Читать книгу: «Загадаю Тебя»

Пролог

Останавливаюсь. Накидываю капризный капюшон на голову и затягиваю вязаный шарф потуже.

Погода сегодня разыгралась не на шутку. Мороз и метель!

Холодно, но мне всё нравится. Кругом обожаемый мною снег. Укрывает обнажённые деревья пушистым белым одеялом. Оседает мелкой, серебристой крошкой на мёрзлую землю. Опадает хороводом причудливых снежинок на мою дублёнку. Тяжёлую и жутко неудобную, но тёплую да, не поспоришь.

Снова притормаживаю. На этот раз для того, чтобы поправить пакеты и ёлку, привязанную к саням. Её я купила в соседней Ипантеевке. У дяди Коли на рынке, за пятьсот рублей.

Он предлагал ещё за пятьсот довезти меня до родного Загадаево, но я решила, что не стану тратить дедушкины деньги ещё и на это. Соврала ему, что знакомые довезут. Вполне себе справлюсь самостоятельно. Дотащу, чего тут ехать-то? Километра четыре всего. Может, пять-шесть…

Выдыхаю и отправляюсь в путь.

Надо бы поторопиться! Уже вон смеркаться скоро начнёт, а у меня к столу не всё готово. Нужно нарезать салат оливье. Сделать селёдку под шубой. Пожарить курицу с картофелем. Выложить холодец из формочек на тарелки.

Интересно, дед будет ругать за скатерть? Ну не удержалась я! Прикупила ещё и её, ведь наша старая – совершенно никуда не годится. Она давно потеряла презентабельный внешний вид. От старости.

Чихнув, прищуриваюсь. Гонимые ветром колючки неприятно царапают кожу щёк.

Ёлки-палки, это уже не метелица, а самая настоящая пурга!

Упрямо шагаю вперёд по дороге, наплевав на съехавший капюшон.

Немножечко осталось. Терпи, Оля! Главное, дедушке не говорить о том, что шла пешком. Иначе получу от него нагоняй по полной.

Разлепив веки, всматриваюсь вдаль. Там, впереди, какая-то шумиха. На горизонте подмечаю машину. Даже две.

Кто-то застрял? Это, кстати, первые попавшийся на пути автомобили и люди. Умные загадаевцы, исправно следящие за прогнозом погоды, закупились всем необходимым заранее. Не то, что некоторые, да.

Подхожу ближе и отчего-то тревожно становится.

Группа людей.

Громкие мужские голоса.

Круг.

Там явно что-то нехорошее происходит.

Когда понимаю, что именно, резко сворачиваю с дороги в лес. Один Бог знает, какими усилиями затащив туда и сани.

Нет бы просто отсидеться и переждать, но куда там! Понадёжнее припрятав вышеупомянутые сани, зайцем скачу по сугробам, подбираясь к тому месту, до которого не дошла по прямой.

Осторожно выглядываю из-за дерева.

Так и есть. Толпой кого-то избивают, сопровождая свои действия комментариями. Вот оно как бывает. Сплетни-сплетнями, а я теперь сама воочию вижу, что за беспредел в наших окрестностях порой творится.

– Ключ забрал у него?

– Забрал.

– Падла, ребро мне сломал, похоже.

– А мнэ нос, – гундосит кто-то ему в ответ.

– Урод!

– Снимите с него шмот. Симпотные вещички. Поди из ЦУМа.

В ужасе наблюдаю за тем, как человека раздевают. И это в лютый мороз! Совсем нелюди?

– Погнали, пацаны!

Сглатываю.

Узнаю человека по голосу.

Компания распределяется по машинам. Часть из них залезает в чужой мерседес, другие садятся в отечественную ладу.

Мимо меня что-то летит. Успеваю заметить траекторию и, естественно, бросаюсь в ту же сторону. Покопошившись в сугробе, достаю маленький кожаный чехольчик, внутри которого зашито нечто плоское и круглое.

Что это?

Перебрать варианты не успеваю. С дороги снова слышится шум. История явно имеет продолжение.

Аккуратно высовываю не в меру любопытный нос и оцениваю ситуацию. Насколько понимаю, далеко уехать на дорогущем мерседесе не удалось.

Слышу, как местная молодёжь ругается. Отворачиваюсь, когда понимаю, что владельца автомобиля снова бьют. Закрываю уши ладонями и тихо плачу. Потому что этот эпизод напоминает мне тот, другой, из детства.

Выхожу из ступора только тогда, когда раздаётся рёв мотора.

Они наконец-то уезжают, и я, для верности подождав ещё пару минут, выбираюсь из засады. Вдыхаю носом морозный воздух. Осматриваюсь.

Тишина. Следы от шин.

В растерянности смотрю на пустое место. Правда хватает нескольких секунд, чтобы догадаться: пострадавшего надо искать в лесу.

Собственно, долго искать не приходится. Они скинули его вниз.

Какой кошмар! А если убили?

Так страшно становится. До мандража. До грохочущего барабанной дробью сердца. Может, стоило вмешаться? Да нет, глупость. Толку было бы немного. Скорее всего, меня ждала бы аналогичная участь.

«Или что похуже», – подливает масла в огонь внутренний голос.

Кое-как съехав по склону на пятой точке, шагаю по сугробам.

– Вы в порядке?

В порядке? Ты дура, Оль? Что за идиотский вопрос. Конечно, не в порядке.

Джинсы. Футболка. И это в минус семнадцать!

– Вы меня слышите? – добираюсь до владельца мерседеса, но он на моё приближение никак не реагирует. То ли в отключке, то ли…

Нет-нет-нет!

Стянув варежку, дрожащими пальцами нащупываю на шее нужное место. Замираю в ожидании приговора. С нескрываемым облегчением выдыхаю. Пульс есть. Это главное!

– Сейчас.

Достаю телефон. В мозгу настойчиво резонирует: срочно вызывай скорую, Оля! Но глядя на мёртвый чёрный экран телефона, я внезапно вспоминаю о том, что мой допотопный гаджет сдох ещё там, в Ипантеевке, по традиции разрядившись.

– Чёрт… – поднимаю взгляд.

Самой мне его вверх по склону ни за что в жизни не затащить. Разве что если в обход пойдём налево. Так получится, наверное.

Ага, куда там!

Пытаюсь поднять его, однако у меня ничего не выходит.

– Эй… – настырно тормошу пострадавшего, и он что-то мычит в ответ. – Вы меня слышите? – повторяю попугаем.

Молодой вроде. Сгущающиеся сумерки и последствия нанесённых побоев толком не дают рассмотреть его лицо.

– Нам надо идти. Очнись! Сама я не смогу. Ты должен помочь мне, – прошу отчаянно. Трясёт всю. Кровь в ушах грохочет от нервного перенапряжения. – Попробуем встать? Вдвоём мы справимся. Попробуем, м?

Когда вижу, что он едва заметно кивает и переворачивается на бок, прямо-таки ощущаю открывшееся второе дыхание.

– Так. Приготовились. И раз, и два!

Первая попытка не задаётся, а вот последующая оказывается успешной.

– Отлично, – закидываю его руку на себя. – Стоим.

Шатает. Ведёт. Стараюсь держаться ровно, и это нереально тяжело, если принять во внимание тот факт, что я дрыщ и слабачка.

– Идём, – командую уверенно.

Клянусь, это самая сложная полоса препятствий за неполные восемнадцать лет моей жизни. Высокие деревья кажутся бесконечными. Ноги то и дело вязнут в глубоких сугробах.

Когда за ветками маячит дорога, не верю собственным глазам.

– Почти победа, – сообщаю, тяжело дыша. И тут же ощутив давление на левую часть своего тела, заваливаюсь, теряя равновесие.

Падаем.

Понимаю, что мой напарник отключился. А ещё вдруг понимаю, что он в одних носках.

Ну какие сволочи! Совсем с ума сошли? Забрать даже обувь!

На четвереньках выползаю из леса, встаю и бегу в обратном направлении. Не без заминки отыскав своё добро, быстро отвязываю ёлку и спихиваю её с саней. Тащу их до незнакомца, лежащего на припорошенной снегом земле. Не без труда сажаю его туда. Расстёгиваю пуговицы на дублёнке. Снимаю её с себя, одеваю на парня. Тот ещё квест… Вязаным шарфом заматываю ноги. Ледяные ладони прячу в варежки.

Какая удача, что я имею глупую привычку носить второй комплект. Ведь одну пару вечно где-то теряю.

– Готово. Поехали! – дёргаю сани вслед за собой.

Ледяной ветер. Буран. Очень холодно. Два шерстяных свитера – это ни о чём в такую непогоду, но умом осознаю, что парню тепло сейчас нужнее. Дед неоднократно в красках рассказывал о том, чем чревато переохлаждение. Там ведь могут начаться необратимые процессы, чего крайне не хотелось бы…

А вот и брошенная машина. Выбиты стёкла, разбиты фары, множество вмятин на кузове. Двери распахнуты. В салон намело снега.

Искренне жаль автомобиль, но сейчас куда важнее спасти пострадавшего из-за него человека. По этой причине иду мимо, хоть и мелькает мысль о том, что в мерседесе могут находиться документы, позволяющие установить личность хозяина.

– Раз-два, вперёд! – завожу мотивационно. Не так-то просто, оказывается, катать на санях кого-то потяжелее ёлочки.

Стиснув челюсти, упрямо шагаю по направлению к Загадаево. За поворотом уже виднеются огоньки домов. Люди вовсю готовятся к предстоящему празднику. Режут салаты, украшают ёлку. Вроде и рукой подать, но как же, чёрт возьми, далеко!

Замёрзла, словно цуцик. Зуб на зуб не попадает. Из-за метели не видно ни зги. Только на мерцающие огоньки и ориентируюсь.

– Давай, Миронова, давай! Не помрём мы вот так, по чьей-то прихоти!

Боевой настрой помогает пройти ещё немного, а вот дальше вновь начинаются сложности. Небольшой подъём – и это сейчас прямо-таки катастрофа вселенского масштаба.

Я тащу сани вверх, но потом вслед за ними скатываюсь вниз. Один раз. Второй. Третий. Безуспешно.

Падает пакет. Апельсины разбегаются по сторонам, яркими пятнами выделяясь на белоснежном покрывале.

Всё! Не могу больше!

В какой-то момент сдаюсь. Зарычав от досады, бросаю верёвку и оседаю на снег коленками, упрятанными в толстые штаны-ватники.

Нет больше сил. Мы оба, вероятно, погибнем. Не добраться нам до Загадаево...

Реву от отчаяния.

Говорил мне дед, что надо есть больше каши. Не слушала, вот и результат! Вон какая хилая! Ни на что толком не способна!

Шмыгаю носом. Зажмуриваюсь. Поднимаюсь на ноги. Беру «вожжи» в руки. Настырно тяну сани за собой. Чуда не происходит, но, кажись, в эту самую секунду некто свыше решает надо мной сжалиться. Потому что за спиной раздаётся короткий автомобильный гудок.

Подпрыгнув от неожиданности, пугаюсь. Сперва предполагаю, что это местное хулиганьё, но затем успокаиваюсь.

– Миронова! Ты чего, пешком пошла? Дурында! В такую-то пургу!

– Помммогите, дядь Коль! – молю, не веря своему нежданному счастью.

– Что стряслось-то? – он удивлённо косится на сани.

– Расскажу, – губы еле двигаются. – Его нннадо в тепло.

– Быстро сама садись в машину! Ой дууура!

Забираюсь в салон старенькой нивы и буквально рождаюсь заново, ведь адов колотун остаётся за стеклом.

– Матерь божья, он не жмурик-то хоть? – боязливо интересуется дядя Коля, затаскивая в салон незнакомца.

– Нннет.

– Но имел все шансы им стать, судя по всему, – добавляет мужчина задумчиво.

Хлопает дверь. Покидав пакеты и сани в прицеп, он садится за руль.

– Там его мерен на дороге? – спрашивает, нажимая на педаль газа.

– Дда.

– Номера московские. Как его занесло в нашу глушь?

– Ннне знаю. На него напали. Я из леса видела.

– Оля-Оля, глупая твоя голова! Сказала бы, что денег нема, довёз бы так, по-соседски.

– Как-то неудобно, – говорю я тихо, блаженно прикрывая глаза.

Согреваюсь и нет ощущения лучше.

– А идти в метель с санями наперевес удобно? – ругается, качая головой.

– Ёлка… там… осталась, – отзываюсь о потере с грустью.

Я игрушки утром с чердака достала. Представляла, как буду наряжать новогоднее деревце.

– Да и леший с ней с этой ёлкой! Чуть не околела на морозе! Слушай, Оль, пощупай пульс. Вдруг он ну... Того уже. Испустил дух.

– Перестаньте! Он жив! – говорю уверенно.

– И куда везём его? На обратку до больницы Ипантеевки мне топлива не хватит.

– Домой к деду везём.

– К деду так к деду, – соглашается Николай Петрович. – То-то старик «обрадуется», – выдаёт с некоторым сомнением.

Глава 1

– Это не ёлка, Оля, – констатирует дедушка, хмуро взирая на «гостя», которого дядя Коля укладывает на кровать.

– Не ёлка. Я всё объясню, – спешу уверить.

– Еду. Метель кругом. Смотрю, внуча твоя сани по дороге тащит, – рассказывает Барышников, тяжело дыша. – Раздетая. Без дублёнки! В такой-то морозище! Совсем очумела!

– Зуля, как хорошо, что вы здесь! – перебиваю дядю Колю.

Ни к чему сейчас все эти подробности. Пусть помолчит уже.

– Его избили. Был в сознании, а сейчас… нет, – поясняю ситуацию.

– Расступились, чего встали! Дышать нечем, – недовольно произносит женщина, подступая ближе.

Дважды повторять не нужно. Николай Петрович исполняет её просьбу незамедлительно, делая два шага влево.

– Они толпой на одного… – шмыгаю носом, едва сдерживая слёзы.

– Вижу.

Видит? Хм.

– Машину хотели отобрать на дороге.

– Машина крутая. Мерен, из последних моделей, – вставляет свои пять копеек дядя Коля. – Новенький. Был, – добавляет тут же, очевидно вспомнив, как автомобиль выглядит сейчас.

– Цыть, – зыркает на него Зуля.

– Живой, чи мёртвый? Выглядит как жмурик.

– Ну дед! – закусываю губу, чтобы не разреветься.

– Живой, – спустя минуту заключает Зулия, поместившая три пальца на радиальную артерию, расположенную у запястья.

Слава Богу!

– Наволочка в крови. Похоже, черепно-мозговая травма. Сотрясение.

– А на шее чё эт у него? – прищуривается дядя Коля.

– Цепь сдёрнули, наверное, – предполагает она. – Раз уж раздели-разули, то и ценное, скорее всего, забрали.

– А мерен чего ж не угнали? – недоумевает Николай Петрович.

– Не смогли, – вмешиваюсь я в их диалог. – Машина немного проехала, а потом заглохла.

– О как! – дядя Коля поднимает указательный палец вверх. – Вот вам на баварском заводе какие финтифлюшки придумывают! Не поехала родимая без хозяина!

– Нападавших это очень разозлило.

– И машину изуродовали, и мажору капитально досталось, – заключает он.

– На совесть постарались, – цокает женщина языком, задирая футболку парня вверх.

Какой кошмар! Я, конечно, предполагала, что пострадало не только лицо, но блин, проступившие на его теле синяки и гематомы очень меня пугают.

– Ольга, отвернись, – грозно командует дед, а потом и вовсе настойчиво прогоняет меня из комнаты под предлогом, что нужно разобрать пакеты.

Ну тоже даёт! Будто я мужских животов никогда не видела!

«Таких не видела», – язвительно нашёптывает внутренний голос.

Переобуваюсь. Отправляюсь на кухню. Стащив через голову влажный от снега свитер, принимаюсь за дело, чтобы хоть как-то отвлечь себя от произошедшего.

Разложив продукты, достаю кастрюли с полки. Ставлю вариться овощи. Подхватываю на руки мяукающего Персика и отхожу к окну, чтобы рассмотреть на стекле оставленные морозом узоры, да понаблюдать за тем, как сыпет крупными хлопьями снег.

– Красиво в этом году. Зима на зиму похожа, – слышу за спиной голос Зули и поворачиваюсь к ней.

– Парень всё также без сознания? – напрямую спрашиваю о том, что беспокоит.

– Очнётся. Отвар принесу, надо будет пить, – снимает со стула своё пальто.

– Поняла.

– У него трещина или перелом ребра, многочисленные гематомы и ушибы. Насколько всё плохо с головой, станет ясно чуть позже.

– Но он ведь не умрёт?

– Нет, туда ему ещё рано, – сообщает она, ловко справляясь с пуговицами.

И это имея ногти такой-то длины! Да я бы вообще ничего делать с ними не смогла. Однозначно. На собственный опыт опираюсь. Подружка как-то приклеила мне подобное чудо, эксперимента и дурачества ради. И знаете что? Я ощущала себя до ужаса беспомощной. Всего сутки отходила и с облегчением выдохнула, когда избавилась от этих когтей Фреди Крюгера.

Нет. Не моё, увы. Но признаю, иногда длинные ногти – это очень даже женственно и красиво.

– Он не успел замёрзнуть?

– Обморожение лёгкой степени. Исключительно благодаря тебе, дорогая.

