Читать книгу: «Непростительно близко»

Касс стоял на террасе, раскинув руки навстречу штормовому ветру. Волосы трепали резкие порывы, холод хлестал по лицу, но именно в такие минуты внутри становилось тихо. Свобода наступала, когда он мог снять колпак и маску.

Шут. Клоун. Дурак.

Да как угодно.

Самые страшные сказки начинаются с того, что затянутое грозовыми тучами небо роняет первые слёзы на грешную землю. На его запрокинутое лицо и раскрытые ладони. Касс кожей ощущал ледяные укусы стихии.

Мир был восхитительно грязной дрянью. И даже в дряни у каждого находилось прошлое.

Ирма рассказывала, как в детстве воровала румяные яблоки у соседки, старой ворчливой бабки с огромной родинкой на щеке. Рассказывала и смеялась так звонко, будто до сих пор чувствовала на языке их кислую сладость. Потом, уже тише, добавляла, что дома их было пятеро, денег не хватало даже на хлеб, и в замок её отдали ребёнком: стирать чужие грязные тряпки за пару грошей, только бы семья не сдохла с голоду.

Все они знали, кем были раньше.

Даже те, у кого детство было дрянным, всё равно могли вытащить из него хоть что-нибудь: чьё-то лицо, запах сырого дома или звук материнского окрика. У каждого за спиной тянулась нитка, ведущая назад.

У Касса такой нитки не было.

Ни яблок. Ни имени, произнесённого с любовью. Ничего.

Он помнил замок. Грубые пальцы на плече. Колпак с бубенцами, который натянули на него буднично, словно он всегда ему принадлежал. И тишину внутри головы.

Понимание пришло не сразу. Он и виду не подал. Только смотрел, как Ирма выжимает серую тряпку покрасневшими от стирки руками, смеясь над своей историей, а у него в висках всё громче стучало одно-единственное:

А это вообще нормально?

Стоя на террасе над блёклыми зелёными лугами, он снова задумался.

Страх нарастал с очередным биением сердца. Глухо бился под рёбрами, расползался по телу холодом. Касс уставился вдаль, пытаясь собраться по кускам, но мысли скользили, не давая ухватиться ни за одну.

Тревога пряталась зверьком под личиной страха. Он не видел будущего. Не помнил прошлого. А настоящее стало зыбким и ненадёжным: оно в любой миг могло провалиться у него из-под ног.

Дышать становилось труднее. Ориентиры исчезали один за другим. Каменные стены замка медленно сдвигались, сдавливая виски изнутри, и стоило только задержать взгляд на одной точке чуть дольше, как мир начинал плыть.

Немного, и он растворится в воздухе. Рассыплется пылью. Тихо исчезнет, словно его никогда и не было. Но ему снова придётся спуститься вниз. Натянуть омерзительную улыбку, что ложилась на кожу посмертной маской, приклеенной на чужие слюни и намертво вбитой в лицо.

Им было смешно только от примитивных, площадных шуток. Чем отвратнее и грязнее слетала с языка пошлость, тем слаще она ложилась на слух благородной знати. Касс видел многое за время своей «добровольной службы». Видел, как увешанные золотом лорды сжирали всё со столов, не оставляя даже обглоданной косточки, обсасывая жирные пальцы. Видел, как, напившись, они покорно отдавались каждому из семи смертных грехов, скуля и совокупляясь в тёмных углах замка.

Было забавно наблюдать за муравьиной вознёй в хрустальной сахарнице. Они мнили себя хозяевами жизни, не понимая, что сахар давно отравлен.

Касс опустил руки и медленно открыл глаза, слизывая с губ дождевую каплю. Какие на вкус губы молоденькой принцессы? Он не знал. Но жажда их сока, нетронутой талой воды, что упрямо пробивает себе путь по весне, сводила челюсти ему хотелось выпить её досуха. Представлялось, что на вкус они слаще персиков и липового мёда, но лягут терпкой горечью прямо в кровь. Разойдутся по венам судорожной дрожью под кожей. Останутся в подкорке сознания навеки вечными.

Ломая шаг в дурацкой припрыжке, он ринулся обратно в удушливую атмосферу дворцовой роскоши. Красный бархат кровью струился у окон, затмевая последние лучи света, а каменные стены и пол давили серой массой на виски.

Нужно бежать, бежать, бежать. Иначе своды сойдутся, раздавливая кости, кишки, селезёнку, лёгкие…

С очередным прыжком бравада исчезла. Всего-то нужно поправить маску. Вот так. Провести ладонью по лицу сверху вниз — и на нём застынет оскал. Проведёшь обратно — встретишься с грустным взглядом. Если у обычного человека в запасе всего пара масок, то у шута их миллионы. На каждый чёртов день разные.

Плечи ныли от усталости. От неподъёмного груза собственной лжи и несбыточных надежд. Он не имел права на её руку и на поцелуи в тонкую ключицу. Не имел права даже на то, чтобы дышать с ней одним воздухом.

Абсолютно ничего.

— Касс, — раздался за спиной грубый голос, который он узнал бы из тысячи.

Он обернулся. Ну конечно. Королевский советник Элдон. Худощавый мужик в дурацких круглых очках. Он всегда нервно теребил золотую цепочку, которая крепилась к дужке, перекатывая её звенья пальцами.

— Господин советник! — Касс распластался в глубоком поклоне, отдавая дань уважения абсолютно неуважаемому лицу. Натянул улыбку до ушей и посмотрел на старика. — Чем могу быть полезен?

— Полезен? — Советник рассмеялся так, что во все стороны полетели слюни. Свинья. Напыщенный невежда. — Ты, Касс, совершенно бесполезен. Король ждёт. Приём в самом разгаре, а ты снова отлыниваешь от работы, паршивый негодник!

— Уже бегу! Пусть Ваша Светлость не гневается, я всего лишь отлучался припудрить носик. — Он подмигнул с издевательской ухмылкой.

Советник одарил его надменным взглядом и пошёл дальше. Очередной непроходимый идиот. Касс едва сдержал себя. Гнев огнём разливался по венам и собирался в кулаках. Хотелось вбить их в каменную стену до хруста суставов. Ещё немного, и маска шута треснет, с мясом обнажая новую, куда более мерзкую.

Он влетел в роскошный зал. Взгляд лихорадочно метнулся по присутствующим.

Где она? Где унылое личико, где пышная грудь, где вызывающий и томный взгляд? Где принцесса?

Если её здесь не будет, он не сможет держаться. Не сможет играть. Ему жизненно необходим её взгляд. Ему нужен ориентир.

Чёртова зависимость и ломка… во что он превратился?

Касс облокотился о холодную стену, выдохнул и устремил свой взгляд на танцующих. Слева танцевали граф и графиня, что изменяла ему каждую ночь. В углу жадно упивалась вином старая вдова-княжна, пока её внуки поедали пирожные. Младший, кажется, Луис, уже весь измазался в белом креме так, что разгорелись щёки.

Где же ты, принцесса? Почему прячешься, пока Король сидит на троне?

Звонкий смех справа резал слух. Утруждать себя поворотом головы в сторону не было нужды: он знал, что противной свиньёй заливается одна из знатных дворцовых дам. Виноградная брага развязывает языки даже самым строптивым.

Скучно и гадко. Тревога нарастала. Если влюблённость такая мерзкая вещь, то почему её так восторженно восхваляют поэты? Трагедия. Всем нужна только боль и страдания в терновых муках. Почему всё непременно нужно усложнять, превращая в комедию, которая неизбежно завершится концом белого света?

Он смотрел в танцующую толпу, мысленно высекая из пёстрого месива один-единственный силуэт. Трагичная и до безумия красивая принцесса — самый страшный кошмар для такого, как он.

К горлу подступала тошнота. Он не помнил, когда нормально ел, пил, спал. Когда не рвал на себе волосы в попытках забыть обжигающее соприкосновение кожи с кожей в единственный раз, когда она случайно задела его.

Не связали. Жив, да и голова цела!

Он усмехнулся собственной везучести и опустил взгляд к башмакам. Чем дольше смотришь на шутовской костюм, тем сильнее ненавидишь себя. На площадке у трона отплясывали черти. Мимолётом он напоролся на айсберг серых глаз. Холодные, они впивались в него, намертво распяв гвоздями прямо на стене.

Пришла.

Касс смотрел на принцессу долго. Ему нравилось играть в гляделки: ловить мелкую ресничную дрожь, видеть, как щёки наливаются пунцовым, а хрупкие пальцы нервно теребят бархатный подол платья. Вскрыть её разум, словно спелый гранат, он не мог, но желание покопаться в мыслях девчонки прожигало сознание. Чёрт её знает, о чём она сейчас думает, глядя на него.

Он ухмыльнулся. Грязный приём для такой же нечестивой принцессы. Она отвела взгляд, и Касса бросило в дрожь. Значит, сработало. Щёки непременно порозовеют. Только он никак не ожидал, что она сию же минуту пошлёт к чёрту герцога-прилипалу. Резким движением руки, властным жестом: «стоп». Пошёл к чёрту, баран, — и тот сгинул долой.

Значит, спугнул. В гляделки играть она не умела.

— Эй, Ка-а-а-сс! — громом пронёсся по дворцовым углам надрывный басистый голос. — Где этот чёртов шут?! — не унимался источник его неминуемой гибели.

Касс отлип от стены и прошёл сквозь онемевшую толпу. Ничего, подождёт. Король ли, шут ли — на коленях всегда тот, кто слишком истошно кричит. Развязной походкой он шёл прямиком к красным коврам, что вели к трону, словно в свой последний, далёкий от Бога путь.

Толпа покорно расступалась под самоуверенным шагом. Он смотрел на них, ехидно растягивая губы в улыбке, ловя восхищение и презрение в отблесках чужих зрачков. На дне их расширенных глаз плескалась лишь рабская покорность перед королём-тираном. И только шут мог раскрыть монаршую душонку донага, потроша её прямо на виду у всех.

Он подошёл вплотную к трону и вызывающе сложил руки на груди.

— К вашим услугам, сир, — прошипел он ядом. Не отрывая взгляда от глаз правителя, Касс с упоением поймал мимолётный нервный тик под его веком.

— Мы с моим гостем из дальних земель хотим, чтобы ты тут попрыгал.

Король отчаянно пытался подавить его грубым тембром, отдав унизительный приказ. Это читалось в его слишком широкой улыбке, за которой полыхала бессильная ярость.

— Как вам угодно, — проговорил Касс, покорно улыбнувшись. Он скользнул в поклон и на мгновенье задержал взгляд на госте, что сидел рядом. С виду обыкновенный, ничем не примечательный старикашка в богатых одеждах.

Откинувшись назад в тройном акробатическом сальто, Касс пружинисто приземлился и картинно развёл руками, вскинув голову к роскошной люстре. Она переливалась золотом, и сквозь стеклянные гранёные кристаллы он увидел многоликое, искажённое отражение самого себя.

Уродство в роскошестве.

Касс повторил тот же трюк обратно, чтобы эффектно появиться в паре метров от гостя.

— Гость из дальних земель! — Он закружился вокруг кресла старика, принюхиваясь к нему, как гончая. — Я чую запах дорогого вина, заморских пряностей и… о-о-о… — Он драматично прижал ладонь к груди, расширив глаза. — И непреодолимой мужской силы!

Толпа нервно захихикала. Старик самодовольно приосанился, не чуя подвоха.

— Скажите, Ваша Светлость. — Касс наклонился к самому лицу гостя. — Это правда, что чем старее и суше ствол, тем хуже стреляет?

Смех в зале мгновенно стих.

— Главное, милорд, проследите, чтобы в вашу первую брачную ночь с молодой женой из вас не посыпался песок вместо королевского семени! — рявкнул Касс и звонко, по-сумасшедшему расхохотался, отпрыгивая в сторону.

Король взорвался пьяным, раскатистым гоготом, звонко хлопая себя по колену. Сам же гость отвёл взгляд, прикрываясь рукой от неловкости.

— Вот Касс, вот сукин сын! — Монарх утирал с глаз выступившие слезинки. — Напомни-ка мне, почему я ещё не велел отрубить твою башку и вздёрнуть тебя на площади?

— Вам будет слишком скучно, мой король, — спокойно ответил Касс, методично поправляя перчатки. — Кто, как не я, так тонко понимает вашу израненную душу? — с придыханием протянул он.

Король глухо хмыкнул. Он посмотрел на него исподлобья, совершенно не скрывая враждебности. Это существо могло раздавить его в любую секунду. Король и шут не ровня.

— Балаболов в этом королевстве и так навалом.

— Вы — первый из них, сир, — пролепетал Касс поразительно невинно и благоговейно.

Король никогда не покажет своей истинной злобы на публике, никогда не упадёт лицом в помойную лужу. Он скривит губы в натянутой улыбке, молча глотая всё дерьмо, которое Касс имеет полное право на него вылить.

— Чёрт с тобой. — Хрипло рассмеялся правитель. — Сегодня будешь жить. Ты меня забавляешь.

Он вскинул кубок с вином, салютуя в воздухе, но выражение лица Короля ясно обещало то, что он спустит с него шкуру. Касс грациозно поклонился в реверансе, сдёрнул с головы колпак и тут же ринулся прочь, растворяясь в тёмном углу.

В тенях дышать легче, но не намного. Звон в ушах от бешеного пульса перекрывал визгливую музыку скрипок. Касс вжался спиной в сырую кладку ниши, сжимая в кулаке колпак. Бубенцы впились в ладонь. Только бы не зазвенели. Только бы не выдали животную дрожь, что колотила его тело после каждой такой прогулки по лезвию ножа.

Смерть дышала ему в затылок перегаром Короля.

Он поднял взгляд, прорубая им толпу. У трона её больше не было. Исчезла. Растворилась в воздухе. Касс скользнул вдоль гофрированных портьер, ныряя в узкий, плохо освещённый коридор для прислуги. Она стояла у окна в самом конце галереи. Спряталась. От него она не скроется никогда. Он чуял её пульс сквозь толщу глухих стен, толпы людей, десятки тысяч километров.

Стоит, ждёт? Покорная принцесса, будущая королева Мёртвых земель и его кровоточащая рана.

Лунный свет, пробиваясь сквозь мутное стекло, падал на её лицо. Бархатное платье подчёркивало синеву под глазами. Она была измучена ровно так же, как и он. Выпотрошена изнутри, загнана в угол сворой напыщенных господ, жаждущих урвать кусок её молодости.

Касс замер в тени. Он ненавидел себя за то, куда всегда скользили его глаза в первую очередь. За то, как лихорадочно скручивало нутро, когда он смотрел на её пышную грудь. На бледные, искусанные, манкие губы — их хотелось жёстко смять пальцами. Но вот когда взгляд поднимался выше, он разбивался о её грустный отблеск глаз.

Отдать бы всё… Всё то, чего у него никогда не было, лишь бы она хотя бы раз искренне улыбнулась. Сломалась, рухнула в его объятия, позволяя закрыть её собой. Но что может отдать тот, у кого за душой ничего?

Касс сделал шаг вперёд, намеренно перекрывая ей путь. Каролина обернулась на звук. В серых глазах пустота арктических зим. Он ухмыльнулся, выходя из темноты прямо на неё.

Ему бы развернуться. Уйти. Вернуться на кухню, смыть тяжесть с лица и забиться в солому до утра, пока безумие не отступит. Но вместо этого он сокращал до неё расстояние.

Он остановился в полуметре от неё.

— Прячетесь от Его Величества, моя принцесса? — бархатным шёпотом проговорил он.

— Твоё место там.

Указала она тонким пальцем на арку. Предложила выметаться отсюда к чёрту? Неприступная маленькая дрянь, которая скоро получит по заслугам за своё отвратительное поведение. Но ведь королевским особам всё простительно. Не так ли?

— Моё место там, где скажет Король. — Он шагнул ещё ближе. Выставил руку, упираясь ладонью в стену прямо возле её лица. Вторая рука скользнула к другой стороне. — А Король сказал мне забавлять гостей и двор.

— Отойди. — Каролина вскинула подбородок, но не сделала попытки вырваться. Её грудь тяжело вздымалась, едва не касаясь его.

Касс склонил голову набок, разглядывая её.

— Вы так красиво краснеете, когда злитесь, — прошептал он, подаваясь вперёд.

Расстояние между их лицами сократилось, и он смог вдохнуть её запах, мгновенно опьянев от сливочной сладости.

— А лорд, говорят, любит бледных. Тех, что покорно лежат на спине и не смеют открыть рот. Вернее, открывают рот только в одном случае. — Он раскатисто рассмеялся.

Пощёчина обожгла скулу. Кольцо на её пальце рассекло кожу под глазом. Касс медленно повернул голову обратно. На его губах расцвела широкая улыбка. Голова закружилась от переизбытка чувств и сдерживаемого желания хлестануть по её заднице.

— Вот оно. — Он слизнул кровь с уголка губ, не сводя с неё взгляда. — Бейте ещё, Ваше Высочество. Только не молчите.

Каролина смотрела на него, прищурив глаза. Он утопал под гнётом её взгляда. Она искала его душу? Пыталась высмотреть остатки человечности или просто понять, что за тварь перед ней? Но там ничего не было.

— Ты слишком много на себя берёшь, — фыркнула она с неприязнью.

— Я беру от жизни всё, что дают. — Касс ухмыльнулся.

Он подался вперёд и коснулся кончиком носа её носа. За это его должны были четвертовать на рассвете. Одно касание. Одно дыхание на двоих. Один отравленный воздух.

Непростительно близко…

Она замерла, глядя прямо в его глаза. Он видел в них весь проклятый белый свет. Видел свою стёртую одинокую жизнь. И отчётливо видел её обречённую смерть в потных руках того ублюдка, за которого Король уже выгодно продал её.

Между ними ровным счётом ничего. Ни единого слова о чувствах, робких намёков, ни глотка надежды. Но тянулось магнетическое притяжение, от которого отвратительно ломило кости. Касс каждой клеткой ощущал собачью покорность перед девчонкой. Верная псина, готовая перегрызть глотку любому, кто к ней прикоснётся, но покорно ждущая удара сапогом.

Лежать в грязи у её ног — величайшая честь. Смотреть в её глаза, задыхаясь от невозможности коснуться губ, — изощрённая мука. Ловить надменную ложь в словах, точно зная, что прямо сейчас её пульс бьётся в истерике от его близости, — больное наслаждение.

Она оттолкнула его. Резко и отчаянно. Его пальцы успели поймать её руки. Прохладные и тонкие. Он нащупал хрупкие косточки. Одно движение, и они сломаются. От желания причинить ей боль, искалечить, присвоить себе, оставить на её коже уродливые синяки потемнело в глазах. Он желал её до тошноты и крика, разрывающего связки.

Принцесса вырвалась. Рванула руки на себя, будто прикоснулась к прокажённому, к гниющей падали. И тут же брезгливо вытерла ладони о чёрный бархат подола.

— Отрубить твою голову ничего не стоит, — срывающимся от ненависти шёпотом отсекла принцесса.

— Тогда почему же вы этого до сих пор не сделали, Ваше Высочество? — Он бархатно усмехнулся.

Касс склонил голову набок.

Поставил в тупик. Шах и мат, моя маленькая дрянь.

Она не убьёт. Ей не хватит духу оборвать его жалкую жизнь. И на вопрос не ответит — никогда не отвечала.

Ну же, давай! Ударь. Разбей лицо в кровь, чтобы он захлебнулся. Отвесь ещё одну пощёчину, прикажи страже высечь плетьми до костей, сделай хоть что-нибудь, только не уходи! Только не оставляй снова гнить одного!

Каролина резко развернулась и ушла, торопливо цокая каблуками по камню.

Касс привалился затылком к сырой стене. Её пульс… Он срывался на бешеный галоп. Он всё ещё чувствовал, как ритм сбивался на кончиках его грязных пальцев.

