Читать книгу: «Доктор Вернер»

АННА ЛИС

Иллюстрация на обложке Максима Кочетова.

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

ОТ АВТОРА

Привет, читатель.

Эта книга — мой дебют. Я писала её долго, переписывала, сомневалась, боялась, что не выйдет. Но история не отпускала — ни днём, ни ночью. Она билась изнутри, рвалась наружу, и я не могла её не выпустить.

Я не знаю, что ты ищешь в книгах. Может быть, — острые ощущения, что заставляют кровь бежать быстрее. Может быть, — ответы на вопросы, которые ты боишься задать сам себе, когда в комнате гаснет свет. А может быть, — просто хорошую историю, в которую можно уйти с головой, забыв про всё на свете.

«Доктор Вернер» — это не учебник по психиатрии и не сухая документальная хроника. Это вымысел. Но в каждом персонаже, в каждой тёмной комнате, в каждом долгом молчании — пульсирует частичка меня. Мои страхи, мои вопросы, моё представление о том, где пролегает та самая тонкая грань между человеком и зверем.

Если тебе станет страшно или неуютно — это правильно. Этого я и добивалась. Но если после прочтения ты задумаешься о чём-то важном — о чём-то своём, сокровенном — значит, мы встретились не зря.

Спасибо, что открыл эту книгу.

АННА ЛИС

ГЛАВА 1. Клиника

За городом, там, где асфальт сменяется гравийной дорогой, а та — грунтовкой, упирающейся в сумрачные сосновые лапы, притаилась психиатрическая больница имени доктора Бернхарда Кольбе. Здание, памятник ушедшему веку, возвышалось из массивного кирпича с высокими стрельчатыми окнами, затянутыми коваными решётками. Черепичная крыша, словно седая мантия, покрылась вековым мхом. Флигели, подобно крыльям огромной тёмной птицы, расходились в стороны, обнимая просторы территории. Между ними — вымощенные камнем дорожки, замшелые скамьи, газоны, которым редко доставалась стрижка: пациенты редко покидали свои кельи.

Территория обширная. Позади центрального корпуса, словно продолжение его каменного сердца, вытянулись три жилых блока — для пациентов, чей режим отличался строгостью. Далее — хозяйственные постройки, старый спортзал с выбитыми глазницами окон и теплица, где трудотерапия дарила жизнь помидорам. И наконец, у самого края владений, возвышалось здание для персонала: трёхэтажный барак из красного кирпича, перестроенный из бывших покоев медсестёр.

Здесь обитали те, кто служил больнице с понедельника по пятницу. Врачи, чьи умы боролись с тенями; психологи, нащупывающие нити разума; санитары, чьи руки воплощали заботу. Некоторые, словно птицы, прилетали каждое утро из города — час в пути по пустынной трассе. Другие же, как доктор Мориц Вернер, предпочитали недельное заточение в стенах этого уединённого мира. Ему досталась комната на втором этаже, с окном, выходящим на лес, и телефоном, чья молчаливость была ему привычнее звонка.

Морицу исполнилось шестьдесят. Для своих лет он был воплощением неугасающей энергии: подтянут, быстр в движениях, с острым, внимательным взглядом, пронзающим из-под густых бровей. Седина, словно иней, покрыла виски и усы, но глаза оставались молодыми — серыми, колючими, с привычкой задерживаться на собеседнике чуть дольше, чем это приличествует. Ростом он был невысок, но держался прямо, почти по-военному, не преклоняясь ни перед кем. Белый халат сидел на нём безупречно; он носил его поверх серых свитеров, потому что пуговицы старомодных рубашек вечно норовили разбежаться.

Он никогда не был женат, детей не имел. Коллеги, подшучивая, звали его «монахом», и он не обижался. Вся жизнь Морица Вернера была здесь — в этих стенах, в этих коридорах, в этих ежедневных схватках с людским безумием. Он начинал свой путь ординатором в восемьдесят седьмом, прошёл все ступени от санитара до ведущего психиатра, но никогда не стремился к вершинам власти. Заведующий отделением? Нет, благодарю. Главврач? Упаси боже. Ему нужна была только работа.

Исключительно сложные случаи. Те, от которых шарахались коллеги. Те, кого привозили из следственных изоляторов в бронежилетах и с конвоем. Те, чьи имена мелькали в вечерних новостях, а лица — лишь на размытых снимках в газетах. Маньяки. Серийные убийцы. Социопаты. Психопаты. Люди с чёрной бездной внутри — и именно с этой бездной работал Мориц Вернер.

