Читать книгу: «Черное сердце»

Anna-Lou Weatherley

BLACK HEART (Detective Dan Riley #1)

This edition is published by arrangement with Darley Anderson and Associates Ltd and The Van Lear Agency

Перевод с английского Евгения Никитина

© Никитин Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Полу, навсегда х¹

Время нельзя ни объяснить, ни предугадать. Оно просто есть. Рассмотрите его миг за мигом – и вы поймете, что мы просто насекомые в янтаре².

Курт Воннегут

Глава 1

Она толкнула вращающиеся двери, и цоканье шпилек разнеслось по роскошному вестибюлю отеля. Многолюдно. Это замечательно. Ее взгляд метнулся от портье, стоявшего за блестящей дугообразной стойкой регистрации, к группкам толпившихся вокруг разодетых японских туристов, бизнесменов и богачей. За их спинами громоздился багаж – дизайнерские саквояжи и чемоданы. Она идеально спланировала момент. В «Ла Реймонд», одном из самых престижных пятизвездочных отелей Найтсбриджа³, допускался поздний выезд – разумеется, за дополнительную плату, но таких ВИП-клиентов это не волновало. Так что она оставалась практически незаметной среди всеобщей суеты.

К тому же на улице сильный дождь, что тоже на руку: в такую сырость люди всегда озабочены тем, как бы не испортить прически и дорогие костюмы. Она смахнула несколько дождевых капель с плечиков плаща с поднятым воротником от «Бёрберри»⁴ и направилась прямо к лифтам, сосредоточившись на том, чтобы не поскользнуться на мокром мраморном полу: в таких условиях лакированные туфли на шпильках – вещь коварная.

Она вошла в лифт, одарила пассажиров короткой улыбкой, прежде чем повернуться к ним спиной, пробраться на третий этаж и подняться еще на два лестничных пролета до пятого. Номер 106, пентхаус. Она позвонила и услышала за дверью движение мощного тела.

– Привет, Папа-Медведь⁵. – Она вошла в номер, швырнула сумку на огромную круглую кровать и распахнула плащ. И сразу заметила «магнум»⁶ во льду, а на одной из пышных подушек – перевязанную белой ленточкой маленькую голубую коробочку от «Тиффани»⁷ в форме утиного яйца. По 60-дюймовому телевизору с плоским экраном приглушенно шла какая-то порнушка. Она почти одновременно сбросила плащ и тонкое черное платье на бретельках на обтянутый шелком шезлонг, составлявший с другим такую же изысканную пару.

– Ну, привет, Златовласка. – Он вытаращил глаза на ее дорогое белье, которое сам же и выбрал в магазине «Ажан Провокатёр»⁸ специально для сегодняшней встречи. – Выглядишь потрясающе.

Она поправила чулок.

– Должна сказать, отличный выбор. – Она полюбовалась своим отражением в большом напольном зеркале. – Мне особенно нравится, как баска облегает талию, а эти трусики-уверты…⁹ – Она искоса взглянула на него. – Грязный, мерзкий, плохой Папа-Медведь. – Она посмотрела, как он с ухмылкой развалился на кровати. Тяжелое тело впечаталось в тонкие простыни. Мужчина был полуобнажен, живот выпирал над обтягивающими трусами. – Сними их.

Он тут же радостно подчинился.

– Шампанского? – Он потянулся за бутылкой. – У меня для тебя подарочек.

– Потом. – Она толкнула его обратно на кровать и оседлала. – М-м-м-м, Папа-Медведь, уже такой твердый. – Она закрыла глаза и тихонько застонала, опускаясь на него.

– Только для тебя, мой ангел, все только для тебя.

Она со смехом запрокинула голову и начала жестко насаживаться на него.

Он чувствовал себя как на батуте.

– Детка, детка, притормози, я хочу… я собираюсь…

Слишком поздно.

Она взглянула на его круглое лицо, с которого постепенно сходило выражение экстаза вслед за почти мгновенным оргазмом: на лбу блестели капельки нездорового пота.

– Прости, – она пожала плечами, – я просто очень сильно тебя хотела.

Он чуть не замурлыкал от удовольствия: его самооценка увеличивалась почти так же стремительно, как уменьшалась эрекция.

– Ты… ты – нечто особенное. Ты знаешь об этом, Златовласка?

Она улыбнулась: все получилось.

– Может, выпьем шампанского в ванной?

Она слезла с него и проскользнула в ванную комнату. Впечатляюще, подумала она при виде большого встроенного джакузи с золотыми кранами. Открыла горячую воду, внимательно изучила ассортимент дорогих средств для ухода за телом, поколебалась между маслом для ванн «Джо Мелоун»¹⁰ с лаймом, базиликом и мандарином и «Л’Окситан» с инжиром и в итоге остановила выбор на первом. И, что-то напевая, начала выливать сладкую ароматную жидкость в текущую воду.

– Ну же, Медведь, где шампанское? – крикнула она в сторону спальни, изучая свое отражение в зеркальном кафеле. На ней все еще оставались баска и подтяжки для чулок, и она начала их снимать, устроив дразнящее шоу перед зеркалом, пока не осталась совсем обнаженной.

– Температура что надо, – заметила она, когда он неуклюже прошлепал в ванную – голый, если не считать ведерка со льдом и «магнума» в руках.

Он разлил по бокалам охлажденное шампанское.

– М-м-м, божественно, – промурлыкала она, – шампанское в ванне – это так по-декадентски.

Она убрала повыше светлые волосы, закрепила заколкой с зажимом-бульдогом и осторожно, чтобы не намочить их, опустилась в ванну.

– Ну что, ты залезаешь, Папа-Медведь?

Мясистая туша неуклюже погрузилась рядом. Уровень воды резко поднялся.

Она откинулась назад, положила ноги на его выступающий живот как на подушку и пошевелила напедикюренными пальчиками, слегка хихикая и потягивая напиток.

– Знаю-знаю, мне надо сбросить это в спортзале. – Он неловко потрогал излишки выпирающей плоти. – Я как раз собирался, – извиняющимся тоном добавил он, доставая шоколадные трюфели «Шарбоннель и Уокер» из коробочки, прилагавшейся к «магнуму». Те самые, что она заказывала. Отправил одну конфету в рот, а другую протянул ей.

– Это не для меня, милый. – Она сморщила носик. – Нужно следить за фигурой.

– Ты что, шутишь? Ты само совершенство.

– Совершенство для тебя, Папа-Медведь.

Он рассмеялся как одурманенный, не в силах отвести от нее глаз. Кончики ее темных сосков то выступали над водой, то опять ныряли, дразня его.

Ее пальцы ног спустились ниже по его животу.

– Написал записку? – поинтересовалась она приторным голоском.

Он проглотил еще один трюфель.

– Записку? – На секунду он растерялся. – А, да-да, она у меня в кейсе.

Она похотливо улыбнулась, массируя его пальцами ног в интимных местах и соблазняя взглядом.

– Мой милый, дорогой Папа-Медведь. – Она наблюдала, как его голова начала понемногу клониться на плечи, а веки отяжелели.

– Боже, я чувствую слабость, – вдруг громко вздохнул он, – и меня слегка мутит. – Он заворочался, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, вода плескалась по бокам.

– Наверное, ты перенапрягся. Нужно немного вздремнуть, – предложила она. – Прийти в себя перед потрясающим концом.

– Концом?

Она взяла влажное фланелевое полотенце.

– Дай-ка вытру тебе лицо, ты весь в шоколадной крошке…

Она неодобрительно шикнула на него, как на ребенка. Встала на колени, прильнула к нему всем телом и прижала полотенце к его рту. На долю секунды его глаза расширились, но приступ дурноты подкосил рефлексы, и он не сумел поднять руку. Попытался что-то сказать – голос прозвучал глухо.

– Что такое, Папа-Медведь? Боюсь, я не понимаю.

Он вцепился в ее руку, по-прежнему пытаясь что-то выговорить, но получалось все медленнее, невнятнее и бессвязнее.

Она подмигнула, с улыбкой глядя ему прямо в глаза:

– Спокойной ночи, Папа-Медведь. Сладких снов.

Его голова с глухим стуком ударилась о керамическую ванну, откинувшись на плечи.

Вырубился. Ну наконец-то.

Она со вздохом забрала у него бокал с шампанским. Его рука почти комично свесилась с края ванны, и ей пришлось сдержаться, чтобы не расхохотаться. Но скоро стало не до смеха: он постепенно начал тонуть. Она рассчитывала, что этого не случится из-за его огромных габаритов, и почувствовала раздражение. Все из-за скользкого масла для ванны.

– О нет, только не это. Большой жирный долбаный Медведь.

Она выскочила из ванны, встала у него за спиной и попыталась поднять за подмышки. Это оказалось нелегко: мужчина мертвым грузом откинулся на спину и все время соскальзывал обратно в ванну. Она выругалась про себя, сдернула с вешалки одно из пушистых белых полотенец и сунула ему под спину. Это помогло удерживать его в вертикальном положении, но она понимала: нужно торопиться.

– А теперь побудь здесь, Папа-Медведь, я сейчас вернусь.

Голая и по-прежнему мокрая, она метнулась в спальню, чтобы взять необходимое; пока она рылась в большой сумке, адреналин уже зашкаливал. Затем вернулась в ванную, взяла его за руку и одним взмахом сделала глубокий разрез вдоль запястья. Из раны тут же хлынул фонтан ярко-красной артериальной крови. Она отшатнулась, но недостаточно быстро: кровавые брызги попали на лицо и грудь. Твою мать! Словно загипнотизированная, она наблюдала, как кровь вытекает из главной артерии, образуя большую лужу на блестящем белом мраморном полу. Потом быстро взяла другое запястье и повторила процедуру. Фонтан получился не таким сильным, как в первый раз, но этого и следовало ожидать: он уже истек кровью. Она отодвинулась, чтобы оценить свою работу, и наблюдала, как из него уходит жизнь. Вода в ванне из розовой стала ярко-красной, как краска.

Через несколько секунд второй прилив адреналина вывел ее из транса, она оглядела себя и недовольно фыркнула. Ну и видок! Схватила с бортика ванны фланелевое полотенце и прополоскала под краном, наблюдая за покачивающимися над водой пальцами его ног. Убедилась, что на ней не осталось следов крови, и спустила в унитаз фланель с завернутым бритвенным лезвием. Затем обогнула кровавую лужу и уже собралась выйти из ванной, но перед этим бросила прощальный взгляд на дело рук своих. И подумала, что отсюда, из дверного проема, все выглядит еще более впечатляюще, почти кинематографично. Его кровь разбрызгалась по зеркальным плиткам, медленно стекала на край ванны и обратно в воду. Поразительно, какая у него бледная кожа на фоне ярко-рубиновой крови. Вздувшийся живот торчал наружу, едва различимые гениталии плавно колыхались под водой. Голова запрокинулась под неестественным углом, как будто шея сломана; глаза широко распахнуты, в них застыло выражение отчаяния, словно их обладатель каким-то образом все понял. Конечно, он мертв. Воистину прекрасная, даже возвышенная картина. Она наклонила голову под тем же углом, как у него, чтобы подольше насладиться моментом.

Вернувшись в спальню, она хотела было заказать доставку еды в номер, но передумала. Лучше обойтись без дополнительных следов ДНК, которые придется заметать. По дороге домой купит изысканный бургер – из тех, которые ей так нравились в новой закусочной рядом с домом.

Она налила себе еще один бокал шампанского и достала из сумки одежду – черные просторные брюки, футболку «Адидас», шапку-бини, байкерские ботинки, бомбер цвета хаки. Неторопливо оделась, сложила платье и плащ вместе с туфлями на шпильках в сумку, снова нанесла макияж – «смоки айс»¹¹ и ярко-красные губы, – как ей казалось, в стиле панк. Помада под цвет воды в ванне. Затем собрала волосы на макушке, надела темный парик до плеч и поправила перед зеркалом, прежде чем натянуть сверху шапку.

«Неплохо», – похвалила она отражение, восхищенная своим полным преображением. Сделала еще глоток шампанского, нашла в модно обставленной кухонной зоне сухую тряпку, натянула резиновые перчатки и начала протирать все поверхности, используя принесенную с собой банку «Мистера Шина»¹² и напевая старую композицию «Оазиса»¹³, название которой так и не вспомнила. Этот запах напомнил ей дом матери.

Когда с тщательной уборкой было покончено, она открыла приготовленный ей подарок.

– Хм-м-м. – Она достала из коробочки серьги от «Тиффани», поднесла одну к свету и оценивающе взглянула, как украшение поблескивает между большим и указательным пальцами. – Очень мило, спасибо, Папа-Медведь. – Она вынула из ушей маленькие золотые сережки-кольца, вставила бриллиантовые, улыбнулась отражению в зеркале и откинула волосы, чтобы получше рассмотреть. Допила бокал, налила еще половину, аккуратно обернув бутылку салфеткой, и обошла пентхаус – проверить, не осталось ли следов Златовласки. Она действовала очень осторожно, стараясь не трогать лишнего: скрупулезность в таком деле важна. Нельзя для кого-то оставлять улики. Осмотрела основное помещение и заглянула в ванную. Она не пользовалась туалетом, не вытиралась полотенцем, а фланелевое полотенце и бритвенное лезвие спустила в унитаз. Однако на всякий случай тоже протерла здесь все поверхности, особенно раковину, в которой умывалась. Осмотрела пол в поисках каких-нибудь волосков, чешуек лака для ногтей, ворсинок и тому подобного и осталась довольна: ни малейших следов.

Присела на краешек ванны и еще раз посмотрела на него. Кровотечение прекратилось, пухлая левая рука безжизненно свесилась через край ванны, другая погрузилась в красную жидкость.

Кровь на запястье и на кисти уже запеклась, открытая рана потемнела до цвета баклажана. Его глаза были по-прежнему открыты, и на долю секунды она подумала, не закрыть ли их в качестве последнего жеста доброй воли и благодарности за подарок. Но здравый смысл подсказывал: не надо. И все же она была рада, что он не мучился. Его организм вырубился довольно быстро из-за мышьяка, который он проглотил вместе с шоколадными трюфелями. Ах да, шоколадки! Она взяла маленькую коробочку в форме сердца. Из шести трюфелей остались только два. Прожорливый, ненасытный Папа-Медведь. Она достала две последние конфеты, обернула туалетной бумагой, смыла в унитаз и снова опустила коробочку на пол.

Допив остатки шампанского, отнесла бокал на кухню, тщательно вымыла горячей водой с мылом, вытерла кухонным полотенцем и поставила назад в ведерко со льдом рядом с недопитой бутылкой. Какое расточительство, вздохнула она. Может, по дороге домой купить что-нибудь еще кроме изысканного бургера. И вспомнила про бумажник и начала искать. Он нашелся на прикроватном столике рядом с «ролексами». Открыла и обнаружила там почти пятьсот фунтов наличными. Взяла двести тридцать, а остальное оставила. Они так и договаривались, значит, это точно не воровство. Теперь кейс. Он сразу же открылся с приятным щелчком. В эту секунду она и вправду почувствовала к нему что-то похожее на любовь: на взлом кодового замка потребовалось бы время, но возиться не понадобилось. Заботливый Папа-Медведь. Она порылась в его бумагах и через несколько секунд нашла нужную.