Нахохлившийся Персик шипит, вырывается из моих рук и пулей удирает из кухни.

Что ещё за странная реакция? Как дикий!

– Животные меня недолюбливают, – выдаёт она, будто прочитав мои мысли.

И не только животные. Так и хочется добавить.

– Спасибо, что пришли к нам. Спасибо за деда. Рада видеть его на ногах. Чудеса! – смотрю на неё с искренней благодарностью.

А то надумал мне тут болеть! Как захворал неделю назад. В этот раз прямо-таки слёг с регулярно мучавшим его радикулитом. И я пошла к Зуле. Разумеется, предварительно с ним не посоветовавшись.

Какой в этом смысл? К врачу-то ехать наотрез отказался. Пить таблетки тоже. Тяжёлый он у меня человек... Характер, положа руку на сердце, мягко говоря, непростой.

Ах да… Надо пояснить. Зуля (именно так она просит к ней обращаться) у нас в Загадаево, пожалуй, самая известная личность. Как только её не называют: повитуха, ведьма, колдунья, целительница, знахарка. Местные боятся эту женщину как огня. Избегают с ней встреч и общения на улице. Стараются десятой дорогой обходить её дом. Чего нельзя сказать о приезжих. Те регулярно пороги этого самого дома обивают. Постоянно во дворе живая очередь собирается. Едут к Зуле со всей округи. Обращаются за помощью и советом.

Так вижу это я...

На деле же, большинство загадаевцев не доверяют ведунье, неожиданно появившейся в нашей глуши пару лет назад. Её эпатажная внешность вызывает восхищение и смех. Её деятельность – массу вопросов, на которые нет ответов. Одни поговаривают о том, что Зулия – шарлатанка, бежавшая из столицы. Другие признают тот факт, что она обладает некими способностями.

В общем, какие только слухи по деревне не гуляли, но одну вещь жители Загадаево уяснили чётко: обижать Зулю ни в коем случае нельзя. Был у нас в деревне подобный печальный опыт. Повторения никто не желает.

– Спасибо ещё раз.

– У тебя доброе сердце, девочка, – расправляет ворот стильного пальто, надевает перчатки а я тем временем внимательно и с некоторым восхищением за ней наблюдаю.

Идеальный макияж (в такую-то непогоду). Замысловато уложенные в причёску волосы.

Какая же она всё-таки… Необыкновенная. Яркая, особенная и притягивающая взгляд. Хочется на неё смотреть и смотреть. Заворожённо ловить каждое движение. Каждый взмах ресниц… А ещё очень хочется задать волнующие меня вопросы. Насчёт мамы. Но я не решаюсь.

– Зайду в девятом часу.

– М?

– Принесу травы, – поясняет она.

Киваю.

– Я вас провожу, – бормочу, спохватившись.

Выходим в коридор, направляемся к двери. Там в предбаннике застаём дедушку и Николая Петровича.

– Ой, простите, а вы не могли бы довезти Зулию до дома? Вам ведь по пути? – имею наглость попросить.

Она ведь не проигнорировала мой визит. Пришла с ответным, пусть и не сразу, а три дня спустя. Да ещё и в предновогоднюю ночь.

– Мне… – видно, что дядя Коля не в восторге от предложенной мною идеи. Стоит, растерявшись. Пытается придумать годную для отказа причину.

А им ведь действительно в одну сторону. Ну чего бы не довезти?

– Боишься, что прокляну? – Зулия останавливается напротив и сверлит его тяжёлым взглядом, пробирающимся под кожу. – За меня уже твоя тёща поработала. Все твои мужские хвори от этого.

Барышников сперва бледнеет, а после… Лицо его покрывается крупными красными пятнами. Видно, что совсем не ожидал чего-то подобного. Шокирован.

– В вашей спальне лежит отравляющий твоё здоровье предмет. Маленький, чёрный и круглый, – невозмутимо продолжает она. – Найди его. Позвольте… Мне нужно идти. Ольга, молодого человека одного не оставляйте. Надо проследить за его состоянием. Корней Степанович, – поворачивается к дедушке, – не забываем, втираем настоечку через полчаса. Внучка поможет.

Обходит по дуге ошарашенного дядю Колю и исчезает за дверью, оставляя после себя неуютную тишину.

– Ёлка, – прочистив горло, произносит он. – Щас принесу. Ты ж хотела, Оль, – прячет глаза, отворачиваясь.

– Да не нужно, обойдёмся как-нибудь без неё, – делаю вид, что не расстроена.

В конце-концов, не виноват же он в том, что я свою ёлку вынужденно бросила в лесу.

– Отдам. Уже всё равно никто её не купит. Мне она на что? – открывает дверь и тоже уходит.

– Ой, яйца! – вспоминаю о том, что не сняла их с плиты и несусь на кухню. – Дед, а мама не звонила? – кричу будничным тоном, стараясь никак не выдать то настоящее, что сидит внутри.

– Нет, – доносится сухое в ответ.

– А почту сегодня приносили? Там ничего не было? Может, открытка… – лепечу с надеждой.

– Открытка, – повторяет он, вздыхая.

– Ну да, новогодняя, – пожимаю плечом и ставлю кастрюльку с яйцами под струю холодной воды. – Нет? Не было?

– Твоя мать-кукушка не находит времени на то, чтобы отправить сообщение, а ты про открытку, – машет он рукой и кривится.

Глава 2

Проводив Зулю, оставляю деда караулить Петровича, отправившегося за ёлкой. Сама же быстрым шагом иду в ванную. Открываю дверцу шкафчика, поднимаюсь на носочки и достаю оттуда аптечку, в которой храню средства первой необходимости.

Направляюсь в комнату, точнее, в гостевую спальню, как мы зовём её с дедушкой. Тихонько вхожу.

Нужно обработать парню лицо.

«А заодно и рассмотреть его получше», – ехидничает неугомонный внутренний голос.

Ну да. И это тоже. Одно другому не мешает.

Раскладываю на столе набор медсестры. Вооружившись антисептическим раствором, подхожу к кровати.

– Надеюсь, ты не против, если я немножечко тебе помогу, – наклоняюсь ближе и осторожно дотрагиваюсь до рассечённой брови. – Вот так… А теперь здесь, – обрабатываю серьёзную ссадину на скуле, пострадавший нос и разбитую губу.

Замираю на несколько долгих секунд. Скрупулёзно его разглядываю.

Красивый. Думается вдруг.

Нет, ну а что? Глупо не признать очевидное, когда лежащий перед тобой человек кажется идеальным. Даже в таком состоянии.

Он вдруг хмурится и я растерянно убираю руки от его лица. С замиранием сердца жду, что вот-вот откроет глаза, и он открывает, однако тут же щурится от яркого света люстры.

– С возвращением, – улыбаюсь, обрадовавшись тому, что пришёл в себя.

Смотрим друг на друга с минуту, не меньше.

Не моргаю. И будто бы не дышу совсем.

Он же явно не понимает, где находится и почему.

Вообще, следовало бы объясниться, но слова отчего-то никак не желают складываться в предложения.

– Ооольга! – громко зовёт меня дед. – Ооооля!

– Сейчас вернусь, – обещаю перед тем, как покинуть комнату. – Деда, я здесь. Ты чего на весь дом кричишь? – спрашиваю, завернув на кухню. – Ой! Выключи скорее! – восклицаю, когда в поле моего зрения попадает плита с бурлящей кастрюлей, столбом выпускающей пар в потолок.

– Выключил уже. Следить-то надо! – принимается меня отчитывать. – Или ты решила овощи не только сварить, но и поджарить? Как мои вчерашние сосиски.

– Прости, пожалуйста! Я совсем про них забыла! – подхожу к кастрюлькам и спешу оценить масштабы катастрофы.

– Шо? Без Оливье останемся? – интересуется мрачно, заглядывая через плечо.

– Всё будет. Ты успел спасти овощи.

– Не дед, а супермен.

– Ну, – соглашаюсь, выкладывая картофелины и морковь в глубокую тарелку. – Как твоя спина? Полегче стало, да?

– Ведьма притащила с собой какую-то вонючую херобору.

– Это вытяжка из лекарственных растений.

– Последний раз так люто пекло, когда я по-пьянке сел задницей в крапиву.

Смеюсь, качая головой. Природа одарила меня чересчур богатым воображением. Поэтому я тут же в красках представила себе эту картину.

– Не вредничай. Помогает же, – ставлю тарелку с овощами на подоконник. Чтобы остыли побыстрее. – Ты вон лежал неделю, не вставая, а сейчас почти как огурчик! Отпустило.

– Огурчик, – хмыкает, потирая многострадальную спину. – Маринованный. Сморщенный и скрюченный.

– Перестань, ты отлично сохранился!

– Я бы отлично сохранился, если бы не прожил сорок четыре треклятых года бок о бок с твоей бабкой-потрошительницей.

– Дед! – смотрю на него выразительно.

– Не могла до юбилея дотянуть? Ишь ты!

– Перестань.

– Старая коза, управилась! Забрала безвозвратно мои нервные клетки с собой на тот свет! – заводит старые песни о главном.

– Ну всё, ладно тебе.

Знает, что не одобряю, когда плохо отзывается о бабушке.

Вы не подумайте чего дурного. Свою жену Корней Степанович любил. Однозначно сильнее, чем ненавидел.

– Парень пришёл в себя. Пойду гляну, как он там, а потом займусь готовкой.

– Ты сперва поясни, как оказалась на дороге, Ольга.

Ох, этот угрюмый взгляд мне знаком. Разозлился. Как и предполагалось.

– Я скатерть новую купила, – виновато склонив голову, признаюсь сразу. – Не хотела больше тратить твои деньги. Чего там той пенсии…

– Додумалась! В метель. С санями. Пешком. Одна. Восемь километров, – бьёт себя по лбу. – Ты в своём уме, Миронова?

– Восемь? До Ипантеевки? – удивлённо переспрашиваю. – Я думала, где-то четыре-пять. Ах вот почему я так долго шла…

Возводит глаза к потолку.

– Кретин ты мой топографический! Вся в мать! Та однажды тоже удрала в Ипантеевку на дискотеку. А потом пешком оттуда шоркала. На пару с Калининой приползли к утру. Перепуганные, в слезах-соплях. Дуры! Устали идти. Залегли ночевать в лесу и чуть не стали завтраком для медведя.

– Ого…

– Вот тебе и ого! Мозг включать надобно! – раздражается всё больше.

– Я ж почти дошла. Не ругайся!

– Дошла она… Ремня получишь и весь разговор! – грозится по-старинке.

Бывало уже, обещал им отхлестать, но ничего такого, конечно же, не делал.

– Что в голове, Оля? Ты могла замёрзнуть или стать мишенью для этого хулиганья!

– Я же здесь, – мягко успокаиваю.

– Они тебя видели? – хмурится, отчего морщинки кажутся ещё глубже.

– Нет. Их пятеро было. Я трусливо спряталась за деревьями.

– Спасибо, хоть на это сподобилась!

– Дед… – лезу обниматься, несмотря на то, что он этого не любит. – Прости.

– Совсем обо мне не думаешь!

– Думаю. Думаю всегда. Ты же самый близкий для меня человек! – целую в щёку.

– Не слюнявь, Олён, – бросает недовольно. – Пошли поглядим, оклемался мажор или нет. Щас придумаем, как благодарить нас будет. За спасение.

– Ты чего! – возмущённо на него зыркаю.

– А чего? – потирает рукой поясницу. – Коля сказал, что его мерен лямов семь стоит. Потому и позарились на него ипантеевские. Куш решили сорвать. Новогодний.

– С каких пор дядя Коля у нас в иномарках разбирается? – цокаю языком. – Всю жизнь на отечественном авто ездит.

– Да тут и разбираться нечего. На морде написано, что он из этих.

– Из каких?

– Из тех, кто поближе к кормушке, – поясняет, шагая вразвалочку. – Поди сын какого-нибудь вора-олигарха.

– Дед…

– Откуда такая дорогая машина у сопляка? – сощурив один глаз, продолжает невозмутимо.

– Ну, во-первых, на морде у него написано только то, что его жестоко избили. А во-вторых, совсем неважно, кто он и чей сын. В эту минуту он просто человек, пострадавший по воле случая, – топаю за ним следом.

– Ээ, пострадавший! Мы идём к тебе! – сообщает громко. – О, Оль, а давай в заложники его возьмём? Пусть выкупают. Да подороже!

– Шутник ты у меня, дед, – качаю головой.

– Нате-здрасьте…

Останавливаемся на пороге.

Парень лежит, отвернувшись к стене. Одеяло натянуто по самые уши. Дышит, что немаловажно. Это можно распознать по мерно вздымающейся спине, если присмотреться.

– Ещё и свет на него впустую тратим, – ворчит дедушка и, протянув руку, щёлкает выключателем. – Между прочим, с первого числа опять тариф увеличивают. Скоты!

– Давай оставим его, пусть поспит, – аккуратно прикрываю дверь, чтобы не шуметь. – Зуля придёт, разбудим. Всё равно мы с тобой не врачи и ничем толком помочь не можем.

– Эта ведьма опять сюда явится?

– Да. Отвар принести обещала.

– Ой, мутная баба!

– Ну почему же?

– Взгляд, как у ядовитой змеюки. Глядит в самую душу. В нутро. Бабка твоя вот точно также на меня смотрела, когда пыталась выяснить, куда премию с завода дел.

Хохочу.

– Укладывайся. Надо растереть поясницу, да готовиться к новогодней ночи, – снимаю с холодильника пузырёк. Через мутное стекло даже цвета содержимого не видно.

– Оливье и Шуба должны быть на столе, – тем временем наставляет он. – И та рыбная хрень.

– Бутерброды с горбушей. Сделаю, – выливаю на ладонь маслянистую жидкость.

– И беруши мои найди. Опять будешь Огонёк свой дурацкий смотреть. Заткну хать уши.

– Какой ты противный! Праздник ведь! Не смотреть же нам сегодня Охоту и рыбалку, дед? – активными массирующими движениями распределяю жидкость.

– А чего нет? Охота и рыбалка куда интереснее.

– Да уж конечно!

– Клянусь, вот как включала твоя бабка-мозгосос в девяностые эту дичь, так с тех пор ниче и не изменилось. Всё те же холёные, зажравшиеся рожи. Потише ты, Оля! – кряхтит, ойкнув.

– Перестань про бабушку говорить худо!

– Защитница отыскалась, – фыркает он. – А ты вот знаешь, что она тебя роняла? – огорошивает с ходу. Как умеет.

– Это многое объясняет, – поджимаю губы.

– Я вот никогда не ронял тебя, Оль. Ни разу!

– Спасибо.

– Как с цацей с тобой вечно носился!

– И носишься восемнадцатый год. Я тоже люблю тебя, дед.

– Чё эт «тоже»? Я ничего такого тебе не излагал, – отрицает невозмутимо.

И вот вроде понимаю, обижаться не стоит. Знаю же, что любит, но хотелось бы… Снова услышать эти слова. Испытываю какую-то нездоровую потребность. Бабушка, кстати, царство небесное, часто говорила, что любит. А теперь вот никто не говорит.

– Готово. Вставай, – отхожу в сторонку, вздыхая.

Глава 3

Богдан

Кто-то настойчиво, но осторожно меня будит.

Перекатываюсь на спину и тут же морщусь, потому что в области рёбер боль просто чудовищная.

Трещина? Перелом?

Какого…

В последующие несколько секунд понимаю, что болит тупо всё тело. Но сильнее всего голова. По ощущениям туда на пмж подселили дятла и заставили круглосуточно стучать клювом мне по мозгам. Именно так это чувствуется.

– Выпей.

Фокусирую взгляд на человеке, стоящем около меня.

Это точно не девчонка, которая мне снилась. Это какая-то женщина, одетая в золотистое платье. Цепкий, пристальный взгляд обращён ко мне. Чёрные волосы собраны в высокую причёску, на лице броский макияж в тёмных тонах, на шее и руках обилие массивных украшений: цепочки, многочисленные браслеты и кольца.

– Пей, драго [1], – прикладывает к моему рту стакан.

Не знаю, что там, но на вкус – редкостная дрянь.

– До дна. Тебе полегчает, – помогает принять содержимое вовнутрь.

Зачем я это делаю – непонятно. Не могу объяснить.

– А теперь спи, – укрывает одеялом и произносит что-то на неведомом языке.

В какой-то момент я снова отключаюсь, проваливаясь в беспокойный сон.

**********

Последующее пробуждение происходит через неопределённый промежуток времени.

Снова открываю глаза. На этот раз в полутьме медленно осматриваю комнату, в которой нахожусь. Цветочный принт на обоях. Массивный шкаф в углу. Большое зеркало с тумбой у окна. Кровать, на которой лежу. Ковёр на стене.

Ковёр на стене! Чё?

С минуту на него таращусь. Хоть убей, не узнаю окружающие текстуры и ландшафт. От слова совсем. И это жёстко озадачивает…

Заставляю себя оторвать голову от мягкой подушки и принять сидячее положение.

– Твою ж… – зажмуриваюсь и хватаюсь за рёбра.

Вот же гадство.

Стиснув зубы, терпеливо жду, пока боль хоть немного утихнет. Попутно рассматриваю белоснежных оленей на рукаве свитера.

Это не мои олени! Не мой свитер!