За год он брался за двух, максимум трёх пациентов. На каждого уходили месяцы — череда бесед, тестов, наблюдлений, сомнений, прозрений и долгих возвращений к началу. Он садился напротив и смотрел. Спрашивал. Молчал. Слушал. И постепенно, слой за слоем, снимал маски, которых у каждого было по пять-шесть штук.

Некоторые, пройдя через его кабинет, оказывались вменяемы. Он отправлял их обратно в тюрьму — к следователям, к суду, к пожизненному заключению. Некоторые — нет. Те оставались здесь, в стенах больницы, переходя из жилых блоков в изоляторы и обратно, старели, седели, учились искусно симулировать исцеление и умирали так же одиноко, как жили.

Мориц не боялся их. Не презирал. Не испытывал жалости. Он относился к ним как к механизмам со сломанной шестерёнкой — с научным любопытством, интересуясь, где, когда и почему произошла поломка. Ни одного срыва за тридцать лет. Ни одной жалобы. Ни одного ложного диагноза.

Коллеги уважали его. Нянечки завидовали его стальной выдержке. Санитары же опасались — не пациентов, а его спокойного, будто раздевающего до самой сути взгляда.

Кабинет Морица располагался на втором этаже центрального корпуса, в самой глубине длинного гулкого коридора. Дубовая дверь с тусклой табличкой «д-р М. Вернер». Внутри — ни единой личной вещи. Лишь выбеленные стены, массивное бюро прошлого века, два стула для посетителей (жёсткие, нарочито неудобные), настольная лампа с изумрудным абажуром — единственный источник света в вечных сумерках. На стене — диплом, выцветший до хрупкой бледности. В углу — высокий шкаф, хранящий тайны картотеки.

В ящике стола — блокнот, ручки, жетон для психиатрической экспертизы и старая выцветшая фотография: мать, отец, он сам, тринадцатилетний, — последнее общее фото перед тем, как отец ушёл, а мать запила.

Больше ничего.

Здесь Мориц Вернер вершил свои беседы. Здесь выслушивал признания, за которыми для осуждённых следовали приговоры. Здесь решал судьбы — не как судья, а как врач, чья подпись стоила свободы или пожизненного заключения.

Сегодня был понедельник. Он прибыл в восемь утра, заварил горький кофе, уселся за стол, открыл папку.

На обложке было напечатано:

ШРАММ, ФАБИАН.

Обвинение: убийство семерых лиц мужского пола, возраст 19–26 лет.

Направлен на судебно-психиатрическую экспертизу по решению суда. Мориц медленно перевернул первую страницу. Фото: молодой человек, тридцать один год. Светлые волосы, гладко зачёсанные назад. Голубые глаза впиваются в объектив. Лицо спокойно — почти располагающе. Ни шрамов, ни татуировок. Ни единой черты, выдающей семерых убитых. Он читал дальше. Научно-медицинское отделение прокуратуры подготовило развёрнутое заключение.

«При осмотре тел всех семи потерпевших обнаружены множественные повреждения, характерные для жестокого обращения до и после смерти. У всех жертв — следы анального проникновения. На четырёх телах — следы проникновения посторонними предметами с разрывами тканей. На двух телах — ожоги от сигарет. На одном — следы укусов. На всех телах обнаружена сперма, принадлежащая подозреваемому. Генетическая экспертиза подтвердила: Фабиан Шрамм».

Мориц медленно выдохнул. Перевернул страницу. Список жертв: семь имён. От Маркуса, двадцати шести лет, до… Он замер. Восьмое имя было выделено кроваво-красным.

ЯКОБ, ЛЕНАРТ, 17 лет.

Примечание следователя: «Есть основания полагать, что Ленарт Якоб мог подвергнуться аналогичному обращению перед смертью или во время неё. В связи с отсутствием тела установить точные обстоятельства не представляется возможным. Родители настаивают на том, что их сын жив».

Мориц закрыл глаза.

Семнадцать лет. Ребёнок почти. Последняя, самая юная жертва — и без тела. Следы крови, сперма — но нет трупа. Мальчик мог быть жив на момент задержания Шрамма. Мог быть заперт где-то. Мог истечь кровью в подвале. Мог быть продан. Мог… Он открыл глаза. Отхлебнул кофе — он уже остыл, горький, противный.