Шут. Он же дурак. Ничтожество, наспех слепленное из чужих объедков. Безликая пустышка для битья, чьё единственное право в этом мире — скалить зубы, кривляться и омерзительно звенеть бубенцами на потеху королевским свиньям. Так почему, во имя всех Святых, он посмел чувствовать?

Касс сжал пальцы в кулак. Он с размаху впечатал его в сырую каменную кладку. Хрустнуло. Сбитые в кровь суставы вспыхнули. Боль прострелила руку до самого плеча. Он судорожно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Тёмные капли мазнули по серому камню.

Невыносимо.

Ему нужно было убраться отсюда. Немедленно. Шатаясь, словно пьяный, он спустился по крутой винтовой лестнице на самый нижний уровень замка. На королевскую кухню.

Касс тяжело осел на деревянную скамью у огромного очага, пряча разбитые костяшки в складках пёстрого камзола.

— Касс, ты? — раздался сверху грубый голос.

Он поднял голову. Перед ним возвышался Калеб. Королевский повар больше походил на гладиатора или палача. Огромный, почти двухметровый мужик с руками толщиной в брёвна. Он рубил здоровенным тесаком свиные рёбра. Для Касса всегда оставалось загадкой, как он мог так виртуозно создавать сладкие меренги и сложнейшие мясные рулеты для королевских пиров. Они дружили давно — насколько «давно» вообще могло существовать в его стёртой памяти.

— Угостишь вином, здоровяк? — хрипло попросил Касс, закусив губу.

Калеб молча отложил тесак. Огромной ручищей он схватил глиняный кувшин, плеснул на дно деревянной кружки мутной браги и с силой впечатал её в стол перед ним.

— Лицо у тебя такое, будто ты сам на этот тесак броситься хочешь, — буркнул повар, вытирая окровавленные руки о засаленный фартук. Его взгляд остановился на сбитых руках Касса. — Опять злишь короля?

— Я злю себя, Калеб. Только себя. — Касс залпом выпил кислую брагу, и она обожгла горло. — Скажи мне… Ты же здесь дольше, чем я. Кем я был до того, как мне натянули на голову этот колпак? Почему я ничего не помню?

Калеб помрачнел. Он отвернулся к очагу, ковырнув угли длинной железной кочергой.

— Не приставай, Касс, — глухо отозвался гигант, не глядя на него. — У меня работы полно.

Касс горько усмехнулся. Оставив кружку, он бесшумно выскользнул с кухни. Ноги сами несли его по тайным переходам, затянутым паутиной. Он знал каждую щель в стенах замка. Каждую крысиную нору. Он пробрался к малому залу и замер, вжавшись спиной в стену. Сквозь плотную ткань портьер пробивался тусклый свет канделябров.

Касс осторожно отодвинул край бархата.

Каролина была там.

Она скинула туфли и сидела на краю софы, подтянув колени к груди. Без прямой спины, надменного взгляда и холодной маски принцессы.

Бесконечно одинокая.

Касс задержал дыхание.

Она будто не знала, что он стоял совсем рядом. Не пыталась уколоть его словом, не смотрела с брезгливостью, не грозила отсечь голову. Просто сидела, уронив подбородок на колени, и казалась такой же потерянной, каким он чувствовал себя каждый раз, когда пытался заглянуть в собственное прошлое.

Каролина была другой. Единственной среди знати, кто не пытался казаться чище, чем был. Благородная дворцовая шваль старательно и трусливо прятала своё смердящее дерьмо, а она не играла в святую.

Она была такой же безнадёжно грязной, как и он сам. Два искалеченных чудовища, будто узнавших друг друга без слов.

Касс мог войти. Мог снова вывести её из себя, заставить вскочить, ударить его или позвать стражу. Всё было бы лучше этой тихой обречённости.

Он остался за портьерой.

Стоило ему приблизиться, и она вновь натянула бы маску. Расправила плечи. Подняла подбородок. Посмотрела на него, словно он был грязью под её туфлями.

Касс слишком хорошо знал, каково прятать себя под чужим лицом.

И он, дурак, был готов перегрызть всю королевскую свиту, лишь бы однажды ей больше не пришлось притворяться.

Дурак шагает к краю обрыва. Преданно виляет хвостом, весёл и восхитительно глуп. По крайней мере, именно так они все думали. На дурака легко свалить любое дерьмо. В него можно плевать, вытирать о его тряпки жирные руки, пинать в рёбра ради пьяной потехи.

От дурака ведь нечего ожидать. Он же дурак. Слюнявый, переломанный ублюдок без гордости, прошлого и имени.

Касс медленно сполз по стене за портьерой. Сбитые костяшки пульсировали, но боль уже почти не ощущалась. Он запрокинул голову и глухо рассмеялся, глядя в каменный потолок.

Дураки всех умней.

Глупцы позабыли эту древнюю мудрость. Что ж. Кассиэль напомнит им, когда шагнёт в бездну и, хохоча, утянет за собой всю Эстерию вместе с королевской дочерь

Настоящий психопат

Пожар в груди. Абсолютная точка кипения, бегущий по венам кипяток, но снаружи Эстерию душили холода. Проклятое лето. Холод вымораживал землю, отчего дыхание мгновенно превращалось в пар. Колючая морось дождя впивалась в лицо ледяными иглами, ослепляя и намертво склеивая пряди, торчащие из-под намокшего колпака. Бубенцы отзывались звоном при каждом шаге.

Касс бежал к замку, оскальзываясь в чавкающей грязи внутреннего двора. Подошвы перемазанных башмаков скользили по брусчатке. Хотелось скрыться под каменными сводами, пробраться на кухню и бросить ноющие кости у огромного зева камина. Калеб, как всегда, не проронил бы ни слова. Сунул бы в онемевшие пальцы кружку наваристого бульона да ломоть тёплого хлеба.

Он свернул в арку крытой террасы, что стягивала две части замка, и, не успев затормозить на мокром камне, с размаху влетел в чужое тело. Мышцы Касса рефлекторно сжались, готовые к драке, но человек перед ним даже не пошатнулся.

Местный лекарь.

Пугающе отстранённый тип с глазами цвета мёртвой воды. В гниющих дворцовых кулуарах его трусливо нарекали магом и чернокнижником, обходя десятой дорогой. Касс почти никогда не пересекался с ним.

От него тянуло могильным сквозняком и… жжёными костями?

— Осторожнее. Куда ты так несёшься, парень? — спокойно проговорил лекарь, невозмутимо поправляя складки мантии. Тихий голос отбивался странным эхом от каменных стен.

— Извините, — глухо пробурчал Касс.

Взгляд вцепился в носки перемазанных грязью башмаков. Включить дурака. Размазать себя по полу. Так было нужно, чтобы выжить.

Лекарь задержал на нём проникающий под самую кожу взгляд.

— Не тебе передо мной извиняться, — бросил он всё так же бесстрастно.

Он не стал дожидаться реакции и зашагал прочь. Его мантия скользила по сырым камням, словно блестящая змеиная чешуя, бесшумно утягивая за собой клубы тумана.

Касс медленно выпрямился. С каменных сводов арки срывались ледяные капли. Они с размаху разбивались о его плечи и стекали за шиворот, но он не чувствовал холода.

Не ему извиняться? А кому тогда? Королю? Богу, которого давно выпотрошили и бросили гнить в подземельях? Старик что, бредит?

Слова лекаря, похожие на случайный бред, впились в мозг.

— Эй! — рыкнул Касс. Голос сорвался, прозвучав хрипло, по-звериному.

Он резко сорвался с места. Мокрые башмаки скользнули по склизкой брусчатке, он едва не рухнул в грязь, но удержал равновесие. Бубенцы на колпаке зашлись в звоне.

Он догонит его. Схватит за костлявую шею, впечатает в сырую стену и вытрясет из него всё. Каждое слово. Что значит «не тебе»?!

Коридоры замка сплетались в каменный лабиринт, созданный, чтобы хоронить чужие тайны. Касс влетел под своды крытой галереи, перепрыгивая через ступени. Факелы на стенах чадили чёрным дымом, отбрасывая на серый камень тени. Он дышал тяжело, с хрипом втягивая ртом спёртый воздух.

Он точно видел, куда свернул маг. Слепой поворот за старым гобеленом. Касс в три прыжка преодолел расстояние, занёс руку, чтобы вцепиться в его плечо, резко вывернул за угол и…

Замер.

Никого.

Тупик. И ни единой двери. Ни тайного хода, ни щели, которую бы он, излазивший замок вдоль и поперёк, мог пропустить. Лекарь исчез. Испарился. Растворился в тенях, словно его здесь никогда и не было. Лишь запах жжёной кости, который он оставил после себя. Доказательство того, что старик не был галлюцинацией его больного разума. Он был здесь!

Касс привалился плечом к стене.

До этого момента потеря памяти была для него обыденной частью жизни. Чёрной дырой. Выжженной пустошью, посыпанной солью, с которой он смирился, даже не пытаясь найти её причины. Зачем искать то, чего нет? Человек без прошлого — очень удобно. Ему казалось, что он — абсолютное ничтожество. Кусок податливого мяса, слепленный из придорожной грязи, брошенный к подножию королевского трона ради пьяной потехи. Урод без имени, без корней, без права на гордость.

Если у тебя нет воспоминаний, то тебе не о чем горевать. Тебе не за что мстить. Ты просто пустая оболочка, которую набили соломой и нарядили в шутовской костюм.

Не тебе извиняться.

Одержимость сероглазой принцессой ещё секунду назад сжирала его изнутри, скручивая внутренности спазмом, но теперь отступила. Каролина. Её губы, которые он так отчаянно хотел смять своими. Всё внезапно потеряло удушающую власть над ним. Какая, к чёрту, страсть, когда ты даже не знаешь, как тебя зовут на самом деле? Как можно хотеть присвоить себе королевскую дочь, если ты сам себе не принадлежишь?

Его одурманили.

Касс медленно поднял руки, разглядывая свои перепачканные пальцы, сбитые в кровь костяшки. Если лекарь — ускользающий призрак, который изрыгает загадки и растворяется в глухих стенах, то в замке есть кое-кто гораздо более материальный. Тот, кто состоит из плоти и крови. Тот, с кем он пил кислую брагу и кто учил его держать меч.

Калеб.

Огромный кухонный мясник. Здоровяк вчера проговорился. Слишком явно, слишком тяжело он тогда отвёл взгляд.

Они знали. Все эти годы они, чёрт возьми, знали?

Злость взвилась по венам, и перед глазами потемнело. Если они думали, что дурак продолжит покорно плясать в неведении, жрать объедки со стола, вилять хвостом и развлекать заплывшие жиром лица, то они просчитались.

Касс резко оттолкнулся от стены. Он найдёт Калеба прямо сейчас. И Калеб выложит всё дерьмо, что скрывает его здоровенная туша. Вывернет свою душу наизнанку. Даже если для этого Кассу придётся приставить к его огромной глотке мясницкий тесак и лично пустить ему кровь на кухонный стол.

Он взлетел по крутой лестнице прямиком к подвалам замка. Весь мир казался намертво застывшим в тусклом цвете грозового неба, скованным бесконечностью холодных ночей. Лишь иногда монохромный ад вспыхивал агрессивным красным.

В грудине заскреблись тупые когти. Они методично драли мягкие ткани, разнося по венам животную тревогу. Если вот так паршиво на душе — значит, смертельная беда уже стояла за спиной и дышала в затылок.

Эхо шагов разнеслось по каменной кишке коридора ещё до того, как силуэты появились из-за поворота.

Королевская стража изволила явиться.

— Опа, смотри-ка, — звонкий голос внезапно раздался за спиной. — Тот самый дурак, что вчера Королю посмел в лицо непотребность ляпнуть. Повезло тебе. Вчера.

Касс не стал оборачиваться, только чуть склонил голову набок. Один из бубенцов на колпаке тихо звякнул. Спиной он ощущал их габариты. Гойл и Джонни. Воины из гвардии Короля Аларика. Цепные псы, прошедшие не одну стычку на границе. Скорее всего, они не так давно вернулись с поля боя: от них разило за версту крепким перегаром. Сорвались с цепи?

Он примирительно поднял руки на уровень плеч, всё так же стоя к ним спиной. Глубокий вдох. Привычным движением мышц он натянул на лицо ухмылку. Так было нужно. Необходимость прятаться за маской кривляющегося идиота давно стала для него подобна глотку кислорода.

— Господа, — протянул Касс обманчиво мягко, словно задабривал хриплое дыхание готовых к броску волков. — Рад вас видеть в столь… неформальной обстановке.

Высокий, широкоплечий Гойл смачно сплюнул на серый камень пола. Общаться по-доброму здесь никто не собирался.

— Рад видеть? — Угрожающе усмехнулся Джонни, чья массивная фигура перекрывала добрую половину коридора. — Слышал, Гойл? Этот кусок дерьма рад нас видеть!

Грубый гогот ударил по барабанным перепонкам.

— Видимо, мы давно не ломали ему рёбра, — плотоядно хмыкнул Гойл, шагнув вперёд.

— Ну что же вы, друзья мои, к чему такая жестокость? — Касс медленно развернулся. Он расправил плечи, растягивая губы в безмятежной улыбке, и развёл руки в стороны, открывая грудь.

— Слышь, давай заканчивай ломать комедию, шутовское отродье, — рыкнул Гойл.

Стражник шагнул вплотную. Касс шире растянул губы в дружелюбном оскале, принимая удар, который он просчитал ещё секунду назад.

Кованая перчатка впечаталась ему в челюсть.

Трезвый Гойл снёс бы Кассу голову, но пьяный замах дал долю секунды, чтобы смягчить удар. Голову резко откинуло в сторону, шея хрустнула. В ушах протяжно, тонко зазвенело. Касс пошатнулся, упёршись лопатками в ледяную стену, и медленно опустил голову.

Во рту разлилась тёплая соль. Касс не спешил поднимать взгляд. Он медленно провёл большим пальцем по рассечённой нижней губе, стирая свежую кровь. Посмотрел на красные разводы на подушечках пальцев. Красивый цвет. Потрясающе красивый.

— Ну что, спляшешь для нас теперь, сука? — Осклабился Джонни, придвигаясь ближе.

Должно быть, они видели перед собой жалкое убожество, сломленного клоуна, вытирающего кровь с разбитого лица. Так было нужно. Их расслабленность стала приговором. Неуловимым движением Касс скользнул вперёд. Пальцы нырнули к поясу Гойла, выхватывая тяжёлый кинжал из ножен.

Гойл, даже будучи на голову выше и вдвое шире, не успел и моргнуть. Касс с силой рванул его за ремни кирасы на себя, развернул и впечатал огромную тушу в стену. Сталь впилась в глотку Гойла под подбородком, и первая капля медленно потекла по потной коже.

— А сейчас… потанцуете вы. Два ублюдка, — прошептал Касс в ухо стражнику.

— Чёрт, Джонни! — сдавленно захрипел Гойл.

— Только рыпнись, жирдяй, и он будет захлёбываться кровью, — ядовито выплюнул Касс, не сводя пронзительного взгляда с его напарника. Он стоял расслабленно, изящно перенеся вес на одну ногу.

— Вот же бешеная мразь! — дёрнулся Джонни. Его рука метнулась к эфесу меча, но замерла на полпути. Рисковать напарником он, похоже, не решился. Правильно сделал.

— Ты же понимаешь, Касс, что это всё дойдёт до короля Аларика? Тебя освежуют! — прохрипел Гойл, скосив на него полные паники глаза.

Касс склонился к лицу гвардейца и издевательски оскалился.

— И что вы ему скажете, м? — промурлыкал он, вдавливая лезвие ещё на миллиметр. — Что двоих его элитных боевых псов чуть не прирезал в тёмном углу полоумный шут? Самим-то не противно от своей ничтожности?

Он с наслаждением наблюдал, как сквозь пьяную пелену на потном лице стражника пробивалось осознание собственного бессилия и позора.

— Что… что ты хочешь? — процедил Гойл.

— Чтобы вы сию же секунду свалили с моих глаз, пока я не передумал, — ласково пролепетал Касс. — Ну и ключ от библиотеки, разумеется.

— Ключ от библиотеки? Почитать решил, клоун? — Стражник усмехнулся, и Касс сильнее надавил кинжалом.

— Чёрт с тобой! Джонни, дай ему ключ! Живо! — взвизгнул Гойл.

Второй стражник, побледнев, торопливо отцепил от пояса связку и швырнул ключ в сторону шута. Касс поймал его левой рукой прямо на лету.

Только после этого он плавно отвёл кинжал от глотки. Гойл пошатнулся, тяжело опираясь на стену, и неуверенно попятился к другу, зажимая рану на шее ладонью. Два мгновенно протрезвевших идиота, трусливо озираясь, поспешно растворились во мраке коридора.

Оставшись один, Касс брезгливо разжал пальцы. Кинжал со звоном упал на каменные плиты. Он медленно поднял левую руку и разжал кулак. На испачканной кровью ладони лежал кованый ключ. Металл тускло блеснул в свете далёкого канделябра. Грудь тяжело вздымалась от выброшенного в кровь адреналина, но губы сами собой растянулись в искренней улыбке. Король Аларик был слишком самонадеян, доверяя такие вещи тупым, спившимся псам.

Если Калеб будет молчать — плевать. Касс сам вскроет гниющее чрево Эстерии. И когда он вернёт себе своё прошлое, когда отмоет себя от этого позора… вот тогда он посмотрит в серые глаза принцессы совершенно иначе.

Касс бесшумно нырнул в кладовку прямо перед королевской кухней.

Калеб был здесь. Здоровяк перетаскивал пудовые мешки с мукой и крупой, хмуро сосредоточившись на смятом списке в грубых руках. Он заметил Касса сразу. Медленно выпрямился, окинув его лицо взглядом через прищур.

— Сцепился со стражей, Касс? — ровно спросил Калеб, возвращая внимание к мешкам.

— Да так. — Касс небрежно отмахнулся, слизывая свежую кровь с рассечённой губы. — Просто мило пообщались. Обсудили тонкости дворцового этикета.

Здесь не перед кем было ломать комедию. Он грубо стёр кровь с подбородка тыльной стороной грязной ладони.

— Ты вчера что-то хотел сказать мне, Калеб.

Здоровяк замер. Мешок с мукой глухо впечатался в каменный пол. В спёртый воздух взметнулось густое белое облако, оседая на сапогах пылью.

— Тебе показалось, — ровно отрезал Калеб. Даже не повернул головы, упрямо сверля взглядом стену.

— Ну уж нет. — Касс сделал агрессивный шаг вперёд. — Какую дрянь ты от меня прячешь?

Калеб медленно выпрямился.

— Твой поганый язык и прыткий ум тебя до добра не доведут, — хрипло выдавил здоровяк, с хрустом комкая в кулаке бумажный список. — Не лезь туда, где тебе оторвут башку, Касс.

— Я столкнулся с колдуном по пути, — с нажимом повторил Касс, пропуская угрозу мимо ушей. Он не сводил колючего взгляда с широкой спины повара. Стёртая в кровь губа болезненно саднила при каждом слове. — А он мне в лицо ляпнул, что не мне перед ним извиняться.

— Он давно с катушек слетел, надышался своими травками. Что ты его слушаешь? — глухо пробурчал Калеб.

Здоровяк отвернулся и снова нырнул в угол, очевидно не желая отвечать на его вопросы.

Касс подтянулся на руках и легко вскочил на массивный кухонный островок. Он устроился прямо на деревянной столешнице, сплошь покрытой старыми отметинами от ножа. Он болтал ногами, бубенцы на башмаках тихо позвякивали в тишине.

— Ну ты только представь, Калеб, — мечтательно протянул он, откидываясь назад и упираясь руками в столешницу. — Может, у меня есть наследство, а? Может, я потерянный наследник? Или бастард самого Дьявола? — Он усмехнулся.

