Читать книгу: «Бездна с мягкими стенами»

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть первая

Ровно год назад, седьмого июня, дочь приезжала к ней на день рождения. Привезла бутылочку шампанского, тортик, новые фотографии Мишенькины. Посидели по-семейному, тихо. Мать посетовала, что внука редко видит. Дочка вздохнула. Она бы и рада Мишутку к бабушке с собой взять, но муж не одобрял. Считал: слишком балует мальчика старуха. Изверг. Сам-то со всеми строг, с ее девочкой тоже. Замуж отдавала веселой хохотушкой, а сейчас редко-редко вместо смеха искристого – неуверенная улыбка. Но жили обеспеченно, крепко, без скандалов, за границу отдыхать ездили, поэтому теща их семью рушить не пыталась.

Представить не могла, что год спустя она свой день рождения встретит на кладбище. У могилы дочери любимой.

Памятник пока не поставили, только к кресту православному привинчен портрет, Юля на нем беззаботно улыбается. Зять хотел более серьезную фотографию, но мать настояла, что сама выберет. Когда-то ей казалось: нет на планете более лучезарного человека, чем доченька. Но сейчас долгие часы на кладбище проводила, присматривалась, видела: в глазах смеющихся, пожалуй, проглядывает печаль. Или кажется просто: с могильной-то фотографии странно улыбаться?..

Врач ее убеждал: болезнь у дочери давно подспудно развивалась. Если бы раньше обнаружили, может, и обошлось бы. Юля действительно часто жаловалась, что не может уснуть. Тревожиться подолгу могла из-за ерунды сущей. И жила нервно. То носится, красится, полна идей, планов, то все неожиданно надоедало ей, начинала грустить. Но мать считала: просто такой характер. И в тяжелые периоды доченьку всегда холила, оберегала, утешала. А муж к Юлиным перепадам настроения строгий. Тоска не тоска – обед-ужин изволь подать.

Но в ее болезнь психическую мать поверить все равно не могла, сколько ни убеждали. Никогда раньше – и тем более сейчас, когда дочка руки на себя наложила. В юридическом крючкотворстве не разбиралась, но смогла настоять, чтобы обязательно судебно-психологическую экспертизу провели. Посмертную.

Следователь пытался убеждать: не положено. Назначают ее, только когда суицид совершенно здоровые совершают. А Юля наблюдалась у психиатра.

Но мать возмутилась:

– И что? У нас половина страны антидепрессанты пьет, только все живы!

– Да поймите вы, тут не просто депрессия – биполярное расстройство! Документально подтверждено!

– Все равно, – упорствовала, – я не верю.

Зять сказал, что дурью мается. И очень возмущался, когда домой психолог приходила, Мишеньку тревожила – расспрашивала его про маму.

В итоге раскопали эксперты, что давно быльем поросло. Когда в школе, в десятом классе, у Юли истерика случилась из-за «двойки» – и рыдала так безутешно, что пришлось скорую вызывать, успокоительное колоть. Учительница английского (с ней дочка частным образом занималась) нажаловалась, будто «девочка была очень нервной: то спад, то подъем». Плюс историю семьи разворошили, выяснили, что брат (Юлечкин дядя) депрессиями страдал, то бишь наследственность примешалась.

В итоге диагноз подтвердили. И обстоятельства, при которых трагедия случилась, сомнений не вызывали. Дочка находилась в квартире одна, сын в садике, муж на работе. Версию, что «помог» кто-то, даже не рассматривали: никаких следов посторонних, ничего подозрительного – и отпечатков чужих нет, только окно распахнуто. Уголовное дело возбуждать отказались. Вчера следователь сообщил: выдал вдовцу постановление. И ей посоветовал: принять. Смириться. Хотя и добавил:

– Возможно – я повторяю, только возможно! – ваш зять действительно виноват. Но только в том, что недоглядел, не забеспокоился, не почувствовал, что она в депрессию скатывается. Подобное случается. Тем более скрывать свое состояние Юля умела.

– От любящего человека-то зачем скрывать? – вырвалось у матери.

– Сами знаете. Чтобы в больницу не попасть. Далеко не все психически нестабильные готовы принять, что им необходимо лечиться.

Юленька признавала, что от таблеток ей лучше. Но «дурку», где единожды побывала, называла адом ужасным. Сбежала оттуда через неделю.

Хотя зять, со слов врача, «пел»: надо ей тогда было курс лечения до конца пройти.

И что, будь сейчас Юля под стационарным наблюдением, не случилось бы никакой трагедии.

Мать была уверена: на самом деле он рад, что избавился от «неудобной» жены. Все силы, негодяй, прилагал, чтоб Мишенька как можно быстрее маму забыл. Вещи Юлины повыбрасывал, в доме – ни одной ее фотографии. И мальчику наверняка мозги промывает: не хнычь, ты мужчина, а мама – сама виновата.

Не удержалась – прямо отсюда, с кладбища, позвонила внуку. Тот болел, в садик не ходил и очень ее звонку обрадовался:

– А то мне страшно дома одному.

– Папа-то где?

– С работы пока не пришел.

Вот да. Любящий отец. Перевелся вроде бы специально для сына на полставки, только времени – пять часов, а мальчонка пятилетний один в квартире сидит.

Бабушка долго болтала с внуком. Даже танк рисовали вместе: она тоже калякала веткой прямо на песке, что усыпал могилу.

А зять – Юлин вдовец – в это время торопливо шагал по тропинке Лосиного острова. Его уже ждали: навстречу со скамейки поднялся мужчина. Молча протянул руку. Спросил:

– Ну как?

– Все хорошо. Уголовное дело возбуждать не стали.

И вынул из внутреннего кармана пухлый конверт:

– Как договаривались. Тридцать тысяч «зеленых».

Будь при этой встрече Юлина мама – очень бы удивилась, потому что собеседника зятя она тоже прекрасно знала.

Сюзи

Сюзи регулярно попадала в психушки с двенадцати лет, но считала: и здесь можно жить нормально. Особенно когда за тебя бабло кидают. А у нее хороший спонсор имелся. И персоналу заносил, и дополнительные процедуры оплачивал.

Электросон – забава на четверочку, хотя интересные видения иногда тоже приходят. Зато экспериментальная «майнд-машина» – полная круть. Очки как в компьютерной игре и наушники топовые, с полным отключением от реальности. Перед глазами – картинки-узоры, словно в калейдоскопе; в ушах – то писк, то вой, то рокот волн. Отлетать можно капитально, будто шампусиком хорошо закинулась. Хотя официально – полный кринж – считалось, будто устройство с зависимостями бороться помогает. Провоцирует выработку какого-то там полезного нейромедиатора.

Спонсор у Сюзи – удобнее не придумаешь. Родной братик. Сашка. Старше на восемь лет.

Дома и на районе он считался стремным типом, отсидел за кражу. Их пафосная мать тогда на суде заявила: «Не имею дела с ворами».

Санек с ней с тех пор и не контачил. Зато за Сюзи, любимую сестренку, всегда вписывался и проблемы ее разруливал.

Посещений в детской дурке нет: типа, нельзя нежную психику травмировать воспоминаниями о доме. Но брат, когда в Москву наезжал, правильным людям всегда башлял и в больничку просачивался.

Сегодня совсем внаглую смог – до обеда, даже врачи не разошлись.

Санитар после «майнд-машины» Сюзи подкараулил, втолкнул в пустую надзорную палату, дверь ключом-гранкой запер снаружи. Она привычно прикололась – башкой пару раз стукнула в обитую мягким стену. В целом не больно, и шум в мозгу потом приятный. А дальше Саня подтянулся. В белом халате – типа доктор.

Братик ее диагноз отрицал начисто, хотя сама Сюзи не была настолько уверена. Но что он ей сочувствовал – всегда умело использовала. Передачки с него качала, процедурки, опять же, платные. А когда совсем задерет в дурке сидеть – Саня всегда ее лечащему за ремиссию готов задонатить.

Сейчас приближалось полнолуние, и ей очень хотелось ночь, когда с неба будет улыбаться огромный яркий диск, провести не в душной палате, а в ночном парке под шелест ветра.

Поэтому, когда Сашка спросил, за что на этот раз замели, привычно перевела стрелки на мать:

– Она с новым кентом сейчас мутит, ну и запхала меня сюда, чтобы не напрягала их.

Саня мгновенных решений сроду не принимал – сначала в голове крутил долго. Сейчас тоже – прилег на надзорную койку, прикрыл глаза, сделал коммент вроде как не по делу:

– Жесткая. Матраса словно нет.

– А, неадекватам сойдет. В палатах нормальные. Я высыпаюсь.

– Выглядишь, кстати, годно. – Взглянул оценивающе.

Сюзи кокетливо улыбнулась. Она (на его же монеты) давно себе завела целую коллекцию стильных халатов для больнички.

Брат сказал:

– Я недавно подкаст слушал. У вас, зумеров, что ли, мода теперь такая – «дуркинг»? Специально в психушку, чтобы никаких проблем. Правда?

Сюзи хмыкнула:

– В целом да. Удобно, когда за тебя все решают. И школа здесь чепуховая. И мать мозг не компостирует.

Но не забыла обиженным тоном добавить:

– Только я не психическая ни разу. Мамашке просто хата чистая нужна, сам, что ли, не знаешь?

– Лан. Я пока в городе, заскочу к вам на квартиру. Наеду на нее. Чтоб поскромнее была. Иди собирай манатки. Сейчас отчалим. С доктором перетру.

Кречет

К двадцать седьмому заказу за день у Кречета конкретно мутилось в глазах. Хотя никто не заставлял хватать все возможные – по своей инициативе набрал. И не потому, что много денег нужно. Круговерть и работа под давлением давали возможность не думать, выключиться из реальности и тупо наслаждаться полетом: птица кречет, в честь которой кличка, пикировала на скорости до двухсот девяти, а свою ямаху XJR1300 он до двухсот шестидесяти разгонял. На три километра в час быстрее, чем официально признанная максималка. Поэтому и любил, в отличие от прочих курьеров, брать загородные заказы: областные гаишники не чета московским, поймать его даже не пробовали.

И вот наконец двадцать седьмой. Последний за день. В пакетах, похоже, что-то скучное: бутылки не звенят, испанский окорок ароматом не исходит. Хотя заказ из дорогущего супермаркета и домик у заказчика совсем не бедный. Обычно в таких прислуга встречает, но когда он позвонил в домофон, мужской голос попросил виновато:

– Можете в дом занести? А то у меня нога травмирована.

– Не вопрос, – отозвался Кречет.

Ямаху бросил под забором, предупредил:

– Не скучай. Скоро буду.

На работе посмеивались, что он с железкой беседы ведет, но Кречет отмахивался:

– Да девочка моя поумней, чем вы все!

Почему-то, едва купил, сразу решил: пусть выглядит мотоцикл навороченным хищником, но душа у него женская. Тонкая.

Прошел по аккуратной аллейке к особняку. Хозяин – мужик лет сорока – ждал в коридоре, опирался на костыли.

– Вас не затруднит отнести на кухню?

– Не вопрос. Могу и разгрузить, если надо.

– Пожалуйста. Буду очень благодарен.

Молодец дядька. Вежливый. Хотя Кречет давно не обижался, что курьера не считают за человека. В целом правильно. Профессии вымирать пора: на улицах, в магазинах все больше появляется роботов.

Раскрыл пакеты, йогурты расставил в холодильнике, макарошки, рис положил, куда показали, – в шкафчик.

– Может, чаю попьем? – предложил неожиданно хозяин.

– Так не с чем, – хмыкнул Кречет.

– У меня пирожные имеются. Домашние.

– Сами испекли?

– Нет. Домработница.

Когда заказчицы – девчонки, его часто зазывали на чашку чаю. А мужики – предлагали по рюмочке. Кречет всегда отказывался. И сейчас попробовал. Но хозяин взглянул проницательно:

– Вы ведь устали сегодня. Да и мне хорошо: компания.

– Поговорить с кем-то надо?

– Нет. Отвлечься. А то весь мозг сломал. – Кивнул на шахматный столик, где были фигурки расставлены. Статусные, как и весь домик. Из слоновой кости.

Кречет заинтересовался, стал разглядывать партию. Шестеренки, с его нынешней жизнью, изрядно заржавели. Однако из памяти выплыло:

– Белые ставят мат в один ход?

Хозяин заинтересованно спросил:

– И решение знаете?

– Конечно. Конь на d5.

Хозяин посмотрел на доску, сказал растерянно:

– Вот черт!

И смел решительно фигуры, заулыбался:

– Теперь точно не отпущу. Пока партию не сыграем.

– Я с любителями не бьюсь, – отказался решительно Кречет. Неохотно добавил: – Мастер ФИДЕ. До гроссмейстера чутка недотянул.

– Да иди ты! – обалдел собеседник. И с искренним любопытством спросил: – А с образованием у тебя как?

В анкете, когда на работу устраивался, Кречет указал среднее. Но этого отчего-то захотелось поразить, поэтому ответил правду:

– Высшее. Мехмат МГУ.

– Вот это удачно я йогурты заказал! – потер руки его собеседник. – Мы как раз такого, как ты, и ищем.

– Зачем? В оргпреступности ходы некому просчитывать?

Хозяин расхохотался. Заливисто. А дальше деловито велел:

– Ямаху свою загони во двор. Разговор долгим будет.