Откидываю толстое одеяло в сторону. Опускаю ноги вниз.

И штаны не мои. Ну и расклад. Что за грёбаный розыгрыш?

Встаю с постели. Не с первой попытки. Потому что башка не только трещит, но ещё и кружится, как после самой лютой карусели.

Проявив чудеса координации, добираюсь до противоположной стены и щёлкаю выключателем.

Моргаю, постепенно привыкая к свету. Дохожу до зеркала и вот там-то детально разглядываю своё отражение. Картина так себе… Зато сразу окончательно просыпаюсь, и морок спадает за считанные секунды. Разбитая морда – ответ на все вопросы.

Вспоминаю, как навигатор повёл меня в объезд через какое-то Кукуево.

Как мой мерс чуть не застрял на заснеженной дороге.

Как загорелась ошибка на экране. Предупреждение о том, что нужно двигаться в аварийном режиме из-за неисправности в системе.

Вспоминаю, как ехал со скоростью тридцать километров в час и как проклинал Разумовского, с этой его идеей встретить Новый Год в жопе мира.

Что было потом?

Напрягаю память.

А потом появилась она. Машина, висящая на хвосте. И чёрт меня дёрнул тормознуться, чтобы поинтересоваться, есть ли автосервис в этом Богом забытом месте.

Их было пятеро.

И замес начался для меня крайне неожиданно…

Кадры произошедшего вспышками летят перед глазами.

Драка. Неравная борьба. Я на земле.

Стиснув челюсти до хруста, задираю левый рукав идиотского свитера с оленями. В грубой форме выражаюсь себе под нос. Естественно, часов на запястье нет. Как нет на пальце перстня и на шее кардинала [2], подаренного предками на двадцатилетие.

Ну супер.

Такая злость захлёстывает! Не передать цензурными словами.

А тачка? Она где? Уехать не смогли бы. Помню, как выкинул метку в кусты. Вот уж не подумал бы, что она когда-нибудь действительно спасёт меня от угона.

Жесть.

Подхожу к окну. Отодвигаю занавеску и изучаю двор.

Темно. Снег. Метель. Высокие сугробы подсвечивает одинокий кривой фонарь, выглядывающий из-за покосившегося дощатого забора.

Н-да… Похоже, я точно где-то в жопе мира.

В небе вспыхивает залп фейерверка, и до меня только сейчас доходит тот факт, что сегодня тридцать первое декабря.

Зашибись. Чужая постель. Чужая одежда. Чужой дом и адская боль в черепушке. Не так я представлял себе эту новогоднюю ночь.

Выползаю из спальни. Дохожу до приоткрытой двери и понимаю, что удачно попал туда, куда надо. На клапан давит конкретно. Как-будто накануне влил в себя пару-тройку литров воды.

Вновь осматриваюсь.

Офигеть тут тесно. Разумовский со своей клаустрофобией точно начал бы паниковать.

Разглядываю окружающее пространство. Идеальная чистота вокруг, но как-то настолько всё бедно-убого... Простецкая плитка с цветами выложена не до конца. Страшные, абсолютно немодные светильники на стене. Дешманский унитаз, раковина, смесители. Эмаль миниатюрной ванной местами потрескалась и слезла.

Вывод напрашивается только один: хозяева дома явно не шикуют.

Откручиваю кран и мою руки. Затем выдавливаю на палец пасту непонятного происхождения и пытаюсь почистить ею зубы. Что удивительно, уцелевшие полным составом.

Щиплет. Губа-то разбита.

Наплевав на неприятные ощущения, подставляю под холодную струю воды пострадавшую морду. Это помогает немного взбодриться и привести себя в чувство.

Выпрямляюсь. Снимаю полотенце с вешалки и оцениваю свой внешний вид вблизи.

Синяки, ссадины, опухший клюв.

Звездец я «красивый».

Покидаю сортир. Иду по коридору, по звукам ориентируясь, куда держать маршрут дальше. Останавливаюсь перед распахнутыми двустворчатыми дверьми, ведущими в большую комнату.

По центру стоит стол и стулья. Напротив – древний телек, транслирующий далёкое от идеального изображение.

– Дед, ну переключи, пожалуйста! – доносится до меня звонкий девичий голос. – Не могу больше слушать про удочки и рыбацкие хитрости.

– Всё полезнее, чем пялится на этих дегенератов, – ворчит сидящий в кресле пенсионер. – Ты посотри на неё! Уже бы голая выходила. Не платье, а трусы!

– Это наша самая популярная певица, – смеётся девчонка.

– Поющие трусы! Тьфу! Срамота! И этот, гля, весь в перьях и стразах. Разве ж нормальный мужик такое на себя нацепит?

– Это сценический костюм, дед.

– Сценический костюм… Петушаро! Куда мы катимся…

– Не нервничай. Не то давление поднимется. Пощёлкай вон лучше пультом. Поищи кино.

Поворачиваю шею влево.

Так она мне, всё-таки, не приснилась?

Наблюдаю за тем, как девчонка вешает на ёлку шары, тщательно продумывая их локацию.

Откидывает светлые пряди на спину. Подтягивает рукава платья-свитера с оленями, обнажая тонкие предплечья. Берёт звезду и встаёт на носочки, чтобы водрузить её на самую макушку.

– Вооот так!

Мой взгляд непроизвольно опускается вниз и задерживается на длинных, стройных ногах, затянутых в высокие новогодние носки или чулки. Не знаю, как их правильно назвать, но выглядит это… мило.

Мило.

Ну и ну…

Чёт давно подобные прилагательные в моей голове не всплывали.

Девчонка, кстати, очень худенькая, совсем прозрачная. Как дотащила меня сюда – без понятия. Последнее, что я помню, тёмный лес и обжигающе холодный снег.

– Кхе-кхе. Оклемался, москвич? – раздаётся недовольным тоном. – Выглядишь паршиво.

– Дед, перестань!

– Оль, мож он от переохлаждения оглох на оба уха? – предполагает старик, внимательно на меня глядя. – Чёт какой-то странный, ей Богу. Как будто не слышит вопросов, которые я ему задаю.

– Прекрати, пожалуйста. Всё он слышит.

– А чего такой бледный? Если тошнит, таз в подсобке. Не вздумай-ка в зале портить ковры.

В ЗАЛЕ.

– Господи, дед, угомонись! – его внучка быстрым шагом направляется ко мне. – Ты как? Как себя чувствуешь? – спрашивает она обеспокоенно.

– Пойдёт, – отзываюсь неопределённо, мимоходом отмечая невероятный голубой оттенок её глаз.

Так по сну их и запомнил. Широко распахнутыми. Отражающими тревогу и волнение.

– Присядь, Зуля сказала, что тебе нельзя долго стоять, – вынуждает приземлиться на диван.

– Где я? Населённый пункт.

– Ты в Загадаево.

– Где-где?

– Говорю же, что он тугоухий стал.

– Я Оля Миронова, а это мой дедушка, Миронов Корней Степанович, – представляет она старика.

– Какой официоз, внуча. Чи не Британская королева у нас в гостях. Как зовут? – обращается Корней уже ко мне.

– Богдан.

– Ну допустим, поверим.

– Дед, – многозначительно зыркает в его сторону Оля, но тот не реагирует.

– Чем занимаешься по жизни?

– Учусь в МГУ.

– В МГУ, – повторяет он задумчиво. – И на кого же, если не тайна?

– На айтишника.

– Бааатюшки, это ещё кто? – прищуривается Степаныч.

– Специалист в сфере информационных технологий.

Сюда бы вставить звук сверчков. Он же совсем не сечёт, по ходу.

– Пишу программы, создаю приложения, работаю с базами данных, – поясняю на простом языке.

– Жулик в общем, – заключает тот.

– Почему это? – искренне не понимаю.

– По качану. Куда ехал на своём дорогущем мерседесе?

– В Золотой Бор к другу. Моя машина…

– Там, где ты её оставил.

– А моя труба?

– Какая? Подзорная, что ли? – на полном серьёзе спрашивает старый чудак.

– Телефона у тебя при себе не было. Но вот, – вклинивается в наш диалог девчонка, решительно вкладывая мне в руки допотопный гаджет. – Ты можешь прямо сейчас позвонить и сообщить своим близким о том, что с тобой всё в порядке. Чтобы они не волновались.

___________

[1] Драго – дорогой (по-цыгански)

[2] Кардинал – Плетение «Кардинал» — одна из наиболее сложных методик выполнения цепочек и браслетов. Его второе название — «Бисмарк», в честь Отто фон Бисмарка, – первого канцлера Германской империи. Он ассоциировался у производителей с тяжелой, массивной цепью, которая до сих пор не выходит из моды.

[3] Автомобильная метка – это небольшой радиоключ, отсутствие которого в автомобиле активирует иммобилайзер, устройство, блокирующее одну из систем авто. У некоторых систем блокировка включается не сразу, чтобы угонщик выехал из укромного места и заглох в неудобном.

Глава 4

Глядя на экран старенького телефона, вдруг понимаю одну презабавную вещь: при том, что отлично запоминаю цифры, телефонных номеров друзей наизусть не знаю. Ни одного. Даже в мыслях не было их заучить. Ну, типа, зачем?

– Накрою на стол, а то уже одиннадцатый час, – девчонка, торопливо взглянув на часы, убегает и оставляет меня со своим дедом.

Тот, к слову, не сводит пристального взгляда с моей разукрашенной физиономии. Всё также, сощурив один глаз, внимательно меня рассматривает.

– Что?

– Не нравишься ты мне, – выдаёт в лоб. – Нечего на неё пялиться.

– Да я и…

– Я всё видел, – перебивая, заявляет он, явно намекая на то, что подловил меня в тот момент, когда я наблюдал за его внучкой.

– Как Оля дотащила меня сюда? – интересуюсь, не растерявшись.

– Как-как! – всплёскивает руками. – На санях! Чуть без ёлки из-за тебя не остались! – ворчит, щёлкая кнопкой пульта. – Ты вообще соображаешь, что моя внучка могла к чертям собачьим замёрзнуть на этой треклятой дороге!

– Что она там делала?

Вспоминаю то место. Ни людей, ни машин, вообще ничего. Только непроходимый лес по обе стороны.

– Решила сэкономить и не платить пятьсот рублей за машину, – недовольно рассказывает дед. – Ёлку, продукты купила и пешкадропом пошла. Совсем ополоумела! В мороз, метель! Восемь километров! – восклицает возмущённо.

Слушаю его и офигеваю. Тут иной раз летом в лом на своих двоих куда-то дотопать. Не то что зимой.

Вот правда, лично я из тачки вообще не вылезаю. Всегда и везде на колёсах. Даже если пункт назначения близко.

– Благо, Петрович мимо ехал. Возвращался домой. Заприметил мою бедовую: раздетую, да околевшую.

– Раздетую? – хмуро переспрашиваю.

– Укутула тебя, сердобольная! – поясняет он. – А то б уже конечности твои сказали тебе гудбай. Шутка ли? Почти минус двадцать.

– И как вы одну её отпустили? С санями, за ёлкой, в соседнее Кукуево. Учитывая, что у вас тут такой беспредел творится.

Это я про местную гопоту, позарившуюся на мой мерен.

– А кто ж отпускал, умник! – дед сердито на меня зыркает. – Радикулит накануне скрутил, падла. Ольге сказано было: дальше Загадаево ни ногой! Но разве ж она послушала?

– Дед, ну что я тут у нас купила бы? – Оля появляется в комнате с огромным блюдом в руках. Ставит его на середину и отходит. – Мне нужна была ёлка, фрукты, годная палка салями, праздничная скатерть, салфеточки. Гляди какие, – поднимает одну и, развернув, любуется.

Узорчатая каёмка. В центре олени, снежинки, дед мороз с мешком подарков в санях. Сущая ерунда, а она аж светится от счастья.

– Красивые же, да? – широко улыбается.

– Дались нам эти богемные промокашки! – отмахивается старый ворчун.

– Не злись, хочется же праздничную атмосферу, – ловко складывает салфетку. Крутит, сворачивает. По итогу ставит на тарелку изящный веер.

Прикольно. Я бы повторить не смог.

– Ты позвонил кому-нибудь? – берёт в руки вторую и проделывает с ней тоже самое.

– Нет, тянет время, – отвечает за меня дед.

– Не помню номера друзей, – говорю, как есть.

– Может тогда наберёшь родителей? – предлагает она.

Родителей.

Об этом я как-то не подумал.

– Они наверняка волнуются и переживают.

– Мать с отцом на отдыхе в Куршевеле.

– Речь о горнолыжном курорте? Французские Альпы? – искренне удивляется Оля.

– Да.

– Здорово! Там очень красиво. Видела картинки, – добавляет она, смущаясь. – А ты почему же не с ними?

– Сыт по горло семейными традициями.

– Мм, – как-то странно поджимает губы.

– Я был там в прошлом году с друзьями.

– Круто. На самолёте туда добирался, наверное?

– До Женевы. Это ближайший аэропорт.

– Обалдеть! – её глаза вдруг выдают какой-то нереальный восторг. – А куда ещё летал?

– В смысле за границу?

Она кивает.

– Штаты, Европа. Эмираты…

– Не страшно? В самолёте?

– Нет. Самолёт давно уже является одним из самых безопасных видов транспорта.

– Вот видишь, дед! Все летают и ничего. А ты мне запрещаешь.

– Курица горит, Оля!

– Ой! – девчонка меняется в лице и бежит, как я понимаю, в сторону кухни.

Получаю хороший такой тычок по рёбрам.

– Ссс, – морщусь от боли. – Вы спятили? – во все глаза смотрю на Степаныча.

– Ты мне тут давай не это! – показывает кулак. – Подстрекатель!

– Я не понимаю…

– Курщавель не Курщавель, Европа не Европа! Ишь ты, буржуй! Небось за наши налоги и рассекаете!

– Почему же за ваши? Мой отец тоже их платит. Он бизнесмен.

– Бизнесмен! – кривится старик. – Обыкновенный ворюга поди!

– Да ну с фига ли вы так решили? Он пашет с двадцати лет.

– Прям уж пааашет! В нашей стране честным трудом миллионы не заработаешь!

– Ничего не сгорело, – в проёме показывается Оля. – Всё получилось как надо, – выносит вышеупомянутую курицу, запах которой сразу же разносится по дому. – Сейчас принесу салаты и закуски. Пора уже Старый Год провожать.

– Больше гостей не ждёте? – отмечаю, что тарелок на порядок больше, чем нас.

– Нет. Кто хотел присутствовать, тот здесь, – отзывается она с грустью. – Давайте присаживайтесь, я мигом, – снова исчезает в дверях.

– Каков олух! – дед, кряхтя, встаёт с кресла. – Кто тебя за язык-то тянет!

– Вы с внучкой вдвоём живёте? – не обращаю внимания на его комментарий.

– Не твоего ума дело, – вразвалочку катится к столу.

– Мне показалось…

– Когда кажется, креститься надо. Поднимай свою мажористую задницу и тащи сюда. Дважды в этом доме ничего не предлагается.

– Вы – само гостеприимство, – даже не пытаюсь скрыть сарказм.

– В благодарность за моё гостеприимство, ты отчалишь отсюда как можно скорее. Ибо не хрен им злоупотреблять, – усаживается на стул и блаженно вздыхает, потирая поясницу.

– Мог бы, покинул бы ваш дом прямо сейчас. Не сомневайтесь… Я ведь не нарочно тут оказался. Портить праздник брюзге из Загадаево в мои планы точно не входило.

Поворачивается и одаривает красноречивым взглядом.

– Нет, ну серьёзно. В эту самую минуту я должен находиться в Золотом Бору. На крыше виллы зависать в инфинити бассейне, битком набитом девчонками, и точить бутерброды с чёрной икрой.

– Икры у нас нет, извини, – раздаётся за спиной голос Оли. Она подходит к нам. Расставляет салатницы и тарелки с нарезкой.

– Ну-ка отставить слёзы, Ольга! – дед бьёт кулаком по столу, и посуда, жалобно звякнув, подпрыгивает.

Смотрю на девчонку. Тоже замечаю, что плакала.

– Она могла хотя бы позвонить, – отвечает ему тихо.

– Значит не посчитала нужным. Чужая семья важней. Давно уж пора привыкнуть!

Кивает, соглашаясь. Шмыгает носом.

– Будем провожать чёртов старый год или продолжим распускать нюни? – гаркает дед.

– Будем провожать.

– То-то же! Открывай давай, москвич, ежели культяпки растут из нужного отверстия, – Корней вставляет мне в руки бутылку детского шампанского и делает погромче звук на телеке. – Вон тебе, Оль, про оленей рассказывают. Новогодняя тематика.

– Угу, – вздыхает она, скосив взгляд на телефон, лежащий справа от меня.

Если рассуждать чисто логически, то, скорее всего, Оля ждёт звонка от своей матери, по какой-то причине не явившейся на семейное торжество. Думаю, именно поэтому она такая расстроенная сейчас. Пожалуй, мне и правда не стоило задавать тот дурацкий вопрос про гостей. Кто ж знал…

– Слышь, МГУ, в шахматы играть умеешь? – интересуется дед, когда пятью минутами позже Оля уходит делать пюре.

Вскидываю уцелевшую бровь.

– Чего? Кишка тонка? – кладёт на стол ладью и задирает подбородок. А-ля вызов мне бросает, не иначе.