Записка от руки на плотной бумаге, как она и просила. Она достала бумагу из кейса вместе с модной серебристой шариковой ручкой. Босиком прошлепала в ванную, небрежно взяла его за руку, вложила ручку ему в пальцы и сильно надавила. Затем положила записку рядом с ванной и как бы случайно уронила шариковую ручку. Взглянула на каминные часы, которые видны прямо из двери: 15:45. Она пробыла в номере всего сорок пять минут вместо часа, который отвела на выполнение задания, и была довольна, что управилась вовремя. А точно ничего не забыла? У нее засосало под ложечкой, словно подсказывая: да, забыла. Она на секунду застыла, мысленно перебирая список. Бритвенное лезвие! Черт возьми, мысленно выругала она себя, доставая из косметички новое лезвие, и вернулась в ванную. Обмакнула лезвие в запекшуюся кровь на полу и попыталась зажать между большим и указательным пальцами трупа. Однако он явно был не в силах удержать его. После третьей попытки она сдалась, осыпая его проклятьями и наблюдая, как лезвие на долю секунды задержалось в его пальцах, прежде чем упасть в лужу крови рядом с ванной. Как и задумано, решила она.

Вернувшись в комнату, стянула резиновые перчатки, закинула в сумку, в последний раз огляделась по сторонам и пробежалась по мысленному списку. Убедившись, что ничего не упустила, достала из сумки мягкую игрушку – маленького медвежонка, кинула на кровать, взяла сумку, обулась и открыла дверь рукавом куртки.

– Прощай, Папа-Медведь, – тихо произнесла она, закрывая за собой дверь и снимая с ручки табличку «Не беспокоить».

Глава 2

Самоубийства. Неприятная у нас работа. Вы, наверное, думаете, что суицид – лишь малая толика того, с чем полицейским приходится иметь дело на службе. Но самоубийства особенно сильно выбивают меня из колеи. Я сочувствую и этим людям, которые покончили с собой, и тем, кого они оставили. Поверьте, не так давно я сам находился на грани отчаяния. И все же сердце ушло в пятки, когда позвонил мой шеф Кен Вудс.

– В люкс-отеле «Ла Реймонд» в Найтсбридже обнаружен труп. Какой-то банкир в пентхаусе. Опознан как Найджел Бакстер, сорок семь лет. Похоже на самоубийство.

– Почему самоубийство?

– У него перерезаны запястья, – бесстрастно поясняет Вудс. – Горничная только что обнаружила его в ванне, полной крови.

Я вешаю трубку, вздыхаю, разворачиваюсь и еду на место.

Добираюсь до отеля, горничная встречает меня вся в слезах. Она потрясена, что вполне объяснимо. Ей платят не настолько много, чтобы иметь дело с подобным дерьмом. Мне, кстати, тоже.

– Я… я нашла его сегодня утром.

Судя по акценту, она из Восточной Европы.

– Как вас зовут?

– Ирена. – Она шмыгает носом и утирается рукавом.

– Ирена, не подскажете – на двери номера была табличка «Не беспокоить»? – Я стараюсь говорить как можно мягче: бедняжка выглядит так, будто вот-вот грохнется в обморок.

– Нет… Не было, сэр… Я проверяю, прежде чем зайти.

Я киваю и делаю пометки. Рядом с горничной стоит управляющий, преисполненный собственной важности. Хотя, возможно, я слишком тороплюсь с выводами: еще одна опасность моей работы. Управляющего зовут Мартин Спенсер – не особо подходящее имечко для такого шикарного отеля.

– Стандартный двухместный номер у нас стоит около шестисот фунтов, – говорит он мне, как будто это имеет какое-то значение.

– За ночь?

Он бросает на меня взгляд.

– Да, за ночь. А номер в пентхаусе – около трех тысяч фунтов.

Я вскидываю бровь. За такие деньги можно ожидать, что простыни мне поменяет Анджелина Джоли.

– Мистер Бакстер был вашим постоянным клиентом?

– Нет, – резко отвечает управляющий. – Насколько мне известно, нет. Но у нас много клиентов, детектив, я незнаком со всеми лично. Однако могу еще раз проверить, бывал ли он здесь раньше.

Как любезно с его стороны.

– Не знаете, мистер Бакстер заселился один?

– Да, по словам портье, и никто не регистрировался в качестве его гостя.

У горничной такой вид, будто ее вот-вот стошнит. Поэтому я быстро спрашиваю ее, в котором часу она вошла в номер сегодня утром. Она смотрит на своего начальника, словно просит разрешения заговорить.

– Думаю, около одиннадцати, – взвинченно отвечает она.

Сейчас 11:38. Видимо, в пентхаусе, где лежит труп, уже дежурят двое констеблей. Поэтому я киваю, спешу на лифте наверх и молюсь, чтобы они ничего не трогали.

Выхожу из лифта. Телефон пищит. У меня есть приятная догадка, кто это может быть, и я оказываюсь прав: это Ширли, девушка, с которой я познакомился в интернете. Мы встретились пару дней назад после недельного обмена любезностями в виртуальном пространстве. Те немногие женщины, с которыми я знакомился с тех пор, как после смерти Рэйчел начал онлайн-поиски счастья – если оно вообще достижимо, – были заинтригованы тем фактом, что я полицейский. Тем более детектив-полицейский. Наверное, кого-то это впечатлило. Хотя одну-двух явно оттолкнуло – наверняка у них появились мысли о долгих часах на службе, посменной работе и эмоциональном осадке, который может возникнуть при общении с убийцами, насильниками, педофилами и прочими отбросами.

Рэйчел никогда не возражала против моей работы. Она была той женщиной, с которой я собирался провести остаток дней. Она должна была стать матерью моего ребенка – или даже детей. А потом ее у меня отняли. Вот только что она была здесь, мы жили вместе – и все закончилось. Завершилось. Конец. Кусок дерьма, который врезался в ее мотоцикл, получил два года. Смерть по неосторожности в результате опасного вождения. А я и ее семья получили пожизненное заключение. Жизнь без Рэйчел. И без нашего десятинедельного ребенка, который рос внутри нее.

Не читаю сообщение – оно уже вылетело из головы, едва я вхожу в номер 106. Запах смерти и духов – первое, что я замечаю. У меня острое обоняние; Рэйчел уверяла, что я могу учуять воробьиное пуканье за десять шагов.

– Здравствуйте, сэр. – Двое констеблей почтительно кивают мне.

– Мы опознали тело, на прикроватной тумбочке лежал бумажник, – добавляет констебль-мужчина.

– Хорошо. – Я еще раз осматриваюсь. – Что-нибудь еще трогали?

– Нет, сэр, – отвечает констебль-женщина, – криминалисты уже на подходе.

Я киваю:

– Хорошая работа.

Номер огромный: просторное помещение студийного типа с белыми кожаными диванами и стеклянными вазами с зелеными яблоками. На полу – большой ковер с рисунком «зебра», на низком стеклянном столике – открытый кейс. А еще здесь шикарная кухонная зона с громадным холодильником в американском стиле для хранения льда и кучей других высококлассных прибамбасов. Похоже, ни к чему не прикасались. Один из констеблей показывает мне удостоверение личности Найджела Бакстера – его водительские права. И я замечаю адрес регистрации в Челси¹⁴. Жалюзи опущены; открываю их, чтобы впустить немного света и лучше рассмотреть обстановку, перед тем как натянуть пару синих латексных перчаток. На прикроватной тумбочке вижу «ролексы», а на кровати – маленького плюшевого мишку. Кровать круглая и большая – достаточно вместительная для оргии – и выглядит так, словно на ней кто-то сидел или по крайней мере лежал: подушки сдвинуты, на простынях небольшие вмятины. На полу возле кровати валяются мужские трусы «Кельвин Кляйн»¹⁵. Похоже, их сбросили в спешке, ластовицей вверх.

Я киваю констеблю, и он ведет меня в ванную комнату. Бакстер лежит в ванне, голова запрокинута набок, глаза и рот открыты. Левая рука вся в крови от запястья и ниже свисает с края огромной ванны. Рана выглядит глубокой, и я замечаю, что она сделана вдоль. Труп обнажен. На кафеле возле ванны много крови – капли, брызги, струйки. Несомненно, это от разрыва артерии, когда Бакстер – или кто-то другой – вскрыл запястья. Уже посиневшие пальцы ног зловеще торчат из красной воды.

– Здесь пахнет духами, – говорю я констеблю.

И услышав, как в номер заходят криминалисты, на минутку выхожу из ванной, чтобы дать указания.

– Когда все заснимете, упакуйте его вещи и медведя и опечатайте номер, ладно? Будет стандартное расследование. – Я колеблюсь. Я еще не сообразил, что к чему, но подсознательно чувствую неладное.

– Окей, и проверить все на отпечатки, да?

Одна из криминалистов поднимает на меня взгляд. Она в курсе, что это не стандартная процедура при самоубийстве.

Прибыли парамедики. Отправляю к ним констеблей. Сначала мне нужно во всем разобраться, оценить ситуацию. На полу рядом с лужей крови валяются записка, серебряная ручка и бритвенное лезвие – обычное мужское одностороннее. Оно почти все в крови, и я даю команду криминалистам упаковать его. В записке сказано: «Моя единственная, неповторимая, прости меня, пожалуйста» – и поцелуй вместо подписи. Там же на полу – пустая коробка в форме сердца из-под шоколадных конфет. Все это складывают в пакет.

Осматриваю ванную и замечаю, что на вешалке только одно банное полотенце. И фланелевого не хватает. Я снова ощущаю запах духов, и у меня возникает странное ощущение, будто я знаю его. Знакомый запах: интересно, не этим ли ароматом раньше пользовалась Рэйч? Она не особо увлекалась всякими девчачьими штучками и не слишком усердно ухаживала за собой, но все равно оставалась женственной даже в байкерской кожанке. И ей нравились духи. Жаль, я не так уж часто покупал их для нее.

Я рассматриваю средства для ванны и делаю пометку в блокноте спросить в отеле, не пропало ли что-нибудь. В мусорной корзине пусто.

Коронер Вик Лейтон осматривает тело. Мне нравится Вик: она эксцентричная, но дружелюбная, остроумная и очень хорошо выполняет свою работу.

– Какое предполагаемое время смерти, Вик? – интересуюсь я.

Она слегка пожимает плечами в знак приветствия. Жест, означающий – не стоит продолжать общаться в таком духе.

– Думаю, вчера днем между 14:00 и 17:50.

Я киваю:

– И что думаешь?

– Трудно сказать. Очевидно, он – или кто-то еще – был настроен решительно. Порезы вертикальные.

– Вертикальные?

– Да, вертикальные открывают большую часть вены, поэтому он истек кровью быстрее. И так сложнее остановить кровотечение, если надавить. Судя по всему, он оба раза задел артерию, но, как поется в песне, первый удар был самым глубоким¹⁶.

Я улыбаюсь. Старая добрая Вик. До сих пор способна шутить, несмотря на омерзительное зрелище.

Парамедики начинают вытаскивать тело из ванны. Бедолаги. И тут я замечаю полотенце, засунутое трупу за спину словно для поддержки. Странно. Зачем подтыкать себе за спину полотенце, если собираешься сделать в ванне харакири?

Оставляю медиков делать свою работу и возвращаюсь в основное помещение. Пройдясь по комнате, ощущаю запах полироли для мебели, словно здесь делали уборку. Замечаю ведерко со льдом и бутылку шампанского – одну из тех «магнумов», которые все гонщики «Формулы-1» опрокидывают в себя, когда побеждают. Я всегда считал это весьма вульгарной и грубой демонстрацией излишнего богатства. На мраморной кухонной столешнице стоит одинокий бокал, в котором осталась капля, а в ведерке со льдом рядом с бутылкой – второй, который, похоже, так и не пригодился.

Начинаю подводить итоги: есть обычная предсмертная записка, в которой ничего не сказано о том, почему Найджел Бакстер порезал себя в ванной; он заказал большую бутылку шампанского и съел шоколад – прощальный ужин? Плюшевый мишка на кровати и банное полотенце за спиной, запах ароматического масла и полироли, словно здесь только что навели порядок. На первый взгляд мистер Бакстер был один и решил покончить с собой самым брутальным способом. Но вскрытие может пролить больше света. И нужно подробнее расспросить горничную и персонал отеля, проверить записи с камер наблюдения. И есть еще кое-что – в первую очередь моя интуиция, которая заставляет думать, что Бакстер находился в номере не один. С годами я привык ей доверять. Как говаривала Рэйч, я профессиональный циник.

У меня звонит телефон. Это Вудс:

– Джанет Бакстер в комнате для допросов. Пришла сообщить, что ее муж Найджел Бакстер пропал без вести. Можешь вернуться прямо сейчас?

Я вздыхаю про себя и чувствую, как из легких выходит воздух.

– Да, сэр, уже еду.

Самоубийства… ненавижу их до чертиков.

Глава 3

Джанет Бакстер выглядит как и должна выглядеть женщина, только что узнавшая, что ее муж, с которым она прожила почти двадцать лет, покончил с собой. Круглое лицо распухло и покраснело от слез, она на грани шока и полноценной истерики. Я сочувствую Джанет: мне знакомо это состояние, и оно не из приятных.

– Могу предложить вам кофе или, может быть, чай?

Она качает головой.

– Есть кто-нибудь, кому можно позвонить, Джанет? Кого бы вы хотели видеть здесь, рядом?

Она снова качает головой.

– Мой Найджел ни за что бы так не сделал. – Она икает, запахивая полы пальто и пытаясь успокоиться. – У нас двое прекрасных детей, младший только пошел в школу, а Лара… Лара уже выпускница. Эти дети были его жизнью, мы были его жизнью. Он был счастлив. Нет-нет, я этого не вынесу, мой Найдж никогда бы не покончил с собой!

Сейчас я стараюсь говорить как можно меньше и просто позволяю Джанет выговориться или кричать; позволяю выплеснуть часть тоски, разочарования и боли, которые бушуют у нее внутри как торнадо. Сейчас она находится в состоянии отрицания, на ранней стадии неверия: слышит слова, но их смысл пока не доходит. Я сам проходил через это, и это чертовски больно. Но, что еще хуже, настоящие мучения впереди.

– Когда вы в последний раз видели мужа, Джанет?

– Вчера утром, перед тем как он ушел на работу. Он поцеловал меня на прощание.

– Вы не заметили ничего необычного, тревожного?

– Нет. Ничего подобного, совершенно ничего. Найджел был в хорошем настроении, все как обычно. Но когда он вечером не пришел домой, я, естественно, запаниковала. Найджел часто ездит в командировки, в основном в Японию и США, но они планируются заранее. И он всегда, всегда ставит меня в известность, – бормочет она. – Мы вместе уже больше двадцати лет, – в ее голосе неприкрытая боль, – и Найдж никогда, ни разу не отсутствовал дома, не предупредив меня.

Я понимающе киваю, пока она сквозь всхлипы продолжает рассказывать, что на следующей неделе они собирались отпраздновать свою двадцатую годовщину и устроить большую семейную вечеринку дома в Челси.

– А вместо этого я буду заниматься его похоронами. – Тут она не выдерживает.