Эрик

Одна смена у Эрика Шелепихина обходилась продюсерам в триста тысяч, зато хлопот сверх сметы он не доставлял и заковыристыми райдерами не грузил. Требования стандартные: отдельный вагончик да еда нормальная, негоже звездам употреблять кинокорм в пластиковых лоточках. Ну и художник по гриму – всегда его протеже. Лилька. Пусть та в десятку самых востребованных не входила, но ему лицо всегда рисовала правильно. Да и хорошие воспоминания с ней связаны.

Познакомились, когда был совсем зеленым юнцом, третьекурсником «Щуки». Лилька постарше и давно при деле. Прибыла в столицу из Заполярья и смогла за город зацепиться. Окончила театрально-художественный технический колледж плюс кучу дополнительных курсов, квартиру взяла в ипотеку, сотрудничала с крутым ток-шоу на ящике. Эрик там подрабатывал зрителем, а яркая, шустрая, обаятельная гримерша кружилась с пуховкой вокруг ведущего и главных гостей. И после «Снято, всем спасибо» он немедленно к ней подкатил. С наглой просьбой – стать художником-гримером на их студенческом спектакле.

– А что я с этого буду иметь? – улыбнулась она лукаво.

– Розы. Конфеты. И мою вечную благодарность.

Вздернула бровь:

– Ты там Гамлет, надеюсь?

– Если бы. Петя я. Купчик из «Леса».

– Это который сын Воскобойникова? – Она продемонстрировала эрудицию. И неожиданно добавила: – А что, похож. Есть у тебя в глазах какая-то тоска, надломленность. Бухаешь, что ли?

– Ну… как все. Неужели правда придете?!

– С одним условием…

– Все что угодно!

– Когда станешь звездой, про меня не забудь.

Конечно, он мечтал прославиться. С первого дня, когда совсем малышом впервые вышел на сцену. Но жизнь с каждым годом подрезала крылья. В «Щуку» попал с третьей попытки и только на платное. Все учебные годы твердо тащился в середнячках и даже в хвосте. Какой там Счастливцев и тем более Несчастливцев – ему Петьку-то дали только потому, что парень из основного состава в больницу попал.

Девчонки – Гурмыжская, Аксюша, Улита – страшно возгордились, что на их спектакле настоящий художник по гриму, и нагло требовали все внимание им. Но Лиля каждой уделила минут по десять, а с ним возилась полчаса. Шевелюру сделала всклокоченную, жалкую. С губами долго колдовала. Потому что рот, сказала авторитетно, у Пети должен быть вялый, безвольный. А напоследок сказала:

– Типаж, конечно, совсем не твой. Но лучше в пьесе Островского занятость, чем в сериалах с одинаковыми красавцами.

– Я красавец? – расправил плечи.

– Ты лучше, – ответила убежденно.

И слова ее добрые грели весь спектакль – отыграл роль вдохновенно, даже вечно недовольный мастер благосклонно улыбался.

Но когда спустя пару месяцев попробовал снова на студенческий спектакль заманить, отрезала:

– Все, Эрик, хватит. Я благотворительностью не занимаюсь. Мы ведь договорились. Когда прославишься – тогда и зови.

Неужели действительно в него верит?

Все остальные давно отступились.

Горячая убежденность случайной знакомой отчасти поддерживала.

Когда служил в детском театре на окраине Москвы, бесконечно подрабатывал Дедом Морозом, мерз в массовках и гордился жалкими эпизодиками.

К двадцати пяти Эрик готов был окончательно признать: карьера не задалась. Пошел на курсы компьютерные: нужно было получать, как и советовали когда-то родители, нормальную профессию. Что его видеовизитки во многих агентствах остались, даже забыл. Сколько лет лежат – толку ноль.

А в двадцать шесть ему предложили первую роль. Настоящую. С упоминанием фамилии в титрах.

Удивительно устроен актерский мир! В нем самом – ничего не изменилось. Отыграл рольку с тем, что и раньше умел. Но почему-то лишь сейчас заметили: парень-то не просто фактурный, а с прекрасной школой. Ну и никаких закидонов – милый, непьющий, коммуникабельный (по двум последним пунктам он умело притворялся).

И понеслось. Попал в струю.

Нынче у него личный агент и график расписан надолго вперед. Слишком смело утверждать, что всей страны секс-символ, но у подъезда нет-нет, а наталкивался на поклонниц. Когда размышлял про собственный жизненный путь, про себя усмехался: на того самого купчика Петю Воскобойникова из студенческого спектакля похоже. У Островского это за кадром, но, по логике событий, следует: сын бессловесный до поры прислуживает папаше, а потом весь бизнес унаследует и совсем другим человеком станет.

Так и у него получилось. Только без отцовских денег и чьей-то помощи: всего сам добился.

Лиле Эрик позвонил, когда получил первую премию на престижном фестивале. Весело молвил:

– Хочу должок отдать. Как у тебя с занятостью?

Растерялась:

– Ну… нормально.

– Не бросила профессию?

– Нет. По-прежнему на ящике кисну.

– К черту его. Сериал, «мотор» через неделю. Двадцать четыре смены. Обычная ставка – пятнадцать штук, но я для тебя у продюсера двадцать выбил. Почти как в рекламе будешь получать.

И вот тут она растерялась. А Эрик сразу понял: с телевидения и всех вероятных халтурок имеет Лиля гораздо меньше. Тогда вдвойне приятно: красиво закрыть гештальт.

Встречи ждал почти с нетерпением. Помнил-то миниатюрную, эффектную, острую на язычок, с парой смелых татуировок и синими прядями в волосах. Увы, пятнадцать лет – только для мужчины ничто, а для женщины – настоящая пропасть.

Лилька, к счастью, не потолстела. Но глаза очертили морщинки, сразу понятно: на гламур с косметологами возможностей нет. Одета без намека на вызов, в серо-черное; татуировки свела, волосы тоже стали скучные, каштановые. Бабки бы у подъезда сказали: «Остепенилась». Эрик подумал: «Как жаль».

Спросил:

– Чем живешь? Замужем?

Дернула плечом:

– Нет. Не мое.

– А детей завела?

– Сын.

– Большой?

– Школьник. А ты женат?

Улыбнулся:

– Светскую хронику не читаешь?

– Не-а.

– А я тебе хотел жареный факт сообщить. Что как раз снова свободен.

– Нет-нет, – поспешно отозвалась. – За работу спасибо. Но подкатывать ко мне не надо. Я секс-символов не люблю.

Эрик, по правде сказать, и не собирался.

Когда-то Лиля в его глазах надлом углядела, а сейчас он видел уставшую, почти угасшую женщину. Одну из миллионов. Обычную. Без перчинки. А он-то продюсеру клялся, что его протеже, художник по гриму, – чудо, бриллиант!.. И как специалист, и как женщина.

Но, к счастью, профессиональных компетенций Лиля не растеряла. Со спецификой именно киношного грима тоже оказалась знакома, а чего не знала – схватывала на лету.

И в быту себя вела очень правильно. Иные гримерши везде лезут, чуть ни лидером съемочного процесса себя считают. А Лиля всегда без излишнего панибратства и навязчивости.

За пару лет они отработали вместе на восьми картинах. Продюсеры сначала опасались, что новая художница по гриму, мать-одиночка, может им проблемы создать. Когда съемки, больничный, понятное дело, брать нельзя: весь процесс встанет. Но она ни разу не подвела. И в Беларусь ездила на две недели, когда понадобилось.

– А с кем сын твой? – спросил как-то Эрик.

– Он у меня самостоятельный парень. – Ее лицо осветила истинно материнская гордость. – Один справляется.

– На руины небось возвращаешься? – подмигнул.

– Ну идеального порядка нет, – признала. – Зато всегда обед праздничный. И не какие-нибудь макароны. В интернете со всего мира рецепты выкапывает. Иногда такой фьюжн сварганит, что есть невозможно. Но все равно приятно.

– А сколько ему?

– В старших классах.

Эрика, пока в школе учился, одного дома отродясь не оставляли. И в институте ему доверия не было – после единственного раза, когда вместе с однокурсниками славно покуражились на «чистом флэту». Поэтому к сыну Лильки он заочно проникся уважением. Натуральный, вероятно, ботан-очкарик, если вместо разудалых тусовок в отсутствие мамы кулинарию народов мира изучает.

Кречет

Когда ты мотоциклист и гоняешь на скорости за двести, поневоле приходится быть фаталистом. Кречет тоже им стал. Считал: судьба его сама по жизни ведет – и ангел-хранитель шепчет на ушко, когда надо притормозить (ни разу не подвел!).

Поэтому встречу в особняке счел предначертанной. Вероятно, кто-то там наверху устроил, что у него последний заказ за день. Что шахматы на столе, да и хозяин роскошного жилища, в отличие от большинства богатеев, человек приятный.

Обычно-то в загородных домах ворюги да чиновники, а этот оказался психологом. Известным. Кречет вспомнил: на блог его когда-то наталкивался (больше полумиллиона подписчиков!) и даже прочитал нечто дельное. Подписчиком, впрочем, не стал: не любил, когда ему мозги правят.

Называть себя хозяин попросил «просто Максом», а предложение гостю сделал совсем неожиданное – вступить в их команду знатоков.

– Которые по телевизору? – опешил Кречет.

– Пока нет, но стремимся.

– А для чего вам это? Вроде и так при делах.

– Адреналин, – усмехнулся. – Отличная профилактика болезни Альцгеймера. Плюс возможность пообщаться с разными интересными людьми. Каждый – лучший в своей профессии.

– С чего взяли, что я подойду?

– Нам в команде как раз не хватает математика высокого полета. И молодой здоровой наглости.

– Я, вообще-то, курьер обычный. Обслуживающий персонал.

– На ямахе за четыреста тысяч… Выпускник мехмата и практически гроссмейстер…

– А наглость вы где увидели?

– У тебя она с положительным оттенком. Акцент на уверенности в совершаемых действиях, а не на их бесцеремонности. Согласен попробовать?

– Пока нет. Кто остальные четверо? По профессии и по должности?

– У нас не совсем типичный для клуба знатоков состав. Андрей – юридический факультет, частный детектив. Слава – МГУ ВМК, управление «К», специалист по IT-безопасности…

У Кречета в груди екнуло. Все силы приложил, чтобы скрыть волнение, но психолог, похоже, изменение настроения уловил. Однако задавать вопросов не стал – рассказал про оставшихся двоих. Историка и лингвиста. Об этих Кречет выслушал равнодушно.

– Ну что? Ты с нами?

В прежней жизни Кречет часто смотрел передачу. И за минуту – на диване, правда, зато без возможности обсудить с коллегами – отвечал в среднем на один вопрос из трех. Юлька всегда поражалась и нежно говорила: «Мой гений!» Как удивительно, что тема знатоков не просто всплыла в новом его бытии, но и заиграла яркими красками!..

Значит, свыше предначертано.

– Да, я готов, – ответил уверенно.

– Хорошо. – Психолог довольно кивнул. – Но есть единственное условие. Мы, команда, должны быть откровенны друг перед другом. Поэтому я должен знать. Почему ты курьер. А не в офисе и не в костюме.

Кречет никому в новой жизни не раскрывал причину.

Но сейчас без сомнений сказал:

– Не вопрос. История эта давняя. И я в ней выгляжу довольно глупо…

Доктор

Проблемная пациентка, как ему сообщили, стала скандалить еще в машине скорой помощи. Когда поняла, что районный диспансер они давно миновали, но машина не останавливается. Сначала вежливо спросила, куда везут; потом орать начала и требовать, чтобы немедленно выпустили.

Врачи скорой в их цепочке не участвовали, поэтому он порадовался, что дамочка сразу повела себя неразумно. Хотя могла продемонстрировать хладнокровие, попасть – обычным порядком – в приемное отделение, а там категорически отказаться согласие на госпитализацию подписывать.

Но муж характеристику верную дал: «Как поймет, что дело нечисто, вскипит молниеносно».

В психиатрии подобных усмиряют быстро. Поначалу бригада пыталась успокаивать, но, когда пациентка пнула санитара в коленку и начала в окно долбасить, мигом скрутили и укольчик сделали. А он с чистой совестью позвонил в приемку и велел, чтобы сразу доставили в отделение, а документы они потом оформят, задним числом.

Первая в жизни инъекция психотропа обычно действует на больных эффективно. Сразу апатичными становятся, с любыми твоими аргументами соглашаются. Но девица оказалась крепким орешком. Пусть язык заплетался, продолжала орать, что здорова и ей обещали только таблетки выписать от бессонницы. Однако повела себя снова немудро. В ответ на правильные слова лечащего совсем распсиховалась.

Прав был муж. Молода, горяча.

А в психиатрии оно как? Чем эмоциональнее споришь, тем серьезней получишь диагноз.

Эрик

В апреле Эрик позвал Лилю в очередной проект. Съемки недалеко, в Подмосковье, но в последний момент сериалу резко урезали бюджет. На их гонорарах не отразилось, однако продюсер предупредил: в одну смену будут впихивать максимально. И чтобы никакого нытья типа «КЗоТ нарушен».

Лиля и не ныла. Но прежде на работе мобильник никогда даже не доставала. А сейчас несколько раз видел: читает сообщения, хмурится, торопливо отвечает. Спросил:

– Какие-то проблемы?

– А, сынок чудит, – отмахнулась. – В пубертат вошел.

– Пиво, девочки, «не хочу, не буду»?

– Не. У него свои заморочки. Система, понимаешь ли, душит. Кругом одни дураки. И в школе учат не тому и не так.