Завтра привезут пациента. И нужно будет выяснить не только — вменяем он или нет, но и жив ли последний мальчик, где его тело — или где он сам. И сколько на самом деле было жертв.

Мориц подошёл к картотеке, открыл ящик с пометкой «СХ», достал несколько дел. Прошлые пациенты — те, кто убивал и не раскаивался. Те, кто насиловал и расчленял. Он сел, открыл первое, но мысли были не здесь.

За окном моросил дождь. Где-то там, в шумном городе, мать Ленарта Якоба каждый вечер смотрит на телефон, замирая в надежде на звонок. А Фабиан Шрамм сидит в следственном изоляторе и, вероятно, знает всю правду. Мориц закрыл папку, допил остывший кофе, встал.

Завтра начнётся самая сложная работа в его жизни.

ГЛАВА 2. Привоз

Утро вторника началось с сирены. Мориц Вернер стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как машина с конвоем вползает под своды ворот клиники. Два чёрных автомобиля без опознавательных знаков, между ними — белый микроавтобус с зарешеченными окнами. Ворота захлопнулись, поглотив последнюю машину. Вокруг — лишь шорох дождя да далёкий лай собаки с хозяйственного двора.

Доктор сделал глоток кофе. Сегодня он проснулся в пять утра — не от кошмара, от предчувствия. Тридцать лет работы, а руки всё равно стынут перед новым пациентом. Не от страха, но от понимания: вот-вот привезут человека, чьи деяния немыслимы для разума. И этот человек сядет напротив, заглянет в глаза и, возможно, улыбнётся.

Он поставил чашку, одёрнул халат и вышел в коридор.

Центральный корпус встретил его запахом хлорки и звенящей тишиной. Дежурная медсестра, фрау Кёлер, сидела на посту, попивая чай и увлечённо читая детектив. Увидев Морица, она оторвалась от книги.

— Везут уже, — сообщила она. — Звонили из приёмного покоя. Через пять минут будут здесь.

— Спасибо, — кивнул доктор. — Подготовьте смотровую.

— Готово.

Он направился к лифту. Нажал кнопку. Двери открылись медленно, со вздохом, будто сам лифт нехотя впускал его в преисподнюю грядущих событий.

Приёмный покой располагался на первом этаже, в крыле для особо опасных пациентов. Там были отдельные шлюзы, решётки на окнах, двери с электронными замками и санитары, облачённые в бронежилеты. Мориц не любил это крыло — слишком много железа, слишком мало воздуха. Но для Фабиана Шрамма оно подходило идеально. Когда он вошёл, конвой уже прибыл.

Четверо мужчин в чёрной форме стояли по углам, держа руки на автоматах. Двое санитаров клиники, кряжистые парни с бесстрастными лицами, держали пациента под локтями. На нём был тюремный костюм — серый, мешковатый, с нашивкой следственного изолятора. Руки скованы спереди, ноги — кандалы с короткой цепью.

Фабиан Шрамм стоял, опустив голову. Светлые волосы, зачёсанные назад, слиплись от пота. Он был худым, выше среднего роста, с бледной кожей и длинными пальцами — пальцами пианиста или хирурга. Конвоир, старший группы, протянул Морицу бумаги.

— Доктор Вернер? Документы на передачу. Подпишите здесь и здесь.

Мориц взял ручку, подписал, не глядя.

— Наручники снимаем? — спросил санитар.

— Пока нет, — ответил мужчина. — Проведём в смотровую, там посмотрим.

Он подошёл к пациенту. Остановился в двух шагах.

— Фабиан Шрамм? — спросил он. — Меня зовут Мориц Вернер. Я психиатр. Вы будете находиться под моим наблюдением в течение ближайших недель. Я задаю вопросы, вы отвечаете. Всё просто.

Пациент медленно поднял голову. Голубые глаза смотрели спокойно, без страха, без вызова. Спокойно, как у человека, пришедшего на плановый осмотр. На лице — лёгкая, едва заметная улыбка. Не злая. Не дружелюбная. Просто… улыбка присутствия.

— Здравствуйте, доктор Вернер, — сказал Фабиан. Голос был приятным — бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Я много слышал о вас.

— Не сомневаюсь, — ответил Мориц. — Пройдёмте.

Он повернулся и пошёл к смотровой. За спиной звякнули кандалы — санитары повели пациента следом.

Смотровая была тесной, без окон, с единственной лампой под потолком. Белые стены, кушетка, стерильный стол с инструментами. Доктор жестом велел санитарам выйти.