Женщина-констебль Джилл Мюррей, которая по возрасту годится Джанет в дочери, пытается утешить ее, но все зря – и мы все трое это понимаем. Джанет кажется милой, ничем не примечательной – обычная женщина средних лет, домохозяйка и мать, преданная мужу и детям, которая в последнюю очередь думает о себе. Я сочувствую этой женщине, потому что мы с ней знаем, хотя, конечно, не произносим вслух: после сегодняшнего дня ее жизнь уже никогда не будет прежней и изменится бесповоротно. Она точно не желала такого.

Я осторожно задаю ей вопросы, хотя мне совсем не хочется этого делать.

– Джанет, вы можете объяснить, зачем Найджел снял пентхаус в отеле «Ла Реймонд»? Он говорил вам, что будет там? У него были какие-то признаки депрессии – например, отсутствие аппетита, необычное поведение, снижение либидо? На него давили на работе? У него были финансовые или семейные проблемы или со здоровьем? Он не терял недавно близкого человека?

И на каждый вопрос получаю в ответ решительное «нет».

– Мой Найдж любил вкусно поесть, любил свою работу, даже если время от времени она его напрягала, – а кого не напрягает?

Вот почему она мне нравится. Даже сейчас она думает о других. Но теперь я должен задать вопрос, который на самом деле не хочется задавать и который всегда повергает жен в еще более темную бездну.

– Джанет, у Найджела мог быть роман на стороне?

Она снова разражается горькими слезами, комкается, как бумага, у меня на глазах, съеживается.

Неприятная у нас работа.

– Нет! Нет, едва ли. – Ее лицо багровеет. – Мы были счастливы в браке, детектив, во всех смыслах, хотя медовый месяц давно прошел.

Я киваю, выдавив из себя слабую улыбку.

– Мы хорошо ладили, редко ссорились. Мы были счастливы.

Я рассказываю о записке, Джанет плачет еще сильнее. О шампанском, плюшевом медвежонке, запахе духов и полотенце не рассказываю. Об этом ей знать не нужно.

– Не знаю, что сказать детям, – говорит она скорее себе, чем мне. И я снова киваю и рассказываю Джанет о сотрудниках полиции по связям с семьями пострадавших и прошу Джилл сделать все необходимое. Хотя единственное, что действительно необходимо Джанет Бакстер, – чтобы Найджел Бакстер не покончил с собой.

– Я хочу, чтобы криминалисты проверили его компьютер, записи телефонных разговоров, тщательно изучили его расписание, – говорю я команде, вернувшейся в комнату для совещаний. – Хочу покопаться в жизни Бакстера, выяснить его передвижения, найти, что или кого он скрывал. Нужно дождаться результатов коронерского расследования, а пока я хочу получить записи с камер отеля и допросить персонал.

Команда кивает и перешептывается, готовясь к работе. По самоубийцам обычно выносят открытый вердикт¹⁷, но в случае с Найджелом Бакстером что-то (помимо твердой уверенности его жены) подсказывает мне: все не так, как кажется.

И я считаю, что я прав.

Глава 4

Она поднялась по общей лестнице в свою квартиру на четвертом этаже, вся нагруженная покупками: результат дневного шопинга в Вест-Энде. Тратить деньги было приятно – она их заработала. На адреналине она взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Ее распирала энергия, дизайнерские фирменные пакеты в руках задевали стены и давали ощущение власти.

Сегодня она потратила больше трех с половиной тысяч за столько же часов в магазинах «Гуччи», «Виктория Сикрет»¹⁸, «Селфридж», «Олл Сэйнтс»¹⁹. Но настоящее ощущение всемогущества возникло из-за того, что произошло в «Ла Реймонд» в 106-м пентхаусе. Поразительно, как легко оказалось лишить жизни другого человека и какое истинное удовольствие она получила. Удивительно, почему она не сделала этого раньше. К тому же все сошло с рук – чем не повод отпраздновать? Она знала, что критически важны первые сорок восемь часов, но они не доставили причин для беспокойства. По крайней мере, для нее. Значит, она тщательно замела следы. Она чувствовала себя немного глупо из-за того, что в какой-то момент засомневалась в себе. Она постаралась, чтобы на первый взгляд все выглядело как брутальное самоубийство, хотя понимала: следствие выявит истинный мотив.

Подсознательно она хотела, чтобы так и вышло. Чтобы эти ублюдки действительно начали задавать вопросы. Она постаралась замести следы ДНК, однако мысль о том, что полиция в конце концов поймет, что Папу-Медведя убили, приятно будоражила.

Она представила, как кто-то – возможно, горничная – вошел в номер 106 и застал эту ужасную картину. Стать свидетелем подобного – травма для человека. Но ей только в радость осознавать, что она таким образом повлияла на жизнь кого-то совершенно незнакомого. А вот у жены Папы-Медведя сейчас по-настоящему серьезные проблемы. Она на это и рассчитывала.

Почти сразу, как только они стали общаться в интернете, он признался, что женат и у него двое детей; наверняка он называл их имена и возраст, но она лишь притворялась заинтересованной и не могла вспомнить. Но теперь жалела, что не запомнила: это позволило бы представить их горе гораздо нагляднее. Умом она понимала, что должна испытывать угрызения совести, жалость или вину перед его семьей. Потому что именно это и должны чувствовать люди. Но ее подсознание было пустым, как темная бездна. Ей недоступны такие эмоции, она могла только представлять, как выглядит и что чувствует его семья. Эмоции ей заменяла визуализация. Она представила его жену, с трагическим выражением лица сгорбившуюся и плачущую у могилы и молча винившую себя. Его детей, которые поддерживали мать, вместе с ней горюя о своем жирном, никчемном отце-изменщике. И поймала себя на том, что такие мысли вызывают улыбку. В первый раз после умерщвления она подумала о его семье. Умерщвление. Ей нравилось это слово, оно почему-то подходило больше, чем «убийство». Папа-Медведь был принесен в жертву, и его гибель вызвала у нее такую эйфорию, какой она никогда раньше не испытывала при всем своем богатом опыте девиантного, извращенного поведения. Эйфория укрепляла ее психику, заполняла пустоту внутри, и она почти чувствовала себя человеком – живым, настоящим.

Она задумывалась, чувствуют ли подобное остальные люди в повседневной жизни. Ее болезненная зависть к «обычной» жизни других, к их способности самим устраивать свое счастье была частью расстройства, которое заставляло ее добиваться и приманивать людей. А потом обесценивать и отшвыривать, но сначала высосать жизненные силы и добрые, радостные человеческие чувства и эмоции, оставив лишь сломанную пустую оболочку.

Однако к идее физического устранения она пришла не сразу. Это была мрачная, коварная, поэтапная фантазия, которая в извращенном сознании постепенно обрастала реальными, логичными чертами. Сказка, которую нужно рассказать, – сказку, к которой она должна придумать финал и освободиться.

Мысли о семье Папы-Медведя тут же улетучились, когда от голода свело живот. От шопинга разыгрался аппетит. Может, сегодня вечером она закажет доставку, прежде чем снова выйдет в Сеть. Она не хотела терять время, особенно сейчас, когда все удалось. Хотя и подозревала, что заполучить Маму-Медведя куда сложнее, чем поймать Папу-Медведя.

Погруженная в свои мысли, она не сразу заметила на верхней лестничной клетке женщину из квартиры напротив. У соседки было покрасневшее лицо и взволнованный вид; у ног громоздилась груда пакетов с продуктами. Женщина увидела, как она поднимается по лестнице, и почти виновато улыбнулась.

– Привет, – ответила она на улыбку соседки. Она была в хорошем, нет, просто великолепном настроении и хотела с кем-нибудь его разделить.

– Все в порядке? Вы какая-то напряженная.

Она не узнала эту женщину. Наверное, новенькая.

Соседка тяжело вздохнула.

– Я просто вышла и захлопнула дверь. – Она покачала головой, словно не веря в собственную глупость. – Что за идиотка. Не знаю, чем я думала, – смущенно отругала она себя.

– Вот же черт, правда? – Она улыбнулась, пытаясь изобразить сочувствие. – У вас нет запасных ключей?

Соседка развела руками и подняла глаза к потолку:

– Ну, это сразу приходит в голову, но нет. Запасные там. – Она кивнула на запертую дверь.

– Упс, бедняжка.

– Хотите сказать, что я в заднице? Честно говоря, у меня вся неделя такая. – Она тряхнула головой, и непослушные рыжие кудри сердито качнулись, словно тоже злились на хозяйку. – Придется вызвать слесаря, а это большие расходы.

Она кивнула:

– Да, эти парни стоят недешево. А вы не можете позвонить владельцу квартиры? У него ведь есть ключи, не так ли? – Она помогала – давала советы.

Иногда забавно притворяться человеком.

– Это моя квартира, – снова виноватым тоном сказала рыжеволосая.

Она поняла, что соседка относится к тому типу людей, которым можно наступить на ногу и в итоге именно они будут извиняться перед тобой за то, что у них есть нога. Такие милые. Это уже интересно.

– А, вы ее купили. Повезло. Жаль, я не могу себе такого позволить. Аренда в этом доме – просто грабеж.

– Это из-за моего развода: он сохранил дом, но не меня. Но это нормально, – быстро добавила она, явно опасаясь сболтнуть лишнее.

Она уже мысленно оценивала эту женщину и прокручивала варианты.

– Послушайте, почему бы вам не занести покупки ко мне и не подождать слесаря?

Плечи женщины заметно расслабились.

– Правда? О, это так любезно с вашей стороны. – Соседка склонила голову набок, напомнив Папу-Медведя: его голова в ванне наклонилась точно так же, словно пыталась оторваться от шеи. – Только если я вас точно не отвлекаю, да? Сегодня суббота, наверняка у вас свои планы.

Она улыбнулась:

– Да, я планирую разобрать вот это, – она гордо подняла свои покупки, – заказать еду навынос и посмотреть какое-нибудь дерьмо по телику, так что никаких проблем.

Женщина уже собирала свои пакеты.

– Я так вам благодарна, спасибо.

– Дэнни-Джо, – представилась она. Какое-то время она побудет Дэнни-Джо.

– Я Карен, но друзья зовут меня Киззи.

– Приятно познакомиться, Киззи, – Дэнни-Джо потянулась за ключами, – заходите.

Глава 5

Киззи повесила трубку.

– Они приедут в течение часа, – сказала она с тем же извиняющимся выражением лица, нервно покусывая нижнюю губу выступающими передними зубами.

– Не беспокойся, – заверила Дэнни-Джо. – На самом деле, как я уже сказала, у меня не так много сегодня дел. Кроме того, приятно познакомиться с дружелюбной соседкой. Знаешь, я живу здесь уже два года, и никто ни разу со мной даже не поздоровался!

Киззи выглядела искренне удивленной:

– Правда? Но ты сама такая милая и дружелюбная.

Она изобразила скромность, слегка потупившись.

– Очень мило с твоей стороны, но я провожу здесь не так уж много времени – вечно на работе. Работа, работа, работа, – пропела она слова из песни Рианны.

Киззи сочувственно кивнула:

– И чем же ты занимаешься, Дэнни-Джо, если работаешь, работаешь, работаешь?

Придется придумывать на ходу. Она захихикала, выиграв тем самым несколько секунд:

– Я работаю в отеле недалеко от Мейфэра²⁰, но это совсем неинтересно. И учусь на актрису. Хожу в театральную школу.

Да, звучит неплохо: актриса. По крайней мере, это выставляет ее интересной персоной. Она заметила, как взгляд Киззи скользнул по груде дизайнерских пакетов, сваленных в кресле, и догадалась, о чем могла подумать гостья.

– Мой отец недавно умер, он тоже был актером. Снялся в нескольких фильмах, кое-чего добился. Так что теперь, когда его не стало, на жизнь хватает.

Первая и последняя части объяснения, кстати, были правдой. Ее ублюдок-отец умер недавно. Как только она узнала через адвоката, что ей завещано все его имущество, то отпраздновала кончину бутылкой «Дом Периньон» и пиццей «Доминос». Он не был актером, хотя при необходимости вполне сносно изображал любящего заботливого отца. Она забрала все наследство этого монстра до последнего пенни, сразу продала семейный дом в Сербитоне и купила квартиру в Мейфэре. В том старом доме не сохранилось ничего, кроме ужасных воспоминаний – болезненных, извращенных, мрачных, – и она была счастлива избавиться от них. Там умерла ее мать. И если бы ее не увезли оттуда, то и она бы наверняка умерла.

– Мне жаль, – печально произнесла Киззи, – я понимаю, каково это – потерять любимого человека. Моя сестра умерла несколько лет назад. Рак молочной железы, ей было всего тридцать четыре.

Дэнни-Джо покачала головой:

– Как печально. Старшая или младшая сестра?

– На шесть лет младше меня. Помню, как она родилась. – Киззи явно расстроилась. – Когда ее не стало, это заставило меня полностью пересмотреть свою жизнь.

– Так бывает, – ответила она, пытаясь угадать. Ей около сорока. Возраст подходит. – Отсюда и развод?

Киззи опустила взгляд на свои колени и отхлебнула горячего травяного чая.

– Прости, не хотела совать нос не в свое дело.

– Нет-нет, совсем нет, действительно, так и есть. Это были, – она неловко заерзала на мягком диване, – довольно токсичные отношения. Мне потребовалось целых семнадцать лет, чтобы наконец набраться смелости и самоуважения и уйти. После смерти Меган что-то во мне просто сказало: «Хватит». Этот человек отнял у меня лучшие годы жизни.

Жертва жестокого обращения. Понятно. Киззи явно приучили чувствовать себя невидимкой. Годы, когда ее собственные потребности игнорировались, превратили ее личность в раболепную оболочку, извиняющуюся только за то, что жива. Она пуглива, движения резкие, нервные. Киззи потянулась за печеньем на кофейном столике, почти как ребенок, который уже съел слишком много и ждет, что его отшвырнут прочь.

– У вас были общие дети? – Дэнни-Джо понимала, что задает личные вопросы, но решила, что имеет право, раз уж Киззи сидит на диване в ее квартире, пьет травяной чай и ест «хобнобс»²¹.

– Детей нет, – тихо ответила гостья. – Я хотела, но теперь рада, что у нас их не было.

– Что ж, никогда не поздно, – беззаботно произнесла она, почувствовав, что собеседница начинает впадать в легкую меланхолию.

Киззи рассмеялась, но как-то неубедительно:

– О, я уже слишком стара для этого, и к тому же сначала нужно найти мужчину!

Дэнни-Джо усмехнулась:

– Ну, позволь заметить, этих засранцев вокруг полно.

Киззи слегка покраснела – то ли из-за грубого словца, то ли при мысли заполучить потенциальный член.

Она и представляла, что гостью увлечет эта тема.

– Может, для такой привлекательной молодой женщины, как ты, – ответила Киззи. – Но для меня?

– Не принижай себя. – На мгновение ей почти захотелось понравиться гостье. – Ты совсем не выглядишь старой.

Это была ложь: Киззи выглядела на свои сорок с лишним, если не больше. Хотя сносный макияж может поправить дело. А вот зубы – проблема: у Киззи неправильный прикус и один из передних зубов слегка перекрывал другой. Зрелище довольно неприятное. Она вдруг представила, как хватает Киззи за рыжие волосы на затылке и впечатывает лицом в стеклянный кофейный столик, вдребезги разбивая неправильные зубы.