– Согласен на все сто! – Среднее учебное заведение Эрик до сих пор вспоминал с содроганием.

Телефон у Лили снова завибрировал. Взглянула виновато (раньше всегда ставила в беззвучный режим), отошла. Как назло, администратор примчался:

– Гримера к девочкам срочно!

Эрик не моргнул глазом:

– В туалете. Желудок расстроился. Отравили вы ее своим кинокормом. Так что пусть девочки сами.

Лилю за углом вагончика выцепил, приложил палец к губам, затащил внутрь. А на ней совсем лица нет.

– Что натворил? – спросил с сочувствием.

Она всхлипнула, но немедленно вытерла слезы. Однако губы дрожали:

– Я просто поверить не могу. С-статья 205. Т-терроризм.

– Что?! – Образ ботана-очкарика мигом разлетелся в осколки.

– Да бред, на самом деле. Училка у них вредная, давно не ладят. Сцепились в очередной раз. Из-за ерунды. Она его при всем классе унизила, а мой баран пообещал, что завтра с винтовкой придет и всех, кто над ним хихикал, перестреляет. Как тот паренек из Казани¹.

– У вас есть винтовка?!

– Ружье охотничье. К сожалению. Что ты так смотришь? Все официально: документы, сейф. Я для самозащиты купила, ну и так, развлекаться. По банкам стрелять. Но Филиппу не зашло, он вообще у меня не вояка. С тех пор и пылится ружьишко без дела, я хотела продать – руки не дошли. Но сейчас, конечно, начнется. Кто-то добрый про винтовочку доложил. А в школах теперь знаешь какие правила? О потенциальном террористе обязаны сообщать чуть ли не в ФСБ. Мне сейчас из полиции звонили. Требуют немедленно явиться домой и ружье предъявить.

– А твой сын правда собирался всех перестрелять?

– Ну слушай! – обиделась она. – Болтун он просто. Каких свет не видывал.

Однако Эрик все равно уточнил:

– И сейчас твой сын один дома, а в сейфе – охотничье ружье?

– Фу, ну ты как они, косный! Не собирался он ни в кого стрелять! И ключ от сейфа у меня с собой!

– Тогда езжай срочно домой и успокаивай полицейских. – Он принял решение. – Я тебя прикрою.

На следующий день – грим в одиннадцать тридцать, «мотор» – в полдень. Лиля примчалась с опозданием в минуту. Бледная, глаза красные. Когда гример в стрессе, хорошей работы обычно не жди, но это оказалось не про железную леди: лицо ему нарисовала идеально. А пока вдохновенно украшала ссадинами и кровоподтеками (начинали сегодня со сцены после драки), поведала:

– Всю ночь не дом, а проходной двор. Обычная полиция, потом ФСБ, а к трем утра инспекция по делам несовершеннолетних пожаловала. У них, оказывается, тоже есть люди на суточном дежурстве, прикинь? Ружье на месте, сын раскаивается. Но все равно сказали, что поставят на учет. А школа заявила: без справки от психиатра на порог не пустят.

– Они такое право имеют? – удивился Эрик.

– У нас гимназия. – Лиля поморщилась. – Крутая. В нее очередь – полрайона. Так что придется по их правилам играть. Получим мы справку, в чем проблема? Я записалась. На завтра, к девяти. Надеюсь, к «мотору» успею.

– Буду кулачки держать, – пообещал он.

И подумал: ведь иные его дамы не просто намекали – руки выкручивали насчет ребеночка. Как хорошо, что не согласился!

К середине дня Лиля слегка очухалась, порозовела. Вечером произвела на площадке небольшой переполох: к ней явился курьер с букетом.

– Тайный поклонник? Я ревную, – улыбнулся Эрик.

Она спрятала в цветах довольное лицо, ответила нежно:

– От сына.

И продемонстрировала карточку.

– «Не дано легких путей от земли к звездам», – с выражением зачитал Шелепихин. – Хорошо завернул. Это он о чем?

– Это не он, а Сенека, – усмехнулась Лилия. – А имеет в виду свой гороскоп, так думаю. Я ему когда-то заказала, профессиональный. Там главная мысль: в жизни сын обязательно преуспеет. Но не сразу. Прежде крови попортит изрядно. Ладно. Терпим. Ждем. Завтра, надеюсь, все закончится.

Разговор этот состоялся в конце смены.

А на следующую Лиля впервые не явилась. Позвонила за час:

– У меня форс-мажор. Замену нашла, не волнуйся. Хорошая девочка.

Эрик осторожно спросил:

– Сын снова начудил?

– Да при чем тут он! – взорвалась Лиля. – Все! Мне некогда! Потом расскажу!

Филипп Меркулов

Я думал, что придется ехать в диспансер на районе, но тащиться пришлось на другой конец Москвы. В какой-то «Городской центр психиатрической помощи несовершеннолетним». Главную, короче, детскую дурку.

– Почему туда?

– Понятия не имею, – буркнула мадре. – В гимназии сказали, от них справка нужна.

Она ощутимо моросила, то и дело на часы косилась. Боялась опоздать на смену.

Когда-то – я помнил из далекого детства – редкостной пофигисткой была. Мы и в садик вечно в конце завтрака заявлялись, и в школу разрешала ко второму уроку. Но с каждым годом становилась все большей занудой и пунктуальностью своей доставала конкретно.

Я решил ее потроллить:

– Очередь будет сто пуд.

– Девочку нашла. Подстрахует, если что.

Мадре подрезал джигит на «приоре», и она от души вдавила клаксон. Не ее это – машину водить. Лучше б на такси погнали. Там хотя бы перетереть спокойно могли.

Я, как все нормальные пацаны, не особо был готов трещать по душам с мамкой, но сейчас созрел посоветоваться. Потому что сам не знал ответ на вопрос, какого хрена грозился в школу с ружьем явиться. Вырвалось. Бесконтрольно. Баг у меня такой: вроде понимаю, что надо промолчать, но все равно несу конкретную лажу.

Мозгоправы запросто могут решить: это диагноз.

Был и еще секретик.

Хель. Моя отдушина. Моя подруга. Или – мой глюк?..

Хель – богиня из скандинавской мифологии. Я прочел о ней все – даже неоцифрованные книги из исторической библиотеки. Сжился с мифическим персонажем настолько, что снилась она мне каждую ночь. А потом и днем стала приходить. Не лично – в виде голоса в ухе.

Я задавал (понятное дело, не вслух, а в уме) какой-то вопрос. И Хель почти всегда мне отвечала. Иногда и по своей инициативе ситуацию комментировала. Могла посоветовать что-то. Поначалу я дико очковал, но потом подумал: «Ведь верующие, а тем более святые тоже с богом ведут диалог? Значит, и мне можно!»

Но, конечно, будет хреново, если кукушники про меня и про нее просекут. Насколько я понимал, по их меркам голоса в голове считаются шизофренией.

Буду, конечно, стараться фильтровать базар. Но тут смотри пункт один: мой баг – когда сначала ляпаю, а только потом думаю.

У мадре бы взять совет – но она вся в движении дорожном, разве ей до моих заморочек? Саму поддержать надо, чем я всю дорогу и занимался. Факи другим машинам показывал без счету, хотя мать, по чесноку, всегда была сама виновата.

Молчание нарушил только на парковке:

– Лучше задом встань.

Вспылила:

– Без тебя разберусь.

Но сделала, как я сказал.

– А говоришь, все мужики – козлы, – буркнул я.

И, понятно, нарвался: обняла у всех на глазах, пришлось вырываться.

Центр помощи оказался огромным и довольно смешным: все корпуса разноцветные, будто кубики в детском саду. Амбулаторный прием проходил в желтом.

– Нелогично, – отметил я. – Такой цвет больше буйным подходит, а не для поликлиники.

Народу вокруг много – в основном мамашки с совсем маленькими детьми. Причем добрая половина из них походила на киношных зомби, а остальные или хмурые, или взвинченные, или орали-извивались. В регистратуру змеилась очередь. Мадре снова взглянула на часы.

Попробовал ее прогнать:

– Да езжай ты на работу! Я их очарую. В натуре.

– Нет. Я хочу тебя поддержать.

Понятно. Уверена: без нее не справлюсь.

По счастью, у кабинета ждать не пришлось – пригласили точно по времени.

Я вошел – и офигел.

Вместо старичка-психиатра с бородкой-клинышком оказалась целая приемная комиссия. Больше похожая на цирковую труппу, только почему-то в белых халатах.

На центральном месте, за столом у компьютера, восседал – сразу понятно – Главный Клоун. Выглядел он как натуральный дебил. Под распахнутым белым одеянием майка – охренеть! – с Микки Маусом и штаны, узкие до полной неприличности: ни один нормальный чел такие не наденет. На башке – медицинская шапочка с крокодильчиками. Типа он в детской больнице, нужно подход искать к маленьким пациентам. Я начал было с ходу ржать, но мадре ткнула в бок. Хотя ее саму – я-то видел! – на хи-хи пробивало. Она вечно строит всю из себя правильную, но иногда проглядывает истинная суть.

Ладно, стал разглядывать остальных. А там еще кринжовей. Слева и справа от Айболита две тетки. Одна молодая, вторая старая, и по виду – конкретные оппы²: друг на друга зыркают злобно. И с шефом у обеих походу замут: одна (та, что малая) глядит на него с экстазом, олдовая – с презрением. Любовный треугольник, что ли?.. А еще считается, будто психиатры абсолютно бесстрастными должны быть.

Эти трое – «партер»: в креслах развалились. Сзади – «амфитеатр». На стульчиках – пес их разберет кто: студенты или практиканты – все с клипбордами и как на подбор очкарики. Вылупились на меня с несомненной опаской.

Я понимал: нужно скромно и с достоинством улыбнуться.

Но вместо этого зачем-то состроил им рожу.

Комментов не последовало. Главный изрек:

– Ну-с, молодой человек, с чем пожаловали?

Голос его оказался неожиданно писклявым.

Студенты дружно уткнулись в свои клипборды и принялись что-то записывать, хотя я пока и слова не сказал. Мадре взглянула тревожно, начала за меня:

– Это идея школы…

– Пусть юноша говорит, – оборвал ее Айболитишко.

– А чё тут говорить, – хмыкнул я. – Психологичка школьная докопалась. Типа, веду себя неадекватно. Требует справку предъявить, что нормальный.

– Общепринятыми нормами манкируете? – проскрипела та из теток, что старая.

Пока я мысленно формулировал, как лучше ответить, всунулась молодая:

– Вам не нравится, как устроен мир?

Хель велела мне в ухо: «Скажи, что все нравится!»

Но на меня пялились как минимум двадцать пар прифигевших глаз – и с языка само собой сорвалось:

– Против мира ничего не имею. Но зубрить, кивать и задницы лизать – да, не люблю.

Кинул им пас: задавайте вопросы про школьные подвиги.

Но нет, не стали. Вместо этого узкоштанный сочувственно произнес:

– У вас есть ощущение или убеждение, что вы в чем-то необычайно одаренный, талантливый человек?

Я честно ответил:

– Ясен пень. В серую массу точно не вхожу.

Краем глаза увидел: мадре встревожилась. Положила мне руку на колено, всунулась:

– Вы же знаете нашу школу. Там всех пытаются стричь под одну гребенку.

– Я разве предоставлял вам слово? – рыкнул на нее Крокодильчик и продолжил буравить меня глазенками из-под шапочки: – У вас есть убеждения, которые кажутся окружающим необычными, причудливыми?

– Тут вы правы, я не по мейнстриму. – Чего еще отвечать, если у них моя школьная характеристика?

– Чем выделяетесь? – заинтересовалась олдовая.

Хотелось мне рассказать про Хель и про то, что лучше меня в скандинавской мифологии никто в школе не разбирается, но решил менее стремный вариант:

– По ночам люблю один в лесу гулять. Сенеку цитирую.

Один из студентов не удержался:

– В натуре? Сенека нравится?

Я хмыкнул:

– Да не. Доклад про него делал. А память хорошая. Залипло кое-что. Теперь есть возможность попонтиться.

Айболитик строго велел:

– Продолжайте, Меркулов.

– Ну… Первый концерт Чайковского однажды выслушал. От начала и до конца. Зашло нормально. И вуз выбрал актерский. «Неподходящий для мужчины», – спародировал скрипучий голос нашей школьной психологички.

– Кто ваш любимый писатель? – заинтересовалась пожилая.

– По приколу говорю, что Сенека. Но по правде – Лермонтов.

Студенты из «амфитеатра» смотрели как на полного дауна. Молодая прихлебательница сочувственным тоном произнесла:

– Похоже, вы действительно не вписываетесь в традиционные рамки.

Я ухмыльнулся:

– Лермонтов – как и его Печорин – в них тоже не вписывались. Но это им не помешало свое место в истории занять.

– То есть вы, как Печорин, – вцепилась старая карга, – противопоставляете себя всему миру?

– А разве подростки бывают другими? – опять вставила комментарий мадре.

– Боже! – Главный закатил глаза к потолку. – Парню практически восемнадцать лет! Позвольте ему самому отвечать!

Я и ответил:

– В определенной степени – да, противопоставляю.

– Вы лучше, хуже или вы – просто иной? – влез какой-то дрищ из «амфитеатра».

– В плане оценок – хуже. Мне банально плевать на это дерьмо.

– А в чем лучше?

– Да хотя бы в том, что вижу, чего не видят другие.

– Что, например? – вкрадчиво спросил Крокодильчик.

