тебя, потому что уверен, что так будет лучше. Я пыталась не напрягаться, ведь это забота вроде бы. Леонардо расспрашивал о работе, о том, как долго я в Палермо, шутил про моё «литературное лицо», и с лёгкой иронией заметил, что я «слишком много анализирую». Я рассмеялась, но внутри засела маленькая заноза, потому что я слышала это раньше, причём не раз. «Ты всё усложняешь». «Ты слишком чувствительная». «Ты просто устала, тебе показалось». Старые, знакомые до зубного скрежета слова. Но пока я делала вид, что всё в порядке, потому что он был обаятельный чертяка, держал пространство и смотрел на меня так, как будто знал, кто я, ещё до того, как я сама в себе разобралась. И чего уж скрывать, это притягивало.

Леонардо проводил меня до дома и остановился на углу не навязываясь. Улица была почти пустой, лишь редкие фонари бросали мягкий свет на тротуар.

– Мне было приятно.

– Мне тоже, – ответила я, не в силах точно разобрать, это правда или желание соответствовать его ожиданиям.

Леонардо встал рядом, и между нами повисла тишина, из тех, что ощущается физически. Я чувствовала тепло его тела, едва заметное, но пробирающее насквозь. Он наклонился чуть ближе, и я уловила его дыхание на своей коже. В этот момент весь мир за пределами этой улицы, вся моя тщательно выстроенная взрослая рассудительность куда-то испарились, остались только мы двое и запах его парфюма со смесью древесного сандала, свежести и чего-то откровенно мужского почти животного, от которого у меня явно отключались какие-то важные отделы мозга. Его взгляд задержался на моих губах, и внутри меня забилась смесь тревоги и сладостного ожидания. Я хотела отвести взгляд, но не смогла, он как магнит притягивал меня, каждая клетка моего тела кричала: «Сдайся». И только где-то там, на самой дальней полке сознания робко пищал голос разума. Я чувствовала, как напряглось моё тело, по спине пробежала лёгкая дрожь, а сердце начало биться быстрее, отражая внутренний огонь, который он разжёг своим присутствием. Мы стояли так, почти касаясь друг друга. Он протянул руку. Я вложила в неё свою, и на секунду почувствовала, что мне хочется, чтобы он меня удержал. Чтобы всё стало понятно. Чтобы я перестала сомневаться. Чтобы кто-то просто решил за меня, как жить. Но тут же испугалась этой мысли, потому что на этот раз я хотела остаться собой. Хотела… Но не знала как.

Через несколько дней Леонардо пригласил меня в музей архитектуры. Точнее сообщил об этом мероприятии.

– В субботу ты свободна? – спросил он.

– Вроде да, – ответила я, раздумывая, стоит ли уточнять, что суббота день стиральной машины, душевной тишины и попыток понять, зачем я вообще сюда переехала.

– Отлично. В 11:30 я заеду, надень удобную обувь.

Он сказал это так, будто знал, что я ношу, куда хожу, и когда мой мозг в рабочем состоянии. И я опять… согласилась. Потому что, если мужчина говорит с такой уверенностью, внутри сразу поднимает голову услужливый голосок: «Ну он же знает, что делает. Наверное, это и есть быть в надёжных руках».

Он действительно приехал на машине в 11:30. Уточню: чёрный «Альфа Ромео», чистый до зеркального блеска, внутри не было ничего лишнего, даже ёлочки-ароматизатора. Всё стерильно и выверено, как его речь, жесты и складки на рубашке. Путь в музей занял минут двадцать. Всё это время он рассказывал, как раньше преподавал в Риме, как скучал по Палермо, как устал от «псевдодемократии в архитектуре». Я кивала, не совсем понимая, о чём вообще речь, но звучало впечатляюще. Я пыталась ловить себя на мыслях, нравится ли он мне как человек? Или я просто… очарована внешностью?

В музее Леонардо превратился в экскурсовода из документального фильма. Говорил медленно, размеренно, явно зная, как укладываются слова в моей голове. Иногда он останавливался и смотрел на меня с выражением: «Ну ты же поняла, да? Это важно». Я слушала, восхищалась и одновременно чувствовала, что внутри где-то нарастают постыдные мысли: «А он вообще интересуется мной? Или я здесь для антуража»? В какой-то момент мы остановились у макета старого кафедрального собора. Я сказала, что мне он кажется немного пугающим, слишком монументальный, словно создан, чтобы подавлять.