Принцессе нужен был равный. Если бы у него было имя… Завалящий, паршивый титул мелкого лорда, хоть клочок земли. Тогда он смог бы сорвать с головы колпак и швырнуть его в лицо Королю. Смог бы вцепиться в её хрупкие плечи, прижать к стене и доказать, что имел полное право дышать с ней одним воздухом. Что он лучше любого вылизанного аристократа, пускающего на неё слюни.

Касс спрыгнул со стола. Он сунул руку в карман и выудил оттуда ключ, швырнув его на столешницу прямо перед носом повара.

Калеб замер, уставившись на тёмное железо. Густое облако мучной пыли медленно оседало за его плечами.

— Я закончил играть вслепую, старик, — прошипел Касс, подаваясь вперёд. — Лекарь знает. Ты знаешь. А теперь у меня есть пропуск в королевскую библиотеку. И сегодня ночью я спущусь туда.

Здоровяк побледнел.

— Ты совсем рехнулся?! — хрипло рявкнул Калеб, и его рука метнулась в сторону. Мясницкий тесак рассёк воздух, с хрустом вонзаясь в столешницу в миллиметре от ключа. — Откуда это у тебя? Тебя же освежуют заживо, если Аларик узнает! Когда-нибудь тебя просто вздёрнут на площади, Касс, ты сам выкладываешь себе дорожку к смерти.

— Пусть попробуют. — Касс даже не моргнул, глядя снизу вверх в глаза друга, полные ярости и… страха. — Рассказывай, Калеб. Кто я такой?

Калеб выдохнул. Он разжал огромные кулаки и открыл рот, словно собираясь вывалить всю страшную правду прямо сейчас, но его внезапно перебил противный скрип петель.

— Этот болван тут? — раздался брезгливый голос из коридора. В дверной проём просунулась знакомая крысиная рожа с бегающими глазками.

Королевский советник Элдон.

— Касс! Живо в тронный зал! — яростно прошипел Элдон, багровея от возмущения. — Король велел, чтобы ты немедленно привёл принцессу в чувства! Она отказывается спускаться к гостям!

Касс мгновенно смахнул ключ со стола обратно в карман, а на лицо сама собой налезла привычная идиотская улыбка.

— Принцесса нуждается в моих услугах? — Он шире растянул губы, чувствуя, как с болью лопалась тонкая корка на рассечённой губе.

Было до тошноты страшно. Кончики пальцев стремительно леденели, пока он продирался по глухому коридору, уходя всё глубже во чрево замка. Возникало дезориентирующее чувство, будто он проваливался сквозь само время. Могильный сквозняк прошивал тело насквозь, высекая по коже дрожь. Впереди, в самом конце галереи, маячил свет. Он сочился из-под тяжёлых створок двери, и в сознании Касса свечение казалось голодным отблеском адского пламени.

С каждым новым вдохом он всё сильнее замедлял шаг.

Чувства обжигали. Когда доходишь до чего-то заветного, страх неизбежен. Потому что не готов, потому что не уверен — а нужно ли оно тебе?

Идиот, вчера же зажимал её как ни в чём не бывало, а сейчас хоть колпак на лицо натягивай — хотелось на плаху. «Не возжелай ближнего своего» — причитал проповедник на последней службе, но как быть, если желал её прямо на троне, перед всем королевством, глядя в лица придворных.

Грех — это раскалённое железо, которое нужно умудриться удержать в голых руках. Его душа жаждала грязи, слабости, недостойных деяний и похоти. О боже правый, как же он был мерзок.

Касс рассмеялся, глядя прямо на дверь, и толкнул её.

Каролина сидела на массивном резном троне, возвышаясь над ним, как недосягаемое божество. Вечно недовольная, скованная льдом собственного высокомерия. Навечно красивая. Навсегда не его.

— Моя госпожа. Ваш покорный слуга, — с дразнящей хрипотцой протянул он.

Касс опустился на одно колено у каменного подножия трона. Склонил голову, но тут же вскинул взгляд.

— Чем эти ничтожества умудрились огорчить Вашу Светлость?

Он заметил, как Каролина вздрогнула от его голоса.

— Даже не пытайся, — холодно отрезала она, отворачиваясь к окну. Опёрлась виском о ладонь, изящно лежащую на холодном золоте подлокотника.

— Вас ждут внизу, моя принцесса. Король рвёт и мечет, — невозмутимо продолжил Касс. Он не стал вставать, но чуть подался вперёд, опираясь рукой на нижнюю ступень. — Крайне невежливо заставлять высоких гостей давиться слюной в ожидании вашего появления.

Каролина резко повернула голову. Её серые глаза полыхнули гневом.

— Не тебе, шут, говорить мне о вежливости, — презрительно фыркнула она, сжимая челюсти. — Твоё дело развлекать пьянь, а не совать нос в дела Короны. Попрыгай и убирайся.

Маленькая, неприступная дрянь.

— Попрыгать? — переспросил он почти ласково. — Как прикажете.

Касс пружинисто вскочил на ноги. Он сделал стремительное сальто назад, приземлившись на руки, перетёк в идеальное колесо и завершил каскад резким, звериным прыжком вперёд. Но вместо того чтобы отпрыгнуть в сторону, он приземлился на возвышение. Прямо на ступени трона.

Каролина вжалась в спинку трона.

— Что ты себе позволяешь? — прошипела она. Её грудь тяжело вздымалась, будто от паники.

Касс медленно поднялся, возвышаясь над ней. Он упёрся одной рукой в подлокотник трона, прямо рядом с её дрожащими пальцами. Запах её сливочной сладости ударил в ноздри, смешиваясь с привкусом крови на его губах.

— Я развлекаю вас, Ваше Высочество, — прошептал он. Его лицо оказалось в непростительной близости от неё. — Вы сидите здесь, дрожите от страха перед судьбой, прячетесь от неизбежного.

Она замерла. Серые глаза лихорадочно забегали по его лицу.

— Замолчи, — процедила она, но голос дрогнул.

— Вы пойдёте туда, вниз, — продолжал Касс, гипнотизируя её взглядом, впитывая каждую секунду её слабости. — Позволите им прикасаться к вашим рукам, будете улыбаться. Потому что вы — покорное дитя своего Короля.

Он чуть склонил голову, почти касаясь носом её виска.

— Но разница между нами в том, моя милая принцесса, — произнёс он, понизив голос, но не утратив вязкой бархатистости, — что я не собираюсь оставаться на цепи до конца своих дней.

Каролина выдохнула. Между ними не было ни слова о чувствах. Наэлектризованный воздух, от которого ломило кости. Касс видел, как истерично билась жилка на её тонкой шее. Ему хотелось прижаться к ней губами, почувствовать пульс кожей. Хотелось доказать ей, что кровь, текущая в его венах, возможно, ничуть не грязнее её собственной.

Она медленно подняла на него взгляд. Он смотрел на её приоткрытые губы.

Просто скажи что-нибудь ещё. Скажи, скажи…

Глупая арифметика

Их разделяли считанные сантиметры. Слишком близко. До безумия, до греховного оцепенения близко.

Каролина вжалась лопатками в острые грани резного дерева. Она утопала в его взгляде, не способная прервать мучительный контакт. В его глазах бушевало безумие. Обжигающее и чужое, оно наотмашь билось о её ледяную обречённость, словно свирепый прилив о мёртвые утёсы. В черноте его зрачков горел бунт. Но только не рабская покорность, которую он изо дня в день послушно имитировал на потеху королю.

Она сделала вдох, пытаясь протолкнуть кислород в лёгкие. Хотелось закричать. Позвать стражу. Одно её слово — и его вздёрнут во дворе.

Советник Элдон. Это он прислал его. Он решил, что ей просто скучно?

Все двадцать лет она пряталась от мира в своей башне. Там было тихо. Там она могла притворяться, что её жизнь принадлежит ей самой. Ей не нужны принцы-спасители из древних легенд, не нужны кровавые турниры в её честь или богатства герцогов. Она сама не знала, чего хотела, но точно знала, чего боялась.

Шут продолжал гипнотизировать взглядом, выжидая ответа. Его дикая свобода притягивала её куда сильнее, чем пугала.

— Ты… — голос прозвучал жалко и надломленно. Она сглотнула вставший поперёк горла ком и вздёрнула подбородок, отчаянно пытаясь собрать осколки своего высокомерия. — Ты ничего обо мне не знаешь.

— Я и о себе ничего не знаю, моя принцесса, — пролепетал он.

У него не было прошлого. У неё не было будущего.

Каролина резко подалась вперёд. Она собрала в себе все крохи сил и с остервенением оттолкнула его, уперевшись обеими руками в грудь. Она вложила в отчаянный толчок всю свою ненависть к проклятому замку, к королю, к предстоящему браку — и к невыносимому шуту, посмевшему расковырять её душу до мяса.

Удар, который должен был сбить его с ног, заставил Касса лишь криво усмехнуться. Он будто принял её ярость, позволив слабому усилию отбросить себя назад. Касс скользнул спиной в пустоту. Он сделал идеальный кувырок через голову и пружинисто приземлился на ноги у самого подножия возвышения. Ровно на то же место, откуда начал свою дерзкую атаку.

Перезвон серебряных бубенцов ударил по ушам, словно заливаясь смехом над ней.

Каролина осталась сидеть на троне. Грудь вздымалась, с силой натягивая жёсткую шнуровку корсета до треска. Кожу там, где ладони только что касались его груди, невыносимо покалывало. Отсутствие его тепла внезапно оказалось таким же болезненным, как и близость секунду назад.

Он стоял внизу. Снова покорный слуга. Снова изломанный парень, что смотрел на неё так, что кожа покрывалась мурашками. Безмолвно, но больно.

Виолончели и скрипки завывали тоскливую мелодию, пробиваясь сквозь каменную кладку стен. Король больше не будет ждать. Ей нужно спуститься в огромный зал, залитый светом тысячи свечей, и позволить пузатым лордам пожирать себя глазами. Позволить противному герцогу коснуться её руки своими влажными губами.

Она должна надеть маску. Будущей Королевы Мёртвых земель.

Каролина медленно, с достоинством истинной наследницы, поднялась с трона. Чёрный бархат подола волной скатился по каменным ступеням. Она выпрямила спину и вскинула подбородок, глядя на шута сверху вниз. Ледяная принцесса вернулась на свой пьедестал.

— Иди вперёд, — холодно приказала она. — Выполняй свою работу. Развлекай их.

Каролина не посмотрела на него и уверенно двинулась вперёд, поднимая подол платья.

Она обязательно посмотрит в противные глаза своего будущего. Интересно, а хватит ли ей смелости сбежать? Или она действительно так хрупка, как тепличная роза, выросшая в дворцовом парнике?

Куда бежать? К границам? А если она встретит там выродков из соседнего королевства Валларис? Грубых дикарей, взращённых на холодных камнях, которых она всем сердцем ненавидела с самого детства.

Нет… бежать — удел трусов. Она придумает что-то другое. Отравит старика, подольёт мышьяк в вечерний кубок, задушит шёлковой подушкой. Да что угодно, лишь бы поскорее стать вдовой. Быть вдовой с огромным состоянием совсем не так страшно, как быть послушной женой.

Она выдохнула. Стражники, звякнув алебардами, распахнули перед ней двустворчатые двери. Дядя Аларик восседал на троне, а рядом с ним расположился Герцог Родерик.

Лучший друг короля и самый богатый человек во всей Эстерии. Причина её брака с уродливым карликом была предельно ясна. Деньги и влияние. Она была умной девочкой, всё понимала. Принимала и покорно проглатывала, как и учили с пелёнок придворные дамы.

«Ты должна быть покорной женой, Каролина. В этом твоё предназначение».

Она сжала зубы. Каролина почти никогда не улыбалась и искренне ненавидела улыбки других. Особенно фальшивые оскалы друзей дяди Аларика. И уж тем более — улыбку Родерика.

— Каролина, свет мой, — проговорил Король елейным, обволакивающим голосом. — Проходи к нам. Родерик заждался, негоже заставлять столь высокого гостя томиться в ожидании.

— Перестань, друг мой, — хрипло усмехнулся герцог, потирая пухлые, усыпанные перстнями пальцы. — Она же дама, а для них опоздание простительно. Правда, моя прелесть?

Он растянул губы в ухмылке, обнажая кривые, почерневшие от винной гнили зубы, отчего редкие седые усы над его верхней губой изогнулись, напоминая противную толстую гусеницу.

Каролина заставила себя сделать шаг вперёд, склоняясь в реверансе.

— Прошу простить мою задержку, Ваше Величество. Мой лорд, — ровно произнесла она, глядя на золотую цепь, лежавшую на груди герцога, лишь бы не пересекаться с ним взглядом.

Родерик, кряхтя, сполз со своего кресла и вперевалку подошёл к ней. Он схватил её ладонь потными, горячими пальцами и прижался к коже мокрыми губами. Ей стоило нечеловеческих усилий не отдёрнуть руку.

— Какая холодная кожа, — прочавкал он, плотоядно облизнувшись. — Ничего, в моих покоях ты быстро согреешься.

Король Аларик довольно рассмеялся, поднимая кубок.

Готовящегося произнести тост монарха прервал пронзительный, издевательский звон бубенцов.

— Дорогу! Дорогу горячему! А то остынет быстрее, чем невеста в брачную ночь!

Касс вылетел из толпы придворных, словно выпущенный из пращи снаряд. Он крутился колесом, удерживая на вытянутой руке огромный поднос с доверху наполненными кубками.

Толпа ахнула и шарахнулась в стороны.

— Осторожнее, дурак! — рявкнул один из стражников, пытаясь перехватить шута.

Но Касс ловко увернулся, нырнув под алебарду, и оказался ровно между Каролиной и Родериком.

— Ой-ой-ой! — наигранно взвизгнул шут.

Каролина заметила, что он теряет равновесие, но, зная Касса, предположила, что он сделал это намеренно. Поднос накренился, и три кубка, до краёв наполненные вином, с плеском опрокинулись. Тёмно-бордовая жижа водопадом обрушилась прямо на расшитый золотом бархатный камзол герцога Родерика.

Карлик взвизгнул, отскакивая назад и путаясь в собственных коротких ногах.

— Мой камзол! Ты! Грязное отродье! — захрипел тот, багровея от ярости и покрываясь пятнами.

— Ох, простите, Ваша Светлость! — Касс упал на колени, начав судорожно, с размахом вытирать винные пятна с одежды герцога своими же перемазанными сажей рукавами, отчего втирал грязь ещё сильнее. — Я всего лишь хотел предложить вам выпить за здоровье вашей прекрасной печени! То есть принцессы!

— Схватить его! Плетей ему! — взревел Король Аларик, вскакивая с трона. Вены на его висках вздулись. Лицо исказила ярость.

Стража ринулась к возвышению, лорды начали возмущённо перешёптываться, а дамы брезгливо отступать, спасая свои шёлковые платья от брызг.

Каролина стояла неподвижно. В бушующем море паники и криков она встретилась взглядом с Кассом. Шут, всё ещё стоя на коленях и делая вид, что уворачивается от пинков багровеющего герцога, ухмыльнулся и подмигнул ей, кивая головой на дверь.

Воспользовавшись тем, что всё внимание двора, Короля и разъярённого жениха было приковано к Кассу, стоявшему на коленях у ног герцога, она растворилась в тени портьер и, подобрав подол платья, бросилась прочь из душного зала.

Она рухнула за порог своих покоев. За закрытой дверью можно было спрятать изувеченную душу от лишних глаз и ядовитого сочувствия. Но главное — больше никогда, ни единого мучительного мига, не видеть лица человека, обрёкшего её на пожизненное рабство в статусе жены.

Каролина навалилась на дверь. Пальцы дрожали, когда она отчаянно крутила ключ в замке. Закрыв глаза, она тщетно пыталась восстановить дыхание. Пока она прорывалась сквозь тёмные коридоры, вскидываясь от любого шороха, её преследовал панический страх: вот-вот нагонит стража, сомнёт, свяжет и насильно натянет на палец злосчастное обручальное кольцо. Казалось, что кожа до сих пор хранит липкий отпечаток от губ герцога.

— Каролина, ты так скоро? — раздался тихий голос из соседней комнаты.

Няня Мартия. Лишь она отделяла мёртвый замок от беспросветного небытия. Заменившая Каролине мать, Мартия одна могла успокоить кратким взглядом и парой простых слов. В её сердце вопреки всему продолжал гореть кроткий огонёк тепла. И Каролина бежала сюда, чтобы согреть об этот огонёк свои окоченевшие руки.

— Там ничего интересного.

— Сбежала? — прозорливо спросила она.

— Там душно, — бросила она, отрываясь от двери.

Няня вышла из полумрака спальни и лишь мягко, с затаённой грустью улыбнулась.

— Чаю? Гроза сегодня намечается, — мягко проговорила няня. Она подошла к высокому окну и поправила бархатные шторы.

Стихия за окном словно вторила её отчаянию. Разверзлась настоящая преисподняя: яростный ветер рвал кроны деревьев, вдали глухо рокотал гром. Небо над Эстерией утонуло в черноте, а хлеставшие наотмашь струи дождя расплывались по стеклу.

— Было бы неплохо, — выдохнула Каролина. Она прошла вглубь комнаты и опустилась на небольшую кушетку, обитую потускневшим шёлком. — Я хочу сбежать, Мартия…

За одни эти мысли дядя Аларик мог бросить её в темницу, но держать всё в себе больше не было сил. Мартия замерла у окна. Рука женщины судорожно сжала край шторы.

— Куда, девочка моя? — шёпотом спросила она, оборачиваясь. — За стены замка? В пустоши? К границам проклятого Валлариса, где рыщут дикие горцы, готовые перерезать глотку любому эстерийцу? Тебе не выжить там и дня. А если ищейки Его Величества поймают тебя… он не проявит милосердия.

Каролина обхватила себя руками.

— Значит, я должна стать женой этого урода? Лечь с ним в одну постель, чтобы Аларик получил золото? — Она не скрывала ярости. — Я задыхаюсь здесь, Мартия. Моя жизнь мне не принадлежит.

— Жизнь принцессы — это долг, — с горечью вздохнула Мартия. Она поставила чашку, источавшую травяной аромат, на резной столик перед ней. — Ты станешь герцогиней. У тебя будет богатство, будет власть…

— Власть? — Каролина горько рассмеялась, откидывая голову на спинку дивана. — Какая власть у той, кто будет всю жизнь под королевскими ногами?

Она опустила взгляд на чашку с чаем и заглянула в своё отражение.

Касса уже, наверное, приковали к ржавому железному кольцу… И всё за то, что он посмел опрокинуть кубок на важного гостя.

Нет. Не за вино…

Он сделал это специально. Он спровоцировал хаос, будто заранее знал, чем это для него обернётся. Он переключил всё внимание двора, стражи и Короля на себя, чтобы она смогла незаметно выскользнуть из зала и спрятаться.

— Почему он это сделал? — прошептала она в пустоту, глядя на дрожащую гладь чая.

— Кто? — не поняла Мартия.

— Никто, — Каролина покачала головой.

Раскат грома сотряс стены башни. Каролина медленно встала и подошла к окну, прижимаясь разгорячённым лбом к холодному стеклу. Дождь беспощадно смывал грязь с брусчатки далеко внизу. Интересно, смывает ли он сейчас кровь Касса?

Каролина смотрела в темноту бушующей грозы, не разбирая собственных чувств.

— Ты долго не сможешь бегать, девочка моя, — тихо произнесла Мартия с непререкаемой уверенностью. — Сама знаешь Короля. Он не посмотрит на то, что вы одной крови. Для Аларика кровные узы — лишь разменная монета.

— Да лучше бы он сослал меня в монастырь! — яростно проговорила Каролина. — Пусть бы запер в самой глухой обители на краю Эстерии, заставил молиться до стёртых коленей, носить власяницу, есть один чёрствый хлеб… Только бы не отдавал в лапы Родерику!

Мартия с грустью посмотрела на неё.