– Тебе стоит выйти в интернет – там охотятся много разведенных мужчин. И много женатых тоже.

– Ох, не-е-ет. – Киззи покачала головой. – У меня смелости не хватит. Все эти отказы. – Она неловко улыбнулась.

– Ну, никогда не знаешь наверняка, даже этот слесарь может оказаться «тем самым».

– Я восхищаюсь твоим позитивом, – ответила гостья.

Позитив. Такое ей сказали впервые. Ей правда начала нравиться компания странной соседки. Киззи отчетливо видела превосходство Дэнни-Джо во всем: она красивее, талантливее, остроумнее, моложе, увереннее в себе. Она наслаждалась своим отражением в зеркале.

Бедняжка Киззи буквально излучала низкую самооценку. А из-за почти ребяческих жестов можно заподозрить у нее или умственную отсталость, или биполярку, или пограничное состояние. Не то чтобы это важно, но тем лучше. Легче замести следы. Внезапно она вспомнила о крошечном пузырьке с мышьяком, спрятанном в кухонном шкафу среди приправ. Но нет, она ведь не может?

Она не продумала все как следует, у нее не было времени, чтобы тщательно спланировать, и между ними не завязалось прочных отношений – по крайней мере, пока. Но все складывалось само собой, и она решила, что это знак. Положительный знак.

– Послушай, – Дэнни-Джо откинулась на подлокотник дивана и встретилась взглядом с водянисто-зелеными глазами Киззи, обрамленными морщинками, – когда слесарь закончит и все будет в порядке, постучись ко мне, если захочешь. У меня свободный вечер, я собираюсь заказать доставку – что-нибудь китайское – и открыть бутылочку просекко. Не хочешь присоединиться? Можем вместе посмотреть «Х-фактор»²². Я без ума от Саймона Коуэлла²³, только никому не говори. – Она заговорщицки хихикнула, и Киззи присоединилась к ней, прикрыв рот рукой, словно это самое скандальное признание, которое она когда-нибудь слышала. Хотя, может, так и есть.

– Правда? – переспросила гостья, явно озадаченная неожиданным приглашением. – Знаешь, это так мило с твоей стороны, но я не могу навязываться в субботний вечер.

– Что за глупости, – Дэнни-Джо слегка похлопала собеседницу по плечу, – буду рада, если присоединишься. Это лучше, чем сидеть здесь в одиночестве.

Киззи заметно воодушевилась:

– Что ж, если ты уверена, то здо́рово. Я люблю просекко и готова убить за свиные шарики в кисло-сладком соусе. – И сама хихикнула над своими словами.

– Значит, свиные шарики.

Глава 6

Еду по шоссе М25 около 75 миль в час и слушаю «Касабиан»²⁴. По-моему, это смесь «Оазиса» и «Мьюз»²⁵, все эти драйвовые гитарные риффы и цепляющие припевы с большим апломбом, хотя сами они из Лестера – в общем-то, не самое рок-н-ролльное местечко. Я считаю их чертовыми выскочками – это сразу заметно, но, справедливости ради, у них есть пара годных песен. Подумываю написать ответ «Страстной Ширли» – так я ее прозвал про себя – и согласиться на второе свидание, но это было бы нечестно: она меня не зацепила. Хотя, думаю, она бы со мной переспала, эта Страстная Ширли. Наверняка переспала бы, и не потому, что я такой самонадеянный. Просто понимаю, что все к этому идет, но на самом деле я не из таких парней. И никогда не был из тех, кто трахает и забывает, – только ради удовольствия. И я уже слишком стар для отношений на одну ночь.

У Рэйч никогда не было отношений на одну ночь – она сама сказала, и я ей поверил.

– Они все возвращались за добавкой, – рассмеялась она и запрокинула голову – она всегда это делала, когда смеялась.

Она так заразительно смеялась, что тоже нельзя было удержаться. Часто смех сам по себе превращался в шутку. Да поможет мне бог, я скучаю по этой женщине.

Даже сквозь рев стереосистемы мысли возвращаются к Джанет Бакстер. Лучше бы о ней не думать. Прибавляю громкость «Касабиан», но это не помогает, и я сдаюсь.

«Мой Найджел никогда бы не покончил с собой». Я вижу, как она яростно качает головой, в слезящихся покрасневших глазах – боль и убежденность. Она произносит это как абсолютный непреложный факт. Цинизм в моей работе – обычное дело. Можно сделать вывод: «Ты думаешь, что знаешь кого-то». Полицейская служба научила меня: эй, ты можешь думать, что знаешь кого-то, но однажды просыпаешься и обнаруживаешь себя в браке с серийным убийцей. И такое дерьмо происходит на самом деле. Интересно, что в подобных случаях часто подозревают жен. «Она ведь должна была знать, правда? Наверняка подозревала, что ее муж насильник / педофил / трансвестит / кто угодно, они женаты уже двадцать пять лет!» Это несправедливо: я считаю, что в некоторых случаях жена в самом деле не знает человека, за которым замужем. Нужно помнить, с кем имеешь дело: психопаты – несомненные мастера маскировки, способные так менять обличье, что по сравнению с ними хамелеон покажется дилетантом. Они невероятно искусны в умении пускать пыль в глаза; их способность манипулировать и обманывать делает их очень убедительными, непревзойденными лжецами высшей категории, а изворотливость выходит за пределы человеческого понимания. У них нет совести и сочувствия. Отсутствие сострадания – в этом суть их расстройства. Сострадание не позволяет большинству из нас убивать, грабить и насиловать друг друга. Совесть и способность сопереживать другим не позволяют нам убить ребенка, расчленить тело и пригласить его мать на чай с печеньем. Но такое случается. Я сам видел.

Помимо прочего, меня беспокоит плюшевый медвежонок. Мартин Дилейни, мой помощник в этом деле, провел небольшое расследование и доложил, что это один из «Медведей Штайфф»²⁶ – довольно дорогой, похоже коллекционный. Когда мы его забрали, на нем все еще оставался ярлычок с изображением медвежьего ушка. Никаких доказательств, что Найджел Бакстер купил его сам: ни в его документах, ни в бумажнике не было чека. Я попросил Дилейни проверить магазины, где продаются мишки, и оказалось, что эти маленькие ублюдки повсюду – в основном в торговых центрах и универмагах. Такого даже сделают на заказ, и дети устроят ему день рождения прямо в магазине: смогут сами набить мишку, выбрать ему одежду, упаковать в коробку со свидетельством о рождении и забрать домой. Похоже, они без ума от этого. Интересно, понравились бы мишки нашему с Рэйч ребенку. Мы бы узнали об этом, если бы ему или ей дали шанс выжить. В любом случае я попросил Дилейни копать дальше и разузнать, помнит ли кто-нибудь, откуда именно этот медведь. На нем костюм. Медведь-бизнесмен. Вылитый Алан Шугар²⁷, только пушистый.

Меня беспокоит еще одна вещь (помимо «Касабиан», которые уже начали слегка бесить) – духи́. Горничная из «Ла Реймонд» дала мне список бесплатных туалетных принадлежностей для каждого номера. В списке для пентхауса сплошь «Спейс НК»²⁸. Премиум-класс. Рэйчел любила свои ароматы – а какая женщина не любит? Мне нравилось покупать ей духи и свечи – она любила ароматические свечи. Черт возьми, может, мы все-таки были парочкой банальностей?.. Итак, список. Продукция «Л’Oкситан» на месте – ставим галочку. Шампунь и кондиционер для волос «Тиги»²⁹ – не использовались – галочка. Масло для тела «Коушед»³⁰ – целехонько – галочка. Шапочка для душа, пемза и скребок для тела – все на месте. Галочка, галочка, галочка. А вот масло для ванны с лаймом, базиликом и мандарином «Джо Мелоун» исчезло. Где же оно? В мусорной корзине флакона нет. Там вообще не было никакого мусора, кроме пробки от шампанского и конфетной коробки. Итак, флакон из-под масла «Джо Мелоун» пропал. Испарился. Но масло использовали. Его добавили в воду в ванне, в эту чертовую воду в ванне. Я чувствовал его запах. И что-то подсказывает: это сделал не Найджел Бакстер. Зачем такому, как Найджел Бакстер, добавлять в воду несколько капель приторно пахнущего масла просто ради удовольствия? Я не утверждаю, что это невозможно. Кто знает, что творится в голове у человека, собирающегося покончить с собой с помощью бритвенного лезвия? Но я уверен: ему было не до приятных ароматов. Джанет Бакстер сообщила, что муж никогда не пользовался «одеколоном» – старомодное словечко из лексикона старомодных леди.

– Не помню, чтобы он пользовался одеколоном или от него когда-нибудь пахло, – печально сказала она, словно давно отказалась от попыток оживить отношения между ними.

Итак, мне не дают покоя медведь и масло для ванны. И полотенце, подоткнутое за спину. Если подумать, то и «предсмертная» записка – не слишком подходящее объяснение для человека, который, казалось бы, до этого находился в здравом уме и твердой памяти. По моему опыту (который, к сожалению, богаче, чем у большинства), самоубийство – симптом глубокой депрессии. У жертв обычно в прошлом есть случаи членовредительства или какая-то зависимость; попытка суицида может быть второй или даже третьей; и почти всегда есть событие, которое подталкивает к этому, – потеря работы, финансовые проблемы, разоблаченная измена, потеря любимого человека, злоупотребление наркотиками или алкоголем и прочие мерзости.

Очень редко бывает, чтобы человек с таким прошлым, как у Найджела, просто проснулся в один прекрасный день, сказал «довольно» и вскрыл вены в ванне.

Киберотдел проверяет компьютер и телефон Бакстера, и я с нетерпением жду результатов. Я не любитель заключать пари, хотя как-то выиграл сотню фунтов на «Гранд Нэшнл»³¹. Но сейчас бы поставил кругленькую сумму на то, что коллеги найдут что-то разоблачающее. Может, двойная жизнь? На худой конец, любовница. Я бы поставил на это нашу квартиру. «Наша». Я продолжаю думать так, как будто она до сих пор здесь. Хотя Рэйч действительно жива – в моих мыслях.

Когда ты, наконец, меня отпустишь? Ты когда-нибудь это сделаешь?

Каждый раз, когда появлялось нераскрытое дело (обычно в нем фигурировал мужчина) и мне ничего не приходило в голову или я сомневался, Рэйч заявляла: «Здесь замешана женщина!» Не поймите меня неправильно: Рэйчел была феминисткой. Ей нравилось принадлежать к своему полу, она ценила тот факт, что чувствует, любит и существует именно как женщина. Но она также была реалисткой. Рэйч нельзя было одурачить. Она хорошо разбиралась, что к чему, как люди чувствуют и почему так действуют. Она понимала и человечество, и жизнь в целом, и отдельных людей – они ее завораживали. Помню одно свое дело: парень, мойщик окон, разбился насмерть, упав со стремянки. Это произошло в маленьком непримечательном городке недалеко от Лондона. Когда мы приехали туда, все выглядело как несчастный случай – ну, знаете, специфика работы мойщика окон, лестницы и все такое. Никаких причин подозревать кого-то в преступлении. Но потом любопытная соседка заметила, что парень мыл окна в этом доме каждую неделю. И когда я рассказал Рэйч, она ответила: «Он трахался с женой хозяина дома, это совершенно ясно» – и оказалась права. Муж вышеупомянутой жены, как и следовало ожидать, разозлился и решил по-дружески подтолкнуть парня. К сожалению, все закончилось смертью, хотя тот мойщик сам испытывал судьбу. В любом случае Рэйч была не из тех женщин, которые считают, что во всем виноваты мужчины. Я любил ее за это. Помимо всего прочего.

Я думаю о Найджеле Бакстере – бедняге, мученике Найджеле Бакстере, и о медведе, и о запахе воды в ванне. И слышу в голове мягкий, с хрипотцой голос Рэйч: «Помяни мои слова, Дэнни, здесь замешана женщина».

Глава 7

Когда я добираюсь до своей квартиры – нашей квартиры, – уже стемнело. Я эмоционально опустошен, из-за сегодняшних событий меня мучают навязчивые подозрения. К тому же я чертовски голоден. Направляюсь прямо на кухню и, не снимая куртку, распахиваю холодильник. Пока я рассматриваю его содержимое, точнее отсутствие содержимого, то слышу по телевизору голос гнусавого парня-американца – у него еще своя линейка дорогих соусов для пасты. Черт, как его зовут? Его коронная фраза «Кто живет в таком доме?». Беру готовое джалфрези³² из «отборной» курицы, подцепляю вилкой и сую в микроволновку. Рэйч бы не одобрила мой рацион, все-таки она была шеф-поваром. Черт, да как же зовут того американца?

В вечер ее гибели ко мне пришли двое полицейских, Боб Дженкинс и Дэйв Смарт – теперь мне никогда не забыть их имен. Я не знал их лично, но теперь знаю. Такое сближает. Боб оказался похожим на медведя здоровяком-валлийцем с бородой и мягким выговором, а Дэйв, в соответствии с фамилией³³, в приличном костюме и с прилизанными волосами. Мне было жаль их: ничего приятного сообщать кому-то о смерти любимого человека. Как ни взгляни, хорошего выхода из ситуации нет. И уж поверьте мне – никто, даже самые суровые полицейские, не могут сказать, что ничего не чувствуют, вытянув эту короткую соломинку. Так что я догадался о чем-то подобном, когда они появились на пороге, а у Боба в руках был шлем от ее «Триумфа»³⁴ и запечатанный пакет с вещами. Вещами Рэйч. Помню, я просто смотрел на них и чувствовал жалость. Это было мое главное чувство в тот момент – жалость. К ним. За то, что им выпала дерьмовая задача сообщить мне: женщина, которую я любил и обожал, мертва.

Я включаю компьютер, захожу на грустный сайт знакомств для одиночек, где зарегистрировался в минуту безумного отчаяния, и думаю выпить пива. Вместо этого достаю из шкафчика последний чистый стакан и наливаю щедрую порцию «Джека»³⁵. Это любимый напиток Рэйчел, поэтому я до сих пор держу дома бутылку в память о ней. Когда у нас появлялся «Джек Дэниелс», она могла перепить меня, но это случалось не так уж часто. Мы не были большими любителями выпить. Однако в случае с «Джеком Дэниелсом» Рэйч демонстрировала впечатляющую выносливость, хотя была вдвое меньше меня.

Я молча чокаюсь с ней, делаю глоток и проверяю сообщения. Пять новых. Многообещающе.

Линда, сорок восемь лет; милое личико, но слишком стара – прости, Линда. А вот Элейн, сорок четыре, смешной носик, широкая улыбка, но снова слишком стара – во всяком случае, для детей. Сара, тридцать шесть, возраст вроде подходящий и… А, погодите-ка, мне понравилась Флоренс. Блондинка тридцати двух лет из Северного Лондона. Местная, что удобно. Однако качество снимка плохое, темное и зернистое, и я не могу толком разглядеть лицо. Печально. В эпоху селфи могла бы сделать хоть что-то похожее на приличный снимок. Как бы то ни было, я прочел ее объявление. Остроумно, сердечно, не слишком длинно. Ей нравятся лондонские парки, и она любит еду на свежем воздухе; смотрит документальные фильмы и терпеть не может мыльные оперы; одно из любимых занятий – ходьба босиком на пляже; лучшее, что вы можете надеть на себя, – это улыбка (если не считать лабутены!). Что-то в ней привлекает меня. Для меня это парадокс – ходить босиком по пляжу и носить туфли на высоком каблуке. Это напоминает Рэйч.