– Пугающим? – удивился Леонардо. – Нет, Анна, ты просто неправильно его воспринимаешь. Это не про подавление. Это про вечность, про порядок.

Он говорил с лёгким укором, тоном учителя, у которого ты опять не сделала домашку. Я смутилась, глупо улыбнувшись, хотя внутри пронеслось: «А почему я должна воспринимать вещи правильно?». Ответа я не нашла и уставилась на миску с декоративными, глянцевыми лимонами, стоявшую на подоконнике. Они были идеальными, но фальшивыми и совершенно не пахли.

После музея он повёл меня в ресторан, не спрашивая хочу ли я этого.

– Здесь лучшие равиоли в городе. Ты ела с рикоттой и лавандой?

Я не ела. Я и не думала, что такое вообще бывает.

– Нет, но хочу попробовать.

Он кивнул с удовлетворением, видимо ответ прошёл проверку качества. Пока мы ели, он рассказывал о своём детстве. О том, как отец учил его быть точным. Что на кухне не должно быть беспорядка и чтобы иметь вес в этом мире, нужно быть последовательным.

– Мир хаотичен, Анна, – сказал он. – Мы либо структурируем его, либо он разрушает нас.

Я кивала, но внутри отчётливо хотелось встать и уйти. Потому что я не про структуру, я про хаос. Про то, что жизнь иногда петляет по совершенно кривым дорожкам, но в этом и заключается её прелесть.

Он проводил меня домой, не спрашивая, устала ли я и что чувствую. Он просто делал то, что считал «правильным», по умолчанию решив, что моё мнение тут не главный параметр. Мы снова стояли возле моего дома, не решаясь переступить последнюю, самую тонкую грань. Вечер был тёплым, излишне доверчивым, в нём как будто всё нарочно замедлилось, и даже свет фонаря, под которым мы остановились, казался мягче обычного, почти интимным. Я держала в руке ключи, металл холодил ладонь, возвращая к реальности, и всё же она не спешила. Лео стоял слишком близко, не касаясь, но так, что между нами возникло напряжение, от которого кружилась голова сильнее, чем от вина. Его взгляд был внимательным, и мне показалось, что он видит меня насквозь, включая все мои сомнительные внутренние диалоги. Я решила первой нарушить это хрупкое равновесие и чуть приподняла голову, проверяя, не отступит ли он. Лео не отступил. Наши дыхания смешались, и в этом мгновении я почувствовала, как всё внутри сжалось в предвкушении. Его рука медленно поднялась и коснулась моей щеки так бережно, что в этом жесте было больше признания, чем страсти. Его губы были тёплыми, уверенными и в то же время сдержанными, словно им управлял невидимый тормоз. Я ответила слишком искренне, и от этого внутри всё вспыхнуло. Мир сузился до губ, ладони на моей щеке и собственного учащённого пульса. В этот момент Лео отстранился. Он провёл больши́м пальцем по моей скуле, извиняясь за это отступление, и тихо сказал:

– Нет, подожди. Это слишком быстро, я не хочу так. Это не правильно.

Я ошарашенно кивнула, не особо веря своим ушам.

– Спокойной ночи, Анна, – сказал он мягко.

– Спокойной ночи, Лео.

Он ушёл, не оглядываясь, а я ещё долго стояла под фонарём, чувствуя на губах след поцелуя. И знаете, что самое странное? Я почти поверила, что это и есть забота.

Всё началось с маленького замечания.

– Ты носишь слишком яркие цвета.

Я в тот день была в оранжевом сарафане. В нём я чувствовала себя цитрусовой богиней-мандаринкой сбежавшей с новогоднего стола, начать жить свою лучшую жизнь. Но Леонардо смотрел на меня, будто я пришла на похороны хорошего вкуса.

– Я просто обожаю тёплые оттенки, – пробормотала я, по инерции улыбаясь.

Он кивнул.

– Понимаю. Но тебе бы пошло что-то более приглушённое. Глубокое, как ты сама.

И вот это «как ты сама» прозвучало почти как диагноз. Мол, не высовывайся, сиди тихо, сливайся с фоном. Сначала я подумала: «ну, бывает, мужчина с чувством вкуса, он же архитектор, они всё видят по цветовой палитре. Он же хочет, чтобы я выглядела гармонично. И вообще, я слишком чувствительно реагирую. Да»?