— Глупенькая, — покачала она головой, отчего морщины на её лице залегли глубже. — Это красивая сказка. Сказка для простолюдинов о том, что нерадивых и строптивых девиц из благородных семей отправляют замаливать грехи в святые обители. Их не ссылают в монастырь, милая. Их убивают.

Каролина встревоженно посмотрела на няню. Убивают. Им тихо подсыпают яд, устраивают «несчастный случай» на конной прогулке — или они просто засыпают в своих постелях, чтобы больше никогда не проснуться? Дядя Аларик не терпел неповиновения.

Её губы мелко дрогнули. Страх сковал горло, не давая сделать даже вдоха. Вся ярость на дядю и минутная готовность бороться показались смешными и жалкими.

— Я… я пойду почитаю, — сдавленно сказала Каролина, поспешно отворачиваясь.

Она снова сбегала. Ей не нужна уродливая правда. Кто вообще сказал, что она ищет правды?

Каролина скрылась в смежной комнатке, служившей ей личной библиотекой. Она провела дрожащими пальцами по тиснёным корешкам старых книг. Вытянула наугад книгу в кожаном переплёте, упала в глубокое кресло и раскрыла её на коленях.

Строчки прыгали перед глазами, сливаясь в бессмысленное чёрное крошево. Каролина невидящим взором смотрела на пожелтевшую страницу. В сказках благородные рыцари всегда побеждали чудовищ, а принцессы неизменно обретали свободу после долгих, но таких поэтичных страданий. Злодеи носили чёрные доспехи, их намерения были ясны, а добро всегда торжествовало.

В Эстерии не было рыцарей и уж тем более героев.

Она хотела покоя. Чтобы закрыть глаза и оказаться там, где никто не будет требовать от неё судьбоносных решений. Где не нужно терпеть прикосновения и вздрагивать от каждого шага за дверью. Она хотела навсегда остаться маленькой, невидимой тенью башни.

Покоя не было и не будет никогда. Каролина подняла голову и уставилась на дрожащее пламя свечи. У неё оставалось только два пути: покорно ждать яда в своём бокале, позволив сломать себя окончательно, или подсыпать яд первой.

Ночь незаметно поглотила замок, укрыв Эстерию непроглядным покровом бушующей стихии. Вслушиваясь в беснование грозы, Каролина приняла безумное решение. Тайком пробраться в королевскую библиотеку.

В её крошечной читальне не было ничего ценного. Полки ломились от сказок, выдуманных легенд о благородных спасителях и слезливых поэм о трагичной любви. Настоящих книг по истории, древних летописей или военных хроник она никогда не видела — ей их попросту не показывали. Учителя, приходящие в её башню, преподавали историю мимолётом, вскользь. Они заставляли её часами зубрить арифметику и мёртвые языки, упражняться в чтении.

Дядя Аларик, конечно, рассказывал ей историю их королевства. Но это была история, слетевшая с его собственных уст, в которой он выступал мудрым спасителем Эстерии, а все остальные — дикарями и предателями.

Когда Мартия прикрыла за собой дверь, отправившись на кухню за поздним ужином, Каролина накинула на плечи плотный тёмный плащ и выскользнула из комнаты. Не раздумывая ни секунды, она рванула в сторону подвалов. Через запутанный подземный лабиринт можно незаметно подобраться к основанию левой башни, где располагалась библиотека.

Разгуливать по ночам по коридорам замка ей было строжайше запрещено. Одно попадание на глаза патрулю — и её ждал домашний арест вплоть до самого дня свадьбы. Но плевать она хотела на глупые указы дяди. В её венах текла та же королевская кровь.

Она почти миновала крыло для прислуги, когда из-за приоткрытой двери, в щели которой сочился тусклый, тёплый свет, до неё донёсся знакомый голос.

— Чёрт, Калеб, полегче, — прошипел голос.

Касс. Жив.

— Я говорил тебе, что твой поганый язык доведёт до того, что тебя высекут, — холодно и грубо отозвался другой мужской голос.

Каролина замерла. Она на цыпочках подобралась к двери, затаила дыхание и осторожно заглянула в щель.

Небольшая кладовая при кухне, освещённая одним оплывающим канделябром.

Касс сидел на грубом деревянном табурете спиной к двери. Он казался совершенно другим человеком. Тёмные, влажные от пота волосы липли к шее. Широкие плечи, бугристые от мышц, были напряжены до предела.

Но спина… спина Касса представляла собой сплошное кровавое месиво. Кожа была безжалостно вспорота глубокими, пересекающимися ударами жёсткой плети. Кровь густыми ручейками стекала по его лопаткам, впитываясь в пояс штанов.

Калеб, возвышаясь над ним огромной скалой, молча и методично промывал зияющие раны тряпкой.

— Десять ударов, Касс, — глухо произнёс Калеб, отжимая окровавленную тряпку в таз. — Аларик приказал бить с оттягом. Тебе повезло, что палач сегодня был пьян, иначе ты бы оставил на том столбе половину своих рёбер. Стоил ли того испорченный камзол Родерика?

Касс медленно поднял голову. В профиль Каролина увидела его лицо: на окровавленных губах неизменно блуждала безумная ухмылка. Они не смогли выжечь из него гордость. Не смогли запугать. Он оставался совершенно диким, бесстрашным и непостижимо, пугающе сильным. В Эстерии люди были другими: они прятали свою силу в науке или магии. Но вот так, наотмашь, без капли страха…

— Стоил, — хрипло, но твёрдо ответил он. — Я бы вылил на эту свинью целый котёл смолы, если бы это дало ей шанс…

Ей.

Каролина судорожно зажала рот обеими ладонями, чтобы не издать ни звука. Паника и ужас затопили её с головой. Она отшатнулась от двери, оступаясь в темноте коридора.

Нужно уйти. Бежать в библиотеку, как она и планировала. Но колени подогнулись. Силы разом испарились. Каролина сползла по стене, пока не оказалась на корточках в непроглядной тени. Она обхватила голову руками, путая пальцы в волосах, срывая шпильки.

Слёзы обожгли щёки. Она плакала беззвучно, давясь собственными всхлипами.

Она не понимала, что с ней происходит. Наследницы престола не плачут из-за простолюдинов. Почему ей так больно? Ей было жаль этого человека. Жаль его унижений, жаль его изодранной спины, которая сейчас кровоточила ради её временной свободы.

Каролина сидела на холодном полу, чувствуя, как промокает подол платья от сырости камней, оплакивая не только его раны, но и собственную слепоту. Но слёзы не приносили облегчения.

Она должна встать. Должна дойти до левой башни.

Каролина оторвала ладони от мокрого лица и, придерживаясь за влажную стену, медленно поднялась на ноги. Колени дрожали, но она заставила себя выпрямиться. Яростно стёрла мокрые дорожки с щёк, размазывая остатки слёз.

Сейчас не время для слабости. Не время копаться в чувствах.

Она развернулась и целеустремлённым шагом направилась к винтовой лестнице, ведущей на первый этаж, к переходу в левую башню. Каролина свернула за угол, выходя на широкую площадку, освещённую трескучими факелами, и резко затормозила, едва не запутавшись в подоле платья.

Прямо перед ней возвышалась фигура. Широкие плечи, обтянутые расшитым золотом бархатом, тяжёлый взгляд исподлобья и массивные перстни на пальцах, властно сжимающих рукоять трости. Дядя Аларик стоял всего в паре шагов от лестницы в окружении двух гвардейцев. Очевидно, он только что покинул Главный зал и направлялся в свои покои, отдавая ночные распоряжения.

— Каролина? — грозно, но с явным удивлением произнёс он. Его густые брови сошлись на переносице, образуя жёсткую складку. — Что ты здесь делаешь? Ты должна быть в своих покоях.

Она сцепила пальцы в замок.

— Я хотела взять книгу из королевской библиотеки, — холодно отсекла она, глядя прямо в его цепкие глаза. — Почитать на ночь. Мне не спалось.

Аларик тяжело вздохнул.

— У тебя есть своя библиотека.

— Я всё перечитала.

— Могла бы сказать ночной страже. — Король сделал медленный шаг к ней. — Тебе принесли бы любые книги. Тебе купили бы сотни новых книг, Каролина. Тебе незачем бродить по ночным коридорам, словно воровке.

— Ты не можешь держать меня взаперти вечно! — Гнев, копившийся в ней с начала проклятого вечера, прорвался наружу отчаянным криком.

Лицо Короля вдруг странно разгладилось. Жёсткость исчезла, уступив место показному пониманию.

— Это для твоего же блага, милая, — мягко сказал он, протягивая руку, словно собираясь погладить её по щеке.

Каролина инстинктивно дёрнулась назад, уходя от прикосновения.

— Ты вечно кормишь меня этой чушью! — выплюнула она, тяжело дыша. — Моё благо? Продать меня Родерику — это моё благо?!

— Каролина, я всё понимаю. Тебе тяжело, — начал он тем же вкрадчивым тоном, в котором отчётливо слышалась ложь. Он опустил руку. — Брак — это всегда огромный стресс для юной девы. Тем более первый брак. Ты напугана грозой, выходкой полоумного дурака на пиру, внезапным вниманием… Твои нервы просто сдали.

Он хладнокровно обесценивал её гнев, сводя её ненависть и желание свободы к простым девичьим капризам.

— Давай поступим так, — он мягко улыбнулся, но его глаза оставались холодными. — Сейчас ты в сопровождении моей стражи вернёшься в свою башню. Выпьешь тёплого молока с лавандой. А я… я просто забуду о том, что ты нарушила мой прямой указ.

Каролина сжала кулаки. Он блефовал. Играл в доброго дядюшку, но она прекрасно видела, как напряглись стражники за его спиной, готовые по первому же жесту схватить её за руки и поволочь по ступеням силой. Её невыносимо раздирало от злости, выжигало изнутри кислотой. Она была бессильна. Одно лишнее слово, и он приставит к её дверям десяток гвардейцев.

Вскинув подбородок с максимально возможным королевским достоинством, Каролина молча развернулась и пошла прочь, обратно к своей башне.

— Проследите за ней, — тут же сухо, без капли мягкости, бросил Аларик.

За её спиной раздался тяжёлый топот кованых сапог стражников, пристроившихся следом.

— Спокойной ночи, милая, — донеслось ей в спину обманчиво-ласковое эхо.

Цепь, которую надел на неё Аларик, душила — стягивала шею. Потяни он её сильнее — и ей конец. Звенья передавят гортань, кислорода не останется. Дышать нечем. Нечем жить. Вдыхать сырой воздух, вдыхать кровь, которую проливают невинные. В этот час в ней окончательно сломалось что-то прогнившее. Давно надломленное. Существовали две чаши весов. На одной — правда, которую она ненавидела. На другой — свобода. Но правда и свобода почему-то стояли на одной чаше.

Глупая арифметика. Лучше бы она этого не знала. Чем больше знаешь, тем болезненнее осознание. Дуракам проще жить. Будь она идиоткой, всё могло бы сложиться столбиком, как надо. Красивые бы вышли цифры. И всем было хорошо…

Цепь, которую надел на неё Аларик, душила — стягивала шею. Потяни он её сильнее — и ей конец. Звенья передавят гортань, кислорода не останется. Дышать нечем. Нечем жить. Вдыхать сырой воздух, вдыхать кровь, которую проливают невинные. В этот час в ней окончательно сломалось что-то прогнившее. Давно надломленное. Существовали две чаши весов. На одной — правда, которую она ненавидела. На другой — свобода. Но правда и свобода почему-то стояли на одной чаше.

Глупая арифметика. Лучше бы она этого не знала. Чем больше знаешь, тем болезненнее осознание. Дуракам проще жить. Будь она идиоткой, всё могло бы сложиться столбиком, как надо. Красивые бы вышли цифры. И всем было хорошо…

Дождевые черви

Ткань намертво впаялась в спину. Она въелась в глубокие борозды от плети, прорастая в мясо запекшейся сукровицей. Дёрни — и сдернёшь заживо. Боль собирала его в одну точку. Без неё он снова расползся бы куда-то глубже.

Касс лежал на животе, вдавив щёку в подушку. Перед глазами серая паутина трещин в камне да крошечный земляной жук, суетливо перебирающий лапками в слое пыли.

Сделал ли он хоть шаг к тому, чтобы выстроить свою защиту?

Нет.

Только показал преданность: жалкую, собачью, когда валишься на колени и содрогаешься.

От самого себя тошно.

Память раз за разом выжигала одну и ту же сцену: влажные губы Родерика, сминающие её тонкие пальцы. То, как этот потный ублюдок властно касался её кожи. От одного видения непроизвольно сводило мышцы, натягивая края ран на лопатках.

В коридоре гулко лязгнул металл. Из приоткрывшейся створки потянуло сырым сквозняком, сдув пыль прямо ему в лицо. По глазам резанул жёлтый свет факела, и в поле зрения тяжело шагнули подбитые гвоздями сапоги.

— Поднимайся. Потащим твою шкуру к лекарю, — сказал Калеб привычно грубо. Здоровяк ещё с ночи проел ему плешь, настаивая на визите к местному коновалу.

— Что мне его труха и корешки сотворят? — прохрипел Касс, даже не пошевелившись. — Новую кожу вернут?

— Это всяко лучше, чем сгнить заживо от заражения.

— Я бы предпочёл сдохнуть прямо здесь.

— Касс, я не буду уговаривать дважды.

Он стиснул челюсти и заставил себя оторвать грудь от кровати. Стянутая коркой сукровицы кожа на спине лопалась, выпуская кровь.

— Твоя взяла, — выдохнул он сквозь зубы, неуклюже перенося вес на дрожащие руки. — Посмотрим на его хвалёные чудеса.

— В таком виде ты даже свой колпак не наденешь, парень, — мрачно бросил здоровяк, оглядывая его. — А скоро официальная помолвка принцессы. Двор будет гудеть несколько дней, работы не оберёшься.

— Значит, всё-таки… помолвка, — одними губами, почти беззвучно прошептал Касс.

— Выбрось из головы эту дурь. — Калеб шагнул ближе, заслоняя собой тусклый свет факела, и отвесил ему тяжёлый, отрезвляющий подзатыльник.

Голова Касса резко дёрнулась, и по обнажённым нервам на лопатках тут же хлестнула судорога.

— Вот к чему приводит твоя слепота, — строго добавил он, нависая над ним.

— Я не мог смотреть, как этот кусок дерьма её лапает! — хищно выплюнул Касс, снизу вверх сверля наставника взглядом.

— Ты выставил напоказ свою ревность! — глухо прорычал Калеб, наклоняясь ближе. — Думаешь, Король идиот и ничего не понял?

— Плетей тебе дали не за то, что ты герцогу камзол испачкал, — продолжал добивать Калеб, не повышая голоса. — Не на ту дорожку ты ступил. У королевских это называется «не забывай своё место, грязное животное».

— Для повара ты слишком много видишь, — ядовито прошипел Касс.

Он попытался огрызнуться, расправить плечи, чтобы сохранить хоть каплю достоинства, но тело тут же скрутило от боли. Он тяжело задышал.

— Что, боишься, что нас обоих на одну виселицу вздёрнут? Я же твоя главная проблема. Это ведь ты меня сюда притащил.

Калеб смерил его взглядом. В прищуренных глазах мелькнула усталость.

— Я притащил тебя сюда, чтобы ты выжил, а не сдох на эшафоте, — отрезал он. — Избавь меня от своих колкостей и собирайся. Я с этим стариком-лекарем уже обо всём договорился. Он клялся, что быстро поставит тебя на ноги. Плату он уже взял, так что шевелись.

— Ты ему… заплатил? — удивился он. Золото и серебро в их положении доставались слишком тяжело.

— А ты ждал, что он нам по старой дружбе поможет? — Калеб грубо, но осторожно подхватил его под здоровый локоть, заставляя подняться. — Давай, Касс. Не будем вникать в подробности.

Касс не стал больше спорить. Сцепив зубы, он заставил себя переступить порог. Рубаха снова мерзко потянула стянутую кожу на лопатках. Чем ему вообще мог помочь старик? И зачем Калеб бросает медяки на ветер?

Всю дорогу они шли молча. Замок спал, но Эстерия никогда не дышала спокойно. Ледяные сквозняки гуляли под сводами, задувая факелы. Стены всегда казались Кассу похожими на глотку гигантского зверя: влажные от конденсата булыжники, въевшийся запах плесени и крысиного дерьма.

Время от времени тишину нарушали приглушённые смешки стражи, стоявшей у железных решёток. О его «выступлении» уже гудел весь замок. Слухи расползались по гнилым венам быстрее чумы. Услышав очередной шепоток за спиной, Касс вскинул подбородок. Уголок разбитой губы дёрнулся в усмешке. Ему льстило внимание. Он питался их ненавистью и возмущением, отчаянно нуждался в том, чтобы его имя скрежетало на языках. В такие моменты внутри ворочалось инстинктивное знание: не может обычный ярмарочный паяц, рождённый скулить под столом, с одержимостью тянуться к реальной власти и влиянию.

Но власть… Какая, к чёрту, власть?

Мысли разбились о грядущий приём. Помолвка. Он до сих пор не понимал, что разъедает его нутро сильнее: то, как Каролина покорно подставляет шею под бархатную удавку обязательств, или его собственная вера в то, что он способен это остановить. Он — звенящая пустышка в пёстрых тряпках, чья главная задача красиво истекать кровью. Что он может сделать? Ровным счётом ничего.

Касс искоса взглянул на идущего чуть впереди Калеба. Здоровяк тяжело ступал по каменным плитам.

Странно.

Калеб вообще не боялся никого в замке. Он мог войти в зал, полный пьяных вельмож, и одним видом заставить замолчать тех, кто родился с правом говорить громче других. Он не мялся перед стражей, не опускал глаз при виде расшитых мантий. Одного взгляда на его широкую спину было достаточно, чтобы понять: повар без колебаний провернет мясницкий тесак между рёбер любому. И даже имя самого Короля он произносил так, словно выплевывал протухший кусок мяса.

О чём он думал сейчас? Что скрывал за напускной заботой? Касс нахмурился, чувствуя, как пульсирует боль в спине. Возможно, он просто сходил с ума, параноидально выискивая двойное дно и тайные мотивы там, где их отродясь не было. А возможно, в мёртвом замке вообще никто не является тем, кем кажется.

Они остановились в конце глухого коридора. Здесь не гуляли сквозняки, а тишина давила на барабанные перепонки. Перед ними выросла деревянная дверь. Она выглядела так, словно пережила не одно поколение эстерийских королей. Калеб занёс руку над кованой ручкой.

Липкий мороз пополз вдоль позвоночника Касса, смешиваясь с болью в ранах. Если уж угрюмый мясник мнётся перед порогом какого-то дворцового лепилы, то что за чёртовщина ждёт их по ту сторону.

— Что? — хрипло, с нарочитой ленцой спросил он. — Старик кусается?

Калеб медленно повернул к нему голову.

— Хуже, — коротко бросил Калеб. — Превратит тебя в жабу. Постарайся не открывать рот, пока мы там.

Он открыл рот, но выкинуть очередную колкость не успел. Прежде чем Касс произнёс хоть звук, здоровяк резко выдохнул, навалился на рассохшуюся древесину мощным плечом и решительно шагнул внутрь.

— Элиан, мы пришли, — гулко объявил Калеб, мгновенно заполняя своими массивными плечами пространство.

Каморка была тесной, плотно набитой сушёными травами. Скрюченные пучки свисали с почерневших балок, шуршали от малейшего сквозняка, царапая лицо и цепляясь за волосы. Вдоль стен громоздились полки: склянки с мутными взвесями, связки кореньев, заляпанные ступки и кости мелких зверьков, вываренные до желтизны. В воздухе густо пахло полынью, отчего тотчас хотелось прочистить горло кашлем. Касс брезгливо поморщился.