– Выиграю – расскажете, почему Оля плачет, – расставляю фигуры на шахматной доске.

– Ты проиграешь, – заявляет он самоуверенно. – И завтра же отправишься в этот свой Золотой посёлок. Дам на такси, вернёшь деньги почтой России. Понял?

– Понял, – усмехаюсь, делая первый ход.

– Отлично.

Пошла игра…

Деревня Загадаево. Боль во всём теле. Бормотание старого телека, транслирующего канал Охота и Рыбалка. Партия в шахматы с ворчливым стариком.

Н-да… Более странного тридцать первого декабря, пожалуй, даже вообразить сложно.

*********

– Давайте скорее, не то картошка остынет, – Оля втихаря переключает канал на телеке.

Отслеживает реакцию деда, но Степанычу сейчас явно не до Голубого Огонька. Он крайне недоволен положением, в котором оказался. Напряжён. Мозг кипит. Того и гляди и пар из ушей повалит.

А ты думал, старый хрыч! Не на того напал! Я даже с сотрясом неплохо соображаю. Зря, что ли, в школе целых два года посещал секцию по шахматам?

– Похоже, у тебя появился достойный соперник.

Ещё и внучка подливает масла в огонь. Пхах. Вы бы видели выражение лица Корнея. Аж зафоткать руки чешутся, да айфона моего, к сожалению, нет.

– Новичкам везёт, – сдержанно улыбаюсь я.

– Не звезди мне! – насупившись, выражает сомнение дед.

– Ходите уже.

– Не торопи! Дай покумекать! – ворчит, почёсывая седую бороду.

Думает, как не потерять ферзя. Интересно, догоняет, что останется без него в любом случае, когда я разыграю одну хитрую комбинацию.

– Богдан, тебе нравится учиться в МГУ? – заводит со мной беседу Оля, внимательно наблюдая за нашей игрой.

– Вполне.

– На каком ты сейчас курсе?

– На третьем.

– М. А что там особенного? В этом МГУ. Про него так много говорят. Некоторые вон только и мечтают о том, чтобы туда попасть.

– Ну так неудивительно. МГУ, согласно рейтингу, – один из лучших вузов страны. Престижное место, все дела… У нас самые квалифицированные преподы. Большие возможности для обучения. Интересная студенческая жизнь. Приезжие в особом восторге.

– Сложно поступить, наверное?

– Таким, как он, несложно, – дед, наконец-то, делает свой ход. – Папа-бизнесмен забашлял – и готово.

– Я поступал на общих условиях, – цежу сквозь зубы.

– Ты учишься платно? – уточняет Оля.

– Да, завалил физику.

– Кто бы сомневался, – язвит старик.

С особым удовольствием лишаю хозяина дома парочки фигур. И, надо сказать, в этот момент он знатно охреневает.

– А что с бюджетом? Много баллов нужно набрать на ЕГЭ?

Довольно забавный вопрос от деревенской девчонки, по ходу, совсем не представляющей, что такое рейтинговый столичный вуз.

– Много, Оль. Нереально много.

– Сколько?

– Зачастую туда стобальники попадают. Сама понимаешь, на бюджет большой жёсткий конкурс.

– Но кто-то же его проходит. Такие же люди, как и мы. Значит, это возможно, – упрямо пожимает плечом.

Наивная…

– Тебе летом поступать?

Вполне себе выглядит как школьница.

– Ты ходить собираешься или будешь продолжать чесать языком? – подгоняет изнервничавшийся Степаныч.

– Я учусь в одиннадцатом классе, – осторожно отвечает мне Оля. – Вот и думаем с дедом, куда прицел навести. У нас же тут ничего нет. Захолустье. Все уезжают. Кто в соседние города, кто в Воронеж, кто в Тулу, кто в столицу.

– Все да не все, – бормочет дед.

– В Москве достаточное количество вузов. Попроще МГУ. Попроще, не значит хуже, – добавляю на всякий пожарный. А то, мало ли, как расценит мои слова.

– Далась нам эта ваша столица! Цитадель павших нравов и распущенности!

– Перестань, дед.

– Ну, умник, долго ещё ждать? – он прямо-таки орёт.

Вижу, как взъерепенился. Видимо, грядущий отьёзд внучки – больная для старика тема.

Хочется ляпнуть что-то типа «да, Оль, нечего тебе делать в этой глуши», но я почему-то торможу себя. Возможно, потому что в следующую секунду решается исход нашей шахматной партии. Я объявляю Корнею шах и мат.

– Египетская сила! Какого… – дед в шоке пучеглазится на доску. Недоумевает.

– Ура! Наконец-то поедим! – хлопает в ладоши Оля. – У тебя разболелась голова? – осведомляется обеспокоенно, заметив, как я трогаю висок.

– Немного.

– Ты вот придумал тоже дед! В шахматы играть с человеком, у которого сотрясение! – ругается, накладывая пюре и курицу. Сначала мне в тарелку, а потом и деду. Он это подмечает и недовольно поджимает губы.

– Да ладно, Оль. Зато выяснили, что мозги не вытекли и по-прежнему работают, – подмигиваю я ей.

Щёки Оли заливаются ярким розовым румянцем. ЧуднАя такая. Я, кстати, сто лет не видел, как девчонки краснеют и смущаются.

– Что-то тут нечисто! Ты явно мухлевал, жук! Я требую реванш! – вновь обретает голос Корней, отказывающийся мириться с проигрышем.

– Ну уж нет, дудки! – Оля забирает у него шахматы. – Реванш оставим на потом. Новогодняя ночь, вообще-то! Я её, между прочим, весь год ждала!

– Какое бессмысленное занятие.

– А вот и не бессмысленное, – горячо спорит она с ним. – Попробуй, нормально на соль?

– Нет, – отзывается он, едва отправив вилку в рот.

– А по-моему, всё ништяк, – рискую вмешаться, искренне не догоняя, чего дед капризничает.

Как по мне, и картошка зачётная, и курица. Про «Оливье» ваще молчу. Шикардосный. Планирую подбавить, уж больно хорош.

На соседний стул запрыгивает огромный, пушистый котяра. Усевшись, принимается лениво разглядывать присутствующих.

Ржу. Тот ещё персонаж. Недовольная толстая морда с лохматыми бровями. На шее серебристый дождик.

– И Персик проголодался, – девчонка отдаёт ему кусочек колбасы.

– Оля!

– Ну праздник же, дед! – смеётся заливисто.

Внезапно звонит телефон. Не успеваю моргнуть, как она вскакивает и хватает его со стола.

– Тут говори, – давит взглядом предок.

– Ма… Вы уже подъезжаете? – пищит она радостно, послушно присев на стул.

– Нет, Оль, не получилось. Адольфа не отпустили с работы. Сама знаешь, всё на нём в компании держится.

– Так вы, что же, не приедете совсем?

Девчонка заметно сникает. Глаза снова на мокром месте.

– Подарок пришлю посылкой. И тебе, и деду.

– Ничего не надо, – шмыгает носом Оля.

– Что значит не надо? Мы с Адольфом старались, выбрали тебе духи и блузку, а деду ремень.

– Пусть твой Гитлер им и удавится, – злится Корней.

– Мам, вместо подарков… лучше бы вы приехали, – девчонка выразительно на него смотрит и прикладывает телефон к другому уху.

– Оль, не будь эгоисткой. Говорю же, не получилось, – мнётся дама. – Как дед себя чувствует? Не болеет?

– Передай, что помирать пока не собираюсь. А если и помру, хоронить нам есть за что. Справимся.

– Дед! – цокает языком внучка и, всплеснув руками, быстро выбегает из комнаты.

В принципе, её можно понять. Нормально поговорить с матерью он всё равно не даст.

— Адольф… – тяну многозначительно, глядя на Степаныча, сминающего салфетку.

– Нет бы нормального русского мужика найти! – взрывается Корней.

– Ну, может, он человек хороший.

– Хороший, плохой, какое мне дело! Она вон родную дочь когда последний раз видела?!

– Где живут? – предполагаю осторожно.

– В Германии. Уже седьмой год как.

– Понятно.

Теперь Олин вопрос про перелёт несёт в себе куда более глубокий смысл. Выходит, что не из праздного любопытства интересовалась.

– А чё не отпустите девчонку к матери погостить? – закидываю удочку. – Двадцать первый век на дворе. Самолёты падают крайне редко.

– Больно волнуют меня твои самолёты! Нечего Оле там делать. Тема закрыта! – чеканит дед холодно.

Глава 5

Корней Степанович поднимается из-за стола и, приложив кулак к больной спине, чешет вслед за внучкой.

Эх… Чужая семья – всегда потёмки. Кто его знает, почему дед так ополчился на этого немца. Может, у них какой-то конфликт был. А может, Корней не хочет принимать иностранца исключительно по своим личным причинам.

Накладываю себе в тарелку Оливье. Подбавляю пюре, беру куриную ножку. Всё это складываю в одну тарелку. Мать схватилась бы за сердце, если б увидела. Отчитала бы стопудово. Пришлось бы прослушать часовую лекцию о том, что подобное свинство в приличном обществе недопустимо.

Но матушки сейчас рядом нет, так что я вполне могу себе позволить просто насладиться вкусной едой. Ну так ведь?

Закидываю в рот кусочек салями. Присматриваюсь к тем блюдам, что стоят на столе. По-любому надо попробовать второй салат, кабачки и те симпотные рыбные бутерброды. Выглядит весьма аппетитно.

Пока я самым наглым образом набиваю до отказа довольный желудок, Оля и дед ругаются. Точнее ругается только дед. По крайней мере, именно его голос звучит на весь дом.

Он возвращается в комнату аккурат к тому моменту, как я почти опустошаю тарелку. Злющий и заведённый, ковыляя, направляется в сторону кухни. По пути бормочет что-то на старо-ругательном.

И как только девчонка его выносит? Без железного терпения точно не обойтись. Характер у него лютый…

Доедаю салат и решаю найти Олю. Она ведь, возможно, сидит ревёт. Можно успокоить и напомнить о том, что лучшие годы у неё ещё впереди. Немного подождать надо.

Морщусь и хватаюсь за рёбра. Похоже, слишком резко встал.

Интересно, там трещина или перелом? Ощущения прям меганеприятные. Ещё раз стоит отдать должное нападавшим, отпинали меня толпой как следует. Такое впечатление, что болят все органы сразу.

Медленно иду по коридору, пытаясь распознать, где находится девичья обитель. Действую методом логического исключения. В этой комнате я проснулся, здесь справа туалет и ванная. Значит, надо пилить в ту дальнюю.

Подхожу к двери, дважды стучу. Тут же открываю. И дверь и рот одновременно…

Бамс!

Что-то прилетает мне в лоб.

– Ой! – пищит Оля, сидящая на кровати, испуганно округляя глаза и прижимая ладонь ко рту.

Поднимаю руку.

Ёпрст. Это что? ДРОТИК?

Недоуменно на него смотрю.

– О, Господи! Прости, пожалуйста, – верещит девчонка, вскочив с постели.

Я тем временем замечаю на обратной стороне двери круглую дощечку, разделенную на концентрические круги и сектора.

Любопытно.

– У вас тут в Загадаево попробуй выжить. В лесу не грохнули, так тут заколют насмерть, – усмехаюсь, рассматривая дротик, зажатый меж пальцев.

Хм. Добротный такой, между прочим. Старого формата.

– Я не хотела, извини, – повторяет виновато. – Ты появился так внезапно, я не успела среагировать. Сейчас принесу аптечку. У тебя кровь, – ураганом выбегает из комнаты. Даже возразить не успеваю.

Пока Оли нет с интересом разглядываю окружающее пространство. Надо сказать, удивление вызывают многие вещи. От допотопного компа, подобных которому я не видел лет эдак десять, до плакатов, развешанных на стенах. Отовсюду на меня смотрит Майкл. Который Джексон. Ниче не хочу сказать, он, бесспорно, крутой, но разве слушают его современные девчонки? Оля вот первая из этого списка. И последняя.

Следующий сюрприз поджидает на полке. Сначала мой взгляд падает на центральную фотку. Футбольное поле. Сплошь пацаны и… среди них Оля.

Что за прикол?

На других снимках Миронова уже с девчонками, но тоже в спортивной форме, с номером восемь на груди. Моя любимая цифра, кстати.

А вот и грамоты-дипломы. Так что тут у нас… «За победу в районном матче по футболу», «За участие в спартакиаде».

– Я тут. Давай обработаем, – слышу за спиной.

– Брось, Оль, там ерунда, – отмахиваюсь я.

– Ничего не ерунда, иди сюда, – настойчиво зовёт она. – Кошмар, я ж могла случайно попасть тебе в глаз. Какой ужас! – причитает взволнованно.

– Ну ниче. Было бы в нашей семье два пирата, – поворачиваясь к ней, выдаю, хохотнув.

– То есть?

– Собаку так зовут, – поясняю, подставляя пострадавший лоб для оказания помощи.

– Прости, ради бога, – осторожно касается ранки ватным диском, смоченным в перекиси. – Дед никогда сюда не заходит, Сенька, моя подружка, сперва громко предупреждает о том, что намерена вторгнуться в моё личное пространство, поэтому я не переживаю и спокойно ловлю дзен таким образом.

Плачет она. Ну-ну, Богдан. Успокаивается, когда фигачит дротиками по мишени.

Занятно.

Внимательно рассматриваю девчонку. Вблизи она кажется ещё симпатичнее. Причём, красота эта натуральная. Естественная.

На её лице отсутствует косметика. Разве что ресницы накрашены, и то не уверен. Чистая, бледная кожа. Широкие, но изящные русые брови. Чуть вздёрнутый нос. Пухлые губы.

Блин, красивая. А в этот момент особенно. Потому что опять, как и в зале красочно смущается, отчего её щёки незамедлительно приобретают нежно-розовый оттенок.

– Готово, – заклеивает место повреждения пластырем и отходит. – Ку-ку.

Засмотрелся, да.

– Ты играешь в футбол? – киваю башкой на фотки.

– Ага, с восьми лет, – широко улыбается.

Присвистываю даже. Вот это поворот.

– В нашей команде я – нападающий, но в принципе, могу за любого игрока сыграть. У нас тренер классный, Лев Георгич. Он многому меня научил, – чувствуется, что отзывается об этом мужике с какой-то особой теплотой.

Футбол.

Представить худенькую Олю на поле в роли форварда – не выходит совершенно. Ну правда, ни за что не подумал бы, что она увлекается чем-то подобным.

– Так, вот что… – вскидывает руку с часами. – Пошли за стол. Деда нельзя сейчас оставлять одного надолго. Не то променяет нашу компанию на что-нибудь горячительное.

– Вы поругались из-за звонка матери? – имею наглость спросить.

Оля тяжело вздыхает и как-то вновь разом сникает.

– Понимаешь, у мамы новая семья. Из-за этого мы достаточно редко видимся. От силы раз в год, и то не всегда.

– Ясно.

– Дед обижается на неё, конечно.

– И не отпускает тебя в Германию…

– Не отпускает.

– Хотя ты вполне могла бы без проблем слетать туда.

– Могла бы. Мама даже как-то забронировала билет, но мы с дедом поскандалили и… В общем, я никуда не поехала.

– Боится отпускать тебя в другую страну? – озвучиваю своё предположение.

– Угу. Ну, пошли? А то двенадцать скоро, – она как-то резко обрывает наш разговор. Опускает взгляд и спешит выйти в коридор.

*********

Вскоре все мы снова собираемся за праздничным столом: Я, Оля и Корней Степаныч. Последний, кстати, оказался отходчивым. После беседы с внучкой, состоявшейся на кухне, старик вернулся в комнату не в самом дурном расположении духа. Видимо, дело в том, что он не может долго злиться на внучку, иначе не сидел бы здесь сейчас.

– Дед, давай положу тебе что-нибудь ещё? Хочешь селёдку под шубой? Или бутерброд с горбушей?

– Салат, – отзывается тот хмуро. – И холодец. Чё ты его не вынесла? Спрятала от этого? – кивает в мою сторону.

– Ой, конечно нет. Ты что! Вот ведь глупая, совсем про него забыла! – Оля густо краснеет и бьёт себя ладошкой по лбу. – Извините меня, сейчас принесу! – вскочив со стула, убегает, а мы с Корнеем опять остаёмся вдвоём.

– Ревела? – тихо спрашивает он, чуть наклонившись ко мне.

– Нет, дротики кидала у себя в комнате, – усмехнувшись, показываю на лоб, заклеенный пластырем, и наливаю себе сок в стакан.

– Вот и славно. Погодь, а чё эт ты у ней в комнате делал? – тут же подозрительно прищуривается.

– Зашёл узнать, как она, – пожимаю плечом.

– Ниче, десять лет без матери прожила как-то.

– Вы же говорили, что семь.

– Так до Германии Наташка, мать Ольги, три года в этой вашей треклятой столице тусила. Уехала туда в поисках лучшей жизни.

– А дочь почему с собой не взяла? – рискую спросить.

– Потому что. Кто бы Олей там занимался, если она с утра до ночи работала. А потом ещё и когда этого своего встретила…

– Адольфа.

– Херольфа! – заводится он по новой. – Дура! Уши развесила, глазища выпучила, да так и ушуршала вслед за любовию своей. Фрау, ёпрст! Поминай, как звали. Ни отец родной, ни дочь не нужны. На пальцах одной руки визиты еёшние сосчитать можно! – ворчит осуждающе.