Потом была история с губной помадой. Я накрасила красной, как у Софи Лорен, и вышла к нему с намерением быть женщиной с характером. Он молча поцеловал меня в щёку, но потом, уже за столиком в кафе, сказал:

– Красный немного «агрессивен» для тебя.

Я не ответила и, как обычно, только улыбнулась. Улыбка – мой старый защитный механизм. Иногда мне кажется, я буду улыбаться во весь рот даже полицейскому в момент ареста.

Позже он стал «легко» комментировать меня.

– У тебя очень интересное чувство цвета. Необычное. Чуть-чуть… хаотичное, – говорил он, делая паузу, оставляя пространство для самокритики.

Я благодарила, но внутри всё чаще слышала тревожный колокольчик. Перед встречей я начала думать: «А что надеть? А как я скажу? А вдруг я слишком громко смеюсь?». Я перестала носить яркое. Отложила красную помаду. И всё это не потому, что он что-то прямо запрещал. Нет. Он просто «давал рекомендации». С добротой и уверенностью.

– Ты же хочешь быть лучше, правда?

Иногда я слышала в его фразах голос своего бывшего мужа: «Не драматизируй». «Это всё твоя чувствительность». «Ты воспринимаешь всё слишком бурно».

Я думала, что ушла от этого, что больше не буду в отношениях, где кто-то «лучше знает». Но видимо, привычка быть удобной не уходит так быстро. Она сидит в теле, жестах, в том, как ты держишь вилку и какие выбираешь слова.

В один из вечеров я плакала от странного внутреннего чувства, что теряю себя, даже не успев до конца найти. Потом вытерла слёзы, надела нейтральную кофточку цвета «взрослая зрелость», улыбнулась в зеркало и пошла на встречу.

Это был обычный вечер. Мы сидели у него на балконе, распивая французское вино с заплесневелым сыром и разговаривали. Его квартира была такой же, как он сам. Ровные линии, минимум вещей, нейтральные цвета. Никаких следов спонтанности. Даже книги стояли, как по инструкции. Я рассказывала про курс, который мечтаю в будущем запустить, про цвета, образы, терапию через рисование. Он внимательно слушал, с особым выражением лица, которое появляется у взрослых, когда ребёнок взахлёб, с горящими глазами делится идеей построить дом из картонной коробки. Улыбка и в ней капля снисходительности.

Он налил ещё вина.

– Ты очень эмоциональная, – продолжил Лео. – Это прекрасно, но иногда тебе нужно остыть. Я знаю как. Моя мать была… эмоционально нестабильной. В один день она плакала, в другой смеялась, а потом на пару дней исчезала.

– А если я не хочу остывать? – спросила я почти шёпотом.

– Тогда ты будешь страдать, – сказал он мягко, впрочем как всегда. – А я не хочу, чтобы ты страдала.

Он сказал это тоном отца, который объясняет дочке, почему нельзя есть мороженое перед сном. И меня накрыло знакомым ощущением, что я снова в прошлых отношениях. Только в этот раз всё красивее, элегантнее, но суть та же: тебе объясняют, как правильно чувствовать.

– Значит, эмоции для тебя опасны? – спросила я.

– Неконтролируемые, да, – ответил он. – Особенно женские.

– А для меня опасно, когда мои эмоции кто-то пытается отрегулировать.

Он долго смотрел на меня.

– Ты не понимаешь, – наконец сказал он. – Я хочу, чтобы тебе было легче.

– Мне становится легче, когда мне разрешают быть разной. И даже иногда неудобной! – ответила я.

После этого разговора я стала чаще замолкать. Когда он говорил, я слушала. Однажды я заплакала у него в машине. Была длинная неделя, жара, тоска, не прожитая злость, и ещё эта вечная его уверенность. Я сидела, смотрела в окно и не могла остановить слёзы.

Он молчал. Потом сказал:

– Ты стала слишком напряжённой. Надо съездить на выходные в спокойное место. Я всё организую.

Не спросил: «Почему ты плачешь»? Не обнял. Он сразу предложил решение, и в нём не было места моим чувствам. Только функция: устранить, заменить, сгладить.