Из смежной комнаты вышаркал хозяин. При одном взгляде на лекаря Кассу показалось, что тот уже давно одолжил своё тело у мертвеца: полупрозрачная кожа обтягивала череп, а выцветшие глаза слезились.

Касс усмехнулся, по привычке выставляя вперёд ядовитые шипы:

— Старик, да ты ж сам еле живой. Смотри не рассыпься, пока будешь меня штопать.

— Твой язык уже послужил тебе хорошим уроком, — ровным голосом осадил его лекарь.

Ударил без замаха. Касс фыркнул, пряча за оскалом вспыхнувшую злость. Его раздражало, что высохший полутруп смотрел на него, словно на старого знакомого.

— Садись сюда. — Элиан костлявой рукой указал на деревянную кушетку. — Я промою раны и наложу новую мазь. К вечеру мясо должно стянуться, но шрамы останутся.

— И что это за чудо-мазь такая? — со скепсисом процедил Касс, подозрительно косясь на плошку в руках лекаря.

— На травах, — отрезал Элиан, явно не настроенный на пустые разговоры.

— Садись, Касс, и не препирайся, — тяжело буркнул Калеб. Здоровяк бесцеремонно подхватил его под здоровый локоть и, не обращая внимания на сдавленное шипение, толкнул к кушетке.

Элиан подошёл ближе и на секунду остановил на нём водянистый, цепкий взгляд.

— Не бойся, Касс, — произнёс он наконец, понизив голос. — Кровь у тебя упрямая. Быстро схватится.

Касс замер.

— Что?

Старик чуть склонил голову, не моргая.

— Я сказал, раны быстро схватятся.

— Нет, — медленно, по слогам выдохнул Касс, не отрывая взгляда от глаз лекаря. — Ты сказал иначе.

Пальцы Калеба на его локте сжались. Касс ещё злее уставился на старика.

— Садись, — с нажимом повторил наставник.

Касс тяжело опустился на жёсткие доски. Элиан тут же принялся стягивать с него прилипшую рубаху. Каждое движение старика отдавалось болью, словно с Касса заживо снимали кожу.

— Можно поосторожнее, а?! — глухо рыкнул он сквозь стиснутые зубы.

— Не дёргайся, — невозмутимо отозвался лекарь.

— А ты не лезь мне пальцами прямо в мясо, и мы оба проведём это утро вполне приятно!

Старик пропустил угрозу мимо ушей. Он окунул кусок чистой ткани в мутную жижу. Стоило пропитанной тряпке коснуться исполосованной спины, лопатки пронзило жжением.

Касс резко выгнулся дугой, из горла вырвался задушенный хрип. Он едва не соскользнул с кушетки.

— Твою мать! — выдохнул он, судорожно хватая ртом воздух.

— Терпи, — равнодушно бросил Элиан, втирая состав. — И извлекай из боли урок.

Касс зло оскалился, тяжело дыша. Урок? Да пошёл он к чёрту. Рассыпающийся хрыч ещё смеет учить его покорности?

Руки лекаря двигались быстро и точно. Мазь обдала измученные раны ледяным холодом. Стало легче неестественно быстро. Та сомнительная дрянь, которой Калеб мазал его вчера, ни на секунду не уняла пульсацию, а тут боль отступила почти мгновенно.

Касс перевёл дыхание, чувствуя, как постепенно расслабляются сведённые жестокой судорогой мышцы шеи. Он скосил глаза на Элиана, мысленно собирая проклятый пазл.

Что, чёрт возьми, за зелья варит старик?

Лекарь ловко и жёстко перетянул его торс чистыми льняными полосами. Калеб всё это время подпирал плечом дверной косяк, скрестив на груди массивные руки, наблюдая за процессом.

— Надевай рубаху, — сухо бросил Элиан, вытирая перепачканные узловатые пальцы о ветошь. — И если не хочешь, чтобы мясо снова поползло по швам, постарайся сегодня не бить лбом в пол слишком усердно.

Касс осторожно спустил босые ноги на ледяной пол. Тело слушалось. Острая, сжигающая нервы боль притупилась; осталась пульсация, с которой уже можно было существовать. И, что самое паршивое, с которой можно было работать.

Впереди маячили дни непрерывных пиров. Ему снова придётся натянуть колпак, скалить разбитые губы на потеху пьяной знати и с первого ряда смотреть, как Родерик потными пальцами застёгивает кандалы брака на запястье принцессы. Наблюдать за тем, как забирают единственное, ради чего он вообще ещё цеплялся за никчёмную жизнь.

— Я готов, — мёртвым голосом произнёс Касс, набрасывая рубаху на плечи и пряча взгляд под отросшей чёлкой. — Пошли, Калеб. Королевские свиньи сами себя не развлекут.

***

Несколько дней, пролетевших в суматошной подготовке к пиршеству, прошли для Касса на удивление безболезненно. Вонючая мазь старика Элиана сотворила чудо. Кожа на спине стянулась багровыми рубцами, позволяя двигаться без боли. Физическая боль ушла, будто и не было тех ударов плетью, но бугристые шрамы служили отличным клеймом. Вечным напоминанием о дне, когда он посмел показать, что он против…

Сегодня с самого утра Эстерию придавило серым небом. Зарядил мелкий, ледяной дождь, быстро превративший внутренний двор в чавкающее месиво жирного чернозёма. Касс скользнул взглядом по размытой земле у помоста: из затопленных нор на поверхность уже массово выползали дождевые черви. Они слепо и жалко извивались в грязи, спасаясь от удушья в залитой водой почве. Касс усмехнулся. В проклятом королевстве Эстерии все пытались выжить, как могли.

Мерзкая погода не заставила их отменить тренировку. На старом, склизком от влаги деревянном помосте они с Калебом кружили, словно стервятники. Тяжелые капли били по лицу, одежда промокла насквозь, но Кассу было плевать. Ему было необходимо выплеснуть скопившуюся внутри ярость, пока она не сломала ему ребра. Касс резко шагнул вперёд, слякоть чавкнула под подошвой. Он ударил сверху, вкладывая в замах вес плечевого пояса.

— Ты бьёшь слишком истерично. Быстро выдохнешься, — ровно произнёс здоровяк сквозь шум ливня. Калеб принял удар не на мышечную силу, а на жёсткую конструкцию сведённых костей и правильный угол клинка. — Удар на одних эмоциях — прямой путь к смерти в первой же стычке.

Касс с рычанием навалился на крестовину, пытаясь продавить его клинок за счёт голой злобы. Тщетно. Мясник стоял монолитно, его центр тяжести был безупречен. Касс дышал рвано и с бессильной обречённостью смотрел в спокойные глаза наставника.

— Ты, кстати, мне так и не рассказал, — процедил Касс сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как от нажима дрожат руки, — откуда простой рубала мяса так виртуозно держит дистанцию?

— Меньше знаешь — дольше проживёшь, — усмехнулся тот уголком губ.

Вместо того чтобы толкать в ответ, Калеб опустил острие своего меча и сделал мягкий шаг с линии атаки. Утратив точку опоры, Касс по инерции провалился вперёд. Его сапоги заскользили по мокрым доскам.

— Хобби у меня такое, — бросил Калеб ему в спину.

— Снова эти сказки, — раздражённо выругался Касс, с трудом ловя равновесие.

Намокшая чёлка залепила глаза, лишая обзора. Из-за секундной слепоты он едва не пропустил встречный выпад: Калеб сработал на противоходе. Лезвие остановилось в дюйме от виска Касса.

Мышцы горели огнём, отказываясь подчиняться. Силы были на исходе. Наставник измотал его до состояния выжатой тряпки, технично выбив лишние мысли.

Калеб плавно опустил меч и отступил на шаг, возвращаясь в расслабленную стойку.

— Ладно. На сегодня с тебя хватит. Твои раны только затянулись, не хватало снова порвать их из-за того, что ты не умеешь контролировать гнев. Завтра официальный бал по случаю помолвки принцессы. Тебе нужно отдохнуть и восстановить силы, парень. Предстоит невероятно долгая ночь.

Калеб тяжело хлопнул его по мокрому плечу и двинулся прочь, увязая сапогами в слякоти. Касс ещё несколько секунд тупо смотрел на залитые дождём доски, а затем поплёлся следом. Очередное напоминание о собственной беспомощности. Он не помнил другого. Не знал иного. Вновь привычно растворится в глупой шутовской ухмылке.

Пустота внутри него была размером с глухой океан — таких пугающих масштабов, что становилось страшно. Заглянуть бы в её лицо… Мороз продирал тело от одного лишь жгучего желания пробежаться пальцами по её коже.

Хорошо, что бабочки в животе так и не смогут взлететь. Им попросту не хватает там места, чтобы расправить крылья. Между ними — ледяные дворцовые коридоры. Между ними — сотни ночей без сна. И всего один рассвет.

Они добрались до кухонных задворок молча. Калеб стянул с себя промокший плащ, швырнул его комком в угол и взялся за половник. Плеснул в глубокие глиняные миски горячего бульона, бросил на изрезанный стол ломоть тёплого хлеба и два куска вяленой оленины.

И ведь всё было хорошо. По-настоящему сытно и спокойно — живи и радуйся. Ты пристроился при дворе, жрёшь мясо, спишь не на гнилом стоге сена в какой-нибудь канаве. Но нет. Благополучие не приносило облегчения, оно грызло его изнутри, выедая нутро до самого основания.

Касс сверлил взглядом похлёбку. Необходимо было понять одну простую, но разрушительную вещь: ошибается ли он? Неужели он, жалкий шут в дурацком колпаке, просто выдумал себе незримую связь?

Из-за огромной печи, торопливо вытирая перепачканные сажей руки о засаленный фартук, вынырнул Гай. Десятилетний заморыш, которого когда-то спихнули на кухню чистить котлы за объедки, вечно крутился поблизости. Стоило Кассу стянуть колпак, как Гай начинал таскаться за ним хвостом, обожая эти редкие минуты, когда можно было просто посидеть с ними рядом, вдали от дворцовой жестокости.

Мальчишка воровато оглянулся, словно гвардейцы могли прятаться прямо за мешками с брюквой, и подался вперёд, опираясь худыми локтями на изрезанный край стола.

— Слыхали уже? — заговорщически зашептал он. — Девки из прачечной принесли, а им Ирма, служанка Её Высочества, разболтала.

Калеб с угрозой стукнул деревянной ложкой по столешнице:

— Язык прикуси, малец. Не твоего собачьего ума дело, что там наверху происходит. Иди котлы скреби.

Но по важному виду Гая было ясно: принесённые сплетни уже распирали его изнутри.

— Да я что, Калеб? Я просто говорю, что слышал! — Он снова шмыгнул носом и пугливо покосился на Касса. — Герцог-то наш, усатый, сегодня с утра заявился в её покои. Без доклада, прикиньте?

Касс замер, сжимая в руках кусок сухой оленины.

— И что? — выдавил он из себя.

— А то! — оживился поварёнок. — Ирма говорит, принцесса на него даже не взглянула. Сказала, что плохо себя чувствует и завтра на бал не выйдет. А Родерик этот… усы свои пожевал, да как схватит её за запястье! Зашипел что-то про долг перед Короной…

— Гай! — рявкнул Калеб так, что мальчишка задрожал. — Пошёл вон отсюда к собакам, пока я тебе уши тесаком не отрезал!

Поваренок сдавленно пискнул и мгновенно растворился в кухонном полумраке.

Касс медленно положил недоеденное мясо обратно на стол. Аппетит исчез. Ошибается ли он?

Нет. Не ошибается. Её ломают.

Он поднялся из-за стола. Калеб, до этого остервенело крошивший хлеб в густой бульон, даже головы не повернул.

— Сядь.

— Мне нужно пройтись, — глухо бросил он.

— Тебе нужно перестать искать повод снова лечь под плеть, — жёстко отрезал здоровяк.

— Я просто разомну ноги.

— Касс.

Калеб угрожающе посмотрел на Касса.

— Я скоро.

Он нырнул в боковую дверь, пока здоровяк не решил остановить его силой.

Касс шёл быстро, не разбирая дороги. Физические раны на лопатках стянуло, а вот ту, другую рану от мысли о властных пальцах на запястье Каролины не брало ни одно зелье. Она не рубцевалась. Не покрывалась коркой. Она продолжала пульсировать, сочась ядом.

Прачечная удушливо окутала его облаком горячего пара. Ирму он нашёл сразу, как и рассчитывал. Она стояла над длинным деревянным корытом, до локтей закатав рукава серого платья, и остервенело полоскала в мутной мыльной воде тонкую сорочку. Влажные медные пряди выбились из-под чепца, прилипнув к раскрасневшимся от жара щекам. Услышав шаги, она резко вскинула голову, словно только его и ждала.

— Касс, — мягко, с затаённым придыханием выдохнула она.

Он ненавидел этот тон. Ненавидел то, как вспыхивали преданностью её глаза. Он был уверен, что прачка влюблена в него. И он собирался этим воспользоваться. Выжать из наивной привязанности всё до последней капли, чтобы дотянуться до той единственной, ради которой был готов сжечь замок со всеми его чертями дотла.

— Ирма, — произнёс он куда бархатнее, чем чувствовал на самом деле. — Всё трудишься на благо Эстерии?

Она суетливо опустила взгляд обратно в корыто, будто пряча смущение.

— Тебе сюда нельзя.

— Мне много куда нельзя. Но видишь, как я стараюсь исправиться?

— После того случая тебе бы вообще не ходить по замку, — с неприкрытой тревогой сказала она.

— Да ну брось, я же не затворник.

Она посмотрела на него с жалостью. Касс ощутил, как проснулась та его часть, что была выдрессирована выживать. Та, что умела улыбнуться ровно тогда, когда нужно. Склонить голову под правильным углом. Сделать голос на полтона ниже. Дать человеку ровно столько надежды, чтобы он сам, добровольно, протянул на блюдце всё, что от него хотят.

Он нарочито медленно прислонился плечом к влажному дверному косяку, позволив себе едва уловимо, мученически поморщиться.

Ирма клюнула мгновенно.

— Тебе больно?

— Мне? Нет. — Касс криво, горько улыбнулся. — Лекарь подлатал мою шкуру. Жить буду.

Она сжала мокрую ткань. Грязная мыльная вода потекла между покрасневших пальцев.

— Я слышала, что тебя высекли...

— Сплетни в этой выгребной яме разлетаются быстрее, чем я думал.

— Из-за герцога?

Ирма осеклась и замолчала.

Вот оно.

Служанки вообще редко боялись того, от чего тряслись господа. Аристократы до смерти страшились потерять титул, честь или милость Короля. Служанки же боялись потерять место, корку хлеба и собственный язык, если он однажды окажется слишком длинным.

— Ирма.

Она вздрогнула от собственного имени. Как легко. Как отвратительно легко было дёргать за эти ниточки.

— Я не стану никому говорить, — тихо, вкрадчиво сказал он. — Просто хочу понять, что происходит.

— Тебе нельзя в это лезть.

— А я и не лезу. Просто… любопытство.

— Касс…

— Он правда схватил её?

Ирма побледнела, румянец сошёл с влажных девичьих щёк.

— Я не должна была говорить Гаю, — одними губами прошептала она.

— Гай накормит половину замка слухами раньше, чем у него под носом вырастут усы, — сухо усмехнулся Касс.

Ирма бросила скомканную сорочку обратно в воду, вытерла мокрые руки о грубый фартук и сделала шаг навстречу. Она заговорила совсем тихо, едва различимо за шипением пара:

— Её Высочество не хочет идти на бал. А герцог… он лишь рассмеялся ей в лицо. После я видела, как личная стража короля вела её в покои. К ней приставили караул…

Касс тяжело задышал от злости.

— Не надо, — быстро, умоляюще шепнула она. — Пожалуйста. Не делай ничего.

— А что я могу сделать, Ирма? Я же просто дурак с бубенцами. Забыла?

— Ты не дурак…

Касс должен был рассмеяться. Отшутиться. Провести большим пальцем по её влажной, горячей щеке, если понадобится, чтобы выпотрошить из неё ещё один кусок правды. Он умел. Двор выдрессировал его выживать среди тех, кто считал людей вроде Ирмы говорящей наживой, а таких, как он, забавной зверушкой.

— Не говори так, — сухо бросил он.

— Почему?

— Потому что я могу в это поверить.

Ирма растерялась. На долю секунды в её чертах мелькнула слепая, открытая нежность, и Кассу захотелось ударить по ней словом. Испачкать. Оттолкнуть, чтобы сделать эту дурёху безопасной для самой себя.

Вместо этого он спросил главное:

— Она ведь всё равно придёт на бал?

Ирма тяжело сглотнула.

— Да. Король велел.

Касс тихо рассмеялся.

— Когда её выведут к гостям?

— Завтра вечером. Мы уже готовим её одежды. Сначала собираются гости, потом Совет, а после — она с королём. Герцог будет ждать у главного помоста… Касс, молю, зачем тебе это?

Она отступила на шаг.

— Ты опять что-то сделаешь…

— Нет. Буду веселить королевских свиней, — ровно ответил он. — Падать, звенеть, корчить рожи. Разве не за это меня кормят с их стола?

— Ты лжёшь.

— Разумеется.

Она вдруг подалась вперёд и отчаянно вцепилась в его рукав.

— Он убьёт тебя!

Касс медленно опустил взгляд на её пальцы. Тонкие, красные от кипятка. Ирма, осознав, что сделала, тут же отдёрнула руки.

— Прости…

Касс выпрямился, отстраняясь от косяка.

— Спасибо, Ирма.

Она горько улыбнулась ему вслед, опустив глаза, полные слёз.

После прачечной в служебном коридоре было стыло. Касс шёл обратно к кухонным задворкам. Завтра Каролину выведут к гостям. У дверей её покоев уже стоят цепные псы Короля. А весь разряженный зал будет с упоением смотреть, как принцесса покорно отдаст всю себя во имя Эстерии.

Грозовые тучи

Каролина сидела перед высоким, потускневшим по краям зеркалом и не могла заставить поднять взгляд на отражение. Серебряная амальгама отражала то, от чего к горлу подкатывала горечь. Отражала не принцессу. Не живого человека, а кусок мяса, который заботливо отмывали, потрошили и приправляли специями перед тем, как подать на королевский стол.

Вокруг суетились служанки. Ирма с силой стягивала на её спине шнуры корсета.

— Ещё туже, — глухо скомандовала Каролина, глядя на лежащие на коленях бледные руки.

— Ваше Высочество, но вы же не сможете дышать… — робко пискнула Ирма.

— Туже, я сказала.

Она отчаянно хотела боли. Хотела, чтобы физическое удушье на секунду перекрыло панику, что вилась змеёй на сердце. Пусть корсет сломает кости. Пусть вопьётся в кожу до кровоподтёков.

Каролина знала, что неизбежно последует за балом. В голове навязчиво, до тошноты крутились мысли о влажных пальцах герцога. О том, как его дряблые, пахнущие винным суслом губы коснутся шеи. Узаконенное насилие, санкционированное самим Королём.

Она наконец подняла взгляд.

Сквозь мутное стекло на неё смотрела незнакомая девушка. Холодная. Мёртвая. Готовая к продаже. Дядя Аларик постарался на славу: он упаковал товар так, чтобы ни у кого в зале не осталось сомнений в абсолютном превосходстве эстерийской короны.

На туалетном столике, на подушечке из чёрного шёлка, лежала открытая шкатулка. Рубиновое ожерелье. Родерик принёс утром.

Холодные пальцы старшей служанки бережно подняли ожерелье.

— Позвольте, Ваше Высочество, — прошелестела женщина.

Каролина послушно приподняла подбородок. Оно смотрелось на шее, как вспоротая кинжалом глотка.

— Вы прекрасны, — благоговейно выдохнула Ирма, отступая на шаг.

Каролина молчала. Внутри неё неотвратимо умирала наивная девочка, мечтавшая о побеге.

Мёртвые не плачут. Мёртвые не просят пощады.