– А вы с Адольфом знакомы лично?

– Наташка привозила пруссака своего на Ольгино пятнадцатилетие, – на его лице читается отчётливая гримаса глубочайшего презрения. – Усатый, рыжий! Тьфу!

– Вам он явно не зашёл. Ну, в смысле не понравился, – поясняю на всякий случай.

– Да меня от одной его речи затошнило! Это ж где это видано! Отец мой, знать, в гробу перевернулся, когда на порог его дома зашёл энтот тараканище!

Охота заржать, но я изо всех сил держусь.

– И долго они у вас пробыли?

Чистое любопытство. Интересно же, сколько гость тут продержался.

– На второй день вон он у меня пошёл! – гневается вдруг дед не на шутку. – Ноги его здесь больше не будет. Покуда в землю меня не закопают.

Да уж. Похоже, этот мужик чем-то конкретно его выбесил. По-любому, Корней что-то недоговаривает. Я это прям чувствую.

– Несу холодец, – сообщает Оля, появившаяся в комнате с двумя тарелками в руках. – О чём болтаете?

– Москвич развлекает меня. Рассказывает о себе, – не моргнув и глазом, нагло брешет старик. Ещё и стреляет в меня таким многозначительным взглядом, мол, ну давай, чё молчишь, твоя очередь.

– Кхм, – покашливаю в кулак. – Да ничего особенного по сути. Учусь, играю в футбол, иногда помогаю бате в офисе.

– Ты играешь в футбол? – удивлённо переспрашивает Оля, широко распахнув свои прекрасные глазищи.

– Только не это! Их теперь двое! – Степаныч лупит себя по лбу.

Забавно. Точь-в-точь как внучка. Теперь понятно, у кого она переняла этот жест.

– Погоди-ка, – оживляется Миронова, – ты в какой-то команде играешь?

– Играю за универ.

– Так, ясно. А кто для тебя фаворит? «Спартак» или «ЦСКА»? – Оля вдруг становится серьёзной. Оно и понятно. Щас решит, друг я или враг.

– Я болею за «ЦСКА».

Она поджимает губы и стучит пальцами по столу. Корней, хохотнув, придвигает тарелку с холодцом к себе.

– Чё? – смотрю на девчонку. Насупилась. Нахмурилась. – За «Спартак» топишь, да? – предполагаю, улыбнувшись.

– Вообще-то, да. Потому что они – лучшие.

– Я бы поспорил, – закидываю в рот очередной кусочек салями.

– Что тут спорить. Статистика говорит сама за себя. Сто девяносто два матча за всю историю противостояния. Тридцать семь закончились ничьёй. В семидесяти двух играх победу одержал «ЦСКА», в восьмидесяти трёх – «Спартак».

Офигеть, а она реально шарит!

– И? – вскидываю бровь.

– Чемпионат СССР. «Спартак» – двенадцать побед. «ЦСКА» – семь. Чемпионат России. «Спартак» – десять побед, «ЦСКА» – шесть. Мне продолжать? Кубок СССР – десять к пяти.

– Кубок России, – продолжаю я, – семь три в пользу ЦСКА. Суперкубок: семь один. Кубок УЕФА: один ноль.

Оля прижимает к груди жирного кота и испепеляет меня взглядом.

Даже не предполагал, что она умеет смотреть вот так.

– Ну вас на хрен с вашим дебильным футболом, – раздражённо машет рукой дед. – Уж лучше эта в трусах пусть поёт, – недовольно морщится, увеличивая громкость звука на телеке при помощи пульта.

– Сменим тему? Дабы наладить мир, – предлагаю я дружелюбно.

– Вот лучше б я ничего о тебе не знала, – отрицательно качает головой.

– Расскажи про Загадаево, Оль. Чё здесь у вас и как.

– Вряд ли тебе будет интересно, – фыркает она.

– Ну а вдруг. Ты начни.

– Например, с чего?

– Чем обычно тут молодёжь занимается? Кроме того, что беспределит, – добавляю язвительно.

– Это не наши, – сразу же бросается яро защищать своих. – Беспределят соседи.

– И давно?

– Второй год пошёл. До этого было долгое затишье.

– Понятно.

– У нас в Загадаево много хороших, добрых людей. Насчёт молодёжи… Я уже говорила, окончив школу, многие уезжают, потому что перспектив, к сожалению, никаких. Работать тут особо негде. Местные держатся на плаву только за счёт хозяйства. Ну и завод помогает очень.

– Что за завод?

– На котором выпускают знаменитую загадаевскую сгущёнку, известную всей стране.

– А по инфраструктуре что? Есть у вас тут…

– Рестораны, кинотеатры и торговые центры? – смотрит на меня как на идиота. – Нет. Школа, сад, поликлиника, столовая, рынок. Ну и так несколько маленьких частных магазинчиков: хозмаг, продуктовый «Добрый», канцтовары «Незнайка».

– Понятно. То есть по поводу хорошего автосервиса не стоит даже спрашивать?

– Машинами занимается только дядя Вазген. Он живёт на окраине и сутками с железками развлекается.

– Дядя Вазген, – повторяю удручённо.

– Оля, Вазген чинит тракторы и наш устаревший отечественный хлам.

Так и думал, что придётся вызывать эвакуатор и везти тачку в ближайший город. Тут мне явно ничем не помогут.

– Всё, тихо, Щас вождь к плебеям будет обращаться, – шикает на нас дед.

Это он про традиционную речь президента.

– Блин! Уже? – Оля резко подрывается с места. Не успеваю сообразить, а она уже вкладывает мне в руки прибалдевшего, дремлющего кота и принимается наворачивать динамичные круги по комнате.

Спички. Бумажки. Ручка. Бенгальские огни. С этим нехитрым набором она возвращается за стол.

Кот лениво задирает заплывшую морду и недовольно на меня смотрит. Видимо, это – тонкий намёк на то, чтобы продолжал чесать и не вздумал больше останавливаться.

– Ты опять за старое, Оль? – тяжко вздыхает дед.

– Ну так традиция же!

– А что происходит? – вклиниваюсь в их диалог.

– Чепуха происходит.

– В общем так. Будем загадывать желания.

– Ты же сама говорила, что они не сбываются, – вставляет свои пять копеек дед.

– Не то значит загадываю, – терпеливо отвечает Оля. – Слушай, Богдан, что надо делать, – обращается уже ко мне. – Под бой курантов быстро пишем желание на листочке. Заранее подумай какое. Листочек держим над бокалом и сжигаем, позволяя пеплу осесть. Выпиваем содержимое.

– Как всё просто.

– Тут главное успеть, – её глаза загораются азартом.

– Тут главное дом к чертям не сжечь, – подаёт голос дед, разливающий детский лимонад по нашим бокалам.

Оле ещё нет восемнадцати. Теперь понятно, почему на столе отсутствует алкоголь.

Президент завершает свою речь и на экране появляются куранты крупным планом.

– Давайте, вперёд! – командует девчонка и начинает что-то строчить на полоске бумаги. – Я всё, теперь ты! – передаёт мне ручку, быстро хватает одну из заранее заготовленных спичек. Чиркает ею о коробку и поджигает листок. – Богдан! Время! – ещё и меня подгоняет.

Смеюсь, придвигая к себе листок.

Желание надо написать. Так… Что бы это могло быть? Даже не знаю. Как назло, ничего не идёт в измученную мигренью голову.

– Ты прикалываешься? Скорее! – пищит, кидая спички и выжидающе на меня смотрит.

Ну ладно.

Пишу своим безобразным куриным почерком три слова. Поджигаю. Кот ретируется, с недовольным мяу спрыгивая с моих колен.

– Пьём!

Звон стекла. И вот мы одновременно опустошаем бокалы. Как раз за секунду до того, как начинает играть гимн Российской Федерации.

– Ура, успели! – девчонка радостно прыгает и хлопает в ладоши. – С Новым Годом!

– С Новым Годом!

Достаёт бенгальские огни, даёт по одному мне и деду. Поджигает все три, широко улыбаясь.

– Ура! С Новым Годом, дед! С Новым Годом, Богдан!

– Горим, Оля!

– Ой! Ты накаркал дед!

– Тушите, скорее тушите! – обеспокоенно вопит Корней, глядя на загоревшуюся стопку салфеток.

Глава 6

До родителей удаётся дозвониться не сразу. У матушки постоянно занято, поэтому звоню отцу, и тот, о удача, принимает вызов, несмотря на то, что номер не находится в списке его контактов:

– Я слушаю, – угрюмо отзывается в трубку.

– Бать, с Новым Годом!

– О, Тань, объявился Богдаша твой, – сообщает матери. – Она тут уже испсиховалась. Весь мозг мне выклевала на тему того, что ты её до сих пор не поздравил.

Видимо, уже не раз звонила мне сама…

– Как у вас дела?

– Нормально. Отмечаем, – по традиции сухо и немногословно отвечает отец. – У тебя что? Почему так подозрительно тихо?

– Слушай, па, можешь мне скинуть сюда цифры Разумовского-младшего? Или Галдина, – игнорирую вопрос и сразу перехожу к делу.

– Ты в порядке, сын? Просишь номера своих друзей, с которыми празднуешь? – он усмехается. – Ты накидался? Всё плохо, да?

– Нет.

– А что тогда?

– Долго объяснять. Если коротко, я до них не доехал.

– Передумал отмечать с ними?

– Нет. Застрял по пути в одной деревне. Навигатор сбился, плюс снежный апокалипсис.

– Ясно.

– В общем… Мерен навернулся, застряв в снегу, и труба ещё, как назло, села.

– От брехло, – ворчит дед, развалившийся в кресле.

Туда он перекочевал сразу после того, как куранты пробили полночь. Спина заболела.

– Так ты не…

– Матери не говори ничего. Начнёт кипишевать, ты ж её знаешь, – перебиваю на полуслове. – Меня приютили добрые люди, всё ништяк, но надо бы связаться с пацанами. Я ж не могу злоупотреблять гостеприимством.

– Не можешь, – кивает Корней, щёлкая пультом.

– Сейчас скину номера.

– Дай мне телефон! – слышу встревоженный голос матери. – Алло, Богдан!

– Привет, мам, – здороваюсь с ней, наблюдая за тем, как Оля выносит торт. Корней запросил чая и сладкого, вот она опять и засуетилась. – Куда ты пропал, сынок? Я звоню и звоню, а мне в ответ: абонент – не абонент. У тебя совесть-то имеется? Я ведь переживаю! – отчитывает в свойственной ей манере.

– Телефон разрядился, не нервничай. Всё пучком, ма.

– Что значит не нервничай? Где ты есть? – интересуется с наездом. – Собирался в Золотой Бор, но так туда и не доехал! Элина только что меня поздравила, а заодно сообщила о том, что у них ты не появлялся.

Спасибо Разумовской. Как обычно, уже успела обо всём доложить.

– Богдан? – давит интонацией, обозначающей «я вообще-то жду от тебя разъяснений».

– Тачка сломалась. Я в глуши, техцентра тут нет и близко.

– А позвонить и предупредить Элю?

– Говорю же, мой телефон сел.

– Так, мажор, время! Давай заканчивай беседу, связь нынче недешёвая, – Корней снова усаживается рядом и стучит по циферблату пошарпанных наручных часов.

– Перестань, дед, ну что ты такое говоришь? – Оля, разливающая чай по кружкам, бросает в его сторону красноречивый взгляд. – Богдан, не обращай внимания, пожалуйста, разговаривай сколько нужно.

– Что за девушка? – в момент напрягается мать. – Тебя снова понесло? Ты опять изменяешь Эле?

– Мам, всё давай, – честно, нет ни желания, ни сил слушать её нотации. – Как вернусь в Москву, наберу вас. Сюда не звоните, это чужой телефон. Отцу напомни о моей просьбе, – сбрасываю вызов, иначе этот поезд не остановить.

– Так ты ещё и ходок? – Степаныч осуждающе качает головой.

– Дед, ну хватит!

– А чё дед? Ты сама всё слышала. Чему удивляться-то? Сплошной разврат кругом, – пожимает плечом. – Они там в столице все такие. Избалованные, блудливые, да беспринципные.

– Другу позвоню? – спрашиваю у Оли, когда отец скидывает нужные мне цифры сообщением.

– Конечно.

Встаю и отхожу к ёлке. Неприкольно, что старый хрыч сидит и греет уши. Хотя тут, пожалуй, причина в самом телефонном аппарате. Реально и без громкой связи вещает чуть ли не на всю хату.

Слушаю длинные гудки. Уже думаю, что никто не ответит, но внезапно по ту сторону становится очень шумно.

– Алё-малё…

– Лёха, это Богдан.

– Ооо, Сухоруков! Мы тебя потеряли, братское сердце. Вечеринка в самом разгаре. Девчонки, бассейн. Ты где?

– В Загадаево.

– Где-где?

– За-га-да-е-во. Деревня такая есть.

– Это прикол?

– Нет.

– Так ты в деревне? – орёт, переспрашивая. Чем дико меня бесит. – А чё ты к нам не приехал? Мы ждали тебя ждали…

– Тачка по пути накрылась, телефон сдох, – терпеливо объясняю одно и то же по третьему кругу. – Нужно вызвать завтра эвакуатор. Ну и меня забрать соответственно.

– Завтра? Первого января? Ты шутишь? – издаёт смешок.

– Нет, я не шучу.

– Слышь, Эмиль, это Сухоруков. И мне кажется, он под чем-то.

Закатываю глаза.

– Говорит, что он в деревне Забодаево, – старательно пересказывает наш диалог Разумовскому, и тот, к счастью, забирает у него трубу.

– Алло, Богдан. Что за дичь?

– Вы вытащите меня отсюда или нет? – уже начинаю злиться.

– Геолокацию кинешь?

– Адрес пойдёт?

– Давай.

– Оль, подскажи, какой у вас адрес? – обращаюсь к девчонке, разрезающей торт.

– Деревня Загадаево, улица Куклачёва, дом восемнадцать, – чеканит она без запинки. – После Сладкого переулка налево.

– Деревня Загадаево, улица Куклачёва, дом восемнадцать. После Сладкого переулка налево, – повторяю за ней.

– Да ты угораешь… – теперь во весь голос ржёт и Разумовский.

– Постарайтесь приехать завтра, – цежу в ответ, теряя терпение. – На худой конец второго. Ладно?

– Окей, замётано.

Отключаюсь.

– Идёшь пить чай? Или пойдёшь приляжешь? Выглядишь неважно.

– Ну спасибо, Оль, – хмыкаю я.

Да уж. Дожился. Обычно девушки говорят не это.

– Я в том смысле, что тебе, наверное, тяжело так долго сидеть с нами за столом, – пытается перефразировать, но слово, как говорится, не воробей. Вылетит – не поймаешь. – Всё хорошо? Твои друзья приедут?

– Да, завтра или второго.

Она кивает. Дед ворчит что-то типа «лучше бы завтра».

– Пойду прилягу.

– Иди-иди, нам больше торта достанется.

Поджимаю губы и отмечаю про себя, что на «любезности» деда Корнея у меня уже потихоньку начинает вырабатываться своего рода иммунитет.

Собираюсь пойти в свою комнату, но неожиданно в зале появляется девчонка, одетая в снегурочку, следом за ней женщина постарше – ещё одна Снегурка и дед Мороз. С баяном, на котором он принимается задорно играть, растягивая меха.

– Ну привет-привет, соседи!

Вас пришли мы поздравлять!

Будем мы вам петь частушки

И у ёлки танцевать! Уууууууууу ууууууууух! Давай, Сеня!

– Поздравляем, дед Корней,

И сообщаем дружно,

Мухомором года вы

Признаны заслуженно! Ээээээх! Ха!!!!! Ладно погнали по программе!

Запускали мы петарды

Ночью с праздничной веранды.

Подожгли ближайший лес –

Вызывали МЧС! Ииииииихаааааааааа!

– Дед-Мороза полюбила.

Ох, горячий он мужик!

Так меня поздравил мило,

Что родился Снеговик. Уууууууууууу ух! – заводит женщина, лихо приплясывая.

– Снеговик уснул в сугробе

Под метелью в белой робе.

Он от нас укрылся ловко,

Но торчит его морковка! Ииииииээээээээх! – продолжает девчонка.

Это что блин за на фиг???

В шоке и немом ступоре смотрю на происходящее.

– Нынче нравы стали грубы:

Дед Мороз бежит без шубы –

Дети вечером под аркой

Сняли в качестве подарка! – вперёд снова выходит женщина. Притопывает ногами. Пляшет.

– Будет год таким, как встретишь –

Говорит не зря народ.

В прошлый раз уснул под елкой –

На иголках целый год! – басит дед Мороз.

– Уууууууууууууууу ууууууууууух!

– Опа-опа-опа-опа-опа-па!

– Не ломайся, телевизор,

Просим тебя ласково.

В Новый год мы ждём сюрприза –

Пенья Коли Баскова! Трииииии хааааааааа!

Корней Степаныч кривится. Оля пляшет у ёлки с этими непонятными, странными людьми. Они всё поют и поют эти свои частушки, а мне вдруг начинает казаться, что кое-кто свыше реально решил капитально приколоться надо мной в эту новогоднюю ночь.