Выглядело так, что ему реально интересно. И хотя Хель кричала в ухо, что нужно молчать, меня понесло:

– Ну вот взять нашу классную. На словах называет исключительно «котики» или «деточки». Хотя на самом деле хочет, чтобы мы побыстрей сдохли в муках. Все. Даже ее якобы любимые отличницы.

Молодняк за спинами врачей смотрел на меня с настолько неприкрытым интересом, что я добавил вишенку на торт:

– И никто не видит змей вместо ее волос. Но достаточно слегка расширить сознание, чтобы понять: типичная горгона Медуза.

– Постойте-постойте. – В голосе Главного зазвучал просто жгучий интерес: – А эти змеи – они как выглядят?

– Типа гадюк. Серенькие такие.

– Филя, заткнись! – Мадре совсем забыла о приличиях.

Блин, а она ведь права.

В классе-то давно знали: когда Фил Меркулов втирает дичь – это в целом обыденно и не означает, что я крейзанутый. Только новенькие поначалу обалдевали. Но эти-то меня впервые в жизни видят! И по профессии они – мозгоправы.

Я спешно дал задний ход:

– Не в том смысле, что я реально вижу змеюк. Я вызываю их – исключительно в своем воображении.

– А змеи себя как ведут, когда вы их представляете? Просто смотрят – или, к примеру, шипят? Пытаются напасть? – спросила вдруг карга.

– Они и ядом брызжут, и укусить могут.

Я встретил отчаянный взгляд мадре и поспешно добавил:

– То есть я их себе представляю такими. Когда фантазирую. В реальности никаких змей, понятное дело, не существует.

«Поздно, Фил», – шепнула мне в ухо Хель.

– Придумывает человек, понимаете? – вставила мадре очередную ремарку.

В этот раз «главарь» ее обрывать не стал. Сказал примирительно:

– Хорошо, давайте оставим змей. Скажите, Филипп, вам приходилось видеть какие-то еще необычные вещи? Например, грозу посреди солнечного дня? Таинственное свечение в небе глубокой ночью? Или, может быть, у вас есть ангел-хранитель? И он что-то нашептывает вам в ухо?

«Не рассказывай обо мне!» – испугалась в моей голове Хель.

И я горячо – возможно, излишне горячо – начал уверять врачей, что сроду у меня не было никаких глюков. И голосов тоже.

– Хорошо. А как насчет интуиции? Случалось так, что вы знали: сейчас, допустим, произойдет что-то плохое? И оно действительно происходило?

Я снова вспылил:

– Блин, вы что, не читали законы Мерфи? Когда дела идут хорошо, что-то плохое должно обязательно случиться в самом ближайшем будущем! И да, когда я чувствую, что сейчас будет лажа, она всегда происходит. Для этого обязательно, что ли, быть психом? Лермонтов, если вы не в курсе, предсказал революцию, гражданскую войну, голод и тирана у власти. Только никто его в сумасшедшие не рядил.

– Вы хорошо знакомы с творчеством этого писателя? – мягко спросила пожилая докторша.

– Да. Но только не с тем, что в школе дают. Вот там – настоящий бред. Клинический. Писали в девятом классе сочинение. Тема – просто отпад. «Любовь к жизни в творчестве Лермонтова». Это ведь надо такое придумать? Какое, к черту, жизнелюбие, если человек уже в шестнадцать написал: «Пора туда, где будущего нет, / Ни прошлого, ни вечности, ни лет». А в двадцать шесть – с собой покончил.

– Что за чушь! Лермонтова на дуэли убили! Этот, как его… Мартынов! – возмущенно выкрикнула девица из-за спин врачей.

Я взглянул снисходительно:

– Милая дама, почитайте источники. На дуэли Лермонтов должен был стрелять первым – только намеренно пустил пулю в воздух. А дальше спокойно ждал своей смерти. Он хотел умереть. И заранее знал, что умрет молодым. И предсказал свою гибель. «В полдневный жар в долине Дагестана / С свинцом в груди лежал недвижим я; / Глубокая еще дымилась рана, / По капле кровь точилася моя».

– И вы одобряете его поступок? – поинтересовалась молодая врачиха.

– По крайней мере, понимаю. Лучше умереть молодым под звездным небом, чем от инсульта в душной палате.

– Вам самому хотелось умереть?

Хель предлагала мне постоянно, но рассказывать об этом, я понимал, нельзя. Поэтому решил пошутить:

– Прочекал все три крюка в квартире, но подходящего не нашел. Все какие-то хлипкие.

Озадачить целую свору психиатров у меня получилось: в кабинете повисло томительное молчание. И смотрели они одновременно с ужасом и с восторгом.

Так что я повел свой монолог дальше:

– Люди боятся смерти исключительно от невежества. А Сенека считал: смерть – это благо. Она освобождает от боли, болезни и старости, позволяет душе обрести покой. Боятся умереть лишь те, кто не понимает истинной природы смерти и слишком привязан к земным кэшам, шмотам и прочим профитам.

Тишина искрила – как во МХАТе за секунду до грома аплодисментов. Но молодая помощница Главного разрушила магию:

– Филипп, а ты сам пытался когда-нибудь умереть?

– Нет. Хотя Хель и уверяет меня, что в ее владениях совсем не страшно.

– Кто?! – пискнула врачиха.

Та, что постарше, пояснила:

– Это из скандинавской мифологии. Дочь бога Локи и великанши Ангрбоды. Правительница Хельхейма. Ты с ней знаком?

– Да. – Я покосился на перепуганное матушкино лицо и поспешно добавил: – Я ее во сне часто вижу. И никакая она, кстати, не двуликая, а красивая, с грустными глазами. И руки у нее нежные. Мы вместе спускаемся в ее царство, и там все абсолютно нормально.

– А голос ее ты слышишь? – уточнил Главный.

– Когда сплю – да. В реальности – никогда, конечно.

Хель – в моей голове – рассмеялась. Нежно, словно колокольчик. Но я упорно повторил:

– Никогда при свете дня ее не видел и с ней не разговаривал.

Троица за столом переглянулась. Молодая убежденно кивнула, взрослая помотала головой, что-то шепнула шефу. Слух у меня – огонь, так что разобрал: «Истерическая демонстративность. Невротические признаки. Не основания».

– Только отвечать за последствия я буду. Не вы, – раздраженно ответил «главарь» в шапочке с крокодильчиками. А дальше встал и внушительно объявил:

– Вот что, Филипп. Мы хотим тебя понаблюдать.

– В смысле? – опешил я. – На учет, что ли?!

– У нас в стране давно нет учета, только консультативное или диспансерное наблюдение, – заученно отбарабанила его молодая подлипала. – Но речь сейчас не про диспансер. Вам, милый юноша, настоятельно рекомендуется для начала полежать в больничке.

– Да идите вы в лес!

Мадре тоже разгорячилась, вскочила:

– Вы издеваетесь?! Какая больница?! Не можете отличить фантазера от настоящего психа?!

– Гражданочка, – устало обернулся к ней Главный, – разграничить креативное мышление и бредовые фантазии мы как раз прекрасно умеем.

– Что ли, не понимаете? Филя – артист, в театральный собирается поступать. И он просто в вас во всех аудиторию увидел! Дурака валял! Спектакль разыгрывал! Да и что криминального он рассказал? Можно подумать, вам самим никогда ерунда не снится!

– В дурку не пойду, короче, – подытожил я.

Мадре подхватила:

– Ни сын, ни я согласия на госпитализацию подписывать не будем.

– А вас никто не спрашивает. Тут статья двадцать девятая. Пункт «а» в наличии. Непосредственная опасность для себя или окружающих, – важно сказала молодая.

А Крокодильчик добил:

– И пункт «вэ» тоже. Если мальчик будет оставлен без психиатрической помощи, его здоровью может быть причинен существенный вред вследствие ухудшения психического состояния. Вы-то хоть имейте разум, мамочка. Тут и бредовые идеи, и суицидальные мысли во всей красе.

Пожилая промолчала. Лицо, я приметил, возмущенное. Но спорить не осмелилась.

А «главарь» нажал на столе кнопку (прежде я ее не приметил) и приказал:

– Вызовите охрану. В триста восьмой кабинет.

Доктор

– Ты ответишь! За все ответишь! Сколько тебе Артем заплатил?

– Маргарита Валентиновна, успокойтесь, пожалуйста. Вы здесь исключительно для того, чтобы получить профессиональную помощь!

– Дурам из Бирюлева про помощь втирай! А я тебе такую ответку устрою – мало не покажется! Бабла хватит, не сомневайся.

– Маргарита Валентиновна, знали бы вы, сколько я слышал подобных угроз…

– Ты меня с шизофреничками не равняй! И прогнуть не надейся! За все ответишь! За каждый укол! Я свои права знаю!

– Людочка, позови, пожалуйста, санитаров.

– Только попробуй, скотина!

В голосе пациентки – ни грана страха. Откуда столько в себе уверенности – у девятнадцатилетней девчонки? И тем более когда за ней захлопнулась дверь острого психиатрического отделения?!

Когда ее зафиксировали, инъекцию врач сделал лично. Сопротивлялась Маргарита Валентиновна до последнего. Вязки плотно прикнопили к койке, голова откинута, держат за волосы – все равно извивается, пытается вырваться, лягнуть, плюнуть.

Когда пациентка утихла, он велел медсестре Людочке:

– Чаю мне принеси.

В обязанности среднего медперсонала это не входило, но та с готовностью кивнула:

– Сейчас организую.

Врач отправился в свой кабинет.

Однако медсестра, вместо того чтобы мчаться кипятить чайник, задержалась в надзорной палате. Вытащила – в нарушение правил асептики – шприц прямо из кармана халата, без всяких перчаток вскрыла упаковку со спиртовой салфеткой.

Когда ей в вену вонзилась игла, Маргарита Валентиновна простонала что-то матерное.

– Спи, спи, – успокоила ее Людочка.

Пациентка не унималась, бормотала:

– Козел!.. Гнида!..

– Полностью с тобой согласна, – согласилась Людмила. Надела на иглу шприца колпачок, вернула в карман халата.

Надо быстренько перелить кровь в пробирку и отправить на анализ. Впрочем, в его результате медсестра почти не сомневалась.

А сейчас надо спешить подать доктору чай.

Филипп Меркулов

Хлопал глазами я от силы секунду. А дальше – повернулся и мухой дернул к двери.

– Держите! – завопил Крокодильчик.

Ближе всех ко мне находилась мадре, но, надо отдать ей должное, она даже не шелохнулась. Я выскочил из кабинета и погнал по коридору. Куртку в гардеробе, понятно, проигнорил – пролетел мимо бабушки-вахтерши на улицу. Та в испуге воскликнула:

– Мальчик! Куда неодетый?!

Первый рубеж взят, но дальше, понятно, ожидался движ посерьезней. Лечебницу огораживал неслабый забор; проходную сторожили парочка амбалов-охранников, и в рукопашной с ними шансов у меня – ноль. Поэтому решил сразу на штурм. Все-таки не зона, а детская больница, колючей проволоки на ограде нет. Выбраться за территорию – а дальше ничего они мне не сделают. Мадре, я не сомневался, на моей стороне.

У забора раскаялся: зря я на физре всегда игнорил канат. Ноги скользили, силы в руках не хватало. Смог кое-как долезть до вершины, но поздно: охранники бежали точно к месту моего приземления. Спускаться осторожно – стопудово попасть им в лапы. Раздумывать не стал – спрыгнул с трехметровой высоты, успел подумать про группировку, сразу упал на бок. Локоть пронзила боль, в ноге что-то хрустнуло, но жалеть себя времени не было – мгновенно вскочил и погнал прочь. Бежал как в последний раз в жизни – школьный физрук бы точно поставил пятерку с плюсом. Однако церберы (один из них явно когда-то занимался легкой атлетикой) расстояние неумолимо сокращали, еще и вопить успевали: «Держите! Он из психушки сбежал!» Прохожие, по счастью, в охоту не включались, только застывали столбами, но все равно приходилось тратить лишнее время, чтобы их обогнуть. Как назло, никаких на пути дворов, переулков – мчали вдоль бесконечного офисника. И минут через пять меня все-таки догнали. Ушатали жестко – подножкой. Я снова упал на бок, а преследователь, прежде чем поднять, втащил ногой в пузо.

– Побои сниму! – простонал я.

– Ты сам упал и ушибся! – усмехнулся тот и поднял меня за шкирку.

Подхватили под руки, поволокли – обратно к проходной и дальше, к зданию с вывеской «Приемное отделение».

Здесь все выглядело серьезней, чем в поликлинике, где телики в холле и картинки из мультиков на стенах. Никакого декора. На окнах – решетки, дверь – без ручки и с кодовым замком.

Внутри оказалось довольно большое помещение со стульями вдоль стен – с одного из них мне навстречу вскочила бледная мадре. Гневно напустилась на охранников:

– У него кровь!

– Сам с забора упал, – хмыкнул тот, который меня ударил.

Маман (на фоне амбалов она смотрелась цыпленком) начала выдирать меня из их лап и возмущенно заорала:

– Вы не имеете права!

Тут откуда-то из недр выступил не менее корпулентный мужчина – квадратный шифоньер на пару голов меня выше. На волосатых пальцах – два золотых перстня, белый халат, готовый вот-вот треснуть на мощных бицепсах. Сразу начал кидать предъявы:

– Меркулов! Это что за номера? Побег он устроил, через забор полез! А если бы сломал себе что?!