— Оставьте меня. Все выйдите. Мне нужно побыть одной.

Служанки безмолвно поклонились и, словно стайка испуганных зверей, выскользнули из покоев. Каролина сидела перед зеркалом, не смея пошевелиться, чтобы не почувствовать, как края рубинов царапают кожу.

Из полумрака смежной, дальней спальни вынырнула сгорбленная фигура няни Мартии.

Она тихо подошла со спины, словно боялась спугнуть зависшую в комнате смерть. От старой женщины привычно пахло сухой ромашкой — запах из бесконечно далёкого детства, которого у Каролины на самом деле никогда не было.

Мартия остановилась позади стула. В отражении зеркала Каролина видела, как дрожат губы няни, как в выцветших глазах блестят невыплаканные слёзы. Женщина подняла руки с узловатыми пальцами и нерешительно опустила их на её обтянутые тёмным бархатом плечи.

— Девочка моя… — Голос Мартии надломился, превратившись в шёпот. — Какая же ты… красивая.

— Не надо, Мартия, — отрезала Каролина. Она смотрела в отражение глаз няни.

— Ты должна быть сильной, милая, — забормотала няня, судорожно поглаживая её плечи. — Ты пройдёшь через зал с высоко поднятой головой, как истинная кровь эстерийских королей. Женщины привыкают ко всему, девочка моя. В смирении есть своя защита.

Смирение.

Каролина опустила взгляд на свои колени. Внутри неё, где раньше бился страх, где теплилась глупая надежда на спасение, теперь не было ничего. Покрытая инеем пустота.

Дядя Аларик любил высокопарно называть её будущей Королевой Мёртвых земель. Красивый политический титул, обещавший власть над северными пустошами после того, как Эстерия подомнёт их под себя. Но ей не нужно никуда ехать.

Мёртвые земли раскинулись прямо здесь. Внутри неё. Под рёбрами простирался промёрзший некрополь, прямо сейчас там гнили остатки её юности. Будущая королева? Какая, к чёрту, королева. У королевы есть армия, право казнить и миловать, есть голос, заставляющий полководцев преклонять колени. А у неё бархатная удавка на шее, статус элитной племенной кобылы и тело, которое сегодня ночью пустят с молотка во имя государственных интересов.

Она никогда не станет королевой. Она навсегда останется красивой, дорогой вещью в коллекции пузатого урода. Но если внутри осталась только выжженная земля, значит, ей больше нечего терять. И бояться, получается… тоже нечего.

— Прекрати меня жалеть, Мартия. — Голос Каролины прозвучал звонко и безжизненно. Она искренне не любила жалость, считая её худшим из чувств.

Она сбросила дрожащие руки няни со своих плеч. Мартия тихо ахнула, отшатнулась назад и прижала ладони к груди. За дверью лязгнули алебарды.

Пришли.

— Ваше Высочество! — раздался из-за двери грубый бас капитана королевской стражи. — Его Величество и герцог Родерик ожидают вас в тронном зале. Приказано сопроводить вас немедленно.

Никаких просьб. Никаких «не соизволите ли». За ней пришли надзиратели, чтобы отконвоировать приговорённую к месту публичной казни. Она расправила плечи, игнорируя то, как ус корсета впился в рёбра.

— Каролина… — обречённо всхлипнула няня.

Она не обернулась, лишь вскинула подбородок, как учили.

Каролина подошла к дубовым створкам. Шестеро гвардейцев вытянулись по стойке смирно.

— Ведите, — мёртвым голосом приказала она и, не оглядываясь на свои покои, шагнула во мрак.

Огромный зал был залит слепящим светом тысяч восковых свечей, источающих приторный аромат топлёного мёда и едкой гари. Она сделала первый шаг по кроваво-красному ковру. Её появление заставило музыкантов на балконе сменить ритм на более торжественный и тягучий, а сотни голосов разом стихли, слившись в единый шёпот. Толпа расступалась.

Каролина не смотрела на них. Её взгляд обшаривал огромное помещение. Она искала не дядю. И даже не омерзительного жениха, ради которого был устроен фарс. Она искала дерзкую ухмылку, макушку с колпаком и дикий взгляд тёмных глаз.

Нашла.

Касс стоял на коленях перед компанией раскрасневшихся, пьяных графов, скаля зубы разбитыми губами и изображая послушную гончую. Один из вельмож со смехом швырнул ему под ноги кусок недоеденного мяса.

Гвалт толпы мгновенно стих. Её взгляд замер, встретившись с темнотой его глаз. Он сдирал с неё ледяную броню, безжалостно обнажая дрожащую девчонку, которая пару часов назад рыдала в подушку.

Нельзя. Не здесь. Не сейчас.

Мёртвые земли раскинулись ледяной волной по венам. Она заставила себя сделать шаг, затем ещё один. Каролина шла сквозь расступающуюся толпу, словно ледокол сквозь мутные воды. Впереди высились два трона. Король Аларик восседал, словно сытый, довольный стервятник. Он продал её. Продал блестяще и невероятно дорого. Рядом нетерпеливо ерзал герцог Родерик.

При виде приближающейся Каролины карлик тяжело задышал. Бегающие глазки впились в её грудь, высоко поднятую жёсткой шнуровкой. Родерик облизнул губы. Каролине от его взгляда захотелось содрать с себя кожу.

Она остановилась у первой ступени и опустилась в глубокий реверанс. Подол растёкся по полу чернильным пятном.

— Ваше Величество, — перекрывая гул стихшего зала, проговорила Каролина. Она поднялась, переводя взгляд на жениха. — Мой лорд. Благодарю вас за бесценный дар. Камни лежат на моей шее… просто идеально.

Родерик самодовольно ухмыльнулся, потирая пальцами усы. Каролина буквально кожей ощущала взгляд Касса за её спиной. Её жизнь превращалась в пепел, а её мысли, наплевав на гордость, ползали у ног нищего паяца.

Сколько прошло времени? Час? Два?

Каролина не знала. Она сидела на своём бархатном возвышении, подперев рукой щёку, глядя на танцующих. Перед ней разворачивался бесконечный цирк уродства и притворства. Лорды и леди кружились в вальсе. Их расшитые золотом шёлка и тяжёлая парча казались Каролине красивой обёрткой для смердящей падали.

Дядя Аларик давно покинул свой трон, спустившись к толпе подданных, чтобы собирать лицемерные поздравления и купаться в собственной власти.

Герцог Родерик… Каролина с брезгливостью скосила глаза. Карлик сидел в своём кресле, громко чавкая и жадно заливая в глотку уже пятый кубок вина. Тёмные капли алкоголя стекали по его подбородку, путаясь в усах.

Ей нужно вырваться из смрадного парника хотя бы на пару жалких минут. Встать, размять затёкшую спину, забиться в самый дальний, самый тёмный угол замка, куда не проникал свет. Взгляд скользнул по теням у колонн. Где он? Почему дурацких пёстрых тряпок не видно среди разряженного скота?

Она прикусила внутреннюю сторону щеки, до вкуса железа на языке. Да к чёрту! Почему она вообще ищет его глазами? Почему её разум так отчаянно, так жалко цепляется за дворового шута? Абсолютное безумие. Больная, извращённая зависимость, которую нужно немедленно вытравить из себя раскалённым железом.

Он не спасёт её. Никто не спасёт.

Каролина поднялась. Родерик, окончательно одурманенный вином, даже не повернул в её сторону своей обрюзгшей головы. Она спустилась по ступеням и, скользя чёрной тенью по самому краю зала, подошла к столу, уставленному напитками. Дрожащие пальцы зависли над хрустальным бокалом с вином. Взять его? Залить в себя сладкий яд, чтобы немного притупить бьющий по вискам пульс? Зачем он ей, чёрт его дери. От вина она лишь потеряет ясность ума, которая позволяла ей ровно держать спину.

Она отдёрнула руку от хрусталя. Убедившись, что пьяная толпа увлечена очередной сменой блюд, а стража у главных дверей смотрит в центр зала, Каролина сделала быстрый шаг в сторону. Она нырнула в мрак коридора, оставляя бал позади, отчаянно надеясь найти в тенях каплю покоя.

— Сбегаете с праздника жизни, Ваше Высочество? — раздался из мрака знакомый бархатистый голос.

Каролина резко затормозила.

Касс стоял у узкого окна, небрежно скрестив руки на груди. Колпак с бубенцами он сжимал в кулаке, без него он выглядел пугающе… настоящим. Лунный свет, пробивающийся сквозь окно, выхватывал из тени его острые скулы и разбитую губу.

Он сделал шаг к ней. Каролина попятилась, пока не вжалась лопатками в холодную стену.

— Зачем ты это сделал? — прошептала она. — Твоя спина…

Она не должна была этого говорить. Не должна была выдавать, что видела его изувеченную в клочья спину.

— Моя спина заживёт, — глухо произнёс он.

Он подцепил указательным пальцем тяжёлое звено рубинового ожерелья.

— Красивый ошейник, моя принцесса. Карлик не поскупился.

Палец Касса скользнул по камню, а затем, словно случайно мазнул по её ключице.

— Ты сумасшедший. — Её голос сорвался на отчаянный полушёпот.

— Вы покорно ляжете под этого ублюдка? — с злобой перебил он.

Он навис над ней.

— А что мне делать?! — отчаянно выкрикнула она шёпотом, вскидывая на него глаза, полные обжигающих слёз. — У меня нет выбора! Я продана, Касс! У меня ничего нет!

— У вас есть я. — Он развёл руки в стороны. Звякнул колпак. Шут, нищий безумец, готовый разбиться в кровь, лишь бы подарить ей секунду покоя.

Каролина уставилась на него. Касс дышал тяжело, рвано. Перед ней стоял мужчина, чья одержимость граничила с абсолютным безумием.

— Ты… ты просто шут, — жалко прошептала она, отчаянно пытаясь защититься от чувств.

— Я тот, кто перережет ему глотку, если вы только попросите. — Он едва заметно, лишь кончиком пальца, коснулся её щеки. Он предлагал ей убийство, словно одаривал изысканным комплиментом.

Каролина прикрыла глаза, издав тихий стон. Она должна оттолкнуть его. Ударить. Позвать стражу. Но она подалась вперёд, инстинктивно вжимаясь скулой в его ладонь, находя в прикосновении единственное спасение от мёртвой зимы внутри.

Краем глаза она уловила суетливое движение во мраке. Факелы мазнули жёлтым светом по начищенным латам стражников, прочесывающих галерею. Они искали её. Каролина выдохнула, резко вырываясь из капкана рук Касса. Она не сказала ему ни слова. Просто развернулась и, подхватив подол, рванула обратно в пасть тронного зала.

Она резко сбавила шаг, отчаянно пытаясь выровнять сбитое дыхание. Но не успела она сделать и десятка шагов, как путь ей преградила грузная фигура. Герцог Родерик покачивался на коротких ногах. От него разило винной брагой и застоявшимся потом. Сальные глазки с маслянистым блеском ощупали её с ног до головы.

— Ну что, куколка моя, нагулялась? — прочавкал он, растягивая губы в уродливой ухмылке. — Хватит с тебя пряток. Пора в покои.

Каролина не успела отшатнуться. Пухлые пальцы Родерика сомкнулись на её запястье. Вторая рука герцога бесцеремонно легла на её талию, с силой привлекая Каролину к своему телу. Выдержка, многолетние уроки этикета, вбитая с пелёнок рабская покорность — всё это не выдержало омерзения.

Она выдернула запястье из его хватки. Развернулась всем корпусом, вкладывая в замах всю ненависть, всю ту кислоту, что копилась в ней последние недели.

Пощёчина влетела в его щёку. Голова Родерика дёрнулась в сторону. На коже мгновенно начали проступать багровые отпечатки её тонких пальцев. Музыка на балконе оборвалась скрипом смычков по струнам. Смех вельмож захлебнулся. Гул голосов мгновенно умер, оставив неестественную тишину.

Сотни глаз потрясённо уставились на принцессу, посмевшую поднять руку на самого могущественного человека королевства. Прямо посреди зала, перед замершим от бешенства Королём.

Аларик тащил её за собой сквозь анфиладу пустых, плохо освещённых коридоров.

Каролина не сопротивлялась. Она не вырывалась, не кричала, не пыталась упереться ногами в пол. Она шла за ним, как ватная кукла, волоча за собой бархатный подол, который цеплялся за стыки каменных плит. Лица гвардейцев, мимо которых они проносились, сливались в безликие пятна.

Она помнила эти коридоры с самого раннего детства. И она помнила главное правило выживания в них. Её редко ругали. Она всегда была исключительно хорошей, послушной девочкой. Дядя Аларик сам её так учил.

«Не приноси проблем, Каролина. И всё будет хорошо».

Эти слова были выжжены на подкорке сознания. Она помнила их наизусть, помнила его бархатный, убаюкивающий тон, которым он их произносил. Аларик никогда её не бил. Он не орал, брызжа слюной, не бросался тяжёлыми предметами. Ему это было попросту не нужно. Он владел куда более страшным оружием — он умел проникать под кожу, парализуя волю. Он умел внушить такой сковывающий внутренности страх, что человек сам, добровольно, ломался пополам и падал на колени, лишь бы не видеть разочарования в его глазах.

Наверное, это и есть главный признак по-настоящему сильного короля? Умение сделать человека абсолютно покорным, не оставив на его теле ни единого синяка.

Аларик втащил её внутрь кабинета. Каролина пошатнулась. Она рухнула в кожаное кресло. Король медленно подошёл к окну, заложив руки за спину. Его бешенство не нуждалось в криках: оно читалось в линии его напряжённой спины, в том, как побелели костяшки его пальцев, в тишине, которую он намеренно растягивал, заставляя Каролину задыхаться от ожидания приговора.

Когда он наконец заговорил, его голос был тихим.

— Каролина, что ты творишь? — начал Король, медленно оборачиваясь к ней. — Ты понимаешь, что ты унизила герцога на балу? Своего будущего мужа?

— Я не люблю когда меня трогают!

Аларик вздохнул, подходя ближе.

— Ты могла попросить, а не бить по лицу, — мягко, с укоризной произнёс он. — Да, он мой друг. Но он оскорблённый жених, Каролина. И он требует наказания.

— А ты ведь знаешь, что я этого не люблю. Я ненавижу наказывать тебя, милая.

Он перекладывал всю вину на неё. Он заставлял её чувствовать себя чудовищем, неблагодарной девчонкой, которая своим эгоизмом вынуждает доброго, любящего дядю применять силу.

Каролина прекрасно понимала: наказание уже давно выбрано.

— Да, Ваше Величество, — формально ответила она.

— Дерзкая девчонка! — рявкнул карлик, брызгая слюной. Его голос дребезжал от неконтролируемого гнева. Он даже не посмотрел на Каролину, обращаясь исключительно к Королю. — В монастырь её на недельку, Аларик! Она у тебя из рук вышла! Совсем от рук отбилась, дрянь!

В монастырь.

Рыдая в объятиях няни Мартии, она наивно мечтала о святой обители как о спасении. Как о тихом месте, где можно спрятаться от мира. Но няня сорвала с её глаз розовую пелену. Она ясно дала понять: для таких, как Каролина, эстерийские монастыри не были местом молитв и покоя.

Карательные обители, скрытые за высокими стенами в глухих пустошах, куда ссылали строптивых аристократок. Там не учили смирению. Там методично, день за днём, лишали рассудка. Холод, голод, власяницы, сдирающие кожу в кровь, бесконечные часы на ледяном полу в покаянии. Оттуда возвращались не раскаявшимися невестами. Оттуда возвращались пускающими слюни. Неделя там убьёт в ней всё, что отчаянно цеплялось за жизнь.

— Ты прав, мой друг, — с ледяным спокойствием отозвался Аларик, который до этого молча шёл с ними. — Девочке нужно время, чтобы подумать о своём поведении и долге перед Эстерией. Святые сестры научат её кротости.

Каролина сидела неподвижно, глядя в пустоту перед собой. Капкан захлопнулся. Её кости уже хрустели под его зубьями. А перед закрытыми глазами вспыхнуло лицо Касса. Его разбитые губы. Его окровавленная, исполосованная плетями спина. Его тёмный, безумный взгляд и хриплый шёпот в коридоре: «Я тот, кто перережет ему глотку, если вы только попросите».

Она не попросила. И теперь придётся расплачиваться собственной душой.

Стражники ждали за дверью. Каролина не спросила, куда её ведут. Двое молча встали по обе стороны, ещё один двинулся следом. За высокими окнами бесновалась гроза. Серые тучи навалились на замок каменной массой. Ветер швырял дождь в стёкла.

Вспышка молнии на мгновение распорола темноту. Дальний переход, соединявший два крыла замка, вспыхнул белым светом. На другом конце галереи, между колоннами, стоял человек.

Колпак. Знакомый наклон головы... Касс?

Каролина сбилась с шага. И свет погас. Гром очередной волной прокатился над замком. Когда-то давно, когда раскаты заставляли маленькую Каролину прятаться под одеялом, Мартия садилась рядом и тихо напевала одну и ту же глупую песенку.

Каролина едва заметно шевельнула губами, повторяя забытые слова про себя.

После грозы всегда светит солнце. После боли наступала пустота. После пустоты больше нечего было бояться. А после обречённости приходило понимание...

Послушная девочка

Одной капли яда хватило бы, чтобы уложить здорового гвардейца. Родерику лучше отмерить две — исключительно для надёжности.

Каролина наблюдала за Мартией. Няня суетилась, сминая стопку скромных платьев и судорожно укладывая вещи в дорожные сундуки. По её бледным щекам текли слёзы, будто на каторгу отсылали её. Неделя в монастыре. Много это или мало? Всё зависело от того, какой урок следовало извлечь из наказания. Страха не было. Ей давно стало плевать на собственное существование. Холодная апатия въелась под кожу ещё в детстве, вытравив естественное желание жить.

Предстоящее изгнание не трогало её потому, что настоящая катастрофа произошла десять лет назад.

В тот день Королевство Эстерия праздновало годовщину. Ждали посольство из соседнего Валлариса — страны грубой и дикой: там силу чтили выше дипломатии. Эстерийцы презирали их совершенно заслуженно.

Каролине было десять. Всё казалось отравленным тревожным предчувствием: с самого утра над замком повисли тучи, а кони в конюшнях — где она так любила прятаться от назойливых нянек — метались в стойлах, будто чуяли дым будущей беды. В предвкушении бала она радостно ворвалась в покои матери. Смех застрял в горле, когда она увидела, что Королева лежала на полу. Пролитое из бокала вино расплывалось по светлому ковру багровым пятном, а в угасающих глазах матери застыл ужас. Мать потянула к ней руку и умерла.

На истошный крик прибежали гвардейцы. Каролину, бившуюся в их руках, потащили по тёмным коридорам к дяде.

О том, что следом за матерью скончался и отец, она узнала уже от Аларика. Дядя прижал её к себе, оставив на макушке фальшивый поцелуй, и тихо шепнул:

— Не плачь. Теперь ты должна быть очень послушной девочкой.

Сказке о «скоропостижной немочи», подкосившей полного сил короля, она не поверила ни на миг. Сейчас она понимала, что в приторной скорби дяди с первого дня крошилась ложь. Смерть родителей была слишком быстрой и удобной для того, кто в тот же вечер примерил роль регента.

Уроки послушания в неё начали вбивать сразу же. Каролина быстро усвоила: когда в руках нет ни яда, ни тяжёлого молота, именно кротость становится единственным щитом. Неделя в святой обители была очередной попыткой дяди заставить её согнуться. Но Аларик забыл одну деталь: даже мягкая верёвка, если тянуть достаточно долго, однажды прорезает кожу.

Мартия передала сундуки гвардейцам. Стражники стояли у самого порога, едва скрывая раздражение: она не спешила подняться с кушетки. Конвой терпеливо ждал, пока Каролина соизволит проследовать к карете, чтобы увезти её к месту заключения. В обитель, которую дядя Аларик с лицедейской святостью именовал приютом милосердия.