Ну потому что это просто звездец какой-то.

Звездец на улице Куклачёва.

Двойной звездец!

Можно сказать, звездец в квадрате!

Глава 7

Оля

– А он оооочень симпатичный! Даже побои нисколечко не портят общую картину, – оживлённо принимается щебетать Сенька, едва мы заходим с ней в мою комнату и остаёмся наедине.

– Тихо ты! – шикаю на неё, закрывая дверь.

– Фууу блин, как жарко! – стаскивает с себя синий кокошник и плюхается на кровать. – Чёт я прям задолбалась. Десять домов обошли, – поправляет тёмно-русую косу.

Родители Сеньки задержались ненадолго. Пошли дальше веселить народ, ибо на столе у нас, как всегда, отсутствовало то, что их интересует. Причём чрезмерно.

— Давай рассказывай мне обо всём подробненько! Кто такой? Из Москвы поговаривают? И правда ли, что ты спасла этого красавчика от Ипантеевской группировки? – тараторит она без пауз.

– Петрович, что ли, разнёс уже по деревне? – вздыхаю, принимаясь чистить мандаринку.

– Так всё Загадаево только этой новостью и гудит. Уже вон и в чате инфа появилась.

Сарафанное радио в действии. И когда успелось?

– Ну же, Олька, не молчи! Мне ж страсть как любопытство пятки чешет! – забирает чищенный мандарин и пытает меня взглядом. – Петрович сказал, что ты тащила парня на санях. Раздетая и околевшая.

– Так и было, да.

– Мол, типа если б он не проезжал мимо, вы бы оба замёрзли там на дороге. И всё. Труба! Уля-улю!

– Да кто знает, – пожимаю плечом. – Может и так.

– Детали, Мивонова, мне нувны детали! – набив рот, поторапливает. – Фто иф тебя фсо тянуть клещами надо? Рафказывай! Подруга ты мне или нет?

Подруга, конечно.

С Есенией Бриж мы дружим с самого раннего детства. Как говорят, со времён горшка. Чтоб вы понимали, у нас с Сенькой он даже периодически был один на двоих, когда наши мамы по очереди нас нянчили.

– В общем, везла я ёлку домой…

– Пешком попёрлась из Ипантеевки? Совсем чокнулась? – удивлённо пучеглазится она.

– Мне казалось, что я дойду быстро.

– Ага, в такой-то буран! – качает она головой. – Ну-ну, чё дальше было-то? – навострив уши, подсаживается ближе к изголовью кровати.

– Смотрю, толпа там. Громко общаются. Что-то происходит. Когда поняла, что кого-то избивают, спряталась в лесу. Испугалась, – опуская глаза, признаюсь я честно.

– И правильно сделала, Оль! Ты ж не Джеки Чан, чтоб раскидать всех.

– Подобравшись поближе, увидела, что на земле лежит парень. Ипантеевские раздели его, забрали его вещи и пытались угнать машину, но ничего не вышло. Наверное, из-за этого, – достаю из кармана плоскую круглую таблетку, спрятанную в кожаный чехол.

– Что это?

– Не знаю. Богдан выкинул её в снег, я подобрала. Похоже, без этой штуки машина не может далеко уехать, – сопоставив факты, рассуждаю чисто логически.

– Ого! До чего дошёл прогресс!

– Они избили Богдана, бросили его в овраг лесополосы и уехали.

– Жуть какая! – быстро чистит второй мандарин, отдаёт его мне и берёт третий, чтобы повторить процесс. – Как же ты его до дороги дотащила? Высокий, плечистый.

Ты посмотри на неё! Уже и разглядеть его успела!

– Он тогда ещё в сознании был. Потом отключился. Как сказала Зуля, из-за черепно-мозговой травмы.

– Так эта ведьма действительно была у вас? – изумлённо хлопает длинными ресницами.

– Перестань так называть её. Да, была. Я просила её помочь деду. Ты же знаешь, ехать в районную больницу он отказался, а Петровых, врачей наших, он на дух не переносит.

– Это у них взаимно. Васнецову можно было позвать.

– Сень, Васнецова – ветеринар, – вскидываю бровь.

– Ну всё равно же близко. Медик и медик, – отвечает невозмутимо. – Так ты сама к Зуле заявилась? – в шоке прикрывает рот рукой. – Была у неё дома? И что там? Поговаривают, у неё весь дом в чучелах, черепах, куклах вуду и свечах.

– Ничего такого я не видела. Дом как дом.

– Набрехали! – сложив руки на груди, подытоживает Сеня. – А насчёт всей этой истории… Я горжусь тобой, Оль. По сути, если б не ты, москвич просто замёрз бы там в лесу на фиг.

– Они изуродовали его машину.

– Петрович и про это говорил, ага.

– Язык-помело, – цокаю этим самым языком.

– Сколько их было?

– Пятеро. И Сень… – намереваюсь сказать ей что-то важное. – Одного из них я узнала.

– Да ты что? И кто это? – понижает голос до полушёпота.

– Друг Авдеева.

– Вот те раз! Кстааати, – растягивает первую гласную и рассматривает свои ногти, выкрашенные в ярко-жёлтый. – Никита твой не объявлялся ещё? Я бы на его месте конкретно напряглась, ведь в доме его девушки красавец-москвич, которого она всячески обхаживает.

– Никого я не обхаживаю! – чувствую, как щёки заливаются румянцем.

– Ага да, я видела, – хитро улыбается и подмигивает.

– Это называется радушие и гостеприимство, Бриж.

– Ну и ладненько. В любом случае, странно, что твой Никита ещё не написал и не позвонил тебе.

– Ничего странного. Мы немного повздорили накануне.

– Из-за чего? Нет, если не хочешь, не говори, – добавляет сразу.

Я молчу.

– Оль...

– Никита хотел, чтобы я поехала с ним к его брату в Тулу.

– Мухомор не отпустил?

– У дедушки есть имя, – недовольно на неё зыркаю.

– Ладно, прости. И за частушку тоже, – прыскает в ладошку. – Оно само как-то в рифму сложилось по пути.

– Я не спрашивала у деда насчёт Тулы, знала, что не отпустит.

– И Никитос разобиделся.

– Ну да.

– Ещё бы! Такая возможность остаться наедине, а ты бортуешь, – бормочет она себе под нос.

– Перестань, Сень.

– А чего перестань? Надоело твоему Авдееву за ручку тебя держать, да по-пионерски целоваться. Хочется большего. Гормоны бурлят, половой токсикоз в действии, как говорит Грачёва.

– Он на меня в этом плане не давит.

– Какой молодец, – цедит сквозь зубы.

– Сень…

Внимательно на неё смотрю. По лицу вижу: что-то не так.

– Я чего-то не знаю? – интересуюсь осторожно. И образовавшаяся тишина мне категорично не нравится.

– Оль, вот не хотелось бы передавать сплетни, но всё равно дойдёт же, – она тягостно вздыхает. – Никиту твоего видели у дома Кэт…

Ощущаю неприятный укол под рёбрами, но внешне никак себя не выдаю.

– Мало ли, что он там делал.

– Он выходил из её дома, Оль! – пищит возмущённо.

– Может, ей нужна была помощь.

– Ну как бы… Мы, конечно, не в курсе, что там происходило, свечку не держали, но уже само то, что он там был…

Киваю, переваривая поступившую новость. Если не кривить душой, слышать подобное – неприятно.

Двадцатилетняя Катя Симонова, или попросту Кэт, как она сама себя называет, – девушка, прославившаяся на всю округу тем, что спит с мужчинами за деньги.

– Прости, я не могла не сказать, – Сеня виновато хмурится и сжимает мою руку.

– Всё нормально, – а у самой в горле тугой ком встаёт. – Когда это было?

– Три дня назад.

– Понятно.

– Оль, ты не накручивай себя. Мож я дура, зря его обвиняю, – начинает нервничать и оправдываться.

– Кто конкретно видел его там? – беру дротики и по очереди кидаю в мишень.

Сплетням я особо не верю, но нет дыма без огня, так ведь?

– Костик мне передал.

Её двоюродный брат.

– Он ёлку Степановым завозил, ну и спалил, то есть заметил, что Авдеев выходил из её дома.

– Ясно.

– Ой, а я ж тебе не рассказала про Тоньку Никифорову! Заявляемся с предками к ним домой, а там семейство Борькино полным составом. Они засватали Никифорову, прикинь?! Летом будет свадьба, Тонька-таки беременна, Оль!

– Не сочиняй. Может, они с Борей просто очень сильно любят друг друга, – отзываюсь я равнодушно.

– Ага, налюбили, по ходу! – хихикает, закатывая глаза.

– Сень…

– Не, ну одно из двух: или она в положении, или Боря, как Эдвард Каллен, должен на ней жениться перед тем, как укусить и сделать её вампиром. По другим причинам в восемнадцать не женятся, Оль! И тебе меня не переубедить, – добавляет, стянув со стола ещё один мандарин.

– Давай не будем сплетничать про них.

Лично я на Борю и Тоню всегда смотрю с восхищением. Есть между ними какая-то особая магия. То, как они относятся друг к другу... Как ухаживает и заботиться парень о Тоне. Как сама Тоня расцветает рядом с ним. Они влюблены. По-настоящему. И пусть, случилось это рано, я искренне верю этим чувствам. Дай Бог, чтобы они сумели их сохранить на долгие годы.

– Останусь у тебя? – спрашивает подруга, прерывая мои размышления.

– В гостевой комнате спит Богдан, – напоминаю я ей.

– И пусть себе спит, Его Московское Высочество. А я тут, с тобой. Как раньше, м? – лезет ко мне обниматься.

– Оставайся конечно.

Ну как ей отказать?

– Спасибули! – смачно целует меня в щёку. – А то я ключи забыла... А мои ж пока пол деревни не обойдут, не успокоятся.

Знаю я, что дело не в этом, но, как всегда, молчу. В конце-концов, моя задача помогать Сеньке тогда, когда этого требуют обстоятельства. Остальное совсем неважно. Чужая семья, как говорится, потёмки.

– Ой, Миронова! – восклицает громко и хлопает себя по коленкам. – У меня ж для тебя подарок есть! – вскочив с постели, подбегает к стулу, на который поставила пакет с ВПН. (Вещами Первой Необходимости). – Так-с… Закрывай глаза.

Послушно выполняю её команду.

– Открывай!

Открываю и вижу перед собой чудесное вязаное платье очаровательной расцветки.

– Как в Бурде [1] девяносто шестого года, ты ж хотела! – широко улыбается, демонстрируя мне наряд.

– Так красиво, Сенька! Ты волшебница! – восторженно разглядываю вещь, которую подруга связала для меня своими руками.

– Нравится?

– Очень.

– Надо срочно примерить!

– Хорошо, но сначала ты должна найти мой ответный подарок.

– И где же он? – в нетерпении складывает пальцы вместе.

– Под ёлкой. Маленькая такая коробочка, – кричу уже ей в спину, потому что она дала такого дёру, что спортсмен-спринтер позавидует.

Рассматриваю платье. Поглаживаю вязь.

Какая она, всё-таки, умница! И ведь запомнила, что именно мне приглянулось!

– Миронова, ты обалдела? – верещит на весь дом, а уже через несколько секунд залетает ко мне в комнату едва ли не со слезами на глазах. – Спасибо! – шмыгает носом, крепко стиснув меня в объятиях.

– Это серебро, Сень. Не золото, но…

– Они чудесные! – отодвигается. Вставляет серёжку в ухо, защёлкивает застёжку и подбегает к зеркалу красоваться. – Классные. Подходят мне очень. А дырки-то почти заросли. Долго ничего не носила.

Не носила, потому что носить было нечего. Её мать, тётя Света, украшения из дома вынесла. В том числе и с дочери всё сняла.

– Дорогие, Оль. Зачем? – Сеня бережно трогает пальцами серёжку. Смотрит на меня с благодарностью. Видно, что очень растрогана.

– Ты довольна?

– А то! Я рада как слон! – снова обнимает меня, имитируя удушение анаконды. – Люблю тебя, Ольчик…

– И я тебя.

Стук в дверь вынуждает нас оторваться друг от друга.

– Оль, дротики не бросаешь? – предусмотрительно интересуется Богдан, стоящий по ту сторону.

– Нет.

Сенька хохочет.

– Захожу, – сообщает он и уже в следующий момент появляется в комнате. Взлохмаченный. Хмурый. Раздет по пояс. И это… застаёт нас врасплох. Стоим, таращимся на него.

Вот дуры!

– Кхм. Ещё раз привет, Богдан! – Сеня обретает голос первой и, прочистив горло, машет ему ручкой.

– Оль, там это… Короче, по-братски, можешь как-то своего кота-террориста изъять? Достал. Докопался до меня. Лезет и лезет, не даёт уснуть. Прогнать и скинуть с кровати не могу. Когтями в матрас цепляется и шипит.

Подруга снова нервно посмеивается.

– Конечно, идём, заберу его, – прохожу мимо, стараясь смотреть куда-нибудь в стену. На одетого Майкла Джексона, например. – А, и тебе нужно выпить отвар, – очень вовремя вспоминаю. – Зуля говорила, что перед сном это обязательно, – разъясняю выходя в коридор. – Я сейчас принесу.

– Ладно.

Я не буду на него смотреть. Подумаешь, полуголый парень? Что такого? Не видела я торс мужской, что ли?

Пока шагаю на кухню через зал, старательно выдворяю из головы и этот его живот с косыми-прямыми, и всё остальное.

– Оль!

Вздрагиваю и подпрыгиваю на месте, когда меня зовёт дедушка. Напугал!

– М?

Вижу, что он уже прилёг на диван. Устал за сегодня от всего, наверное.

– Дай одеяло, замёрз, – просит сквозь дрёму. – И давайте укладывайтесь уже! Хватит шастать туда-сюда. Все марш в койку!

__________

[1] Бурда – имеется ввиду журнал Burda, немецкий журнал о моде и шитье, издаваемый на русском языке с 8 марта 1987 года.

Глава 8

В первый день наступившего года просыпаюсь достаточно рано, но всё же ещё где-то с час позволяю себе понежиться в кровати.

Рядом сопит Сенька, по традиции стащившая с меня одеяло. Подруга, как водится, устроилась у самого-самого края. Потому что всегда переживает о том, что может как-то меня стеснить.

Сущие глупости. Сто раз ей об этом говорила. В тесноте, да не в обиде!

Кстати, спали мы не вдвоём, а втроём. Персик, которого с большим трудом удалось выгнать из гостевой спальни, тарахтел и мурчал всю ночь, устроившись между нами.

И всё-таки какая у него странная реакция на чужака. Обычно он не проявляет инициативы для знакомства с посторонними. И уж точно не стремится с ними подружиться. Вчера же я наблюдала совсем иную картину. Мой хвостатый, не отличающийся особой активностью в повседневной жизни, разгонялся, скакал как конь, нападая на парня, и настырно его донимал, абсолютно не реагируя на мои замечания и призывы к совести.

Чего с ним приключилось? Не знаю. Как с ума сошёл, превратившись из тучного аморфного кошары в игривого котёнка, возжелавшего кусаться и царапаться.

Встаю. Осторожно перелезаю через Храпунцель так, чтобы не задеть. Босые ноги касаются холодного пола, и я, поёжившись, непроизвольно вздрагиваю от холода. Отыскав глазами свои пушистые тапки, скорее в них ныряю, чтобы согреться. Потянувшись, подхожу к окну и выглядываю во двор, чуточку отодвинув занавеску в сторону.

– Привет, террорист, – поглаживаю по тыковке кота, вальяжно развалившегося на подоконнике. – Видел, какая красотища! Всё в снегу! – шепчу я тихо, дабы не разбудить Сеньку.

Обязательно надо подбить её на игру в снежки. Да и слепить снеговика хотелось бы. Здоровенного такого, добротного. Количество снега точно позволяет.

Целую Персика в мохнатую усатую моську. Он, недовольно мявкнув, тут же подрывается с подоконника и спрыгивает вниз.

Задёрнув штору, бросаю взгляд на настенные часы.

Девять.

Вот это я поспала!

Пока все дрыхнут, не мешало бы домыть посуду, но сначала, пожалуй, стоит отправиться в ванную.

Зевнув, выхожу из комнаты. Персик тут же проносится мимо, ракетой полетев на кухню. Мне приходится пойти за ним следом. Котэ стопроцентно настроен на завтрак, а практика показала, что если его желание проигнорировать, он начнёт вести себя очень громко, чтобы привлечь внимание. Например, начнёт стучать лапой по миске. Он так частенько делает, чем изрядно раздражает деда.

Хм… Кстати, а где дедушка?

Ни в зале, ни на кухне его нет. Осмотревшись, замечаю на столе записку.

«У Егорыча. Скоро буду. Холодец никому без меня не жрать!» – гласит она.

Закидываю записку на холодильник. Есть у меня привычка их коллекционировать. Дед иногда такие забавные строчки пишет…

«Рожаем у Ефремовны» (Речь шла о её беременной козе).

«Пошёл делать мозги бюрократам» (Ходил ругаться в управу).

«Отправился платить дань» (Оплачивать услуги ЖКХ).

«Уплыли искать русалку» (На рыбалке).

«Развлекаюсь с друзьями Чиполлино» (Работает в огороде).

Наливаю Персику воды и кормлю его курицей, пока дед не видит сие вопиющее безрассудство.