Мадре сразу смекнула, что власти у этого типа побольше, чем у охраны, и напустилась теперь на него:

– Так вы бы и отвечали! Ребенок в своем праве! На каком основании вы пытаетесь нас задерживать?!

Аудитория, на сей раз в лице пациентов и их сопровождающих, взирала на сцену с неприкрытым интересом, и я постарался звучать максимально солидно и здраво:

– Нормальная, здоровая реакция. Чего оставалось делать? Мы к вам на консультацию пришли! По доброй воле! А вы меня закрыть попытались! Натуральное превышение полномочий!

– Филипп, так давай и разберемся во всем спокойно, – миролюбиво предложил мощный доктор. – Зачем убегать-то сразу?

Он обернулся к матери:

– Вас пока никто и никуда не госпитализирует. Амбулатория дала команду – посмотреть на вашего мальчика. Так сказать, второе мнение предложить. Вот побеседуем с ним – тогда и будем решение принимать.

– Да мне класть на ваше решение!

Маман обычно хмурится, когда я типа хамлю, но сейчас подхватила:

– Немедленно отпустите нас. Или… или я в полицию звоню!

– Ваше право, – ответил врач покладисто.

– Они не приедут, – мрачно вставила женщина из числа зрителей.

– Не факт, – спокойно обернулся к ней врач. – Могут снизойти. Но ждать придется долго. Консилиум мы все равно проведем раньше.

– Какой еще консилиум?

– Раз мальчик утверждает, что здоров, – мы должны осмотреть его еще раз, комиссионно. И принять окончательное решение.

– Нам чего делать? – спросил один из амбалов. – На посту никого.

– Ты останься, – велел врач тому, что покрепче. – Но руки не распускай. Филипп – разумный человек. Он не будет буянить. А убежать отсюда все равно невозможно.

Он улыбнулся – хотя это больше на оскал походило:

– Подождите пока. Мы вас пригласим.

Ладно. Хотя бы немедленно не вяжут и никуда не волокут.

Мы с матерью отступили к двум свободным стульчикам. Охранник разместился напротив.

Мадре горячо зашептала:

– Филя, ну ты, конечно, совсем дурак. Нашел перед кем комедию ломать! Какого дьявола ты нес всю эту пургу? Про Медузу, про крюк, про Хель свою?!

– Так я ведь сказал, что не видел, а фантазировал или снилось! А про крюк – правда думал. Когда мы с тобой пособачились однажды.

Она разозлилась:

– Кто хотя бы раз в жизни не думал?! Но зачем психиатрам-то такое сливать?!

– Мам, ну лоханулся.

– Ладно. – Она выдохнула. – Пока вроде шансы есть. Давай к этому их консилиуму готовиться.

И начала меня в курс дела вводить по-тихому. Что все вопросы (мне они казались довольно невинными) стремный узкоштанный не с потолка взял, а из какого-то «продромального теста».

– Основной метод диагностики шизофрении, чтоб ты знал. Он в интернете в открытом доступе. Я сама однажды прошла, из любопытства.

– И как?

– Симптомы – по верхней границе нормы. А по шкале уровня беспокойства – за помощью порекомендовали обратиться.

– Правильно, – хмыкнул я.

– С таким-то сыном, – парировала она. – Но я, конечно, сама виновата. Зря на твой разум понадеялась. Надо было сразу предупредить: с психиатрами, да еще бесплатными, откровенничать ни в коем случае нельзя.

Я не сдержал сарказма:

– Так научись рулить нормально – сможем по ходу движения базарить.

Другая бы мать взбесилась, но моя кивнула:

– Ты прав. Каскадеров попрошу, они натаскают. Все равно часто на площадке сижу без дела. Ладно, не обо мне сейчас речь. Слушай, как на консилиуме себя вести надо.

– Серую массу сыграть? «Да, сэр, конечно, сэр»?

– Нет! Будь собой! Но без лишней откровенности. Ты классный рассказчик. Когда про горгону заливал, я прямо увидела эту вашу Тамару Петровну. Действительно, похожа. Но у этих-то – профессиональная деформация. Они любой образ за галлюцинацию принимают!

– Да понял я, понял.

Пусть маман права, чувствовать себя лохом изрядно запарило. Сколько можно мусолить! Сам врубился давно.

Так что слушал ее вполуха – рассматривал публику. Кентов по залету. Конкретными психами – когда лицо на отвале и слюни изо рта – были здесь от силы процентов тридцать. Остальные выглядели хоть и неформально, но в целом не буйными. Одна деваха прям даже понравилась. Из странного в ней – только некоторый перебор с кошачьим стаффом. Комбез тигровый, обруч с ушками, когти заточены жестко. А в остальном – прям мой вайб. Фигура топ, грудь сочная, глаза огромные, с огоньком. И когда мадре свалила в сортир, я к леди-«кошке» подкатил:

– Ты здесь за что?

Она ответила – голос нежный, улыба милая:

– Однокласснику наваляла.

– Ты? – Я прифигел.

– Не лично. Я вдохновитель и организатор.

– А за какие грехи?

– У нас при школе киса живет. Глупышка такая – доверчивая, ко всем липнет. А этот дебил ее колбасой заманил и банку консервную привязал к хвосту. Она чуть не двинулась со страха.

– Ну так за дело, получается, наваляли, – оценил я.

Рядом с девахой сидела какая-то грымза – по виду не мать, типа училки или социального педагога. Тянула шею, подслушивала и сразу влезла с комментом:

– Головой в унитаз засунули парня. В женском туалете.

Я не удержался. Фыркнул. Спросил:

– И за это в дурку?!

– А я его еще потом заставила прощения у кисы просить, – легко призналась красотка. – И перевела всем – с ее языка, – что пощады не будет. Чисто по приколу.

Я представил картину. Пожалуй, и сам мог бы такое замутить. М-да, раньше не думал, что за креатив в дурку запихивают.

Спросил девчонку:

– Тебя как звать?

– Сюзи, – отозвалась она кокетливо.

– Тогда я Фил.

– Я правда Сюзанна.

– Ну а я – правда Филипп.

Мы улыбнулись друг другу.

…Мадре вернулась, местный туалет обругала – «бумаги нет, вода только холодная и ржавая». Девушке-«кошке» (та присела на ее стул, но сейчас вскочила) приветливо улыбнулась. Спросила с интересом:

– У вас глаза подведены – или татуаж?

– Наколочка, – ухмыльнулась та. – Чтоб смывать не заставили.

– Отличная работа, – похвалила мадре.

– У меня ма – художник по гриму, – пояснил я.

– Ой, круто! А вы чисто красите или можете любого грузина точь-в-точь под Сталина загримировать?

– Сталина не пробовала. А Гитлер – да, есть в фильмотеке.

– Эх, повезло тебе с маман! – сказала она с завистью. – Не то что моя. За межресничку на неделю без кэша оставила. И сейчас тоже. Когда из школы набрали, сказала, чтобы без нее разруливали, – пальнула злобным взглядом в сопровождающую. – За меня один только брат впрягается. Но у него сейчас мобила вне доступа.

Сказать по правде, я и сам был рад, что мадре при мне. Пусть в последние годы она стала слишком правильной, вечно выносила мозг то за оценки, то за пивас, но в сложной ситуации без вопросов встала на мою сторону. Так что, когда позвали на консилиум, я изо всех сил старался ее не подставить. На новую порцию вопросов-провокаций отвечал однозначно: мысли свои не слышу, к людям с подозрением не отношусь, про самоубийство не помышляю. Богиню Хель часто вижу во сне, потому что скандинавской мифологией интересуюсь и много читал по теме.

Когда снова к горгоне Медузе прицепились, заверил:

– Да я прикалывался просто. Реально училка – дико вредная. И правда на Медузу похожа. Хотите, фотку покажу? Там в натуре легко представить, что у нее вместо волос змеи.

Врачи (на сей раз было их четверо) отказались. Они пытались меня сбить всякими каверзами, но я стоял на своем как кремень: сроду со мной ничего стремного не происходило. А на приеме амбулаторном чисто рофлил:

– В театральный готовлюсь, вот и понесло, когда столько зрителей увидел.

Доктора кивали благожелательно, и я почти уверился: сейчас отпустят. Но тут самый главный (тот, что качок) вкрадчиво попросил:

– Филипп, расскажите теперь про свое отношение к самоубийству.

– Резко отрицательное, – отрезал я.

– У нас другая информация.

Врач придвинулся к монитору и с выражением зачитал: «Перед одноклассниками Филипп Меркулов неоднократно выступал в роли „лишнего человека“; фактически утверждал, что не видит себе места в окружающей серой действительности; декларировал, что лучше погибнуть молодым на дуэли, чем влачить жалкое существование до старости».

Понятно. Заключение школьной психологички. Я буркнул себе под нос: – Вот крыса.

А доктор почти радостно продолжал: «Филипп неоднократно демонстрировал отсутствие инстинкта самосохранения. Так, однажды он заявил одноклассникам, что способен молча вытерпеть любую боль, и поспорил с товарищем, что не издаст ни звука, если тот потушит о его руку зажженную сигарету».

Мадре побледнела. Шрам на предплечье она видела – я, конечно, наврал, что козел-одноклассник уронил бычок мне в рукав и я не успел его немедленно вытащить.

Врач отвернулся от компьютера, строго спросил:

– Зачем ты это делал?

– Я мужчина. Хотел силу воли проверить.

– Тебе нравилось испытывать боль? – подключилась еще одна докторица.

– Конечно нет. Задача была убедиться, что действительно можно вытерпеть ее без нытья.

«…Также Филипп – единственный в классе – принял участие в русской рулетке. Под проливным дождем спустился из окна третьего этажа по водосточной трубе и всем рассказывал, что было настолько скользко, что пару раз он едва не сорвался».

Врач снова прервал чтение:

– А в этот раз что проверял?

– Ничего. С урока отстойного хотел свалить. А охранник не выпускал.

– Почему тогда было не вылезти из окна первого этажа? – поинтересовался он деловито.

– Понтовался. Перед девочками.

«…В беседе по поводу его эскапады Филипп категорически заявил, что в принципе не дорожит жизнью и, если бы он сорвался, многие были бы только рады».

Мадре кусала губы. Я на эмоциях воскликнул:

– Да я нарочно ее бесил! Эта наша психолог – тупая курица!

– А зачем ты обещал всех в школе перестрелять?

– Да болтун я! Идиот! Не в смысле больной, а базар не умею фильтровать! Достала меня эта училка, вот и накидал лишнего на эмоциях.

– Ты умеешь стрелять?

– Нет – и учиться не хочу.

– Однако охотничье ружье в семье имеется.

– Ну и что? Лежит в сейфе, ключ маман всегда при себе держит.

– Игорь Валерьевич в своем заключении настроен однозначно, – обернулась к качку тетка-доктор. – Считаю, мы тоже не можем взять на себя ответственность. Ни моральную, ни тем более юридическую.

– Согласен, – кивнул Рэмбо в белом халате. И внушительно объявил: – Филипп, мы не можем тебя отпустить. Подпиши, пожалуйста, согласие на обследование. Сам подпиши.

– Я настолько сильно похож на дурака?

– Так будет лучше – в первую очередь для тебя! Полежишь недельку, пройдешь тесты – и уйдешь здоровым, без всяких учетов. Мы данные в диспансер по месту жительства не передаем.

– Не буду я ничего подписывать!

– Значит, госпитализируем недобровольно. Предупреждаю сразу: это гораздо хуже. На всю жизнь клеймо останется. Тебе скоро восемнадцать. Не отмоешься потом.

И протягивает мне бумажку.

Я кинул взгляд на мадре. Выглядела она после откровений психологички весьма растерянной. Но даже сейчас не слилась. Решительно помотала головой:

– Не уговаривайте. Мы не согласны. А попробуете недобровольно – поплатитесь. Еще как! У нас, в конце концов, демократия! Репрессивная ваша психиатрия давно в прошлом!

– Филипп, решение принимать в конечном итоге тебе, – сурово изрек доктор. – Поверь, лучше по своей воле. А будет недобровольная – сам себе огромные проблемы создашь.

– Я ничего не подпишу! Ма! Давай полицию вызывать!

– Да сейчас поздно, – сказал качок с напускным сочувствием. – Консилиум уже принял решение. Теперь только в суде будешь пробовать оправдаться.

– Ка-ком суде?

– У нас все по закону. В течение сорока восьми часов пройдет судебное заседание. Здесь, в больнице. Судья и решит, насколько обоснованно наше решение.

– Я… я не отдам его! – дрожащим голосом вступила маман. – Как вы не понимаете?! Он обычный парень! Подросток, творческая личность! Это позерство, эпатаж – но никак не болезнь!

– Эх, мамочка, – вздохнула одна из докториц. – Ваш мальчик на грани, поймите. Хотите, чтобы его очередная суицидальная попытка удалась? Кого тогда винить будете? Себя?

– Чушь, – отрезала она. – Я знаю своего сына и готова взять на себя ответственность.

Маман схватила меня за руку и пообещала:

– И полицию я вызову. А еще… еще журналистов. Ваши действия – незаконны.

– Вызывайте, – равнодушно сказал врач. – Но если есть решение консилиума, полиция не приедет. А журналистов мы сюда не пустим.

Больница

Активная галлюцинация – событие довольно редкое даже в психушке. Для врача допускать подобное считается непрофессионализмом и вообще дурным тоном. Идеальный больной должен быть тих и покорен. А если двигательное возбуждение, тем паче агрессия, да еще и внезапная, – значит, доктор недосмотрел. Недоработал.