— Останьтесь за дверью, — сказал он. — Но если услышите шум — входите.

Санитары вышли. Дверь за ними закрылась. Мориц и Фабиан остались вдвоём.

— Сядьте, — сказал врач, указывая на кушетку.

Фабиан сел. Кандалы звякнули, цепь между ног натянулась. Он положил руки на колени, посмотрел на Морица с тем же спокойствием.

— Вы будете снимать наручники? — спросил он.

— Когда я буду уверен, что вы не представляете угрозы.

— Я не представляю, — Шрамм улыбнулся шире. — Я никогда не причинял вреда тем, кто не был моим… избранным.

Мориц сел напротив, на такой же стул, без стола между ними. Он смотрел в глаза пациенту. Тридцать лет практики — он видел множество взглядов. Пустые, злые, безумные, хитрые, молящие. Глаза Фабиана были иными. В них не было пустоты. Там было что-то живое, но неправильное. Как у хищника, который изучает добычу, но не голоден — сыт. Просто наблюдает.

— Расскажите мне о Ленарте Якобе, — сказал Мориц.

Тишина повисла в комнате. Улыбка Шрамма не дрогнула, но в глазах мелькнула тень. Воспоминание. Или удовольствие.

— Ах, Лени, — сказал он. Голос стал мягче, почти нежным. — Лени был особенным. Самым молодым. Самым красивым. Самым…

Он замолчал. Наклонил голову набок, словно любопытная птица.

— Вы хотите знать, жив ли он, доктор?

Мориц молчал.

— Все хотят знать. Следователи, родители, адвокаты. Особенно мама. Бедная фрау Якоб. Она пишет мне письма, знаете? В тюрьму. Просит сказать, где её мальчик.

Он улыбнулся. Холодно.

— Я не отвечаю. Это моя тайна.

Доктор сделал пометку в блокноте, не отрывая глаз от пациента.

— Почему вы убили остальных?

— Убил? — Фабиан поднял бровь. — Вы сказали «убил». Я предпочитаю слово «освободил». Они были прекрасны, доктор. Я хотел, чтобы эта красота осталась со мной навсегда. А живые — они уходят. Стареют. Меняются. А мои мальчики… они вечно молоды. Вечно прекрасны.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки в наручниках.

— Вы не понимаете. Никто не понимает. Но вы — вы психиатр. Вы должны понять. Это ведь ваша работа — понимать таких, как я.

Врач отложил блокнот.

— Фабиан, я не собираюсь вас понимать. Я собираюсь выяснить, понимали ли вы, что делали. В тот момент, когда душили Маркуса. Когда вставляли бутылку в…

Шрамм перебил его:

— В списке семь имён, доктор. Но вы забыли про восьмое.

Он улыбнулся. Улыбка была широкой, почти счастливой.

— Лени жив. Хотите знать, где он?

Мориц молчал.

— Поиграйте со мной, доктор. Побеседуйте. Может быть, я расскажу. А может быть, нет.

Он откинулся на кушетке, насколько позволяли кандалы, и закрыл глаза.

Мориц сидел, смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холод. Не страх. Нетерпение. И понимание, что с этим пациентом будет сложнее, чем со всеми предыдущими. Он встал, вышел из смотровой. Санитары ждали в коридоре.

— В палату, — сказал он. — Усиленный режим. Наблюдение круглосуточно.

Он пошёл к себе в кабинет, поднялся на второй этаж, сел за стол. Открыл папку, перечитал показания свидетелей, протоколы допросов. Нигде не было ни единого намёка на раскаяние. Только холодная, абсолютная уверенность в своей правоте. Мужчина закрыл папку, посмотрел в окно.

Дождь кончился. Из-за туч выглянуло солнце — бледное, осеннее, негреющее. Где-то там, в лесу, может быть, лежит тело семнадцатилетнего мальчика. Или он сидит в подвале, прикованный к стене, и ждёт, когда кто-нибудь его найдёт. А Фабиан Шрамм улыбается в своей палате и знает ответ.

Мориц достал блокнот, написал:

«Первое впечатление: высокий интеллект, полное отсутствие эмпатии, удовольствие от воспоминаний, манипулятивное поведение. Вопрос вменяемости открыт. Вопрос местонахождения Якоба Ленарта — приоритет».

Он отложил ручку. Завтра — новая беседа. А пока — надо подготовиться.