Я все равно «подмигиваю» Флоренс. Терять нечего.

Звонит телефон. Проглатываю остатки виски и отвечаю на звонок.

Это Крис Бейлис, особенно упертый детектив-сержант, который не боится запачкать руки.

– Бейлис, что-то случилось?

– Здравствуйте, шеф. Похоже, так и есть. Звонила Вик. Хочет, чтобы вы приехали. Говорит, нашла «кое-что интересное».

Бейлис говорит быстро, взволнованно, взахлеб, словно его рот не поспевает за его мозгом. И мне это в нем нравится.

– Думаю, мы имеем дело с убийством, босс.

– Уже еду, – отвечаю я.

– И еще кое-что.

– Продолжай.

– Киберотдел кое-что нарыл в телефоне Бакстера.

– И, – я делаю паузу, – это женщина, верно?

– Похоже на то, шеф.

Я улыбаюсь. Рэйч оказалась права. Черт возьми, она всегда была права.

– Хорошо, Бейлис, спасибо. Выезжаю. А, еще, Бейлис.

– Да, шеф?

– Как зовут того американского придурка, который шныряет по чужим домам? Он ведет телешоу, и его фирменная фраза «Кто живет в таком доме?».

Секундная пауза.

– Лойд Гроссман³⁶, шеф.

– Точно! – восклицаю я. – Он!

И хватаю куртку в ту же секунду, когда пищит микроволновка.

Глава 8

– Ух ты, какая красивая квартира.

Стиснув охлажденную бутылку просекко, Киззи внимательно осматривается, как потенциальный покупатель.

– В моей квартире столько всего нужно переделать – обновить ванную, отремонтировать кухню.

Она тяжело вздыхает, словно знает: ничего этого никогда не будет.

– Ну, я здесь уже почти два года, такие вещи требуют времени.

Дэнни-Джо ставит на стеклянный журнальный столик блюдо в форме рыбы рядом с разными китайскими закусками, креветочными тостами с кунжутом и ребрышками.

– Свиные шарики готовы.

Киззи сияет, протягивая просекко.

– Так они все сделали, эти слесари?

– Да, и выставили счет в 125 фунтов. – Гостья закатывает глаза.

– Похоже, я не той работой занимаюсь, – замечает Дэнни-Джо, – но хотя бы твои покупки не испортились – молоко не пропало?

– К счастью, нет. Все из-за меня. Нельзя быть такой рассеянной.

– Не вини себя, – успокаивает Дэнни-Джо, – такое со всеми случалось, все захлопывали дверь. Кстати, он ничего?

Киззи непонимающе смотрит на нее.

– Тот слесарь – он горячий парнишка?

Киззи краснеет:

– Не особо, но в любом случае он не в моем вкусе. – Похоже, она сама не знает, кто в ее вкусе. Наверное, любой, кто не является абьюзером. – На вид ему под шестьдесят, и ему не мешало бы хорошенько помыться.

Данни-Джо смеется:

– Ну что ж, никогда не знаешь, где найдешь…

Киззи снова бросает на Дэнни-Джо извиняющийся взгляд, который говорит: «Спасибо, что так добра ко мне, хоть я такая неудачница». Встряхнув непослушными рыжими кудрями, она смотрит на блюдо с закусками:

– Какая вкуснятина, просто не знаю, как тебя отблагодарить. Пожалуйста, разреши хотя бы заплатить за еду.

– И слышать не хочу, – отмахивается Дэнни-Джо. – Этого более чем достаточно. – Она приподнимает бутылку просекко как трофей. – У тебя выдался такой денек, и это самое малое, что я могу для тебя сделать. И вообще приятно познакомиться с соседкой, к тому же дружелюбной. Так что давай откупорим эту крошку, а? Бокальчик тебе не помешает.

Она наблюдает, как Киззи восхищенно таращится на мягкий белый диван в форме буквы L и коврик из лошадиной шкуры под ним. На огромную белую люстру с восемью рожками, похожую на те, что висят в модных лондонских барах и ресторанах, на кожаный пуфик в марокканском стиле.

– Вот бы и моя квартира выглядела так же, – восхищается Киззи, – это так стильно.

Дэнни-Джо с улыбкой возвращается из кухни с остальными китайскими блюдами, среди которых и свиные шарики на большом подносе. И замечает, что гостья сбросила обувь и закинула ноги на диван. Обычно подобная фамильярность раздражает, но Киззи в ее обществе явно расслабилась, и это хорошо.

– Могу помочь с ремонтом, если хочешь. Если обозначишь бюджет, подыщу что-нибудь подходящее.

– Вау, это было бы потрясающе. Хотя после покупки квартиры я практически банкрот. Когда-то у нас с ним был хороший дом и я поддерживала порядок, потому что он бесился, если видел где-нибудь пылинку. Помимо всего прочего у него было жуткое ОКР³⁷.

– Похоже, тебе повезло, – саркастически замечает Дэнни-Джо. Интересно, не закончится ли все тем, что она выбьет из Киззи десять мешков с дерьмом, если проведет с ней еще нескольких часов. Эта Киззи такая безвкусная, такая жеманная, такая угодливая.

Вряд ли по ней вообще кто-то будет скучать – не то что по Папе-Медведю. Она снова подумала о его семье, представив их горе, когда осознание реальности его страшной смерти прорвалось сквозь отрицание, словно неуправляемый поезд.

Она уже отказалась от возникшей было мысли отравить соседку просто из прихоти. Убить ее сейчас равносильно мастурбации перед сексом. К тому же Киззи совсем под боком – в буквальном смысле.

– Твое здоровье, – она чокнулась с гостьей, – за новых друзей.

– За новых друзей, – повторила Киззи.

Глава 9

Вик Лейтон склонилась над распухшим трупом Найджела Бакстера, приблизив лицо к его рту. Она глубоко втягивает воздух, словно почуяла аромат кипящего на плите отменно вкусного рагу. Не каждый день увидишь подобное.

– Чувствуешь запах?

Мне не хочется вдыхать запах изо рта мертвеца, но я подхожу ближе.

Вик ободряюще кивает:

– Ну?

Смотрю на посиневший труп Найджела Бакстера и неохотно склоняюсь над ним. Его уже вскрыли. На отвратительном черном покрывале раскинуты его руки, которые вместе с тазом образуют букву Y. В этом есть что-то мультяшное, как в фильмах Тима Бертона – жуткое и фантастическое. Стараюсь не думать, что то же самое проделали с моей Рэйчел. Что ее вскрыли, осмотрели и препарировали, потом засунули внутренние органы обратно и зашили. Было тяжело видеть ее разбитую голову, когда я пришел опознать тело.

Моя когда-то идеальная Рэйч, вся переломанная, распростерлась на столе, как кусок мяса. Я не хотел, чтобы патологоанатом прикасался к ней, вытаскивал ее внутренности ножницами или вскрывал череп фрезой, чтобы показать поврежденный мозг. Не хотел, чтобы ее тыкали иглами – определить, есть ли алкоголь в ее крови (разумеется, его не было) или проверяли мочу и желчь из желчного пузыря и все прочее, что для них в порядке вещей. И я очень не хотел, чтобы они вскрывали ее таз и обнажали матку с маленьким эмбрионом внутри, который мог стать нашим ребенком. Но такая у них работа: неизбежное зло. Как и сейчас. Вряд ли Джанет Бакстер тоже в восторге от происходящего.

Это необычное старинное ремесло – резать трупы и заглядывать в них, чтобы заработать на жизнь. Тут требуется определенная эмоциональная отстраненность. Но такое не проходит бесследно для психики, особенно когда речь идет о вскрытии детей, жертв чудовищных издевательств и жестоких изнасилований и тому подобному. Изо дня в день видеть кошмары, сотворенные с человеческими телами, – ведь это сказывается? На меня бы повлияло. Возможно, именно поэтому «паты», как мы называем между собой патологоанатомов-судмедэкспертов, имеют репутацию чудаков.

Хотя Вик Лейтон кажется довольно обычной – по крайней мере, относительно.

Она методична, педантична, высокопрофессиональна и даже с чувством юмора. Черт, да в таком деле без него не обойтись. А еще она неплохо управляется с иголкой и ниткой.

– Миндаль, – отвечаю я, – марципаны.

У нее такой вид, будто она собирается вручить мне золотую звездочку.

– Десять баллов из десяти, Райли. Это одно из первых, что я заметила.

– И?

– Это ты мне скажи, какие сделать выводы, детектив.

Я не очень хорошо знаю Вик – во всяком случае, лично. Но достаточно хорошо, чтобы понимать: она любит задавать вопросы, прежде чем дать ответ. Почти как учительница.

Вик любит свою работу, это заметно. И хочет, чтобы и вы относились к ней с таким же энтузиазмом. И поучаствовали в небольшой судебно-патологоанатомической обучающей игре. А я участвую, потому что в конечном счете это мне на пользу. Если слишком быстро засы́пать Вик вопросами в лоб, она превратится в одну из своих подопечных. Услуга за услугу – такова Вик.

Я задумываюсь, она вздыхает. Я отнюдь не образцовый ученик, но Вик чувствует: дело срочное.

– Вообще у мистера Бакстера, несмотря на лишний вес, было довольно крепкое здоровье, – сообщает она. – Никаких видимых признаков сердечных заболеваний: легкие, печень, почки в порядке, без признаков разрушения. Он не был ни заядлым курильщиком, ни алкоголиком.

Я киваю, не желая ее прерывать.

– На теле никаких явных следов – кроме разрезов, конечно. Ни синяков, ни ушибов, ни следов борьбы или самозащиты, ни лопнувших капилляров, ни повреждений шеи или головы.

Я смотрю на лицо Бакстера и представляю его голос. Труп, конечно, безучастен, губы сжаты в тонкую линию, но мне почему-то кажется, что Найджел был довольно веселым парнем. Джанет описывала его именно таким. В числе прочего она рассказала, что почти десять лет он выступал в роли Санта-Клауса в местном детском хосписе и там его обожали. Представляю Найджела с белой бородой и в красной шапке, радующего больных детишек веселым «хо-хо-хо». Печально.

– В его организме обнаружили незначительную дозу алкоголя. В крови, моче и тканях – одна тысячная промилле: он выпил бокал или два, но точно не был пьян в момент смерти.

Вик откидывает с тела Бакстера бумажное покрывало, обнажая его правое запястье. Крови больше не осталось, только толстая черная линия, расширяющаяся посередине, – разрез.

– Это первый разрез. Желудочковый, – объясняет Вик. – Чуть длиннее пяти сантиметров и достаточно глубокий, чтобы полностью перерезать лучевую артерию. Он привел к обескровливанию со смертельным исходом; процесс инвагинации артерий контролируется эластичной структурой стенок сосудов, и, следовательно, спонтанный артериальный гемостаз затруднен.

Я смотрю на нее, приподняв брови, она жалостливо улыбается в ответ. Понятно: я такой ограниченный.

– По сути, он истек кровью, – говорит она.

– Как быстро?

– Не так быстро, как ты мог подумать. В течение часа. Хотя, судя по глубине разреза, к счастью, мог и раньше.

Я внутренне содрогаюсь.

– И слева то же самое?

Она осторожно убирает руку Бакстера назад под бумажное покрывало.

– Почти идентично. И снова вентральный разрез – даже глубже, чем правый, – на важнейшей лучевой артерии. Раны нанесены бритвенным лезвием.

Мои собственные запястья начинают слегка саднить.

– Что интересно – наш мистер Бакстер был правшой.

Я знаю, что она собирается сказать, но говорю вслух. Как я уже заметил, Вик любит показывать и рассказывать.

– Немного странно, что он сначала перерезал правое запястье, да?

Я киваю. Чувствуется, она к чему-то клонит.

– Значит, причиной смерти стала потеря крови?

Я снова ощущаю слабый аромат миндаля и духов – эту сладкую смесь. И внезапно вспоминаю запах мебельной полироли в пентхаусе, как будто кто-то сделал генеральную уборку. Хотя горничная сообщила, что никто не заходил в номер в течение суток.

Вик Лейтон отступает от тела и смотрит мне в глаза. У нее красивые глаза. Большие и карие. Одному богу известно, какие ужасы они видели.

– Ну, можно и так подумать, но на самом деле нет. – Она делает паузу для пущего эффекта. – Вряд ли он умер от потери крови.

Я молчу секунду-другую, позволяя ей насладиться кульминационным моментом. И слышу стук собственного сердца в груди от прилива адреналина, который только что обрушился на меня.

– Вот как?

Вик заговорщицки кивает.

– И кое-что еще, – медленно произносит она, выделяя каждое слово. – Запах миндаля и марципана – ты же почувствовал?

– Да.

– Это мышьяк.

Я буквально отшатываюсь от стола. Адреналин уже поднялся через диафрагму и атакует бешено колотящееся сердце. Мне становится немного легче.

– В его моче обнаружено чуть больше четырехсот миллиграммов – это очень много. Достаточно, чтобы органы довольно быстро отказали.

– Но ты ведь сказала, что его органы были в хорошем состоянии?

– Да. Но до того, как он проглотил большое количество яда, Райли.

Мысли путаются.

– Из шоколадок?

Похоже, Вик вот-вот зааплодирует.

– Ага. Отравление мышьяком, как правило, протекает медленно. Как я уже сказала, чтобы убить Бакстера, потребовалось много мышьяка – не в последнюю очередь из-за его огромных габаритов.

– Но я думал, что после приема мышьяка тебя тошнит и рвет этой гадостью. Что организм пытается избавиться от нее и ты не можешь дышать. – В свое время я начитался Агаты Кристи.

– Так и есть, – кивает Вик, довольная моей осведомленностью, – вот почему я не слишком удивилась, обнаружив у него в крови и следы хлороформа – около двадцати одного миллиграмма.

– Господи, твою мать. – Тут я понимаю, что сказал это вслух, и поднимаю руку в знак извинения.

Вик со слабой улыбкой отмахивается от моего богохульства.

– Значит, подводя итог, Найджелу Бакстеру дали хлороформ, чтобы вывести из строя. Перед этим он уже принял мышьяк, который его отрубил, а потом ему перерезали вены?

Вик вздыхает от примитивности моего заключения.

– По своему опыту я бы сказала, – она бросает на меня взгляд, который трактуется как «весьма выразительный», – что мышьяк в его организме вызвал отказ жизненно важных внутренних органов и одновременно произошло кровотечение. Хотя, возможно, одно случилось раньше другого – думаю, отказ внутренних органов. Насчет рвоты ты прав: если бы Бакстер находился в сознании, его бы сильно тошнило, у него была бы одышка и он бы сильно потел. Но он был без сознания.

На мгновение я теряю дар речи, глядя на тело Бакстера – отравленное, выведенное из строя, вскрытое, убитое тело, – и представляю реакцию Джанет Бакстер, когда я, по долгу службы, сообщу ей о выводах Вик.

Итак, хорошая новость, миссис Бакстер, заключается в том, что ваш муж все-таки не покончил с собой! Плохая новость, однако, в том, что это сделал кто-то другой. Все нормально, да?