Зато пациенты движуху обожают. Особо трусливые в панике забираются под кровати (а иные и под тумбочку пробуют). Но большинство высыпают вслед за агрессором в коридор, комментируют, улюлюкают и подбадривают. И особый восторг – если буйствовать вдруг начинает тихоня, доселе безвольное «тело».

От Риты Махаевой (долгими часами на боку без движения, глаза в одну точку) всплеска точно никто не ожидал. Когда она подскочила, влепила в глаз соседке по палате, а потом с диким воплем бросилась прочь из палаты, пациентки даже тревожную кнопку нажать не успели: настолько опешили. А только что тишайшее создание мчится по коридору, крушит все, что встречается на пути. Больная замешкалась – отшвырнула; ведро с водой нянечка оставила – пнула с размаху, взметнула фонтан грязной жижи.

Санитары, как назло, отправились покурить, а дежурный врач в схватку вступить не решался: Рита успела схватить швабру и колотила ею в стену с силищей нечеловеческой. Попадешь неудачно под руку – голову проломит.

Больные, понятное дело, стали дружно гадать, кто пациентке чудится. Вопила она слово «эреб» (кто это такой, никто не знал). Но, видать, сильный мужик: швабра против него не очень помогала. Молотила от души, но все равно отступала, жалобно поскуливала. Хваталась за горло, кричала: «Душит, умираю!»

Санитары все не появлялись. Остальной персонал (женщины) теснил любопытных больных к палатам – чтоб не попались под горячую руку обезумевшей. Одна из медсестер с безопасного расстояния снимала пациентку на видео.

В момент, когда хаос окончательно взял верх над разумом, в отделение ворвался главный врач. Мгновенно оценил ситуацию, бесстрашно шагнул к галлюцинирующей, вырвал у нее из рук швабру. Рита в ярости плюнула ему в лицо – уклонился, довольно ловко. Но нейтрализовать не успел – больная неожиданно упала на колени, головой об пол бьется, причитает: «Задыхаюсь, помогите!»

Положение, понятно, сама заняла невыигрышное – санитарам (наконец прибежали) и делать ничего не пришлось.

Первым делом главный отчитал их за нарушение должностной инструкции: как посмели вдвоем из отделения выйти?! Дальше прилетело дежурному – за безволие и трусость. Потом настал черед медсестры, что снимала на телефон. Главный врач рявкнул:

– Тебе чего здесь, цирк?

Та не растерялась:

– Так в образовательных целях. Новичкам показывать буду. А то приходят, наивные, думают, тут у нас тишь да гладь, а мы потом им производственные травмы оформляем.

Другой бы за подобный ответ еще больше досталось: снимать больных без их согласия нельзя. Тем более у всех на глазах. Но главный врач медсестре Людочке благоволил и продолжать разнос не стал. Сбавил тон:

– Ладно. Мне тоже видео перешли.

– Конечно, Константин Михайлович, – отозвалась та услужливо.

А Ритина соседка по палате потом долго всем рассказывала, что глаза у медсестры в этот момент блеснули как у василиска.

Филипп Меркулов

Мы с мадре действительно позвонили в ближайшее к детской дурке отделение полиции. Но для них подобный расклад оказался не в диковинку. Спросили:

– Консилиум в приемном отделении был?

– Да…

– Решение о недобровольной госпитализации приняли?

– К сожалению.

– Тогда ничего сделать не можем. На судебном заседании боритесь. Туда со своим адвокатом можно.

Понятно, что «своего» у нас не имелось. Я особого треша никогда не устраивал, до полиции не доходило. Мадре, художник по гриму, тем более никаких проблем с законом не имела. Но заверила:

– Я все возможные связи подниму. Андрею Першину³ позвоню. Михалкова побеспокою.

Медсестры в приемке делали вид, что заняты своими бумагами, но к разговору прислушивались. Так что я подыграл – для тех, кто не со всеми громкими фамилиями знаком:

– Дядя Андрей точно поможет, после «Слова пацана» у него миллион силовиков в друзьях. А у Никиты Сергеевича вообще запредельные связи. Ма, и Шелепихину обязательно позвони. Он тебя обожает, и вы на одном фильме как раз работаете.

Она покосилась на любопытных медсестер и слегка повысила голос:

– Точно! Эрик и меня ценит, и беспредел не выносит на дух! И в уголовном кодексе разбирается: сколько лет в полицейских сериалах! Недавно как раз обсуждал с консультантом фильма, полковником: незаконная госпитализация в психиатрию – до семи лет лишения свободы.

Я приметил: на пороге коридора, что вел в недра кабинетов, давешний врач-качок остановился, тоже подслушивает. Махнул медсестрам; обе поднялись, обступили:

– Меркулов, пойдем.

– Никуда не спешу, – отрезал я. – А попробуете силу применить – мать видос снимет, будет вам еще один гвоздь в крышку гроба.

И они реально зассали вызывать санитаров и куда-то волочь. Так что мы с мадре спокойно общались в приемном отделении еще минимум полчаса. И Шелепихина она набрала. (Медсестры весьма впечатлились, что называла звезду кинематографа фамильярно – Эричкой.) Тот вписался за нас по полной, дал телефон знакомого доктора:

– Расскажет Филиппу, как себя вести надо эти два дня.

Психиатр ответил сразу и тоже повел себя дельно:

– Анализов, тестов на ковид у вас, понятное дело, не имеется. Так что сначала положат в обсервацию. Никаких лекарств ни под каким видом не принимайте. Давать насильно в наблюдательном отделении не имеют права. Психоза у вас нет, общественной опасности не представляете. Будут провоцировать – не поддавайтесь. Соблюдайте все их правила; если другие пациенты попробуют в драку втянуть – немедленно жалуйтесь. В обсервации сотрудников вдвое больше, чем в обычном отделении, настроены они лояльно. Два денька потерпите, а потом вас вытащат.

Голос у консультанта моего громкий, мадре его слышала и в полный голос добавила:

– Тебя вытащим, а всех их засудим. За превышение полномочий.

Моя новая кентесса, девушка-«кошка» Сюзи, смотрела на нас с завистью. Ее-то никто не защищал. Как только приняли решение госпитализировать, сопровождавшая грымза из школы мигом свалила, а несчастная теперь уже пациентка долго ругалась, когда у нее потребовали снимать кольца, сережки, пирсинг и принимать душ в стремном толчке приемного отделения. Но она улучила момент и шепнула:

– Увидимся еще. Когда в общее переведут. Там пацанам с девахами можно пересекаться.

– Надеюсь, до общего не дойдет, – ответил я.

– Блин, да был бы огонь! Держу за тебя кулачки. Только судьи у них свои, прикормленные. Ни одного пока домой не отпустили.

Я было загрустил, но мадре лучилась уверенностью:

– Филя, все будет хорошо. Давай мне свои кольца (я носил пару печаток), а то эти потеряют еще. Держись, парень. За тебя – вся Москва!

Сюзи

Сюзи вне психушки продержалась всего две недели, так что анализы у нее пока действовали и обошлось без обсервации. Сразу отправили в общее. Там встретили почти как родную. Не зря братик раскидывал кэш направо-налево. И в палату определили малонаселенную, и коечку лучшую получила, у окна. Сразу булку подогнали горячую – все остальные их, уже остывшие, только на ужине увидят.

– Ну, чё тут новенького у вас? – спросила она дружелюбную медсестричку.

– Да как обычно. Развивашки, процедурки. На сегодня ты везде опоздала. Но можешь на гипноз успеть.

– Куда-куда?

– Новинка. «Терапия оздоровительного гипноза» называется. Игорь Валерьевич проводит.

– Этот хрен из приемки? – удивилась Сюзи. – А зачем оно ему?

– Методику свою изобрел. Обкатать надо. Для диссертации.

– О, это я загляну, – заинтересовалась Сюзи.

Она всегда обожала, когда эксперименты с сознанием.

Но по факту пришлось обломаться. В транс Игорь Вячеславович никого не вводил. Вместо этого впаривал всякую лажу: как саму себя убедить («загипнотизировать»), что курить опасно, вредно и старомодно.

Пациенты-прихлебатели послушно повторяли: «Я чувствую отвращение к вкусу и запаху табака».

Но Сюзи на такой понт не возьмешь. Дальше слушать не стала. А прежде чем уйти, Игорька Вячеславовича подколола:

– Скоро в дворники пойдете.

– Сюзанна! Ты почему агрессируешь? – типа встревожился он.

– Да я-то вообще на чиле, – заверила. – А вот за вас беспокоюсь. Пацана вы сегодня закрыли стремного. Фил Меркулов, помните такого? Там мамаша с большим весом. Обещала: до министра дойдет, чтобы вас уволить к чертям. И возможности у нее точно есть.

Сюзи с удовольствием отметила: мозгоправ зассал, стопудово. А она царственно улыбнулась неопытным психам:

– Чао, пупсики. Гипнотизируйтесь дальше.

И отправилась в столовку. Теплая булка по вкусу оказалась топчик; надо еще одну выпросить, пока не остыли.

Лиля Меркулова

Лиля Меркулова бороться за свои права не умела. Ей было проще не с ЖЭКом судиться из-за потопа, а самой потолок побелить или хамку в магазине пропустить без очереди. Но когда беспредел коснулся любимого сына, безвольной тряпкой оставаться нельзя. Пусть Эрик пообещал помочь и уже начал поддерживать, но самой тоже надо предпринять все, что возможно.

Филю увели в отделение обсервации; ее из приемного тоже выставили, но с территории психушки никто не гнал. Сначала хотела прогуляться до корпуса, где теперь находился сын: вдруг удастся в окно его увидеть? Но очень быстро ее осенила другая идея.

Лиля вспомнила злосчастный консилиум, с которого все началось. Изначально надо было насторожиться – когда только на этаж поднялись. Там и табличка тревожная – не просто «врач-психиатр», но «кабинет кризисной помощи». И пациентка, что перед ними, вышла оттуда в слезах – вероятно, тоже с направлениями на госпитализацию. Хотя внешне на психическую никак не походила. Всего лишь неформально одетая. Сама Лиля считала: только такие, кто с юности выбивается из общего благостного ряда, и способны, когда вырастут, перевернуть мир.

Не попробовать ли сыграть на том, что кворума-то в рядах психиатров, вершителей судеб, не было? Игорь – как его там по батюшке, в шапочке с крокодилами – будто план выполнял: максимально койки в стационаре занять; молодая врачиха ему подквакивала. Но третья, дама в возрасте, явно представляла собой оппозицию. Найти бы ее сейчас! Попробовать на свою сторону перетянуть! Или хоть посоветоваться, как дальше действовать.

Время близилось к четырем, но поликлиника вроде работала до шести. А в холле, Лиля припомнила, висел большой стенд с заголовком: «Наш коллектив».

Она вошла в холл. Вахтерша строго спросила:

– Вы по записи?

– Нет, я заключение забрать.

Соврала лихо.

– Тогда в канцелярию. На втором этаже. Верхнюю одежду в гардеробе оставьте.

Лиля начала медленно – очень медленно – снимать плащ. Стояла точно перед стендом с врачами.

Ага. Вот и она. Люсьена Леоновна Данько, психотерапевт, кандидат, однако, наук. И принимает сегодня как раз до 18:00.

Лиля поднялась к ее кабинету. Мамочка с отпрыском, что ждала рядом, агрессивно заявила, что у нее запись на 17:45 и она никого вперед не пропустит.

– Я подожду, – кротко сказала Лиля.

И, пока сидела, лихорадочно просматривала отзывы на врачей – их в интернете имелось в избытке. Игорь Валерьевич с крокодильчиками проходил преимущественно как «коновал» и «свинья». Данько, наоборот, хвалили. А одна из мамочек предрекала: «Слишком добрая. Выживут ее скоро».

В половине седьмого Люсьена Леоновна, уже без халата, наконец вышла из кабинета. Увидела в коридоре Лилю, насупилась:

– Вам чего?

– Просьба, – робко сказала Меркулова. – Вы не могли бы на судебном заседании поприсутствовать?

– Понятно. – Врач вздохнула. – Не подписал ваш мальчик добровольную. Зря.

– Почему?

– С недобровольной в анамнезе будет хуже. Надо было на добровольную соглашаться, потому что бороться с нашей системой все равно невозможно. – Понизив голос, она добавила: – Они перестраховываются, потому что прецедент был. Не так давно. Отпустили девочку под наблюдение ПНД, а кончилось все печально. Теперь на воду дуют.

– Но Филя…

– Мамочка, я вам говорю. Прецедент был единственный. А детей – при малейших сомнениях – теперь госпитализируют сотнями. На всякий случай. Тем более ваш много ерунды наговорил. Я так понимаю, в приемном отделении тоже.

– Там заключение от школьного психолога зачитали, – убитым голосом объяснила Лиля.

– Отработанная цепочка, – вздохнула врач. – Школа снимает с себя ответственность. С нашей помощью. Не знаю, как вам помочь.

– А в этой обсервации – нельзя за ним понаблюдать? Разобраться? Признать, что не нужно его в стационаре держать? Пусть, ладно, в диспансер ходит, но в больницу-то зачем?! Да еще недобровольно?

– И расписаться в собственной некомпетентности? – усмехнулась она. – Нет, мамочка. Они на это не пойдут. Могу только совет дать. Настаивайте на суде: состояние не угрожающее. Пусть позволят в платную клинику перевести. Там хотя бы условия человеческие. У вас финансовая возможность есть?