Убедившись в сытости питомца, принимаюсь за мытьё посуды. Её вроде как немного, но эта горка прям глаза мне мозолит. Люблю во всём чистоту. Дедушка с самого детства к ней меня приучал. Вечно пугал меня тем, что за девочками-грязнулями приходит Мойдодыр. Я его боялась почему-то, а деду беспрекословно верила, вот и следила за порядком в доме.

Заканчиваю с посудой, прибираюсь на кухне и с чувством выполненного долга направляюсь туда, куда изначально держала курс.

Лежать в ванне – абсолютно не моё. Я делаю это крайне редко, и то, когда скажем, есть определённое настроение. То ли дело душ! Быстро, удобно, а как бодрит! Сплошные плюсы и отсутствие минусов.

Раздеваюсь, стаскивая пижаму. Кладу её на нашу старенькую стиральную машинку, сломавшуюся пару недель назад.

Мастер обещал прийти после десятого января и вынести свой вердикт: окончательно машинка умерла или ещё поживёт какой-то срок после ремонта. Хотелось бы, конечно, услышать второе, а там уж как получится. Придётся принять любой исход. Одно понятно: без стиральной машинки очень тяжко. Стирать руками – тот ещё труд. И если раньше мы были привыкшие к этому, то сейчас, разбалованные, благодаря технике, не очень жаждем вернуться в те времена…

Набираю себе немножко воды, чтобы ступни были в тепле, и залезаю в ванную. Задёргиваю шторку, снимаю душевую лейку и затеваю свои водные процедуры. Песни в этот раз не пою, памятуя о том, что в доме нахожусь не одна. Просто наслаждаюсь горячей водичкой, стекающей по спине и плечам. Благодать!

Неприятность в том, что наслаждаюсь я ей недолго. Покончив с мытьём головы, намыливаю тело вкусно пахнущим гелем и вдруг случается это.

– Ссссс… – убираю от себя лейку, по той причине, что оттуда бежит ледяная вода. – Ну нет!

Похоже, колонка опять хулиганит. Потухла.

Ёпрст!

Поворачиваю кран со скрипом, убираю мокрые волосы назад и думаю, что бы предпринять. Пену-то смыть я не успела.

– Вот же ж засада!

Не могла она на пару минут позже притухнуть, что ли?

Намереваюсь выбраться из ванной, чтобы вытереться полотенцем и пойти включить вредный агрегат, но внезапно кто-то дёргает ручку, и дверь, к моему величайшему ужасу, поддаётся, впуская человека внутрь. Видимо, я в попыхах нормально не задвинула щеколду.

Ёлки-палки!

Произошедшее дальше – сплошная нелепица и полный кошмар…

В ванную комнату заходит Богдан.

Я, взвизгнув, хватаюсь за шторку и тяну её на себя чтобы прикрыться.

Движение выходит чересчур резким и порывистым. (Не рассчитала силу, изрядно испугавшись).

Штанга-распорка, держащая шторку, с грохотом летит вниз, и всё, что я успеваю сделать, это в последнюю секунду покрепче схватиться за спасительную клеёнку, дабы вовремя прикрыть свою наготу.

Занавес, друзья!

– Блин, Оль, сорян, – парень удивлённо на меня таращится. Аж проснулся сразу.

Хочется ругаться. Притом ругаться нецензурно. А я вот не умею, к сожалению. Дед говорил, что если услышит что-нибудь сквернословное, отведёт к кузнецу Петру и попросит того прижечь мне язык раскалённой кувалдой.

– Вода не шумела, – оправдывает своё вторжение Богдан, дабы заполнить неловкую паузу. – Дверь была открыта и… Ты извини, короче, – без стеснения меня разглядывает, едва сдерживая улыбку.

– Я закрывалась! – чувствую, как вспыхивают колючим смущением щёки, в тот момент, когда его взгляд медленно скользит по моей фигуре вниз и обратно вверх. Причём дважды.

Встречаемся глазами. В моих точно недовольство и растерянность. А в его… В его отражается нечто волнующее. Нечто такое, что крадёт моё дыхание и заставляет сердце стучать быстрей, разгоняя по венам и сосудам вскипевшую от стыда кровь.

– Насмотрелся? – возмущённо интересуюсь, прижимая к себе дурацкую шторку с изображением уточек.

– Нет, – произносит невозмутимо, изрядно поражая наглостью своего ответа.

– Ну знаешь! – обиженно поджимаю губы. – Хватит глазеть! – начинаю злиться, ведь в подобном виде меня лицезрел разве что мой кот Персик, беспрестанно следующий за мной хвостом повсюду. – Иди на кухню и включи колонку. Я вообще-то замёрзла, – дрожу всем телом, но стараюсь сохранить хотя бы твёрдость голоса.

– Окей, – Богдан кивает и, о Слава Всевышнему, наконец выходит за дверь.

Какой ужас, мамочки!

Вдыхаю раскалённый воздух лёгкими. Наклонившись, поднимаю палку со шторой.

Вот сто раз говорила деду, что нужна не распорная, а та, которая крепится к стене! Сам ведь жаловался, что однажды она дала ему по хребту! Так и не поменяли, всё потом, да потом…

Гррррррр!

Починив хилую, ненадёжную конструкцию, первым делом закрываюсь, толкнув щеколду до упора. Проверяю трижды. Хотя чего уж теперь! Поздно!

Поворачиваюсь к запотевшему от пара зеркалу. Вздохнув, протираю его тыльной стороной ладони и внимательно изучаю своё отражение.

Раскрасневшаяся, встревоженная Оля из зазеркалья смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Глазами, в которых, между прочим, застыли ненавистные слёзы. Вот-вот побегут.

Богдана ситуация явно позабавила, а мне разрыдаться хочется от жгучего стыда, горящего огнём в груди.

Среагировала я быстро, прикрывшись шторой, но как выглядела со стороны в целом? Как много он видел? Данный вопрос очень меня беспокоит. Я ведь не понимаю, насколько всё плохо и как теперь дальше общаться после этого неловкого эпизода.

Снова забираюсь в ванную и поворачиваю кран.

Горячая пошла. Разобрался значит.

Присаживаюсь, обнимаю себя руками и, к собственному изумлению, плачу.

Господи! Ну почему я такая невезучая?

Глава 9

Богдан

– Я старый? – интересуется Корней.

– Да, – отвечает Оля.

– Боярский?

– Нет.

– Хм.

– А я старая?

– Нет, – пытаюсь перехватить её взгляд, но она снова смотрит куда угодно, но только не на меня.

– Дальше, москвич. Ты задаёшь вопрос, – торопит меня дед.

– Я мужчина?

– Нет, – отмахивается он.

– Ну как сказать, – вмешиваясь, озадачивает Сеня.

– Таак… Я спрашиваю, – Степаныч чешет подбородок. — О! У меня есть борода?

– Есть, – кивает внучка.

– Я этот, как его… – щёлкает пальцами, напрягая извилины. – Джигурда?

Сеня смеётся.

– Не Джигурда.

– Мимо.

Чтоб вы понимали, мы играем в «Угадай кто?» или как там это называется. Правила простые, я вник сразу.

Втайне от товарищей каждый пишет на листке слово, связанное с определённой тематикой. Перед началом партии участник приклеивает кому-нибудь на лоб бумажку с именем. Собравшиеся по очереди задают друг другу вопросы по поводу внешности, характера и других отличительных черт задуманной личности. На вопросы нужно отвечать односложно «да», «нет». Выигрывает тот, кто первым отгадает слово, записанное на бумажке.

Так уж вышло, что Оле с вопросами приходится обращаться ко мне, учитывая очерёдность, идущую по кругу.

– Я… Красивая? – осведомляется Миронова, поправляя стикер, приклеенный ко лбу.

– Да, – отвечаю я ей. И конечно же, речь идёт не о той знаменитости, которую она должна угадать.

Мозг опять услужливо подкидывает сохранённую на карту памяти картинку.

Оля в эту секунду наконец-то поднимает глаза и тут же резко, уже по доброй традиции, краснеет. Очевидно, понимая контекст.

– Я политик? – спрашивает, отворачиваясь.

– Нет.

Кажется, что злится на меня. Почему? Ничего криминального, по сути, не случилось. Я ж ненарочно к ней ворвался. Так вышло.

Говоря откровенно, был бы вариант повторить это снова, однозначно повторил бы. Там есть на что посмотреть. Оля без одежды выглядит очень даже волнующе.

– Олух, ты оглох? – передо мной возникает недовольное лицо старика. – Мы ждём, ау!

– Я певица? – выдаю быстро, пока он не распсиховался.

– Да.

– Есть предположения? – хихикает подружка Мироновой.

– Бейонсе?

– Хто?

– Вы её не знаете, – поясняю Степанычу.

– Нет, не Бейонсе, – Сеня улыбается, – теперь мой черёд. Я тиктокер? – уточняет она у Оли.

– Токарь? – не понимает дед.

– Нет, Сень, ты не тиктокер.

– Блин-блинский… Спрашивай, Оль.

– Я зарубежная актриса?

– Да.

– Нестарая, красивая, зарубежная, – девчонка морщит лоб, явно перебирая в уме варианты. – Анджелина Джоли?

– Да как так! – с досады хлопает по столу Есения и посуда жалобно позвякивает. – Ты выиграла, зараза! Как догадалась, что Богдан именно Джоли написал?

Оля лишь пожимает плечами.

– А я кем был? – снимаю стикер. – Верка Сердючка? Это кто вообще?

– Тундра! Это та, которая поёт: «хорошо, всё будет хорошо, всё будет хорошо, я это знаю!» – напевает Сенька.

– А, где-то слышал, – киваю, вспоминая что-то отдалённо похожее.

– Дед Корней, а у вас ваще самое лёгкое было. Оля Деда Мороза вам загадала.

– Тю… Тоже мне знаменитость выдалась. Москва, хватит есть мой холодец! У тебя желудок бездонный, что ли? – ворчит он, наблюдая за моими действиями. Я как раз решил подкрепиться, раз уж за столом сидим.

– Деда, там ещё три тарелки с твоим холодцом, – успокаивает его Оля. – Всем хватит, и тебе, и гостям.

– Гостям… Не напасёшься еды на гостей этих, – бормочет себе под нос.

Вот же противный местами!

– Так, теперь давайте животные и растения загадывать. Тема природа, – сообщает Есения.

Отлично. Пишу на бумажке «Мухомор».

– Не подсматривайте, – клею её на лоб Корнею.

– Дай сюды, – отбирает у меня ручку и тоже что-то калякает для меня. Как выяснится позже, там «баран» написано.

– Пхах, – подружка Мироновой прыскает от смеха.

– Погнали…

Честно сказать, сперва эта их идея поиграть не очень-то меня вдохновила. В процессе же оказалось, что это довольно… Весело? Хоть и дико старомодно.

Вообще, в какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне нравятся эти посиделки. Лёгкая по нраву Сенька. Язвительные комментарии деда, Олин смех, вкусная еда, приготовленная ею. На самом деле, не так уж плохо я провёл тут время, если не брать во внимание дискомфорт, связанный с моим самочувствием.

– А хочешь, расскажу, как мы на суженого гадали? – предлагает Сенька.

– Давай.

– Ходи, мажор, хватит ля-ля языком, – раздражаясь, подгоняет Корней.

Теперь мы играем в карты, и он, между прочим, уже неоднократно был пойман на жульничестве.

– Короче, собрались мы в старой бане однажды. В полночь.

– Чего? – дед хмурится, а Оля под столом наступает подруге на ногу.

– Ай, Оль! – голосит та.

– Не можешь да, без своих историй?

– Та ну ладно! Давно же было. Вы, товарищ, Мухомор, уже десятый сон видели к тому часу, – уклоняется от его щелбана. – Итак, – выдерживает театральную паузу. – Нас было пятеро. Зеркало принесли, поставили. Свечи, всё же как положено. Надо сказать, ссыкотно было до жути!

– Эу, это не червовый валет, а бубновый, – замечаю, как ушлый старик под шум волны снова хитрит.

– А, да? – тут же умело прикидывается чайником.

– Забирайте, если отбиваться нечем. Хватит нас дурить, – вынуждаю его взять карты.

– Козёл московский. Будет тебе семьдесят шесть, узнаешь и про радикулит, и про катаракту.

– Дед... – Оля качает головой.

– Да ну дайте же дорассказать! – цокнув языком, пищит Сеня.

– А можеь просто рот тебе заклеим? – предлагает Корней. – У меня уже мигрень от твоей трескотни. Оль, тащи-ка скотч.

– Тс-с… Не мешайте! Так вот, сидим мы значит в полутьме, – Сенька понижает голос для пущего эффекта. – С зажжёнными свечами и зеркалом, в котором образ жениха должен появиться. По очереди слова произносим, ну, вызываем суженого на связь, – поясняет она мне. – И тут до Катьки Грачёвой очередь доходит.

– От эта ещё, – плюётся дед, закатывая глаза. – Гадает она на суженого! Лучше бы о-то математику села выучила. Сдачу на рынке полчаса считала и всё равно ошиблась. Тупица. Не помогает матери-продавщице, а разоряет.

– Не перебивайте! – цедит сквозь зубы Сенька. – Так, на чём я остановилась? А да. Сидим. Катька суженого старательно вызывает, и тут… Бац! В зеркале видим отражение страшного, чумазого мужика! В лохмотьях каких-то.

– Чё реально?

– Ага. Мы как заорём и врассыпную оттуда, – продолжает она эмоционально.

– Тьфу ты! Ой, курицы безмозглые! – стучит ей по лбу Корней. — Там Петька бомжует.

– Да кто ж знал! Мы перепугались до смерти! Бежали с Олей так, что пятки сверкали. Нестерова Ленка вон с тех пор заикается, между прочим.

– И поделом, нечего шоркать, где попало! Мне прятать, что ли, ключи на ночь, Ольга? – давит внучку суровым взглядом.

– Дед, прости, это всего один раз было. Прошлым летом, – оправдывается она, виновато опустив глаза.

– Иногда одного раза и достаточно. Мало вам Лильки Стоцкой, найденной в реке? – ругается, разозлившись.

– Тихо, дед. Давление поднимется, не нервничай.

– Мутная история про Лильку. Чего только не болтают. Поговаривают, что не случайно утонула, – выдаёт мне шёпотом Сеня.

– Ясно.

– А ещё мы с Олей и Борькой Зуевым на завод лазали, когда нам по десять было. У него там дядька тогда работал. Борька всё знал, куда заходить и как.

– Сень, у тебя сегодня что, вечер откровений? – Оля выразительно на неё смотрит. Явно не в восторге оттого, что у той развязался язык.

– Мы обожрались там этой сгущёнки до отвала. Думали, пятые точки слипнутся. Богдан, ты ел загадаевскую сгущёнку с изображением весёлых коровок на банке?

– Нет.

– Как так-то! Ты многое потерял! Её если сварить, такая вкуснотища будет! Я проиграла опять, – сникает, забирая карты.

– Помою тарелки, – Оля встаёт и собирает посуду.

– Помогу? – тоже поднимаюсь. Хватаю стаканы.

– МЯЯЯЯЯВ! – истошно орёт кот, улёгшийся под мой стул. Его я вообще не заметил и, по ходу, случайно наступил ему на хвост. Сорян.

– «Помощник». От морды плешивой решил меня освободить, что ли? – тут же язвит дед.

– Корней Степаныч, а давайте ещё разок перекинемся в картишки. Я вас сделаю! – обещает Сеня, потирая ладоши.

– Куда тебе.

– Посмотрим!

Есть у меня ощущение, что она специально это затевает. Чтобы переключить внимание ворчуна на себя, а мне дать возможность поговорить с Олей. За которой я прямо сейчас иду на кухню.

– Я сама справлюсь, – бросает, не оборачиваясь.

– Оль, ты второй день избегаешь общения со мной. Давай обсудим, – наблюдаю за тем, как она ставит тарелки в раковину.

– Обсудим что? – нехотя отзывается, включая воду.

– Я же объяснил ситуацию, – наблюдаю за тем, как начинает мыть посуду. – Не спецом туда зашёл.

Она упрямо молчит.

– Оль… Чё такого-то? Конец света?

– А ты считаешь нет? – с грохотом ставит чистую тарелку на столешницу.

– Забей и расслабься.

– Это непросто, знаешь ли. Учитывая тот факт, что мы едва знакомы.

– Да ты не переживай, я уже ничего и не помню, – нагло лгу, лишь бы только она успокоилась и отпустила ситуацию.

– Ясно, – вытирает вилки одним полотенцем, складывает их на второе.

– Когда мои дружбаны устраивают движ, отсутствие одежды на девчонках – обязательное условие. Так что не парься, сколько полуголых видел, не сосчитать, я вообще воспринимаю женское тело как…

– Ну хватит, – перебивает. – Я тебя поняла, – чеканит холодно, выставляя тарелки на сушку.

– Проехали значит? – подхожу сзади и кладу ладони на худенькие плечи.

Подмечаю, что ровно на голову её выше.

Заглядываю сбоку в лицо, детально рассматривая утончённый профиль. Её бы портрет да художнику рисовать...

– Оль, типа мир?

– Отвар не забудь выпить. На столе стоит.

– Выпью. Ты же не будешь обижаться? – сдуваю прядь волос, выбившуюся из тех, что собраны на макушке.