Я смотрю на Вик, она пожимает плечами.

– Сожалею. – У нее резкий акцент родных графств³⁸. – Похоже, я перестаралась для тебя, Дэн.

Впервые за все годы нашей совместной работы она назвала меня по имени, и я перестаю отрешенно пялиться на труп Бакстера и отгоняю множество вопросов, которые уже маршируют в мозгу, как взвод морских пехотинцев.

– Да. – Я саркастически улыбаюсь в ответ, поднимая глаза. – Спасибо, я ценю, Вик.

На ее лице появляется намек на улыбку, когда она начинает мыть руки, стирая с кожи запах смерти. Интересно, удастся ли ей когда-нибудь избавиться от него целиком, если она сталкивается с ним изо дня в день.

– Ну, кто бы ни убил его, – говорит она, стоя у раковины спиной ко мне, – они явно хотели убедиться, что не совершили ни одной ошибки. И постарались довести дело до конца.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и в последний раз бросаю взгляд на посеревшее лицо Найджела Бакстера – он же Санта-Клаус.

– Они только что совершили ошибку, – говорю я.

Глава 10

– Убит!

К счастью, Джанет Бакстер сидит на диване в своем доме, когда я сообщаю эту новость, иначе сейчас упала бы в обморок.

– Нет-нет, это невозможно, – произносит она с убежденностью женщины, которая все отрицает, как будто я устроил какой-то злой розыгрыш. Ее голова раскачивается словно на пружине. Лицо бледное, прозрачное почти до белизны, под водянистыми красными глазами набрякли мешки. Кожа воспалилась из-за того, что Джанет постоянно плакала. Короткие вьющиеся каштановые волосы растрепаны как никогда, если судить по семейным фотографиям, развешанным по всей большой гостиной: на некоторых миссис Бакстер выглядит довольно привлекательно, пусть и старомодно.

Понимаю: слабое утешение, что муж не самоубился, а был убит. Обсудим, какое из двух зол меньшее. Похоже, она надеялась на «случайную смерть» – вердикт, вынесенный по результатам вскрытия. Хотя если взглянуть правде в глаза, вскрытие собственных запястий вряд ли можно отнести к случайности. Но я чувствую, что ей было бы легче справиться с горем, окажись смерть мужа всего лишь грандиозным несчастным случаем. Меньше осуждения – легче жить. А теперь эти копы все испортили.

Она снова плачет и, по-моему, даже не замечает этого. Я присаживаюсь рядом на дорогой кожаный диван – один из тех, в стиле 1920-х, которые можно найти в аляповатых магазинчиках с задранными ценами на Эджвер-роуд³⁹; в тамошних витринах выставлены фарфоровые тигры в натуральную величину, которые, похоже, нравятся всем богатым арабам. Диван явно не вписывается в остальной интерьер – сдержанный и даже со вкусом.

– Джанет, вы можете вспомнить хоть кого-нибудь, кто желал зла вашему мужу? Недовольный сосед; конфликт на работе, о котором он упоминал; строитель, которому он не заплатил вовремя? Кто-нибудь из тех, с кем он общался, вам не нравился? Может, были ссоры – даже мелкие, незначительные?

Джанет смотрит на меня и обхватывает круглое заплаканное лицо короткими руками. Ногти обкусаны до мяса, опухли и воспалились. Мне становится слегка не по себе. Она снова качает головой, жидкие кудряшки колышутся – даже прическа выглядит грустно.

– Найджела все любили. За все годы, что я его знаю, он ни разу ни о ком не сказал ни одного дурного слова. И у него не было врагов – ну, во всяком случае, мне об этом неизвестно.

Но в том-то и дело, что «ей об этом неизвестно». Не хочется рассказывать, что киберотдел нашел в мобильнике Бакстера. Джанет и без того еле держится, а такое потрясение может ее доконать. Однако придется. Выбора нет.

– Значит, мой Найдж все-таки не покончил с собой и это сделал кто-то другой?

Скорее утверждение, чем вопрос. Как будто она проговаривает его вслух, чтобы осознать реальность. Похоже, она снова в шоке.

– Да, боюсь, что так, Джанет.

Она внезапно встает, шаркающей походкой идет к буфету и вынимает бутылку «Грауса»⁴⁰.

– Не возражаете, если я?..

Качаю головой и поднимаю ладонь. Честно говоря, я бы не стал ее винить, осуши она бутылку одним глотком. Я рад, что она наливает себе выпить: алкоголь пригодится, когда я расскажу то, что должен. Здесь, в доме, со мной детектив-сержант Уиллис, офицер по связям с семьями. Он беседует на кухне с детьми Бакстеров, и в данный момент я не уверен, кто из нас вытянул короткую соломинку.

Обкусанные пальцы Джанет стискивают стакан и трясутся, когда она опрокидывает в себя скотч. Сразу видно она не любительница выпить, потому что прикусывает губу и с трудом переводит дух. Глаза вытаращены, как у совы. Миссис Бакстер действительно очень похожа на сову. Представляю, какой она была бы, если бы реинкарнировалась в животное.

– Дело обставили как самоубийство, – объясняю я, – но на самом деле, Джанет, он был отравлен.

– Отравлен? – повторяет она это слово как совершенно обычное и делает еще глоток скотча.

Горькая реальность в том, что слова «отравлен» и «убийство» теперь станут частью лексикона Джанет Бакстер.

– Да, а потом его усыпили хлороформом и перерезали вены.

Она смотрит куда-то сквозь меня с поразительным спокойствием. Мои слова клубятся над ней в воздухе, как ядовитый газ. По моему опыту, это дурной знак. Я жду, что она закричит, швырнет стакан, забьется в истерике. Но она неподвижна, как статуя, на одутловатом лице не отражается никаких эмоций, и это тревожно. Как затишье перед бурей. Я придвигаюсь на диване чуть ближе к ней.

– Джанет, – мой голос звучит тихо, я почти шепчу, – Джанет, вы знали, что у вашего мужа был роман?

Она медленно поворачивается ко мне и таращит глаза. И это забавно – не ха-ха-ха как смешно, а своеобразно забавно. Ты сообщаешь кому-то, что его любимый человек жестоко убит – самым жутким способом, какой только можно представить. И тем не менее твоего собеседника добивает не это, а более обыденная новость, что любимый человек «развлекался в соседней комнате» (как говаривал мой старик). И на тебя смотрят так, словно ты заговорил по-гречески.

– Роман! О чем вы? У Найджела не было романа! – Ее лицо исказилось: лоб наморщен, глаза превратились в темные щелочки. Теперь я ее официальный враг.

– Джанет, мне очень жаль, но у нас есть основания полагать, что у него была связь с другой женщиной. В его телефоне нашли сообщения, отправленные на платный номер. Нам еще предстоит установить владельца телефона, но сообщения… – Я перевожу дух и пытаюсь выпалить все на одном дыхании, словно срывая пластырь одним махом: – Есть версия, что у него могли быть сексуальные отношения с другой женщиной.

Джанет почти сгибается пополам, уронив голову на колени. Последняя капля, переполнившая чашу ее терпения.

Чуть помедлив, я снова придвигаюсь ближе. Хочется утешить бедняжку, но здравый смысл подсказывает не прикасаться к ней: скорее всего, со мной не станут церемониться.

– Джанет, мне правда очень жаль – понимаю, вы не это хотели услышать. Поверьте, я знаю, каково терять любимого человека при трагических обстоятельствах.

Она поворачивается ко мне, в ее глазах боль, недоверие: она поняла, что, возможно, знала своего любимого Найджа не так хорошо, как думала. Знаем ли мы кого-нибудь по-настоящему? Я стараюсь не думать об этом: такой риторический вопрос способен свести человека с ума, сделать его очень подозрительным и несчастным. Честно говоря, всего этого мне хватает на службе и я не хочу сам стать таким. Иначе крышу снесет. Можно копаться в подробностях до посинения и все равно ничего не добиться. Бесполезно.

– Вы понимаете, а? Вы понимаете, да? – Она вскакивает, бесформенное платье, смятое, как карта, спадает до середины щиколоток. – Вы… вы заявляетесь сюда, в мой дом, где в соседней комнате мои дети, и говорите мне, что моего мужа убили… убили. И, как будто этого мало, добавляете, что он крутил шуры-муры у меня за спиной… Вы понимаете, о чем говорите? – Она с отвращением отворачивается, не в силах повторить обвинение – из страха, что оно станет реальностью.

Я опускаю голову, но не принимаю ее тираду на свой счет. Это тяжело, но я научился. На самом деле у Джанет нет ненависти ко мне – к Дэну Райли. Она просто ненавидит те слова, которые мне приходится говорить, а ей – слушать. Она не виновата, я понимаю.

– Я лишился жены два года назад, – вдруг вырывается у меня. – Она погибла в аварии на мотоцикле.

Джанет снова смотрит на меня. Не знаю, зачем я так сказал. Я никогда не говорил такого раньше, это непрофессионально, знаю. Но дело Бакстера уже зацепило меня, она зацепила меня. Похожая на сову Джанет Бакстер – милая, порядочная, скромная женщина, чей мир разрушен. Знаю, это не моя вина, а убийцы. Но я чувствую ответственность за нее.

– Она была на десятой неделе. До аварии я не знал о нашем ребенке.

Джанет моргает, глядя на меня. Ее взгляд тут же становится виноватым, и я жалею, что не сдержался. Получается, специально давил на жалость. Ненавижу себя.

– Простите, – произносит она уже нормальным тоном, и я чувствую себя мерзавцем: использовал собственную трагедию, чтобы Джанет перестала меня ненавидеть. Хотя хочется думать, что Рэйч поняла бы меня. И, надеюсь, она бы обрадовалась, что я назвал ее женой, потому что на самом деле так и было. Душа моя, жена моя. Нам никогда не требовались бумажные формальности, хотя сейчас, конечно, я жалею, что не женился на ней.

– Все в порядке, Джанет, – торопливо говорю я. – Поверьте, мне жаль, что пришлось рассказать вам все это. Но мне нужно знать то, что известно вам, чтобы мы смогли поймать того, кто сделал это с вашим мужем. Если Найджел встречался с другой женщиной, дело усложняется. Тогда с большой вероятностью у преступника был мотив. Может, это разъяренный муж или бойфренд.

Я специально тщательно подбираю слова: совсем не хочется объяснять Джанет, что она тоже попадает в список подозреваемых с возможными мотивами для убийства. Но объяснять вряд ли понадобится. Джанет Бакстер выглядит достаточно безобидной, однако она неглупа. Она из тех женщин, которые готовят вкусную запеканку и с удовольствием проводят вечера перед телевизором за просмотром «Танцев со звездами». Но это не значит, что она неспособна на убийство. Я сталкивался с гибельными последствиями измен. Деньги и страсть – вот два главных мотива убийства.

– Я была здесь, дома, в ту ночь, когда он умер, в ночь убий… – Она не может закончить фразу, слова застревают в горле. – Можете спросить детей… А, и нашу домработницу Чи – они подтвердят.

Я киваю:

– Возможно, нам понадобится просмотреть записи ваших телефонных разговоров, Джанет. Пожалуйста, поймите, это делается, чтобы исключить вас. Чем скорее мы разберемся, тем скорее выясним, кто сделал это с Найджелом.

Она кивает, смиренно прикрыв глаза.

– Да, конечно.

Я мягко, благодарно улыбаюсь.

Мы секунду молчим.

– Вы знаете, кто та, другая женщина?

– Пока нет, Джанет. Кажется, они встретились на сайте знакомств – это все, что нам сейчас известно.

Ее губы угрюмо вытягиваются в линию.

– Значит, тогда он отправился на поиски. – Она тяжело роняет слова, как будто внезапно осознав: ее жизнь была слишком хороша, чтобы быть правдой. И все, о чем она думала и во что верила, оказалось ложью. Паршиво быть свидетелем такого прозрения.

Я ничего не отвечаю – незачем.

Слегка касаюсь руки Джанет и встаю, чтобы уйти. Она не вздрагивает – уже кое-что.

– Если что-нибудь вспомните, Джанет… Что-то необычное в поведении вашего мужа. То, что он говорил. Что-нибудь, что он…

– Подождите! – Ее коренастая фигура выпрямляется. Она что-то вспомнила. – Подождите.

Она выходит из комнаты и через минуту возвращается.

– Вот. Найдж подарил мне пару недель назад. Сказал, подарок от клиента. Я еще подумала: странно. Знаете ли, странный подарок для клиента, тем более мужчины. Но он так сказал. – Она переходит на шепот, словно вдруг осознав: весь ее брак – притворство. – Не знаю, зачем он мне его подарил, – он же знает, что мне не нравятся плюшевые медведи.

Глава 11

Она увеличила его фотографию на мониторе и одобрительно хмыкнула. Неплохо, совсем неплохо. Достойный кандидат. Улыбнулась, закурила сигарету, забросила ноги на стол и откинулась на спинку вращающегося кресла. Профиль Флоренс пользовался популярностью. Как и следовало ожидать. Однако этот парень весьма привлекателен: густые темные волосы с едва заметной сединой у корней; хорошие зубы, аккуратные и прямые – обязательное условие для бойфренда / потенциального отца ребенка; ледяные глаза цвета морской волны – не голубые и не зеленые, а что-то среднее. Он расслабленно улыбался в белой футболке с V-образным вырезом, подчеркивавшей легкий загар, – видимо, снимок сделан на отдыхе. Непринужденная улыбка и легкая сексуальность во взгляде наводили на мысль, что он пользуется успехом у женщин.

Профиль гласил, что ему сорок один год – старше ее. Она искала опытного мужчину, знающего толк в отношениях, готового вступить в брак и стать отцом. Различные сайты знакомств и случайных связей, которыми она пользовалась, были идеальным местом для поиска – там можно весело и свободно становиться кем угодно. Она подцепила Папу-Медведя на Sugarpop.com – сайте исключительно для мужчин постарше, которые ищут женщин помоложе для секса и развлечений. И в этом ничего плохого – по крайней мере, для нее. Она считала, что это взаимовыгодно. Это забавно – искать жертву, каждый раз прикидываясь кем-то еще. К тому же довольно выгодно – и сексуально, и финансово. Мужчины, с которыми она вступала в связь, проходили тщательный отбор на пригодность для секса, ужинов в ресторане, подарков и путешествий. Или убийства, как в случае с Папой-Медведем. Она поражалась, как легко исполнить любое желание и прихоть всего лишь с помощью нескольких подобранных фраз и сносной фотографии в профиле. Эти сайты знакомств – настоящий шведский стол или набор шоколадных конфет, где она выбирала сама. Однако она была осторожна и нигде не задерживалась надолго. Как только заманивала в ловушку выбранную жертву и получала все, что хотела, то удаляла свой профиль и перебиралась на другой сайт, стараясь не оставлять следов. Но теперь ей нужен настоящий парень, и такая задача требует тщательного подхода. Нужен верный, гладко выбритый «белый воротничок» – из тех, которые субботним вечером рады съесть пиццу и на диване, и в битком набитом модном баре; с кем можно проводить выходные, ходить и в кино, и в супермаркет. Правильный парень в идеально продуманной ловушке. И этот чувак сорока одного года из Лондона явно соответствует всем требованиям. Она написала короткое сообщение:

«Привет, спасибо, что подмигнули, польщена вниманием симпатичного парня – такие на этом сайте редкость, это точно, лол! Меня зовут Флоренс; мне тридцать два; само собой (!), одинока; учусь на актрису (в основном изучаю театральное искусство) – есть такой грешок, хотя, уверяю, я не королева драмы. У меня не так много свободного времени, но я бы хотела потратить его на знакомство с кем-нибудь поближе. Может, с вами? Если захотите как-нибудь встретиться и выпить кофе, пишите. Фло х».