– Ради сына найду, – твердо ответила Лиля.

– Ну а там можно и парой недель обойтись. Если мальчик правильно себя поведет.

– У него ЕГЭ совсем скоро!

– Ничего страшного. Сдаст в резервный день.

Лиля еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.

Суровая Люсьена Леоновна взглянула с сочувствием:

– Я загляну к нему сейчас. Дам пару советов, как вести себя надо. На суде у нас, конечно, не отпускают обычно. Но вдруг вам удастся…

– Может, все-таки поможете? Подойдете на заседание, выскажете второе мнение?

Но Люсьена Леоновна тяжко вздохнула:

– Я и так у них на заметке. А возраст, к сожалению, пенсионный. Если уволят – работы вообще не найду. Простите.

Эрик

Когда Лиля его прямо на съемочной площадке огорошила своей новостью, Эрик не особо и удивился. Он еще вчера заподозрил, что у сыночка художницы по гриму с психиатрами может возникнуть проблема. Не будет нормальный парень даже в шутку грозить, что в школу с оружием придет. Тем более в нынешние неспокойные времена.

Хотя молодежь, особенно творческая, всегда чудит. Чем лучше его собственный подвиг – примерно в возрасте Филиппа, – когда спьяну из окна свалился, с седьмого этажа? Просто чудо, что не до земли полетел, а упал на кондиционер квартиры соседей снизу.

Тогда, впрочем, он к врачу не пошел, хотя родители уговаривали. Но с психиатром все-таки начал общаться. Только гораздо позже. И Лильке, понятное дело, о том не рассказывал.

В «Щуке» с первых курсов уверяли: чем талантливей актер, чем больше у него загрузка – тем дальше тот от психической нормы. Сам Эрик до поры проблем не имел: когда массовки да эпизоды, с ума сходить и выгорать вроде не с чего. Но когда впервые получил не проходную рольку, а характер, стал понимать. Выматывался на съемочной площадке до такой степени, что дома сразу из коридора шел к холодильнику. За рюмкой водки. Им еще мастер в театральном говорил: лучший способ снять стресс. Но лишь для тех, кто себя в руках держать умеет.

Эрик быстро понял: он к разумным не относится. Когда рюмка начала перетекать сначала во вторую, потом в полбутылки, испугался. Стал искать альтернативу. Спортзал. Медитации. Секс. Во время съемок получалось кое-как держаться, но едва звучало последнее «Стоп, снято», уходил в запой на два-три дня.

До поры до времени помогало. Но после первой роли, что шла в начальных титрах, стало совсем плохо. Играй он традиционно – хорошего мента с недостатками или бандита с элементами благородства, – может, все бы и обошлось. Но фильм снимали по книге известной авторессы, и Эрик должен был изображать эдакого современного принца. Расстегивать своей даме туфельки, выслушивать ее горести, подавать кофе в постель и сопровождать на концерты в консерваторию. Чтобы зритель в подобную муть поверил, требовалось максимальное напряжение всех душевных сил. И он сумел создать убедительный (но столь далекий от реальности) образ. Почти уверен был: когда фильм выйдет на экраны, на него дождем посыплются объяснения в любви от дочек тех, кто когда-то слал восторженные письма Гоше – Алексею Баталову из фильма «Москва слезам не верит».

Уже на «шапке» – вечеринке в честь окончания съемок – Эрик почувствовал себя плохо. Планировал – как все – выпивать и веселиться, но не хотелось вообще ничего. Такие тоска и отчаяние навалились. Беспросветно все. И алкоголь совсем невкусным казался, не радовал нисколько. А спустя пару часов еще хуже: сердце прихватило. Портить праздник коллегам не стал – тихонько сбежал, вызвал скорую уже домой. Но кардиограмма и давление оказались идеальными.

Кое-как смог уснуть, всю ночь видел кошмары. Подскочил очень рано, но заставить себя задремать не смог. Сердце продолжало болеть, новая напасть появилась: в горле будто комок. Ну а главное – вчерашняя тоска стала куда более беспросветной. Эрик понял: он не может встать с постели. И не хочет начинать новый день. Вся его жизнь вдруг представилась бессмысленным круговоротом. Беспросветным. Никчемным.

Он открыл органайзер и застонал. Лет пять назад любой из пунктов показался бы ему блистательной, недостижимой мечтой. Но сейчас даже страшно было представить, что надо будет подниматься, делать зарядку. Потом ехать на примерку костюмов. А завтра – на новые кинопробы. Вечером – встречаться с продюсером в ресторане, что значило: тоже придется играть.

Да лучше сдохнуть. Он сам поразился, насколько яркая, четкая, привлекательная мысль. И про методы сразу подумалось – чтобы относительно безболезненно.

Эрик реально испугался: бывало и прежде, что хандрил, но подобное отчаяние нахлынуло впервые.

Он попробовал взять себя в руки. Схватил гантели, начал приседать, отжиматься. Прежде физическая нагрузка взбадривала, сейчас – с каждым подходом настроение становилось только хуже.

Бросил спортивные снаряды, отправился на кухню варить кофе. Но от прежде горячо любимого запаха бразильской арабики его затошнило.

Зазвонил телефон – тогдашняя подруга, тоже актриска. Сбросил звонок раз, другой, но та оказалась неутомимой. Пришлось снять трубку и рявкнуть:

– Ну что ты пристала? Не беру – не могу, значит! Хреново мне!

– Вчера на «шапке» перебрал? – спросила она участливо.

Заорал:

– Не надо меня алкашом считать! Я вообще не пил!

– А что тогда?

– С сердцем было плохо.

– Врачей вызывал?

– А толку от них! Невралгия, сказали.

Актриски в силу профессии всегда насмешливые и самовлюбленные. Но эта – наоборот, встревожилась. Спросила неожиданно:

– И настроение, наверно, ужасное?

– Да хуже некуда.

– Приеду сейчас.

– Не надо! – взмолился. – Не хочу никого видеть!

Она не обиделась. И очень быстро примчалась.

А когда Шелепихин со страдальческим лицом отпер дверь, деловито сказала:

– Надо поговорить.

Ожидал: как все служительницы Мельпомены, сейчас заведет про себя или про их отношения, – но подруга неожиданно начала его самого выспрашивать. Как именно болит сердце, когда в горле появился комок. И про настроение тоже. Понятно, что ничем не поможет, но хоть выговориться. Рассказал все. Вплоть до того, что хоть в петлю.

Сейчас точно велит, чтобы «был мужчиной и перестал дурью маяться».

Но актриска серьезно сказала:

– Не могу, конечно, стопудово утверждать. Но, похоже, тебя, Эричка, депрессуха накрыла. Настоящая. Клиническая. Которая диагноз.

Отмахнулся:

– Ерунды не говорили. Лучше чаю завари, раз пришла. Сейчас оклемаюсь.

– Дурак ты, – изрекла она с важным видом. – Я не просто про плохое настроение говорю. Про настоящую депрессию. Так что ни черта ты не оклемаешься. Даже если заставишь себя что-то делать, толку мало будет. И пробы точно завалишь. Потому что глаза у тебя пустые. А камера все видит… Глицин, спорт или алкоголь тебе не помогут. – И авторитетно добавила: – Тут надо к специалисту. У меня, кстати, есть. Очень хороший.

– Коуч какой-нибудь? – спросил он с презрением.

– Коуч со мной не справится. Как и психолог. Я, вообще-то, сама с диагнозом. С психиатрическим.

– Да ладно! – Эрик удивленно уставился на нее.

Девушка, как все актрисы, взбалмошная, с элементами нарциссизма. Но на сумасшедшую никак не тянула.

– А ты не догадывался?

– Даже в голову не приходило!

– Потому что у меня мозгоправ крутой, – отозвалась она гордо. – Доктор наук. Берет, правда, дорого, зараза.

В жизни бы Эрик не пошел к психиатрам. Но то, что неведомый врач сумел настолько замаскировать болезнь, что он ее и близко у своей подруги не заподозрил, впечатлило.

Глеб Глебович согласился принять его в тот же день. Немолодой мужчина, с бородкой, в костюме и при галстуке. Говорили вроде весь час о ничего не значащих вещах, и Шелепихин про себя злился: почему он должен платить сто долларов за беседы об ацтеках, о Сухово-Кобылине и совсем ему неведомом Морице Шлике?⁴ А на пятьдесят девятой минуте психиатр вырвал из блокнота листок в клеточку и начал молча чертить таблицу.

– Это что такое? – растерялся Эрик.

– Схема лечения.

Встретив перепуганный взгляд актера, врач усмехнулся:

– Не волнуйтесь. Шизофрении нет. Даже пограничного расстройства не вижу. Отклонения – минимальные. Будь вы слесарем, ничего и выписывать не стал бы. Но раз актер, ранимая душа, – организм надо поддержать. Настроение улучшится, спать станете нормально.

– Да знаю я эти ваши лекарства! Будешь от них как зомби, а у меня кинопробы!

Глеб Глебович не без иронии ответствовал:

– Как зомби – это к официальной психиатрии. А я к вам отнесусь максимально бережно. Начнем совсем с микродоз. Если надо будет, постепенно увеличим.

– Но что со мной?!

– Да что со всеми творцами происходит. Некоторый спад – после сильной эмоциональной нагрузки.

– Блин. Я надеялся, психотерапия будет, гипноз какой-нибудь, – сказал он жалобно.

– Можно ничего не принимать. Но станет хуже. Возможно, настолько, что и до официальной психиатрии дойдет, – сухо парировал врач.

Эрик таблетки купил, первым делом прочитал аннотации и решил твердо: не будет он это пить. Сам справится. Тем более к вечеру да после встречи с врачом (будто тот его энергией зарядил) чувствовал себя сносно.

Но следующим утром проснулся в настроении хуже прежнего. Все вокруг, от обстановки в квартире до его тогдашней спутницы и осеннего пейзажа за окном, выглядело неприглядным, серым, безнадежным. И никаких абсолютно желаний. То, что прежде любил, – кофе, секс, кинопробы – вызывало исключительное отвращение. Тогда он сдался – неумело откромсал ножом четвертушку таблетки.

Сразу вернулся в постель: среди побочных эффектов значились головокружения, учащенное сердцебиение и даже спутанность сознания. Но его лишь начало клонить в сон. Быстро отключился, а когда спустя два часа снова открыл глаза, увидел: краски вокруг по-прежнему серые. Однако хотя бы чего-то захотелось. Если его милашка сейчас подъедет, сделает кофейку, а потом приляжет рядом – отвращение его, пожалуй, не накроет.

С тех пор Глеб Глебович стал его верным лекарем и маленькой тайной. Встречались нечасто – раз в пару месяцев. Но еженедельно созванивались. И Эрику даже не надо было рассказывать, что снова «накрывает»: психиатр сам улавливал и звал на очный прием. И однажды (опять осень, самая гадкая пора) предложил «отдохнуть» – в санаторном отделении.

– Это где такое? – заинтересовался актер.

Доктор назвал адрес. Эрик его прекрасно знал – одна из самых известных в Москве психиатрических клиник, имени Баженова. Пару раз навещал там коллег. Отрезал:

– В дурку?! Исключено.

– Стопроцентная анонимность. Никто из персонала вашу фамилию знать не будет. Но вам реально надо – из круговерти выйти. Покапать витаминчики, с психологом побеседовать. Очень комфортная атмосфера. И люди лежат приятные.

По территории психушки Эрик шел в низко надвинутой кепке и темных очках. Мимо, из корпуса в корпус, проводили горемык из бесплатных отделений: в казенных пижамах, с пустыми глазами, – и он совсем запаниковал.

Но санаторный блок располагался в отдельном крыле и резко контрастировал с обшарпанными зданиями позапрошлого века. Сама перезагрузка Шелепихину тоже понравилась. Отдельная палата, все удобства, вкусная кормежка, спортзал, йога, арт-терапия. Стоило, правда, очень недешево, но он мог себе позволить.

…И когда перепуганная Лиля поведала, что суд, как все предрекают, встанет на сторону официальной психиатрии, сразу подумал про то самое санаторное отделение. Если Филиппу госпитализацию не отменят, надо парня туда устроить. И возможно, с финансами художнице по гриму помочь.

Позвонил Глебу Глебовичу. Спросил: нельзя ли подростка, которого тот по телефону консультировал, к нему положить? Понятное дело, за деньги.

– Сколько лет пациенту?

Эрик точно не знал.

– Старшеклассник. Шестнадцать точно есть.

– Тогда, может быть, и получится.

– «Может быть» – потому что несовершеннолетний?

– Не в этом дело. Отделение у нас, как вы помните, неврозов. Тихие, беспроблемные пациенты, вязок и надзорных палат не держим. Если у парня что-то более серьезное, хотя бы под вопросом, взять не получится. Вы сами с ним знакомы?

– Нет. Но мама клянется: обычный парень.

– Н-да, мама. Мамы обычно до последнего верят. Спохватываются, только когда детки на них с топором бросаются. Потому что голоса приказали.

– У этого – точно никаких галлюцинаций, – заверил Эрик.

– Вы уверены?

Шелепихин честно ответил:

– Нет. Но помочь парню надо.

– Ладно. Придержу для него местечко. А на суде пусть просят, чтобы к нам перевод оформили. Раз недобровольная – сразу выпустить не сможем. Но дней через десять постараемся.