– Я не обижаюсь, Богдан. Руки убери и отойди на шаг, я не девочка с вечеринки, – заряжает вдруг.

Охренев от такой реакции, вскидываю бровь.

Убираю руки, как просила.

Отхожу.

Она невозмутимо продолжает домывать посуду.

Поговорили блин...

– Оооооляяяяя! – орёт Корней на весь дом. – ООООЛЯЯЯ!

– Ну что там? – кричит в ответ, выключив воду.

– Поди сюда. Срочно.

Девчонка вздыхает, оставляет один стакан недомытым и, наспех вытерев ладони о полотенце, спешит на зов предка.

Постояв немного в некой растерянности, плетусь в комнату и я. Всё ещё прогоняя на повторе наш с ней диалог.

– Этот расписной точно из Преисподней, – доносится из прихожей. – Тащи икону и свечи. Будем изгонять.

– Погоди. Вы, ребята, друзья Богдана? – вежливо интересуется Оля.

Мои друзья?

Точняк! Расписной. Это старик про Лёху. Он же у нас весь покрыт татухами.

Направляюсь в коридор.

– Пацаны…

Да. Так и есть. На пороге дома Мироновых стоят мои дружбаны. Разумовский, упакованный в шубу, и пожёвывающий жвачку Галдин, на контрасте одетый в тонкую кожанку.

– И всё-таки, Лёх, это не прикол, – глядя Оле за спину, произносит Эмиль.

Глава 10

Оля

– Эмиль Разумовский и Алексей Галдин, – представляет Богдан своих друзей. – А это – Оля и Корней Степанович.

– У меня язык пока ещё не отсох, – ворчит дед.

– Что тут у вас такое? – в прихожей появляется Сенька. Резко притормаживает. Смотрит на парней и совсем не по-доброму прищуривается, направив суровый взгляд на блондина.

– Мы знакомы? – вопросительно вскинув бровь, интересуется тот.

– Слава Всевышнему, нет, – чеканит она сухо. – Это мех викуньи? – спрашивает ледяным тоном.

– Шаришь, – кивает он, небрежно потянув за край роскошной шубы. – Самый дорогой мех в мире, – словно невзначай, добавляет хвастливо.

Дед издаёт смешок.

Я вздыхаю. Ну сейчас она ему устроит. Уже чувствую, что начинает закипать.

– Викунья — животное из породы лам, которое водится только в Перу. Это предмет национальной гордости, поэтому их отлов строго регламентирован и ограничен. Найти полноценную шубу из викуньи уже почти невозможно. Где ты её взял?

– Связи… – неопределённо отвечает Разумовский. – Нравится?

– Нет. Ты в курсе, какое количество этих несчастных зверей нужно для одной такой шубы? – наезжает на него она.

– Как-то не задумывался.

– Ну так думать, очевидно, не твоё, – осуждающе качает головой Сеня и блондин от этого заявления прямо-таки офигевает. Стоит, изумлённо на неё таращится. Поражён прямолинейностью.

– У него ещё из этой шуба есть, как её… – Татуированный щёлкает пальцами. – Из шиншиллы!

Сей факт злит мою подругу ещё больше. Она аж пунцовой становится и зубами стучит от возмущения.

– Минутка статистики, – объявляет, поджав губы. – Итак… Для одной шубы может потребоваться: восемнадцать лисиц, тридцать енотов, пятьдесят пять норок, сто семьдесят шиншилл, двести пятьдесят особей белок!

– И? – не догоняет Разумовский.

– И можешь заслуженно считать себя убийцей!

– Богданыч, это что ещё за гном-гринписовец? – обращается блондин к другу.

– Сам ты гном, павлин недоделанный! – презрительно фыркает Сеня.

– Давайте мы все успокоимся и пройдём в комнату, – вмешиваюсь я осторожно. – Раздевайтесь, пожалуйста. Можно оставить вещи здесь, – указываю на свободные вешалки в шкафу. – Тапочки я сейчас дам, у нас полы холодные, – достаю из тумбочки самые приличные, выставляю перед ними.

Парень, который Лёша, разувается и тут же в них ныряет, а вот второй, Эмиль… Смотрит на тапочки с таким выражением лица, что не передать никакими словами.

– Они новые, – поясняю на всякий случай.

– Вряд ли данный факт может спасти это клетчатое недоразумение. Они ужасные.

– Простите, пожалуйста, сандали от Версаче специально для вас не приготовили! – острит Сеня, закатывая глаза.

– Слышь, шкуролюб, не выкобенивайся! Носом воротить в своей столице будешь, – подаёт голос дед. – Морду попроще сделал, тапки напялил и пшёл, куда сказали.

– Давай, Разумовский, соверши это преступление против моды, – хохочет товарищ, ободряюще хлопая его по спине.

– Кхм. Проходите за стол, не стойте на пороге. Богдан, проводи ребят, – выразительно на него смотрю.

– Идём, пацаны. Эмиль, надевай тапки, там ковры, – изо всех сил пытаюсь не рассмеяться. – В обуви нельзя.

– Сень, помоги мне, пожалуйста, на кухне, – цепляю её за руку и увожу за собой, минуя коридор и гостиную.

– Учти, прислуживать и пресмыкаться перед убийцами зверей я не собираюсь, – насупившись, предупреждает меня она.

– Ну чего ты с порога на человека накинулась? – достаю из шкафчика ещё две тарелки.

– А ты считаешь нет повода?

– Повод есть, конечно, но вот так с ходу…

– Между прочим, из-за подобных ему псевдоэстетов ежечасно погибают тысячи животных по всему миру!

– Ладно, не заводись.

Эта тема для Сеньки крайне болезненна. Она класса с седьмого позиционирует себя как ярого защитника природы и частенько проводит воспитательные беседы с учащимися нашей школы, в разных классах: от началки до старшей ступени.

Во время таких мероприятий подруга поднимает и освещает важные вопросы: «Загрязнение окружающей среды», «Вымирание исчезающих видов животных» и так далее. Она рассказывает о том, что может сделать каждый из нас для того, чтобы не усугублять имеющиеся в мире проблемы.

А ещё Сеня помогает организовывать различные акции добрых дел. Год назад мы сажали деревья на территории школы, а в прошлом месяце, например, каждый из нас мог поучаствовать в акции «Помоги приюту». Она заключалась в том, что на протяжении недели мы приносили корм для собак и кошек, гигиенические продукты, амуницию, игрушки. Кто что мог. Таким образом, благодаря нашей Сеньке, удалось собрать две огромных коробки для животных этого самого приюта.

– Ты вообще его видела? Расфуфыренный. Гонора выше крыши! Перстни, цепи… Волосы, уложенные как в рекламе шампуня. Надменный покер-фэйс. Выпендрёжник! – раздражается всё сильней. – Павлин хренов!

– Ну да, есть такое, – соглашаюсь с этим сравнением, ведь парню оно отлично подходит. – Достань стаканы с верхней полки, если нетрудно. И поостынь, Сень. Выдохни…

Подрезав колбасы и захватив с собой большую пиалу с салатом Оливье, возвращаемся в гостиную.

Дед щёлкает пультом, недовольно бормоча себе что-то под нос, а парни, насколько я понимаю, обсуждают произошедшее с Богданом.

– Нормально тебя отметелили, братан…

– Сколько их было?

– Пятеро.

– Ну тогда ясно.

– Территориально тачка-то где? – хмурится блондин. – Мы её не видели по пути.

– Мимо завода проезжали? – имею наглость вмешаться.

– Да, – кивает татуированный, отправляя в рот огурец.

– Значит, вы приехали со стороны Медведово, а машина находится между Ипантеевкой и Загадаево, – ставлю салатницу в центр стола.

– И чё с ней? – интересуется Эмиль.

– Не заводится. Плюс пострадала внешне. Её хотели угнать, но не вышло, – отвечает ему Богдан.

– Кстати, у меня твоя круглая таблетка! – вспоминаю вдруг. – Тот маленький кожаный чехольчик, который ты выбросил в лес.

– Метка у тебя? – удивляется он.

– Да, вот она, – достаю её из кармана и кладу перед ним.

– Класс.

Хотела отдать, но из-за произошедшего в душе забыла.

Снова непроизвольно вспоминается наш с ним диалог. Честно сказать, я до сих пор обижена. Его реплики только усугубили ситуацию, а не сгладили острые углы.

– Значит, ты тоже там была? Во время всего этого замеса.

Поднимаю глаза.

Ну и взгляд у Алексея. Будто под самую кожу пробирается.

– Я пряталась за деревьями, – говорю, как есть.

– Представители местной опг наваляли мне как следует, раздели и скинули в овраг. Собственно, Оля меня оттуда и вытащила. После чего уже на санях повезла до Загадаево.

– На санях?

– Рассчитывала довезти до дома ёлку, – приходится дать пояснение, ибо на лицах парней застыло явное замешательство.

– Пешком. Ёлку тащила на санях? – уточняет Алексей. – Из леса, что ли?

– Мы, в отличие от некоторых, ущерб животному и растительному миру не наносим, – встревая в разговор, ядовито произносит Сеня.

Татуированный ухмыляется, ткнув друга локтем в ребро. Правда всем итак понятно, кому был адресован этот язвительный комментарий.

– Уймись уже, а. Не даёт покоя моя шуба? – отзывается Эмиль, недовольно глядя в её сторону.

– Не даёт, да, душегуб, – добавляет она, скривив губы.

– Сень, – интонацией прошу не разжигать конфликт по новой.

– Что Сень? Он носит кладбище на плечах. Не это ли говорит о полнейшем отсутствии вкуса?

– Отсутствие вкуса у тех несчастных, кто дал тебе имя, – жалит в ответ блондин.

Подруга испепеляет его взглядом. Да и он, в общем-то, в долгу не остаётся.

Н-да, не задалось это знакомство. С первых минут…

– Так, ну вот что, – чую, что атмосфера накаляется до критичной отметки. – Давайте не будем ссориться, праздник ведь, – ощущаю себя котом Леопольдом из всем известного мультика. – Предлагаю поужинать и выпить чая. У меня как раз торт пропитался...

*********

– У тебя что, в роду цыгане? Обвешался всем золотом, которое имеется?

– Просто прусь от украшений, – поясняет дедушке Эмиль.

– И попутно являюсь сыном ювелирного магната, – с улыбкой продолжает за него друг.

– Это не имеет значения. Кыш! Фу! Уберите от меня кота, останется шерсть на брюках, – недовольно хмурится блондин.

– Матерь Божья! – Сеня демонстративно цокает языком, пока Богдан забирает к себе Персика.

А тот и доволен. Предатель.

– Всё очень вкусно, Оль, – хвалит меня Алексей.

– Спасибо.

– У тебя татуировки с головы до пят? Везде-везде? – интересуется подруга.

– Не везде, но их очень много.

– И где больнее всего бить? – спрашиваю из чистого любопытства.

– Локти, лодыжки, запястья. Кожа в этих местах тонкая, чувствительность максимальная.

– А покажи руку.

Иногда беспардонность Сеньки не знает границ.

Парень закатывает рукав тонкого свитера вверх.

Ого! Да там ни сантиметра чистой кожи! Но… в целом, ничего, красиво.

– Ну и дурость! – плюётся дед. – Что в башке? Или это способ откосить от армии?

– Перестань, – посылаю в его сторону выразительный взгляд.

– Видел по телевизору такого же идиота, Оль. Репер какой-то. Сказано было, что у него имеются психические отклонения.

– Дед!

– В армии Лёха отслужил три года назад, – заступается за друга Эмиль, убирая чёлку назад лёгким небрежным жестом.

– Да неужто. А сам-то?

– Я туда не рвусь.

– А чего? Боишься причёску испортить? – хохотнув, снова задевает его Сенька.

– Тупо нет желания тратить год впустую, – сухо резонирует он.

– А то ж твоя жизнь полна смысла. Поди ничем кроме самолюбования не занимаешься.

– Гном, я не пойму, – поворачивается к ней и сощуривает один глаз. – Ты бессмертной себя возомнила, что ли?

– Уже страшно. Что будет? Забрызгаешь насмерть лаком для волос?

– Сень…

Честно сказать, она и впрямь нарывается. Совсем обалдела, окончательно съехав с катушек.

– Деревенщина, что с тебя взять, – произносит он снисходительно.

– Типичный столичный пустоголовый кен, – выдаёт она рикошетом.

– Что ТЫ можешь знать о столице? – он приподнимает бровь и кривит красивые губы.

– Хватит, пожалуйста. Давайте выпьем чай в нормальной обстановке, – вмешиваюсь я снова.

– Ты зря так, Сень. Эмиль – крутой программист. Его контент широко известен в определённых кругах.

– Я тебя умоляю, Богданыч, кому и что ты пытаешься объяснить? Она, стопудово, одна из тех, кто комп выключает, выдернув вилку из розетки.

– К счастью, компьютер у меня дома отсутствует. Нет желания тратить время впустую, – жонглирует его же словами.

– Кому сколько сахара? – осведомляюсь, вставая.

– Три.

– Две.

– Три.

– Мне без сахара.

– Торт тоже не будешь? – обращаюсь к Разумовскому. Всё же мне немного обидно, что он, в отличии от своих друзей, так ни к чему и не притронулся.

– Что ты, Оль! Небось соблюдает диету. Современные парни они ж такие, да.

– Бриж, может, достаточно? – наклоняюсь к подруге.

– А что?

– Ты можешь не задевать его? – шепчу я тихо.

– Ему нельзя.

– Заткнись, Лёх, – Эмиль зло стреляет глазами в товарища.

– Ольга, мне три куска. Пока эти троглодиты всё не сожрали, – подаёт голос дед.

Разрезаю торт и раскладываю по блюдцам.

– Балдёжный, тоже твоих рук дело? – Галдин уничтожает свою порцию в считанные секунды.

– Да. Он, в принципе, лёгкий в приготовлении.

– Кому как. Имей ввиду, перед тобой человек, не способный сварить даже макароны, – зачем-то встревает в наш диалог Богдан.

– А ты – прямо шеф Рамзи, – другу явно не понравился его комментарий.

– Что за фигня у вас идёт по телеку? – Разумовский в недоумении смотрит на экран. Там, конечно же, транслируется канал Охота и Рыбалка.

– Передача про вас, оленей, – отвечает ему дед.

– Переключи, пожалуйста, на концерт, – прошу я, тяжко вздыхая.

– Обойдётесь.

– Как встретил Новый Год? – Эмиль косится на Богдана.

– Хорошо, – без заминки отвечает тот. – Спасибо семье Мироновых. Особенно Оле, – переводит на меня взгляд, полный благодарности. – Если бы не она, я бы вообще его не встретил.

Опускаю глаза, смутившись. Ничего не могу с собой поделать. Когда этот парень на меня смотрит, я почему-то краснею и робею. Это для меня непривычно, ведь я всегда без проблем общалась с мальчишками.

– Эля просила, чтобы ты позвонил ей.

– Позвоню позже. Как вы сами-то отпраздновали? – переводит тему Богдан.

– Отлично. И всё было бы ещё круче, если бы не пришлось из-за тебя ехать в эту жопу мира, – отзывается блондин.

– Загадаево, – цедит подруга.

– Называй вещи своими именами. Этой точки даже на карте нет.

– Слушайте, – она нервно постукивает пальцами по столу, – а вам не пора ли возвращаться в Белокаменную?

– Белокаменной Москва была при Дмитрии Донском. Стены Кремля давно уже выложены красным кирпичом.

– Я в курсе!

– Ну, мало ли… Вдруг вы в своей деревне считаете иначе.

Ох, нет! Они снова начинают делать это. Пререкаться друг с другом.

– Надо же… Никогда не думала, что можно возненавидеть человека с порога, – вслух размышляет Сеня.

– Взаимно, Гном.

– Радостно оттого, что вижу тебя в первый и последний раз.

– Обведи этот день в календаре красным маркером. Если бы не Сухоруков, застрявший в вашем Кукуево, мы бы с тобой точно никогда не пересеклись.

– Как жаль, что это, всё-таки, случилось.

– Как зашибенно, что у меня короткая память на лица и имена, – вторит он ей.

– Завязывайте.

Похоже, уже и Богдана это противостояние напрягает.

– Давай, мажор, Сенька дело болтает. Забирай своих друзей, да катитесь восвояси. Помнится, ты не собирался злоупотреблять нашим гостеприимством.

– Дед, ну ты-то чего? – снимаю с плеча полотенце.

– Ой, пусть, наконец, свалят, Оль! – подключается к нему подруга.

– Погнали. Меня тошнит от этой девицы, – Эмиль поднимается из-за стола. – Лёха, подрывайся, хватит жрать.

– Уже уходим?

– Да.

Богдан приседает и опускает прибалдевшего сонного Персика на пол.

– Пока, террорист, – напоследок проходится пальцами по его макушке.

– Миу…

– До свидания, дед Мухомор, – кричит моему предку, устроившемуся в любимом кресле.

– Бывай, Москва, – глядя в телевизор, отвечает тот.

– Пока, Сень.

– Угу, – кивает она, уставившись на бутылку лимонада Буратино.

– Оль…

Вот теперь и до меня дошла очередь.

Пора прощаться.

Но почему-то не хочется.

– Я вас провожу, – направляюсь в прихожую, чтобы одеться.