«Флоренс» быстро пробежала глазами письмо и, решив, что баланс между дружелюбием, приколом и любезностью соблюден, отправила. Закурила очередную сигарету. Ей стало скучно, и она решила навестить Киззи. Их отношения развивались стремительно. Киззи даже доверила ей ключи от своей квартиры на случай, если когда-нибудь дверь снова захлопнется. Бедная старая, надломленная, забитая Киззи – такая доверчивая. Заботливая по натуре и поэтому доверчивая. Дэнни-Джо не терпелось отправить ее на тот свет и избавить от страданий. Она позвонила в дверь. Ответа не было, и она слегка скуксилась – наверное, соседка на работе. И услышала, как за дверью мяукает кошка Киззи, Эсмеральда. Визгливое, облезлое старое создание со слезящимися глазами и неприятным запахом, но Киззи ее обожала. «Он получил дом, а я – кошку!» – хихикнула она, как будто смирилась, что так знатно облажалась. Лузерша. Дэнни-Джо все равно решила войти. В квартире Киззи было холодно, воняло кошачьей мочой. Эсмеральда обрадовалась – обвилась вокруг ног и замурлыкала. «Флоренс» грубо пнула несчастное животное. Она ненавидела кошек, особенно эту. Эсмеральда точь-в-точь как ее хозяйка – надоедливая и слишком прилипчивая. Жалкая тварь, наверное, голодна.

Она направилась на кухню, открыла холодильник и налила бокал розового из открытой бутылки. Включила радио. Играла «Горько-сладкая симфония» группы «Верв»⁴¹, и она прибавила громкость – ей нравилась мелодия, и она начала подпевать: «Ведь эта жи-и-и-и-изнь – горько-сладкая симфония». Она просмотрела почту Киззи: скукотища – сплошные счета. Нет, стоп, письмо от лечащего врача. Запись на прием к терапевту. Рядом с письмом лежал листок с рецептом на диазепам.

Потягивая вино, зашла в спальню Киззи, увешанную розовыми занавесками в цветочек. Пуховое одеяло в тон, балдахин. Тупые деревянные таблички с трогательными надписями типа «Сладких снов» и «Дом, милый дом» – невыносимо «девчачьими». Напоминает спальню влюбленной девочки-подростка. Но она знала: Киззи верит в любовь, по-настоящему верит. Они не раз это обсуждали.

– Я с детства мечтала о такой любви, когда встречаешь своего единственного – и вы оба это понимаете. Только ты и он – вдвоем против всего мира, родственная душа, безусловная любовь, когда не знаешь, где кончаешься ты и начинается он. Вы связаны невидимыми нитями, два разума и сердца переплелись. Любовь, которая не знает границ. Любовь, когда другой человек заходит в комнату – и твое сердце сжимается, замирает даже тридцать лет спустя после вашей первой встречи. Одно сердце, один разум на двоих – понимаешь, о чем я, Дэнни-Джо?

Она кивала, усмехаясь про себя. Бедная обманутая старушка Киззи. Неудивительно, что с ней всю жизнь плохо обращались; зависимость выбита на ней как на камне. Она понятия не имеет, что «такой любви» ни в ее, ни в чьей-то другой жизни не было и никогда не будет. Что подобных убеждений придерживаются лишь те, над кем издеваются, кого используют, обманывают. Жалкие, бесполезные, идеалистические убеждения. Люди врут о любви; общество врет, ваши родители врут, фильмы, песни и стишки на поздравительных открытках – все ложь, ложь, ложь. Любовь – просто концепция, с помощью которой можно причинять людям боль и манипулировать ими. Но жаждущее сердце готово на что угодно, вытерпит любое предательство и боль ради так называемых чувств. А зачем? Любовь не должна причинять боль. Настоящая любовь так не поступает – по крайней мере, по мнению Киззи.

Дэнни-Джо просто не верила в это. Для некоторых «любовь» проявляется через боль, убийства и ненависть. Она ненавидела Киззи за ее искреннюю, оптимистичную, чистую веру. Даже после всех жестокостей, которые эта женщина испытала из-за «любви», она по-прежнему верила в чувства. Как она могла? Киззи сумасшедшая. Она больная. Так и есть, если она поверила, что кто-то когда-то полюбит ее такой любовью. Она просто фантазерка, которая постоянно разочаровывается в своих нереальных верованиях. Ее необходимо избавить от страданий, она сама этого хотела. Жизнь Киззи была и всегда будет сплошным разочарованием, несмотря на неизменный оптимизм. Оптимизм. Ни к чему хорошему это не приведет.

Дэнни-Джо уверена: Киззи еще не достигла самой глубины отчаяния. И она не хотела, чтобы Киззи ее достигла: пусть умрет с мыслью о вечной любви. Прекрасной любви, которая длится вечно. Она заслужила. Так лучше для Мамы-Медведицы.

Но сначала Эсмеральда.

В спальне было нечего делать, поэтому она вышла оттуда с неприятным привкусом во рту. Держа пузырек с мышьяком, прошла в гостиную с небольшой кухонной зоной и открыла холодильник. Внутри в ящике лежало пол-упаковки кошачьего корма «Вискас». Она достала корм, сморщив нос; от рыбного запаха сводило живот, пока она выдавила в кошачью миску четверть пакета, добавила мышьяк, собственноручно перемешала и вернула на место. Эсмеральда благодарно замурлыкала, прижимаясь к ее икрам, и принялась за еду. Бедняжка и вправду проголодалась.

– Бон апети⁴², Эсмеральда, – произнесла она, когда влажный кошачий нос ткнулся ей в ноги.

Глава 12

Склонившись за плечом сержанта Дэвис, я просматриваю записи с камеры. В комнате для допросов разит тестостероном и разогретым пластиком компьютерных корпусов с примесью кофейного осадка и пота. Это особый запах напряженной и самоотверженной работы. Не слишком приятный, но не для меня.

Но когда я склоняюсь над Дэвис, до меня доносится тонкий аромат ее парфюма. Она просматривает записи с камер наблюдения в вестибюле отеля в день смерти Бакстера и за сутки до и после. И занимается этим уже почти три дня. Я нуждаюсь в таких людях в полиции, на работе – называйте как хотите, потому что ее упорство принесло плоды: она кое-что нарыла.

– Объясни, Дэвис, – прошу я, хотя мой ровный тон идет вразрез с приливом адреналина, который, словно колючая проволока, продирается по венам. Я достаточно долго на службе и знаю, как часто срабатывает: едва появляется первый прорыв в расследовании, дальше идет по накатанной. Это как цепная реакция: одна зацепка, следом другая, потом еще одна – и попался! Но первый прорыв – самый трудный.

А в отделе по расследованию убийств нужно действовать быстро. Людям свойственно набирать обороты в начале расследования и постепенно впадать в уныние и усталость, когда работаешь без передышки. У меня имелись так и не раскрытые дела – к счастью, всего несколько. Даже если темп расследования снижается, команда не хочет сдаваться. Сдаться – хуже всего. Это неудача. Вы не справились с работой, не сумели поймать преступника, но главное – подвели и жертву, и ее близких с их жаждой справедливости. Если уж на то пошло, я не собираюсь подводить ни бедного старину Найджела Бакстера, ни Джанет, ни их детей. Не имею привычки подводить.

– Ну вот, босс. – Дэвис включает запись, и я слышу в ее голосе торжество, от которого адреналин зашкаливает еще сильнее. Мне приходится ухватиться за спинку ее кресла, мое лицо почти касается ее волос. Они приятно пахнут – какими-то травами. – Заметила это краем глаза, когда прокрутила несколько раз. На первый взгляд за все двадцать четыре часа ничего примечательного. – Она откашливается, готовясь продолжать. – В тот день в вестибюле было многолюдно – действительно многолюдно. Но я не могла понять, что здесь не так…

Она тянет время, и я позволяю ей: заслужила. Это справедливо. Не дать ей насладиться моментом – все равно что заняться сексом без прелюдии, а я не из тех, кто играет в одни ворота. По крайней мере, надеюсь, что это не так. Рэйч никогда не жаловалась, а я уверен, что она бы пожаловалась. Она не из тех, кто сдерживается.

– Продолжай, – мягко прошу я.

– Столько людей приходило и уходило. – В ее голосе усталость. – Но я проверила всех – каждого, кто входил в вестибюль и в тот день, и на следующий. И знаю, кто в какое время входил и выходил.

Ее волосы, наэлектризованные от компьютера и дешевого ковролина, колышутся на моем лице. Хочется смахнуть их, но такой жест кажется слишком интимным, поэтому я позволяю им прилипнуть к подбородку. Мне не хватает женского общества. Может, когда вернусь домой, то отвечу этой Флоренс с сайта SadSingles.com и соглашусь выпить кофе. Нечего терять, когда все потеряно.

Подавляю желание развернуть Дэвис в ее кресле, чтобы она поскорее перешла к делу, но, как я уже сказал, она заслужила: она трудилась ради этого момента.

– Так вот, сначала я подумала, что здесь нет ничего особенного. – Она быстро оглядывается на меня, ее усталые глаза сияют. – Заходит Бакстер, – продолжает она, – вот он.

Она включает запись, и я прилипаю к монитору, изображение жжет сетчатку. Бакстер входит в вестибюль, и у меня щемит в груди: он выглядит счастливым – это видно по его походке и поведению, глупый жирный придурок. Бедняга не подозревает, что ему вот-вот придет конец.

– Итак, – деловито продолжает Дэвис, – примерно в час дня он регистрируется, все в порядке.

Камеры фиксируют, как он направляется к лифтам с левой стороны. А потом скрывается из виду.

– Здесь мы его теряем.

– Хорошо. – Я перевожу дух. Я весь пылаю. Дэвис прокручивает запись вперед.

– А потом вот.

Я придвигаюсь к монитору, почти тычась в него носом, словно не доверяю собственным глазам.

– 15:36. Вон та блондинка, видите? Она не стала регистрироваться, прошла прямо к лифту, и ее снова засекли камеры, когда она поднималась в номер 106. Она попала на камеру, шеф. – Дэвис смотрит мне прямо в глаза и улыбается. Открытие опьяняет словно амброзия, и мы оба это знаем. –  Она стучится в дверь и заходит в номер.

Сердце пускается в галоп словно табун диких лошадей, и Дэвис наверняка слышит его даже сквозь стук собственного сердца.

– И никаких записей, где она выходит?

– Нет.

Я взрываюсь.

– Твою мать! – вырывается у меня. Я реально матерюсь.

– Точнее, сначала я так и думала. – Сейчас Дэвис дразнит меня – представление не закончилось, у нее есть что-то еще. – Но потом раз за разом прокручивала запись, потому что поняла: если кто-то вошел, то должен и выйти.

Логическое мышление. Мне нравится.

Она перематывает запись вперед, до меня доносится жужжание камеры.

– А вот уже почти четыре часа дня, три четверти часа спустя. Взгляните. – Она тычет в монитор. – Видите эту девушку?

Я всматриваюсь в изображение: смуглая брюнетка в шапочке-бини, темных джинсах и куртке-бомбере. На ней очки.

– Сообщница? – Я теряюсь в догадках, не понимая, к чему она клонит.

– Нет, босс. – Голос Дэвис звучит уверенно: она явно знает то, чего не знаю я. – Это та же самая девушка. Та блондинка.

Я наклоняюсь, она останавливает кадр, но я все равно ничего не понимаю. Совсем не похожа на Блондинку: волосы, одежда – все другое.

– Думаешь, маскировка?

Дэвис многозначительно кивает:

– Точно.

Я чувствую себя слегка подавленным, потому что это скорее предположение, чем факт. И, если честно, по-моему, даже не очень убедительное.

Дэвис чувствует это.

– Это она, босс, говорю вам. Блондинка, которая часом раньше поднялась в номер Бакстера. Это она выходит.

Я нехотя киваю. Не хочу дискредитировать версию Дэвис и портить ей настроение, но я не уверен до конца.

– Думаю, такое возможно, – говорю я, – она могла скрыться неузнанной.

– Она это сделала, – выпаливает Дэвис с убежденностью, которой я восхищаюсь, хотя и не разделяю. Возможно, придется привлечь экспертов – специалистов по распознаванию лиц. А это дополнительная трата времени и денег.

– Почему ты так уверена, что эта брюнетка та самая женщина, которая вошла в номер? Я что-то упускаю? – Я стараюсь, чтобы голос не выдал моего разочарования.

Дэвис улыбается – торжествующе и заразительно. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь в ответ.

– Да, шеф, так и есть.

Я пожимаю плечами и развожу руками:

– Просвети.

– Видите? – Она немного проматывает запись и останавливает: в кадре брюнетка выходит из лифта лицом к нам.

– Что именно?

Дэвис проводит по монитору аккуратным коротким ногтем:

– Сумочку. Сумка у нее точь-в-точь как у блондинки.

Глава 13

В дверь стучат, и Дэнни-Джо с легкой улыбкой оборачивает полотенцем влажные волосы. Она ждала этого момента.

– Иду, – напевает она и выжидает несколько секунд, прежде чем открыть. – Привет, Киззи, я только что из ванной. – Она замолкает на полуслове. – Господи, что случилось, ты в порядке?

Киззи встречается с ней взглядом. Глаза соседки опухли и покраснели, она слабо поскуливает – очень похоже на примитивное мяуканье ее дохлой кошки. Непослушные рыжие волосы растрепаны сильнее обычного. На ней футболка с фотографией Эсмеральды – из тех дешевых низкопробных поделок, которые штампуют на центральных улицах.

– Что случилось, черт возьми? – Дэнни-Джо с беспокойством заводит соседку в квартиру. – Выглядишь ужасно.

Киззи разражается рыданиями.

– Господи, какой кошмар. Просто… кошмар. – Она безутешна и от горя почти не может говорить.

– Давай я заварю чай, – предлагает Дэнни-Джо, – а потом расскажешь, что случилось.

Киззи слегка расслабляется, кивает и громко сморкается в салфетку.

– Я ведь не застала тебя врасплох, нет? – Даже в глубоком отчаянии Киззи остается деликатной. – Думала, может, ты на занятиях.

– Нет, на этой неделе у меня есть свободное время, – отвечает Данни-Джо, занимаясь чаем. – Сейчас мы ставим «Укрощение строптивой» Шекспира. Репетиции начнутся только на следующей неделе.

Она удивляется, как легко ложь слетает с губ, как она выдумывает на ходу, без особых усилий. Ей правда следовало стать актрисой: такая искусная лгунья. Может, когда она выполнит свою миссию, то найдет этому умению полезное применение. Скажем, пойдет в политику. Она смотрит на Киззи с жалостью: такая сентиментальность по отношению к облезлой старой кошке. Киззи нужно стать жестче. Убийство кошки на самом деле было актом милосердия по отношению к подруге. Киззи должна усвоить урок. Ей ничего не добиться в жизни из-за жалкой сентиментальности и веры в любовь и врожденную доброту. Она обрекла себя на убогую жизнь. Так не годится.