Филипп Меркулов

В обсервацию меня никто физически не волок, но медсестры обступили и вели под руки. Я твердо настроился: ничему не удивляться и ни с кем не спорить. Спокойно вытерпел унизительный обыск – и когда в волосах копались, вшей искали. Без возмущения переоделся в застиранную клетчатую пижаму – сразу стал похож на бомжа. Прошел под конвоем санитара в так называемый бокс. По виду он чрезвычайно походил на тюремную камеру: комната с решетками на окнах, в ней пять коек, никаких тумбочек, шкафов и тем более телика. Стены грязно-зеленые. От коридора обиталище отделялось двумя железными дверями. Меж ними, в предбаннике, туалет – тоже под замком. Чтобы сходить, надо стучать в специальное бронированное окно в стене и звать кого-то из персонала. Через него же за нами наблюдали из коридора: то и дело кто-то подходил, заглядывал в палату.

Мои, так сказать, сокамерники выглядели довольно зловеще. На соседней койке – чувак, который представился Миланой. Говорил женским голосом, постоянно воображаемой пилкой обрабатывал ногти, хихикал как девочка. Такого конкретно лечить надо. Еще один парень монотонно бубнил нечто нечленораздельное. Третий, по имени Миха, сидел, жутко улыбался и беспрестанно раскачивался. Четвертая койка свободна. И как в подобной обстановке можно, к примеру, уснуть?

Медсестра предложила снотворное, но я твердо запомнил, что колеса нельзя, поэтому категорически отказался.

Ужинать тоже не стал: от вида серого пюре с вкраплениями мяса, похожего на человечину, начало мутить. Перебился чаем и куском черного хлеба.

Зашел врач, посмотрел на мою нетронутую тарелку, предупредил:

– Отказ от еды в карту напишу.

Я парировал:

– Это выглядит несъедобно. Если хлеба еще дадите – поем.

– Миланочка докушает! – тонким голоском пропищал парень-девчонка.

Схватил отвратительное блюдо и начал выгребать пюре прямо руками, хотя ложка имелась. На зоне бы у параши квартировал, а здесь ему даже замечания не сделали.

Мне дико хотелось пить, но спрашивать, имеется ли кулер, понятное дело, бессмысленно. Постучался в бронированное окно, попросился в туалет. Узнал очередное неприятнейшее правило: дела свои делать можно исключительно под надзором. Отлить – ладно, я к медсестре хотя бы спиной стоял. А капитально как гадить? На ее глазах?!

Перешел к раковине мыть руки. Вода текла рыжая, пахла хлоркой. Но все-таки мы в столице, и я когда-то читал: водопроводную у нас пить, в целом, безопасно. Набрал в горсть, поднес ко рту, но медсестра метнулась, ударила по руке:

– Нельзя! Трубы ржавые!

– Но я хочу пить!

– Ладно, – сказала с недовольным видом. – Сейчас принесу.

Однако вместо нее явился врач. Тот самый Айболитишко из поликлиники. Выглядел он, как мне показалось, слегка потерянным. Спросил вкрадчиво:

– Как самочувствие, Меркулов?

Я не удержался:

– О своем побеспокойтесь.

Опешил:

– Ты мне угрожаешь?

Я вроде и понимал: сам себе геморрой создаю. Но все равно ляпнул новую дичь:

– Таких, как вы, диплома надо лишать. И мы с мамой к этому все силы приложим. Слава богу, есть кому за нас вступиться.

Милана тоненько выкрикнула:

– Браво!

Миха поддержал, зааплодировал.

Впрочем, докторишка быстро взял себя в руки. Сказал омерзительно-терапевтическим тоном:

– Поднимайся, пожалуйста. Пойдем. Поговорим.

– Не о чем мне с вами базарить.

Но подскочил лечащий, сурово предупредил:

– Меркулов! То, что приказывает врач, здесь исполняется беспрекословно.

Я пожал плечами. Поднялся.

Пока шли по выкрашенному в уныло-зеленое коридору (Айболитик чуть впереди), очень хотелось дать ему леща по затылку. Но Хель оказалась на страже. Шепнула мне в ухо:

– Не надо.

Вошли в кабинетик. Стол, пара стульев, кушетка.

Докторенок велел:

– Приляг, пожалуйста.

– За каким хреном?

– Ты излишне взволнован. Помогу тебе успокоиться.

– Мантры будете читать?

– Филипп, ты можешь не цепляться к каждому слову? Просто закрой глаза и расслабься. Представь. Твои мысли, словно белые облака, плывут по небу. Их много, за ними почти не видно солнца. Но ветер усиливается, и облака начинают нестись все быстрее, и синева проступает все отчетливее…

Я действительно устал и перенервничал, поэтому купился на эту лажу, на какое-то мгновение отлетел.

Когда открыл глаза, в удивлении осознал: я по-прежнему на кушетке. Айболитик рядом на стульчике сидит, рожа заботливая. Улыбается участливо:

– Полегче стало?

– Мне – да. Вам – вряд ли.

– Ты излишне агрессивно настроен, Филипп. Но это пройдет. Поверь. Пойдем, я провожу тебя в палату.

Шли молча. Я снова еле держал себя в руках, чтоб не влепить ему по башне. По пути встретили медсестру. Пить хотелось вообще край, поэтому опять напомнил про воду.

– Принесу, – буркнула.

Но явилась только минут через двадцать, принесла пластиковый стаканчик.

На вкус вода оказалась довольно противная, мы с мадре куда вкуснее дома пили, из кулера. Но все-таки лучше, чем из-под крана. Я с наслаждением, чтобы растянуть на подольше, сделал пару глотков. Медсестра стояла, не сводила глаз.

– Что-то не так? – максимально вежливо спросил я.

– Я должна стакан пустой забрать.

Хоть и решил тех, кто ко мне нормально относится, не злить, заинтересовался:

– Зачем?!

Понятно, что в дурке любой предмет – оружие, но что можно пластиковым стаканчиком сделать?!

Медсестра ухмыльнулась, промолчала.

За нее ответил Миха:

– Чтоб Миланка себе в сильфиду не засунула.

– Куда?!

– В задницу. У ней там целый склад. Каждый день с утра разгружают.

Меня передернуло.

Залпом допил воду, вернул пластик, лег на бок и укрылся с головой одеялом. Но не прошло и минуты, как дверь отворилась, меня начали трясти за плечо. Санитар:

– Вылези.

– Почему?!

– Не положено.

– Но я не могу спать при свете!

Вроде бы ничего криминального не сказал, но в палату мигом вломился тот врач, который из отделения. Сухо сказал:

– Укрываться только до подбородка. Последнее предупреждение, Меркулов.

Я психанул:

– Инструкция, на каком боку спать, тоже имеется?

Миха, продолжая раскачиваться, прижал палец к губам.

– Привязываем? – услужливо предложил санитар.

Ответить палатный не успел: в палату залетела очередная докторица. Ее я тоже узнал – пожилая. С консилиума. Коллега из обсервации взглянул удивленно:

– Что все ходите-то к нему? Игорь Валерьевич осчастливил, теперь вы еще?

– Случай интересный, – ответила спокойно. – Как дела, Меркулов?

– Да вот. Порядки свои устанавливает, – наябедничал врач.

– Я просто спросил, почему с головой нельзя укрыться.

– Любые правила в психиатрической клинике имеют под собой основания. Это тоже. Был случай: пациент с суицидальными наклонностями под одеяло с головой залез и майку себе в горло засунул. Задохнулся.

– Насмерть? – уточнил я.

– Да.

– Ну так бы и объяснили. – Я сердито взглянул на санитара. – Если правила, то ладно.

А она сочувственно добавила:

– Ты лучше не жди, пока все растолкуют. Молча делай, как говорят.

– Беруши тоже нельзя попросить? – Я смог улыбнуться.

Миха заржал. Врачиха спокойно ответила:

– Боюсь, что нет.

Я все-таки смог уснуть, и довольно быстро. Хотя свет в палате лишь немного приглушили, Милана продолжала хихикать своим девчачьим голоском, Миха раскачивался, а третий парень гундел. И во сне ко мне снова пришла прекрасная Хель. Когда в жизни случался какой-то кринж, она всегда была рядом.

В скандинавской мифологии эту богиню изображают по-разному. Чаще – обидно: по одной версии, половина черная, другая белая. Или даже хуже: выше пояса как живая женщина, а бедра с ногами разлагаются, словно у мертвеца. Но я ее представлял по-своему: с тонкими чертами лица, пеной длинных волос и глубокими, печальными глазами. Руки у богини – во сне она часто касалась моей щеки – тоже были приятными, нежно-прохладными. По идее, Хель бы должна совсем не втыкать по поводу современных реалий, но мы с ней обычно разговаривали обо всем на свете. Она одобряла мою мечту стать артистом и вместе со мной ржала от тупости нашей школьной училки по литературе. Причем рассказывать ей ничего было не надо: когда приходила, сама все знала и сразу начинала давать доброжелательные и часто весьма ценные советы. Именно Хель подсказала, что актерский этюд лучше отрабатывать перед зеркалом, а школьный примитивный взгляд на Лермонтова – принимать как факт: «Потерпи немного, мой юный Фил. В театральных вузах работают гораздо более умные педагоги».

Сегодня она тоже, как обычно, села на край постели, положила мне на лоб прохладную руку, печально сказала:

– Как грустно, что ты оказался здесь.

Я – во сне – ей честно ответил:

– Дурак был. Сам накосячил. Но я выберусь! Надо только два дня потерпеть. А потом меня вытащат.

– Нет, – покачала головой она. – Я специально пришла к тебе, чтобы предупредить. Ничего не получится.

– Почему?!

– Ты попал в место куда хуже, чем мой Хельхейм. Отсюда выбраться невозможно. Здесь тебя сначала пропитают ядами, а потом перемелют. Ты зря надеешься, что сможешь им противостоять. Это не так. Ты уже на дне.

– Ну нет же, Хель! Я скоро выйду отсюда!

– Грустно расстраивать. Но тебе здесь отмерено четыре тысячи сорок два дня.

– Это сколько?! – В математике я никогда не был силен.

Богиня грустно усмехнулась:

– Почти одиннадцать лет. Но боги будут милосердны к тебе. Примерно через семь лун ты перестанешь осознавать себя.

– Нет, Хель, нет! Я не хочу!

Улыбнулась глубоко, понимающе:

– Я всегда рада видеть тебя в Хельхейме.

Она и раньше говорила, что не надо бояться смерти и в ее царстве – хорошо и покойно. А я всегда отвечал, что согласен с ней встретиться там. Но только позже. Лет через шестьдесят – ну или сколько мне там отмерено.

– Хель, не сейчас! Лучше помоги мне свалить отсюда! Ты ведь владычица! Богиня!

Каким-то краешком сознания я удивился: почему прошу ее о чем-то? Раньше в моих снах мы только разговоры вели. Но она вопросу не удивилась. Деловито сказала:

– Я не властна над людскими засовами. Но могу придать силы тебе. Поднимайся.

Я послушался. Теперь мы сидели рядом, ее рука по-прежнему на моем плече.

Обычно, когда сон, антураж вокруг совсем не походил на реальный. Мы как будто вне времени и вне пространства общались, по виду – на открытый космос походило, только с возможностью дышать. А сегодня я отчетливо увидел все то, что и вечером: палата, приглушенный свет. Милана свернулась клубочком. Второй парень тоже похрапывает. Один Миха продолжает раскачиваться на постели. Обернулся ко мне, удивленно спросил:

– Эй, ты чего?

Как я могу слышать его, если сплю?

Но размышлять было некогда.

– Следуй за мной. – Хель взяла меня за руку и повела к окну.

Потом я вспоминал: реально тащила, совсем с неженской силой. И подтолкнула, чтобы мне проще было залезть на подоконник.

– Сейчас я помогу тебе избавиться от решеток, – шепнула в ухо. – Для начала разбей стекло.

Я – во сне – растерялся:

– А ты не можешь сама?

– В моей власти помочь. Но сделать за тебя – я ничего не смогу. – Ее лицо стало жестким.

– Так сейчас санитары прибегут!

И голос Михи отчетливый:

– Эй, чувак! Ты с кем там базаришь?

Я одновременно видел и его, и остальных пациентов, и Хель – с непривычно злыми глазами. Голос ее становился все громче:

– Бей! Бей со всей силы!

– Не буду, – твердо ответил я.

А дальше произошло что-то совсем дикое. Мой кулак взметнулся словно сам по себе. Я ощутил боль в костяшках, услышал треск. Бронированное стекло, впрочем, не разбилось, только трещинами пошло.

Миха вскочил с постели, подлетел к подоконнику, потянул меня за ногу:

– Эй, утихни! «Галку»⁵ сейчас вколют! В надзорку засунут!

– Убери его. Он мешает! – громом прозвучало в ушах.

То был не совет – приказ.

– Хель, пожалуйста! – взмолился я.

И снова – не смог ей противостоять. Мной будто бы управляли. Она – или некто неведомый.

Я развернулся и ударил Миху в лицо. Тот осел на пол – хотя мой хук, как считали в школе, не свалит и младшеклассника.

– Теперь окно! Осталось совсем чуть-чуть! – подбодрила Хель.

– Отпусти меня! – завопил я.

И увидел: рука сама собой опять взметнулась.

Стекло разбилось, а решетки затряслись, и я никак не мог понять, кто это делает.

Миха истерически визжал. Лицо Хель выглядело страшным, угрожающим.