В стенах обители тебя сначала туго скрутят верёвками, а после вознесут хвалу Небесам — и нижайше попросят у Бога прощения. Но не за твои синяки и сорванный голос, а за твоё собственное «грешное и презренное» существование, за сам факт того, что ты ходишь по земле. Там быстро дадут понять, что тебе нет места среди живых. Не укрыться, не забиться в щель, словно слабому птенцу, который по весне тщетно ищет спасения в глубоко свитом гнезде, пока над ним кружит хищник.

Когда она поднялась, Мартия порывисто подалась вперёд и прижала её к себе. Старая кормилица судорожно сжала её плечи, роняя слёзы, но Каролина осталась неподвижной и холодной. Чувство жалости, полученное от других, хуже любой хвори.

Выскользнув из ослабевших пальцев няни, Каролина прошла мимо. Она шагнула за порог покоев, гордо подстраивая шаг под мерную поступь сопровождавшего её конвоя.

Возле кареты Каролину никто не ждал: ни дядя, укрывшийся в кабинете за важными государственными делами, ни придворные, ещё вчера искавшие её расположения. Лишь одинокий конюх уныло поправлял упряжь. С неба упали первые капли. Грозовая туча пролилась немой скорбью, словно оплакивала её обречённое будущее и юность, отданную на откуп будущего Эстерии.

Каролина занесла ногу над подножкой кареты, но сквозь серую сетку начинающегося дождя прошмыгнула юркая тень. Мимо пробегал мальчишка. Гай, кажется, так его звали. Она не стремилась запоминать всех сорванцов, наводнявших коридоры замка, но этот поварёнок был исключением. Не по годам общительный, он не раз веселил её абсурдными небылицами о привидениях и сбежавших с кухни поросятах. В отличие от знати, этот ребёнок был слишком мал, чтобы научиться предательству. Его душа ещё не успела прогнить в отравленной атмосфере двора.

— Ваше Высочество, вы на прогулку? — с искренним любопытством спросил он, замирая в двух шагах и совершенно не смущаясь строгих взглядов конвоя.

— Да, Гай... Если это можно так назвать, — ответила Каролина, и на её губах скользнула слабая, едва заметная улыбка.

Она посмотрела в его удивительно чистые глаза, васильково-голубые, лучащиеся простым светом. Из закромов фартука мальчик выудил ромашку. Крупный, крепкий цветок на толстом стебле, со сплошным венчиком жирных белых лепестков.

— Это вам. Вы это... улыбайтесь чаще, — промямлил поварёнок, шмыгнув носом, и осторожно протянул ей стебель.

Едва она забрала цветок, мальчишка тут же убежал. Каролина замерла, стоя у открытой дверцы кареты и глядя на зажатую в пальцах ромашку.

Карета легонько качнулась, когда Каролина опустилась на сиденье. Спустя мгновение колёса провернулись по булыжнику, увозя её прочь от двора замка. Приоткрыв плотный край бархатной шторки, она прильнула к узкому окну.

За ним постепенно растворялись башни замка. Бескрайними просторами раскинулась Эстерия, которую Каролина бесконечно сильно любила. За окном проплывали раскидистые дубравы, подёрнутые туманной дымкой холмы и изумрудные луга. Природа родины оставалась едва ли не единственным, что ещё не успела испортить корона дяди Аларика.

Взглянув на безупречные белые лепестки ромашки, Каролина невольно вспомнила глупые разговоры служанок и фрейлин. В погожие дни девчонки во дворце часто плели венки из одуванчиков, а на ромашках гадали на любовь. «Любит — не любит, к сердцу прижмёт — к чёрту пошлёт...» — шептались они в саду, свято веря в наивные суеверия.

Каролина едва заметно качнула головой. Для неё подобные забавы давно утратили смысл. Жених, которого прочил ей политический расчёт дяди, был невероятно далёк от любых проявлений нежности, а романтические чувства её и вовсе не колыхали. Если брак — всего лишь очередная сделка, то и взаимность будущего супруга не имела никакой цены.

Зацепив ногтем лепесток, Каролина с едкой усмешкой оторвала его:

— Сдохнет…

Второй сорвался вслед за первым, упав на тёмную ткань платья:

— Не сдохнет…

Мрачная забава захватила её. Под размеренный стук копыт и шелест начинающегося дождя она продолжала трепать цветок. Белые чешуйки отлетали одна за другой, усыпая подол платья, точно хлопья нежданного снега.

— Сдохнет… Не сдохнет…

Стебель обнажался всё сильнее, пока в пальцах не осталась лишь общипанная жёлтая сердцевина и последний лепесток.

— Сдохнет, — усмехнулась Каролина.

Исход гадания не имел никакой силы, но на мгновение отвлёк от тяжёлых мыслей. Небрежно смахнув лепестки с платья, она выронила облысевший стебель в щель приоткрытого окна и устроилась поудобнее.

Касс сидел на краю кухонного стола, неспешно вгрызаясь в ломоть свежевыпеченного хлеба. В полумраке душной кухни он следил за Калебом. Повар ловко и беспощадно разделывал крупную тушу дичи. Широкий тесак входил в плоть, отделяя жилы от кости, а на фартуке Калеба расплывались багровые пятна. На кухне пахло дымом и сырой кровью. Обычная, грубая жизнь, где всё подчинялось понятному, незамысловатому порядку.

Порядок треснул, когда дверь с грохотом отскочила от стены, впустив вместе с порывом сырого ветра юркую тень.

— Слыхали?! — прямо с порога заверещал Гай, задыхаясь от быстрого бега. Его куртка промокла насквозь, а на щеке темнела полоса сажи.

— Опять ты, оборванец! — выругался Калеб, не отрывая тесака от туши, лишь сверкнув строгим взглядом из-под кустистых бровей. — Где тебя черти носят? Мы картофель без тебя чистили, пока ты по дворам прохлаждался!

Мальчишка не поморщился от нагоняя. Сглотнув и переведя дух, он шагнул к дубовой бочке, что стояла у входа. Схватив кованый черпак, Гай зачерпнул воды, жадно выпил половину, роняя капли на подбородок, и заговорил снова, едва не захлёбываясь:

— Да я... Принцессу... Принцессу сослали!

Недоеденный ломоть выпал из пальцев Касса. Не думая, не осознавая собственных действий, он от неожиданности подскочил с места. Ладонь Калеба в секунду впилась ему в плечо. Повар едва не выбил из него дух и с силой усадил обратно.

— Да чтоб тебя, Гай! — прорычал Калеб, метнув на мальчишку взгляд, полный тяжёлого укора. Затем повар перевёл глаза на Касса, сильнее сжав его плечо. — Сиди, Касс. Ты куда рвёшься, безумец? На плаху? Погоди, там и без тебя очередь из дураков выстроилась!

В груди всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— Откуда ты это знаешь, мелочь? — Голос прозвучал непривычно хрипло. — Не мели чуши.

— Не мелю я! — вспыхнул Гай, от обиды активно разводя руками. Из кованого черпака, который он всё ещё сжимал в кулаке, плюнула вода, окропив дощатый пол. — Ей-богу, правда! Она же пощёчину вдарила герцогу! Прямо по его холёной роже, на глазах у всего двора и стражи!

Смогла, значит?

За холодной отстранённостью Каролины, за молчаливостью всегда скрывался настоящий пламень. Она всегда казалась ему намного сильнее, чем пыталась показать окружающим. В замке, где каждый первый затягивал петлю на шее соседа, она нашла в себе силы нанести удар открыто. И заплатила за это единственной свободой, которая у неё оставалась.

— Куда её отправили? — тихо спросил Касс, всматриваясь в испуганные, но возбуждённые глаза мальчишки. — В монастырь? В дальнюю крепость? Говори!

— На прогулку, Касс, — перебил Калеб, нахмурившись и пытаясь сбить опасный пыл, пока он не наделал глупостей. Повар грозно развернулся к поварёнку. — А ты, Гай, свали в погреба! Там тебя давным-давно ждут, нечего тут языком чесать да сплетни собирать.

Гай недовольно фыркнул, смерил старшего обиженным взглядом, но перечить повару, в чьих руках был зажат окровавленный тесак, не решился. Он бросил черпак обратно в бочку и направился к тёмному проёму подсобных помещений. Но у самой двери приостановился, обернулся и посмотрел на Касса с мальчишеской гордостью:

— А я ей ромашку подарил! Самую большую! — он показал шуту кончик языка и мгновенно испарился в сумраке лестницы.

Наивный жест мальчишки ударил по Кассу больнее, чем новости о гневе герцога. Внутри надрывались и бушевали тяжёлые волны океана. Они прорывались сквозь давно возведённую плотину спокойствия и показного дурачества. Ещё немного, и преграда рассыплется в прах, смывая все его маски.

Калеб медленно наклонился к нему, заслоняя собой свет оконца, и произнёс тихо, но с железной непреклонностью:

— Даже не думай. Сиди на месте! Ей ты уже ничем не поможешь, а голову на плахе потеряешь в два счёта.

Не поможет.

Ничем он сейчас не сможет ей помочь. Здоровяк снова оказался чертовски прав. Его нерушимая правота бесила Касса сильнее ядовитых насмешек придворных. Он закрыл глаза. Но даже с закрытыми глазами он чётко видел её серый взгляд, за которым всегда скрывались гордость и глубоко запрятанная боль.

— Дела короны нас не касаются, — отозвался Калеб.

Голос прозвучал подобно оплеухе, выбивая Касса из дурмана. Не давая ему времени опомниться, Калеб с силой ткнул ему в грудь тяжёлый холщовый мешок.

— На, помоги лучше. Всяко полезнее, чем вороньём над чужой бедой кружить.

Касс подхватил груз, хотя пальцы едва удерживали шершавую ткань.

Сегодня он помогает Калебу. Завтра придётся натянуть дурацкий наряд, выходить в светлые залы и развлекать мерзкий двор. А послезавтра — снова проходить мимо городской площади, где на сером фоне неба вырисовываются пустые эшафоты и виселицы.

Касс думал об этом непрестанно. Бессилие пробирало до самых костей, покрывало их ледяной коркой, от которой невозможно укрыться. Думал до темноты в глазах, до остервенелой, дикой злости на самого себя.

Вся жизнь превратилась в сплошную чушь. Ему приходилось паясничать, выкидывать глупые коленца и шутить каждый раз, когда судьба наносила очередной удар. Касс надевал ухмылку всякий раз, когда к горлу подступала тоска. Или когда кто-то подбирался слишком близко к его тщательно спрятанному сердцу. Это чувство казалось смертельной опасностью, а Каролина проросла в его мыслях настолько глубоко, что от одного воспоминания о ней в груди становилось тесно и совершенно нечем было дышать.

Он сожрёт боль. Сожрёт, пережуёт и даже не подавится. Шутам не привыкать глотать яд с улыбкой на лице — это, в конце концов, ремесло.

Касс закинул мешок на плечо и спустился по узкой крутой лестнице в глубины замкового хранилища. В полумраке погреба он скинул мешок на сырые плиты пола. Во все стороны поднялся густой столб серой пыли, смешанной с запахом прелого зерна и высушенных трав. В глубине, между винными бочками и тушами солонины, доносился звонкий голос Гая — поварёнок уже вовсю болтал сам с собой, мгновенно позабыв о недавней драме во дворе.

Ему было страшно перед их следующей встречей с Каролиной.

Страшно оттого, что он позволил себе недопустимую слабость — думать о ней. Ослабить хватку, впустить её образ под рёбра, дать ему занять там слишком много места.

Его пугала собственная напускная дерзость. Ведь когда она вернётся — помятая, возможно, ещё более холодная, — что он сможет ей предложить? Правда слишком опасна, правдой во дворце можно было только удавиться. Поэтому он скажет ей очередную чушь.

Он ведь скажет... Но, может быть, совсем немного мягче, чем обычно? Лишь малость.

Ромашка. Мелкий оборванец подарил ей ромашку. Хорошей девочке — хорошие цветы.

А у него не было для неё ни ромашек, ни спасения.

Когда именно он научился жонглировать, Касс помнил смутно. Калеб потащил его как-то к каравану бродячих актёров, застрявшему у городских ворот. Фокусник-пройдоха за последнюю медяшку показал ему, как заставить предметы подчиняться движению пальцев.

Проделкам ловкача он научился на улице, но человеком его сделал Калеб.

Касс машинально вращал шары, почти не глядя, но внезапная мысль о Калебе, о собственной беспомощности и о Каролине обожгла изнутри.

Он осёкся. Один из шаров едва не выскользнул из пальцев. Касс чудом удержал предмет, моментально превратив запинку в нарочито гротескный пасс. Он совершил судорожный, дурашливый пируэт, громко звякнув бубенцами на колпаке и сделав вид, будто всё так и было задумано.

Виновники его нынешней ярости восседали напротив.

В полумраке пиршественного зала расположились король Аларик и герцог Родерик. Они сидели в высоких креслах, с превосходством наблюдая за его кривляниями. На щеке Родерика всё ещё угадывался бледный след от вчерашней пощёчины Каролины, который герцог тщетно пытался скрыть, подпирая голову рукой. Аларик неспешно цедил алкоголь.

Они пили, празднуя маленькую победу над непокорной принцессой, пока Касс сдерживал дикое желание швырнуть один из шаров прямо в рожу кому-нибудь из них. Для господ он оставался тенью, которую замечают не больше, чем собаку у камина.

— Неделя в монастыре её не исправит, — процедил Родерик. Глаза герцога темнели от затаённой злобы. — Девчонку нужно гнуть сильнее, Аларик. Мы слишком затягиваем со свадьбой.

— Терпение, Родерик, — неспешно отозвался король, пригубив густое, тёмно-ягодное вино. — Девка проявила норов, двор это видел. Если я отдам её тебе прямо сейчас, это сочтут слабостью. Пусть молится. Святые сёстры умеют вколачивать смирение. К первому снегопаду она сама приползёт к алтарю.

— К первому снегопаду может быть поздно, — Родерик подался вперёд, и в его голосе проскользнуло напряжение. — Ты видел отчёты с восточной границы? Валларис снова двигает свои отряды к перевалу. Их купцы скупают наше железо вдвое дороже обычного. Если запечатать брачный договор прямо сейчас, я смогу перенаправить золотые потоки из её приданого на кузни. Нам нужно больше оружия, Аларик. Гораздо больше.

Король тихо усмехнулся, медленно вращая кубок в пальцах:

— Ты слишком печёшься о границе, друг мой. Валларис дик, но не глуп. Они не нападут, пока мы держим союз. А приданое принцессы никуда от тебя не уйдёт.

— Союз держится на бумаге, а власть на стальном клинке, — отрезал Родерик. — Разуй глаза! Мир с дикарями не приносит золота. Какая польза от пустых складов, когда за хребтом зреет богатый урожай? Оружие окупится сторицей, как только первая кровь прольётся на границе.

Касс поймал все три шара и с дурашливым поклоном застыл перед столом, растягивая губы в глупой, бессмысленной ухмылке.

«Жадный, мерзкий карлик», — мысленно сплюнул Касс.

— Выпей, Родерик, — вальяжно бросил Аларик. — Твои страхи стоят дорого, а мой шут — дёшево. Эй, дурак! Попляши-ка ещё, разгони нам скуку.

И Касс снова подбросил золочёные шары в воздух.

Бубенцы на колпаке казались Кассу раскалёнными углями. Едва выскользнув из пиршественного зала, он сорвал его. В голове гудело.

Злым вихрем он влетел на кухню. Проскочив мимо ошарашенного поварёнка, несшего охапку дров, он с силой крутанул Калеба за плечо и вцепился обоими кулаками в ворот его холщовой рубахи.

— Что за Валларис?! — выдохнул Касс ему прямо в лицо, задыхаясь от ярости и въевшегося под кожу бессилия. — Что, чёрт возьми, происходит в этом замке?

Калеб даже не пошатнулся. Огромный, точно вековой дуб, повар застыл с тяжёлым ножом в руке. Рубаха на его груди натянулась под пальцами Касса, но Калеб лишь ответил ему неприступно холодным, тяжёлым взором. Не было ни испуга, ни удивления — лишь глубокая, усталая досада.

Не произнося ни слова, он схватил его за запястья. Калеб без видимого труда оторвал руки Касса от своего ворота и, сделав шаг вперёд, буквально оттеснил его в тёмную нишу.

— Заткнись, — глухо, едва слышным басом прорычал Калеб, кинув быстрый косой взгляд в сторону подсобки, где шебуршились слуги. — Оглашённый... Орёшь на всю кухню, будто тебе голову на плахе уже отрубили!

— Мне нужны ответы, Калеб! — процедил Касс сквозь зубы, силясь вырвать руки из мёртвой хватки. — Я не буду больше играть в дурака, пока они...

— Соседнее королевство, — отрезал Калеб, перебивая его на полуслове.

— А почему я о нём ничего не знаю?! — выплюнул Касс, глядя ему прямо в глаза. — Почему в замке все делают вид, будто за восточным хребтом ничего нет, кроме тумана и скал? Почему я слышу это название только тогда, когда Родерик с королём пьют до беспамятства?!

— Потому что тебе там делать нечего! — Калеб наконец отпустил его запястья, но остался стоять вплотную, заслоняя своей широкой спиной от остального помещения. — Королевство Валларис разбито войной с Эстерией. Десять лет назад наши войска сожгли их приграничные крепости и сровняли с землёй их торговые тракты. Там одни бандиты, Касс. Оборванцы, калеки да дезертиры, которые грызутся за корку сухой падали среди пепелищ. Это мёртвая земля. И если тебе скучно жить и нечем занять голову, я тебе живо дело найду! Вон, иди картофель чисть или мышей в погребах драть помогай!

— Не ври мне! — Касс подался вперёд. — Бандиты не скупают наше железо вдвое дороже обычного! Бандиты не заставляют Родерика дрожать от жадности! Я видел его рожу, Калеб. Я слышал, о чём они шептались за столом!

Холодная отстранённость на лице Калеба сменилась мрачной тенью.

— Ты слишком много слушаешь, Касс, — тихо произнёс Калеб. — И слишком плохо понимаешь, где находишься. Ты думаешь, ты один такой умный? Думаешь, разгадал тайны короны?

— Я вижу, что Каролину отдают этому слизняку не просто так! — ожесточённо возразил Касс. — У неё забирают всё: свободу, имя, земли. Её швыряют в монастырь, как ненужный мусор, чтобы она не мешала им делить добычу! А Аларик...

— Аларик — король, — жёстко перебил его Калеб, встряхнув шута за плечо. — А Родерик — человек, у которого за спиной стоят три тысячи наёмников и половина знати королевства. Никто, слышишь меня, никто в этом замке не встанет у него на пути!

— И ты предлагаешь просто смотреть?

— Я предлагаю тебе выжить! Ты кто такой? Шут в рваном камзоле! Влезешь в их игры — и твои кости сгниют в замковом рву раньше, чем карета принцессы доедет до монастырских ворот! Тебе ясно?!

Бессилие снова подступило к горлу.

— Она не заслужила этого... — выдохнул Касс, опустив взгляд на свои сжатые кулаки.

— В этом мире никто не получает того, что заслужил, — тяжело произнёс Калеб. Он отступил на шаг назад, давая Кассу пространство для дыхания. — Не становись для них лёгкой костью, Касс. Держи язык за зубами.

Калеб развернулся, подошёл к столу и вонзил тяжёлый тесак обратно в деревянную разделочную доску.

— А теперь бери ведро и иди смывай грязь у главного входа, — отрывисто бросил повар, не оборачиваясь. — Дождь нанёс дряни с улицы. Займи руки, пока голова совсем не свихнулась.

Касс натянул колпак обратно на голову.