– Я красила волосы, а потом у меня свидание, – продолжает Дэнни-Джо, наливая кипяток в заварочный чайник. Чай из чайника гораздо вкуснее. Отец просил заваривать именно так. Признавал только такой чай. Однажды она обманула и заварила пакетик, и он сразу догадался, хотя она до сих пор не понимает как. Он жестоко наказал ее самым ужасным способом, какой только можно представить. До сих пор остались еле заметные шрамы. Со временем они затянулись, но невидимые шрамы такие же свежие, словно их нанесли вчера.

– Но у тебя и без того красивый цвет волос, – икает Киззи. Она сидит в кресле сгорбившись, лицо покраснело от слез. Бедная Мама-Медведица, она в таком плачевном состоянии. Эта кошка заменяла ей ребенка, которого у нее никогда не было. А теперь кошки не стало.

– На коробочке с краской написано «Медовая карамель». Но, по-моему, больше напоминает «грязный блонд». Хотелось бы стать «грязной блондинкой», – хихикает она. – Вот бы свидание прошло хоть наполовину так же неплохо, как выглядит этот парень.

– У тебя свидание? – Голос Киззи звучит тихо, но доброжелательно. – Здо́рово. Такой девушке, как ты, не стоит оставаться одной.

Дэнни-Джо улыбается. Киззи права: она заслуживает хорошего парня. Она заходит в гостиную с чаем и яффскими пирожными⁴³ на подносе.

– Вот, выпей чаю с печеньем. Или это пирожные? – Она качает головой. – Надо поставить хэштег «проблемы зажравшегося общества», да? – Она снова хихикает и думает, как же ей нравится находиться рядом с Киззи. Эта женщина излучает эмоциональную боль, которая исходит как звуковые волны и подпитывает пустую душу Дэнни-Джо. Она и правда будет по ней скучать.

– Ничего не могла есть, – страдальчески хрипит Киззи. – Пришлось сказаться больной, я так расстроилась.

Дэнни-Джо садится напротив и осторожно разливает чай. Идеальный цвет – не слишком оранжевый, как раз такой нравился отцу.

– Расскажи, что случилось, – мягко просит она, – может, я сумею помочь?

Киззи встряхивает спутанными кудряшками.

– Никто не поможет. Ее больше нет.

– Кого, кого нет? – Дэнни-Джо упивается затянувшимся ожиданием развязки.

Киззи роняет голову на колени.

– Просто воплощение зла, такая жестокость… Я знаю, это он… Он это сделал – подлец, злодей.

Дэнни-Джо все больше не понимает соседку, и внутри нарастает легкое беспокойство.

– Киззи, я не понимаю. Ты о чем? Кого нет? Кто злодей?

– Этот мерзавец, мой бывший муж – я о нем. Я всегда знала, что он подлец, – прожила с ним семнадцать лет. Знала, на что он способен, но такое? Он знал, как сильно я любила ее, знал, что она для меня значила. Я понимала, что он может быть жестоким, но никогда не думала, что он убийца.

Дэнни-Джо таращит глаза:

– Убийца?

– Да, этот больной ублюдок. Что ж, ему не сойдет с рук – не в этот раз. Я ходила в полицию, они знают, что он сделал. – Руки Киззи, стискивающие чайную чашку, дрожат.

Дэнни-Джо начинает терять терпение, хотя изо всех сил старается не подавать виду.

– Давай-ка еще раз: говоришь, твой бывший муж кого-то убил?

Киззи медленно кивает.

– Да. – Она ставит чашку обратно на поднос, чтобы не расплескать чай. – Он убил мою кошку. Этот больной свихнувшийся подонок отравил мою Эсмеральду.

Глава 14

Дэвис поработала на славу. Я так возбужден, что хочется это отметить. Только на выпивку нет времени: надо ковать железо, пока горячо, пока кровь насыщает мозг кислородом и помогает сосредоточиться. Судя по всему, блондинка последняя видела Найджела Бакстера живым. Нужно найти ее и поговорить. Я поздравляю Дэвис с отличной работой и отправляю домой. Она не спорит, и это радует: я не в настроении давить. Она заслужила хорошенько выспаться.

Усаживаюсь в ее кресло, сиденье еще теплое. Включаю запись с самого начала и наблюдаю в замедленной съемке, как платиновая блондинка спокойно и уверенно пересекает вестибюль отеля. Она непринужденно и целенаправленно идет к лифтам, словно готовится к деловой встрече. На ней плащ, лаконичное черное платье выше колена и туфли на высокой шпильке; в руках большая сумка, которую, как сообщила Дэвис, женщины называют тоут. Точный цвет определить сложно – бежевый или коричневый. Я увеличиваю картинку. На лицевой стороне сумки золотистые буквы: «Кейт» – что-то вроде «Кейт Спейд». Наверное, имя дизайнера. Для меня это ничего не значит; я не особо разбираюсь в таких вещах, хотя, наверное, следовало бы. Беру на заметку. Изображение довольно четкое, высокого качества – вполне ожидаемо для такого престижного заведения, как «Ла Реймонд». Вы получаете то, за что платите. Блондинке где-то около двадцати пяти – тридцати с небольшим; стройная, выше среднего роста – примерно пять футов пять дюймов. Она слегка наклонила голову, поэтому лицо разглядеть затруднительно. Может, она хорошо понимала, что ее снимает камера?

У тоута на молнии кисточка, с виду кожаная – что-то вроде брелока для ключей, а за ней что-то еще, чего не разобрать. Дэвис назвала их «брелоками для сумок» и сказала, что они в тренде и есть у всех модниц. Для меня это новость. Интересно, узнал бы я о брелоках для сумок и их модном тренде, если бы Рэйч была здесь, со мной? Возможно. Хотя, думаю, тогда я бы знал о многом другом. Например, о том, каково стать отцом. Нашему ребенку сейчас было бы чуть больше двух, если бы она – если бы они – были живы. «Несносные двухлетки». Я слышал, как родители обсуждают этот утомительный этап малышовой жизни, когда дети только встают на ноги и начинают заявлять о себе, впервые изучая странный, безумный, ужасный и прекрасный мир и делая собственные выводы. Интересно, стань я отцом сына или дочери, как бы он или она выглядели? Представляю писклявый голосок, который зовет меня «папочка». Иногда воображение разыгрывается настолько, что я буквально ощущаю запах своего нерожденного ребенка: аромат мягких пушистых волос, невинности и безусловной любви на младенческой коже. В воображении, в фантазиях я вижу нашего малыша – моего и Рэйч, – неуклюже ковыляющего ко мне с протянутыми ручками и с улыбкой, обнажающей десны и пару крошечных зубов, когда я появляюсь в дверях. Иногда это маленькая девочка: на ней темно-синие колготки и милый сарафанчик, тонкие светлые локоны собраны на затылке. А иногда я вижу маленького мальчика в тонких джинсах и футболке с динозавриком. Волосы торчат во все стороны, как у могиканина: он бросается ко мне, и я подхватываю на руки крошечное пухлое тельце. Эти воображаемые горько-сладкие воспоминания, которых меня лишили. Порой, когда они приходят ко мне, я ловлю себя на том, что плачу и улыбаюсь одновременно. Думаю, из меня вышел бы отличный папа. И Рэйчел, уверен, стала бы замечательной мамой. Строгой, но справедливой, может, слегка нетипичной, но, безусловно, веселой. Мне говорили, что у меня будет семья, словно люди способны предсказать будущее. Понимаю, они делали это из лучших побуждений, но я им больше не верю. Если вы чего-то хотите, это не значит, что оно произойдет на самом деле. Джанет Бакстер хочет, чтобы ее муж вернулся домой, где и должен быть, к своей семье, живой и невредимый. Но этого не случится. Никогда. Видите ли, я не хочу – или не хотел – иметь просто семью, я хотел нашу семью. Мою и Рэйч. Понимаете, в чем проблема? Чтобы отвлечься от сентиментальных мыслей, я решаю немного рискнуть: отправляю сообщение той симпатичной девушке с сайта грустных одиночек.

«Кофе – это здорово. Как насчет субботы, Ислингтон⁴⁴, «Коста Кофе»⁴⁵ на Хай-стрит, в полдень?»

Мне не до светских бесед. Приберегу их для нашей встречи. Счастливица.

Уже поздно, час ночи, вся команда разошлась. В такое время суток хорошо работается: ум обостряется, когда я устаю и остаюсь один. Ничто не отвлекает, нет ни белого шума от компьютеров, ни разговоров вполуха. Я распечатываю снимки с камер, прикрепляю к доске и наливаю латте из автомата – у нас в отделе по расследованию убийств имеется все необходимое. Небольшая доза кофеина – это неплохо.

Беру с края стола папку с распечатками файлов из компьютера Бакстера и просматриваю. Электронные письма за последние плюс-минус пять месяцев. Первое – с сайта знакомств Sugarpops.com. Гуглю его. Название говорит само за себя, раскрывая цель: это сайт для быстрого секса для богатеньких парней постарше, которые в основном ищут на стороне что-нибудь необычное – побаловать себя. Хотя компания пытается замаскировать это под совершенно другое. В рекламном ролике утверждается (по-моему, довольно нелепо), что нет никаких серьезных различий между предусмотренными сайтом договоренностями и традиционными отношениями, кроме «согласования предварительных условий». Невесело усмехаюсь: насколько мне известно, традиционные отношения не предполагают «предварительных условий», правда? Также ролик уверяет, что согласование подобных условий устраняет «недоразумения», которые могут «иметь негативные последствия». «Негативные последствия». Хорошая формулировка. Да уж, для Найджела Бакстера это явно имело «негативные последствия». Интересно, обговаривал ли бедолага в «предварительных условиях», что «не будет зверски убит»?

Сайт наводнен желающими вступить в эти самые «традиционные» отношения, и, судя по всему, предложения равняются спросу. Молодые красотки с никами типа «Крошка-Пышка» и «Необузданная Полоскательница». Не совсем тот тип девушек, которых можно привести домой знакомить с мамой. Есть фильтры по критериям для поиска: «баловство», подарки / шопинг / карманные расходы / путешествия; нужна ли химия в отношениях (да-да, серьезно); тип отношений: свободные / эксклюзивные / частично эксклюзивные; продолжительность отношений и условия, на которые вы готовы. Романтично, да? Я недоуменно качаю головой. Это не противозаконно, но противно. Просто женщины и девушки охотятся за несчастными, одинокими, страдающими в браке, извращенцами, богатыми старыми лохами, которые, похоже, получают кайф от того, что делают подарки в обмен на сексуальные услуги – по-другому это называется проституцией. По сути, ширма для борделя. Вообще я испытываю больше уважения к работницам борделей. По крайней мере, там понятный обмен между двумя взрослыми людьми по взаимному согласию. На Sugarpops.com рамки размыты; напоминает отчаяние и самообман. Недомужчинки прекрасно понимают, что, не будь у них набитых бумажников, такие девушки никогда бы не взглянули в их сторону, но в то же время сайт намекает на возможность завязать серьезные отношения. Я уже жалею, что ответил Флоренс. Наверное, стоит заранее выдвинуть кое-какие условия – например, пожалуйста, не умирай у меня на глазах, ладно?

Я просматриваю расшифровки, и во рту появляется неприятный привкус. Не уверен, что дело в кофе. А в чем я уверен – так это в том, что Бакстер, похоже, быстро влюбился в какую-то Златовласку.

«Ох, Папа-Медведь, прошлая ночь была потряяяяясной! Обожаю свой браслетик, хотя не стоило».

Хохочу во все горло: совершенно очевидно, что он обязан был его купить – насколько я понимаю, в этом весь смысл. Переписка по электронной почте между ними короткая и неэротичная, хотя и с намеками на имевшие место сексуальные контакты. Похоже, самую грязь приберегли для эсэмэс и общения с глазу на глаз.

Я прочел кучу их сообщений, выделяя самые интересные, которые извлекли из телефона Бакстера. Просматриваю записи разговоров между Бакстером и Златовлаской, сравниваю номера; Дэвис уже проделала основную работу, но я предпочитаю все тщательно проверить.

«В то же время, в том же месте, ПМ? Тогда ты сможешь отшлепать мою маленькую непослушную попку, прежде чем жестко трахнуть ее».

Картина ясная. Вот что я нарыл в папке. Интересно, что, несмотря на низменную природу «отношений» между Златовлаской и Папой-Медведем, он же Найджел Бакстер, здесь нет фотографий Златовласки. Бакстер присылает множество своих снимков с подписями, от которых передергивает: типа «Папа-Медведь думал о Златовласке» или «Все для тебя, Златовласка, приди и оседлай твердый член Папы-Медведя».

Хотя стоп: среди сообщений Златовласки есть отправленное на номер, который не принадлежит Бакстеру. Он затерялся среди множества других, один-единственный номер. Я записываю его на листке. Как Дэвис могла пропустить? Беру свой телефон и набираю цифры. Идет гудок. Черт. Пробую еще раз. То же самое. Рассеянно прикусываю нижнюю губу и начинаю просматривать записи телефонных разговоров Бакстера в надежде, что этот номер всплывет и там. Но нет. Господи, как же Дэвис его пропустила? Такая небрежность – на нее не похоже. Я чувствую, как во мне нарастает раздражение, шея багровеет. Нужно проверить этот номер в первую очередь. Швыряю бумаги на стол и думаю о Джанет Бакстер – кроткой женщине средних лет, степенной с виду и внутренне цельной. Ей ничего не известно о грязной тайной жизни мужа. Надеюсь, она так и останется в неведении и сохранит память о муже, каким его знала. Иногда я понимаю, что неведение – благо.

Златовласка довольно умна и поэтому не присылала свои интимные фото и не подписывалась настоящим именем. На присланных ею снимках в основном вещи из списка покупок – дорогое нижнее белье и украшения, сумки и духи, фаллоимитаторы и маски для глаз. Криминалисты уже проводят экспертизу, но погодите-ка – сумка. Я снова беру папку, пролистываю стопки бумаг и перебираю снимки покупок Златовласки, сделанных в те веселые деньки. Вот она. Сумка. Та самая, которую Дэвис засекла на камерах. Откладываю снимок в сторону. Скоро мы отследим IP и имя владельца телефона. Теперь, когда у нас есть подозреваемая, которая попала на камеру, я чувствую себя увереннее. Только не стоит делать преждевременные выводы – цыплят по осени считают. В этом деле есть нечто такое, что с самого начала вызывало у меня беспокойство. Словно я что-то упустил, и картина гораздо шире, и я не могу охватить ее целиком. Выбираю самый четкий кадр с изображением блондинки, отправляю на принтер и открываю жалюзи. На улице дождь, капли танцуют в оранжевом свете уличного фонаря внизу. Меня охватывает тоска, вытесняющая прежнюю эйфорию. В ту ночь, когда она погибла, шел дождь. Апрельский ливень. Помню, просторный дафлкот⁴⁶ Боба промок и пах псиной. По правде говоря, я всегда испытывал тоску во время дождя, даже когда Рэйч была жива.