Я сидела в маленьком кафе на углу, где подают самый кислый капучино в Палермо и самые лучшие пирожные с рикоттой. Заведение было шумным, солнечным и полным жизни. Именно таким, как мне нравилось до Леонардо. Сейчас всё казалось неуместным. Слишком ярким. Слишком живым. Я достала блокнот и начала рисовать, как всегда, что-то абстрактное. И вдруг услышала за соседним столиком фразу:

– …если ты рядом с ним теряешь себя это не любовь. Это договор о молчании.

Подняв голову я увидела двух женщин, лет сорока и шестидесяти. Мать и дочь или подруги. Они пили кофе и говорили громко с жестами и полной самоотдачей. И в этот момент у меня внутри щёлкнуло, как будто я услышала собственную мысль, произнесённую чужим ртом. Я встала и пошла к зеркалу в туалете кафе. На мне был бежевый пиджак, джинсы, прозрачный блеск для губ, почти нейтральное лицо и глаза без внутреннего света. Я поняла, что за последние недели ни разу не говорила с собой по-настоящему. Всё было в режиме: «Успокойся. Не преувеличивай». Я захотела назад к той, которая бредит на кухне, ревёт под фильмы и поёт в душе так фальшиво, что соседи, наверное, крестятся.

Леонардо прислал сообщение: «Сегодня у меня встреча, но я освобожусь к восьми. Заберу тебя. Надень то синее платье, в нём ты особенно красива». Долго борясь с собой, я всё же написала: «Мне нужно немного побыть одной. Без рекомендаций. Надеюсь, ты поймёшь». Я не знала, что он ответит и будет ли продолжение. Но я точно знала, что сейчас я выбрала себя. И это было чертовски трудно, и чертовски правильно.

После того сообщения прошло несколько дней. Мы встречались ещё дважды с той самой тяжестью в воздухе, которую уже нельзя было игнорировать. Первая встреча была в кафе, где я впервые почувствовала себя чужой в его мире. Он снова говорил об организации жизни, порядке и о том, как важно «не распыляться на ерунду». Я слушала и пыталась согреть внутри ту девушку, которая полюбила яркие цвета и бесшабашные мечты.

– Анна, – сказал он тихо, – если хочешь быть с кем-то, кто тебя понимает, нужно иногда ставить свои чувства на паузу. В противном случае тебя ждут бесконечные конфликты и разочарования.

Я посмотрела на него и увидела не мужчину, а маленького диктатора, свято уверенного, что знает, что лучше для всех. И вдруг осознала, что устала пытаться вписаться в этот шаблон. Мы молчали. Я подумала, что возможно, лучше бы мне просто уйти.

Следующая встреча произошла через неделю, уже в его квартире. Обычный ужин, обсуждение планов, правил и того, как мне следует «вести себя» в новой стране.

– Ты меня не понимаешь, – выдохнула я, не скрывая усталости. – Мне нужно быть собой, а не твоей копией.

Он только пожал плечами.

– Я пытаюсь помочь тебе стать лучше. Если ты этого не видишь, значит, мы идём разными дорогами.

Именно тогда, я почувствовала, что пора сказать «прощай».

После последней встречи я долго сидела в своей комнате, наблюдая, как солнце медленно садится за сицилийские крыши. Свет окрашивал стены в тёплые оттенки, но внутри было холодно и пусто. Я перебирала в голове все наши разговоры, как старые записи, которые уже потеряли смысл. Каждое его слово звучало теперь как оковы. Цепь, в которую я сама себя вольно или невольно заковала.

Ночью я не спала. Каждую секунду чувствовала, как внутри что-то ломается и зарождается хрупкое, но бескомпромиссное желание жить по своим правилам.

Утро встретило меня нежным солнцем и шумом города. Палермо в это утро просыпался медленно: запах свежей выпечки пробивался в окна, где-то дети бежали в школу, крича на итальянском, как будто это был их ритуал пробуждения. Я лежала в кровати, пытаясь почувствовать, что сейчас происходит внутри. Страх? Грусть? Облегчение? Всё смешалось в одном клубке. Мне казалось, что я иду по канату, который раскачивается под ногами. Каждый шаг – это вызов себе и миру. Но в момент, когда я закрыла глаза и глубоко вдохнула, в глубине прозвучал тихий голос: «Ты свободна».

За окном кто-то смеялся, ветер играл с занавесками, я улыбнулась сама себе и поняла, что впереди меня ждёт новая глава. И это было так волнительно, что хотелось одновременно и плакать, и смеяться.