Наверное, он и впрямь рвался к петле. Они с Каролиной походили на двух утопленников, которые в отчаянной попытке спастись хватаются друг за друга и лишь быстрее тянут обоих на дно. Наверное. Потому что прямо сейчас он чувствовал затылком ледяное дыхание Смерти. Костлявая уже стояла за спиной, а Касс... Касс лишь усмехался и приветливо махал рукой.

Ему нечего было терять. Прежде казалось, будто он уязвим, пока боится розг, плетей или хозяйского гнева. Но когда внутри выгорает последний страх за себя, перестаёшь цепляться за существование, шутовская ливрея превращается в саван, а сам ты становишься смертельно опасен. И для врагов, и для самого себя.

Пресвятая грязь

Колени онемели. Камень пола въедался в кожу, но Каролина заставляла себя держать спину прямой. Руки, соединённые в молитвенном жесте, дрожали от напряжения. Отец Мариус требовал искреннего раскаяния, однако в голове, вопреки святости места, крутились мысли о человеке, которому здесь явно не место...

Королевский шут занимал слишком много пространства в её голове.

Это раздражало и пугало одновременно. Каролина ловила себя на том, что вспоминала его взгляд. Сейчас она должна молиться. Должна просить Небеса о прощении за вспышку гнева, за пощёчину, отвешенную герцогу Родерику. Раскаяние не прилипало к её душе. Каролина смотрела на лики святых, затянутые сизым дымом ладана, и понимала: содеянное было не зря.

Отец Мариус медленно прошёлся перед ней. Его подшитая мехом сутана задевала подсвечники.

— Ты усвоила урок за эту неделю, дитя моё? — раздался его елейный голос. — Вечером за тобой прибудет карета.

— Да, отец Мариус, — отозвалась Каролина. Ей удалось сделать свой голос настолько сухим и послушным, что он казался чужим.

— Покорность перед будущим мужем — это проявление уважения, — священник остановился прямо перед ней. — Гордыня — гибельный удел для женщины, Каролина. Господь сотворил вас, чтобы вы были опорой и утешением для мужчины. Герцог Родерик — благочестивый дворянин. Он проявил великое милосердие, согласившись закрыть глаза на твою неслыханную дерзость.

Милосердие, — мысленно повторила Каролина, едва удержавшись от усмешки.

— Твой долг — смирить норов, — продолжал Мариус, вознеся сухую, похожую на птичью лапу ладонь над её головой. — Помни о своих грехах и воистину возрадуйся: Господь дарует тебе шанс искупить их через тихий брак и верное служение. Семья — это крест, который ты обязана нести безропотно.

Священник говорил и говорил, пересыпая речь цитатами из Священного Писания.

Но Каролина думала о том, что скажет Касс, когда снова увидит её во дворце. Одарит ли очередным глупым кувырком? Или просто промолчит, пока дядя и Родерик будут отмерять шагами её узаконенную неволю?

Шут наверняка поймёт, что неделя в монастыре ничего в ней не исправила. Она научилась лишь глубже прятать клинки за кротким взглядом.

— Выпрямись и вознеси благодарность Небесам, — закончил Мариус, осеняя её крестным знамением. — Твой путь исправления только начинается.

— Аминь, — шёпотом выдохнула Каролина.

Они сильно пожалеют о том, что не упрятали её в этот монастырь навсегда.

Каролина поднялась с колен. Она не выдала слабости перед священником.

Обитель Святой Орры подавляла.

Храм был безупречно красив: стремящиеся в поднебесье колонны, высокие своды, сложнейшая золочёная лепнина и витражи. За святой эстетикой скрывалось безжалостное давление. Храм втаптывал смотрящего в грязь, растаптывал остатки гордости и неустанно напоминал о полном ничтожестве перед лицом небесной и земной власти.

Каролина сделала первый шаг по широкой ковровой дорожке. Кроваво-красный бархат полотна рассекал мраморный пол, точно глубокая рана на плоти. Она шла по алой полосе прямо к прорывающемуся сквозь двери свету, что предрекал долгожданный выход из этой святой преисподней.

Она следует в свой последний путь? Не так ли выглядит первое место, куда попадает душа сразу после смерти?

Сердце, словно израненная птица, рвалось обжечься, пройти сквозь огонь и сгореть.

Каролина толкнула двустворчатую дверь. Злой порыв ветра, пропитанный свежей сыростью только что прошедшего дождя, обдал лицо, выдувая из лёгких удушливый запах ладана. Каролина прикрыла глаза, на мгновение замерла и глубоко вдохнула.

Напротив, посреди клумбы, стояла матушка Серафима. Настоятельница окинула её гневным взглядом. Тёмные одежды женщины казались чёрным пятном на фоне бордовых роз, с которых на отсыревшую землю падали тяжёлые капли. Серафима стряхнула с пальцев грязь и, подхватив подол, подошла к подножию лестницы.

— Не вся та свобода, что дарит лёгкость, — проговорила она.

Каролина ничего не ответила. Она лишь отступила от двери, давая женщине пройти вперёд. Они медленно пошли по мощёной дорожке сада обители Святой Орры, держа путь к женским покоям. Дождь примял траву, и в воздухе застыл аромат мокрой земли и растёртых роз.

— Мученица Орра, чьё имя носит наша обитель, рвалась птицей к небу, — продолжила настоятельница, размеренно отбивая шаг. — Ваша мать в своё время глубоко прониклась её святой историей и именно поэтому повелела возвести этот храм при старой обители.

Каролина замедлила шаг.

Эта женщина знала её мать?

— Расскажите, — попросила она.

— Святая Орра жила почти три столетия назад, — заговорила Серафима, словно читая привычную проповедь. — Она родилась в знатной семье и с самой юности отличалась бесовской строптивостью. Отказывалась от выгодного брака, перечила воле отца, а после и вовсе бежала из родового поместья под покровом ночи. Говорят, несколько лет она скиталась по суровым северным землям Валлариса, терпя голод и лишения, пока Господь по своей бесконечной милости не указал ей истинный путь.

— Какой? — вскинула бровь Каролина.

— Послушание.

Разумеется. Какой ещё «истинный путь» могли придумать святые отцы для женщины, осмелившейся показать характер?

— Орра добровольно затворилась в обители и посвятила весь остаток своей жизни молитве, — продолжала настоятельница. — Она постилась, носила власяницу и истязала собственную плоть, чтобы выжечь из души последние капли гордыни. Перед самой смертью, согласно монастырскому преданию, она произнесла: *«Лишь сломив собственную волю, я обрела настоящую свободу».*

Каролина резко остановилась прямо посреди аллеи.

Настоятельница сделала ещё несколько шагов по инерции и только потом обернулась, удивлённо нахмурив седые брови.

— Моя мать любила эту историю? — спросила она, всматриваясь в морщинистое лицо женщины.

— Очень.

— Она приезжала сюда?

— Ваша мать была главной покровительницей нашей обители, — осторожно произнесла женщина. — Благодаря её щедрым пожертвованиям восстановили западное крыло, расширили библиотеку и заново отстроили старую часовню.

— Я спросила не об этом, — перебила её Каролина. Шаг вперёд. Подол платья примял мокрые стебли травы. — Она приезжала сюда?

В тишине между ними было слышно, как где-то в лесной чаще за стенами монастыря кричит одинокая птица.

— Несколько раз.

Каролина почти ничего не помнила о последних месяцах жизни матери.

— Зачем? — выдохнула Каролина. — Она приезжала сюда перед смертью?

— Этого я не знаю, Ваше Высочество, — ответила настоятельница, слегка наклонив голову.

Каролина слишком долго жила в тени Аларика и его лицемерного двора, чтобы не узнавать фальшь.

Она повернула голову и посмотрела вдоль мокрой аллеи, ведущей к женским покоям. За монастырской стеной раскачивались голые ветви деревьев, а из глубины обители размеренно и гулко доносился колокольный звон, отсчитывая часы до вечера.

— А кто знает? — тихо спросила Каролина.

Настоятельница молчала, упорно перебирая костяшки чёток между пальцами.

— Матушка?

Женщина тяжело вздохнула. Кажется, она поняла, что Каролина просто так от неё не отступится.

— Здесь ещё живут люди, которые помнят вашу мать, — неохотно проговорила она.

— Кто?

Настоятельница перебрала ещё несколько бусин, словно ища у них защиты.

— Святой отец Мариус.

— Он служил здесь и десять лет назад? — принцесса смерила Серафиму пристальным взглядом.

Настоятельница подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза.

— Нет. — Она выдержала паузу. — Тогда он был духовником при дворе вашего отца.

Карета остановилась во внутреннем дворе, когда над дворцовыми башнями уже горела Полярная звезда — одинокий ориентир всех заблудших.

Каролина любила ночь. В темноте люди переставали притворяться: уверенные, что их никто не видит, они без стыда обнажали гниль, которую днём прикрывали благочестивыми улыбками. Ночь не требовала клятв и не ждала раскаяния. Она принимала человеческую жестокость во всей красе.

Король Аларик встречал её сам. Дядя явился без сопровождения, наверное, хотел лично удостовериться, готова ли она теперь покорно приносить брошенную им косточку к его ногам?

— Каролина, дорогая моя, — с елейной отцовской теплотой произнёс он, делая шаг навстречу.

Он заключил её в объятия с тонко разыгранной печалью, будто неделя ссылки была отчаянной вынужденной мерой. За такую актёрскую игру стоило аплодировать стоя: ни дать ни взять сокрушающийся опекун, наказывающий согрешившее дитя с болью в сердце.

— Как прошла дорога? — тихо спросил он, слегка отступая.

— Сносно, — сухо ответила она.

Она ненавязчиво, но вполне решительно выскользнула из его рук, не дав прикосновению затянуться ни на секунду дольше. Чужая ласка обжигала кожу.

— Я хочу прогуляться по саду, — добавила Каролина, переведя взгляд за его спину.

У подножия каменной лестницы выстроилась личная стража Аларика. Гвардейцы замерли, глухо поблёскивая доспехами в свете факелов.

— Одна, — строго отчеканила она.

— Ну, дорогая моя, — Аларик чуть склонил голову набок, растягивая губы в снисходительной улыбке. — На дворе уже глубокая ночь. Королевский сад — не лучшее место для одиноких прогулок юной девы. Особенно после столь утомительного пути.

— Прогулка пойдёт мне на пользу. К тому же твои гвардейцы охраняют каждый шаг замкового периметра. Или ты уже держишь меня здесь как пленницу?

— Ну что ты, Каролина... — Аларик неохотно махнул рукой гвардейцам, которые уже вознамерились пристроиться к ней. — Что за дикие мысли? Ты дома. В абсолютной безопасности.

Он отступил на шаг, освобождая ей путь к тисовой аллее, но взгляда не отвёл. Тот потянулся следом паутинкой, и Каролине чудилось, будто она чувствует его между лопаток.

— Хорошо. Но долго не задерживайся. Ночью в Эстерии бывает холодно.

Каролина склонила голову и шагнула под тёмные своды сада.

Кроны старых тисов смыкались над узкой дорожкой, превращая аллею в чёрный коридор. Между корнями серебрилась роса. По обе стороны клонились розы, утратившие цвет в лунном свете. Из треснувшей пасти каменного льва размеренно капала вода.

Чем дальше Каролина уходила, тем тише становились голоса во дворе. Огни дворца проглядывали между ветвями. Она свернула к старой каменной беседке, утопавшей в зарослях дикого винограда. Лоза обвила колонны, забралась под растрескавшийся купол и свесилась внутрь длинными плетями. Лунный свет просачивался сквозь ажурные решётки, расчерчивая каменный пол бледными узорами.

Каролина опустилась на скамью.

Над травой вспыхивали светлячки. Они гасли и зажигались вновь, словно перекликались в темноте, отыскивая друг друга среди чёрных стеблей. Даже этим крохотным огням было кому ответить светом. Одиночество оставалось единственной привилегией, которую королевская кровь дарила ей безусловно и верно.

Из густых теней заросшей беседки беззвучно выскользнула тонкая кисть в белой перчатке. Прямо перед её лицом возник бутон тёмно-алого цвета.

Касс стоял у самого подножия арки, слегка склонив голову набок. За его спиной наливалась серебром полная луна и хаотично кружились крошечные зеленоватые огоньки светлячков.

— Это вам, — проговорил он с ухмылкой. — Вы ведь далеко не ромашка, Ваше Высочество... Вы — роза. Недосягаемо прекрасная и чертовски острая.

Шут изящно склонил голову, коротко звякнув бубенцами на колпаке.

Каролина на мгновение замерла. Она помнила подаренный поварёнком простой полевой цветок. Она протянула руку и приняла розу. Стебель был очищен от мелких шипов, но пара самых крупных всё же осталась у основания бутона.

— Ты снова ходишь по лезвию, — тихо произнесла Каролина, сжимая стебель. — Розы в королевском саду принадлежат королю. За сорванный бутон отрубают руки.

— А у меня, Ваше Высочество, всё равно нет ничего, за что стоило бы держаться. — Касс сделал шаг вперёд, оставаясь на самой грани тени и лунного света. Его взгляд впился в её лицо. — К тому же руки шуту нужны лишь для того, чтобы подбрасывать шары и вовремя вытаскивать занозы из королевских сердец.

— И как, много заноз вытащил за эту неделю? — Каролина поднесла бутон к лицу, вдохнув аромат бархатных лепестков.

— Ни одной, — с едкой усмешкой ответил Касс. — Без вас в замке было скучно. Все только ждали, когда принцесса соизволит вернуться, чтобы сыграть пышную свадьбу.

— Я вернулась не для того, чтобы надеть фату.

— Я и не сомневался. — Касс прижал руку к груди и сделал глубокий поклон, почти касаясь колпаком травы. — Ваша роза уже пустила шипы, Ваше Высочество.

— Почему ты постоянно крутишься вокруг меня? — спросила Каролина, пытаясь вернуть голосу прохладную отстранённость.

— А почему вы каждый раз ищете меня в толпе придворных в зале, Ваше Высочество? — не задумываясь, выдохнул Касс.

— Хам! — вырвалось у неё.

— Ну что вы, Ваше Высочество...

Он медленно поднял голову, и её вспышка гнева споткнулась о его взгляд. В карих, налитых тёмной глубиной глазах отражалось безумие. Исчез дурак, привыкший развлекать придворных. Перед ней стоял мужчина, видящий её насквозь.

Касс сделал ещё шаг вперёд. Прохладный ночной сад сжался до расстояния одного выдоха. Каролина ощутила исходящее от него тепло.

— Вы ведь не хотите, чтобы я ушёл, — его голос опустился до полушёпота, от которого по её коже побежали мурашки.

— Замолчи, Касс, — выдохнула она, пытаясь отвести взгляд от его глаз.

Ей следовало позвать стражу, поднять шум, отвесить ему ещё одну пощёчину: гораздо сильнее той, что досталась герцогу.

Касс медленно поднял руку. Его пальцы в белой перчатке легли на её ладонь, удерживающую цветок.

— Накажите меня, — шепнул Касс, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло её губы. Едва ощутимо, на грани касания. — Позовите короля Аларика. Отдайте приказ гвардейцам. Скажите, что шут забыл своё место.

Он выдержал паузу.

— Не позовёте? — в его тоне прорезалась едкая усмешка.

Каролина чувствовала, как рушатся последние барьеры. Достаточно было чуть качнуться вперёд, чтобы предать всё: свою честь, свою будущую месть, свою ненасытную ненависть к дяде. Желание прикоснуться к нему, почувствовать эту опасную силу стало невыносимым.

— Ты играешь со смертью, — прошептала она.

— С вами, Ваше Высочество, — ответил Касс, сильнее сжимая её запястье. — А смерть рядом с вами — слишком заманчивая штука.

Касс отстранился, с размаху разорвав нить между ними. Он запрокинул голову к тёмному, усыпанному хрустальными звёздами небу и от души рассмеялся. Вскинув руки к лунному диску, шут словно призывал саму ночь в свидетели своей дерзости.

Затем он смахнул со лба выбившийся тёмный локон, неторопливо снял пёстрый колпак и снова уставился на неё.

Каролина замерла, всматриваясь в его открытое лицо. Касс выглядел... неправильно. Слишком хорошо для простого дворового парня, выросшего на кухонных объедках и уличной грязи. У него были слишком отточенные черты лица и едва уловимая грация движений, которую трудно было объяснить его прошлым.

— Кто ты такой? — спросила Каролина.

— Я шут. Просто шут, Ваше Высочество, — с лёгким полупоклоном улыбнулся он.

Каролина сжала алый бутон в ладони. Острый шип проткнул кожу, и на пальце выступила капля крови. Она резко поднялась и пошла прочь, даже не оглянувшись. Страх рождался из полной неизвестности, но пугало вовсе не то, что его прошлое оставалось плотно задёрнутым занавесом. Незнание можно было исправить допросом. Страшнее всего было осознать другое: перед ней стоял человек, который оказался неизмеримо сильнее её самой.

— Приятных снов, Ваше Высочество, — промурлыкал он ей вслед.

Гусиное перо замерло над пергаментом, роняя чёрную каплю. Каролина ожесточённо зачеркнула расплывшееся пятно. Одинокая свеча на столе трещала, истекая горячим воском, а за окнами её покоев уныло шумел предрассветный ветер. Написать письмо человеку, от которого зависит разгадка гибели её семьи, — наука смертельно опасная. Если письмо перехватят ищейки Аларика или люди Родерика, её упрячут в монастырскую келью навсегда.

Она обмакнула перо в чернильницу и вывела на чистом месте:

«Уважаемый отец Мариус. Я пишу вам из замка, поскольку не успела поговорить с вами перед отъездом...»

Каролина нахмурилась и быстро перечеркнула вторую фразу крест-накрест. Слишком откровенно. Слишком глупо. Любой стражник, пробежавшись глазами по тексту, сразу поймёт, что принцесса искала тайной встречи со священником. Нужно писать так, чтобы Мариус прочитал между строк истинный призыв, а дядины шпионы увидели лишь кроткое откровение раскаявшейся девы.

Она сделала глубокий вдох, глуша дрожь в пальцах, и принялась осторожно выводить новые слова:

«Отец Мариус. Горечь и смирение наполняют сердце твоего духовного чада. Находясь в обители Святой Орры, я обрела покой, но моё раскаяние останется неполным, пока одна тень из прошлого преследует мою душу. Матушка Серафима упомянула ваше имя как человека, служившего при дворе усопшего короля десять лет назад...»

Десять лет этот человек хранил молчание, пока Аларик прибирал к рукам корону. Когда и почему Мариус покинул замок? Спрятал ли он под сутаной чужой грех или собственную трусость?

Каролина продолжила, чуть сильнее нажимая на перо:

«...и потому я молю вас о духовном напутствии. Моя покойная мать перед смертью искала заступничества у святых ликов в стенах обители. Матушка Серафима сказала, что в те годы вы служили духовником при дворе моего отца, и потому я верю: вы можете помнить последние дни королевы. Ответьте мне, святой отец: нашла ли она покой перед смертью, или то, чего она так боялась, преследует наш род и поныне?»

Тайна исповеди свята, но Мариус поймёт: она спрашивает не о молитвах.

Она занесла перо, чтобы добавить ещё пару фраз, но эмоциональный порыв захлестнул её. На пергаменте появились слова: «...назовите мне имя того, кто дал ей яд...»

— Идиотка, — прошептала Каролина сама себе.

Палец, наколотый шипом розы, заболел. Она зачеркнула густыми штрихами последнюю фразу. Чуть ниже, сдерживая ярость, вывела окончательный вариант:

«...назовите мне причину, по которой королева искала спасения за стенами обители. Пришлите мне знак с подателем этого письма. Назовите место, где мы сможем говорить без свидетелей. Или же оставьте меня на суд Небес, если страх перед земными владыками в вашем сердце оказался сильнее гнева Господня.

Каролина Эверлейн, принцесса Эстерии».

Она перечитала письмо и свернула пергамент в тугую трубку, капнула на край горячий алый воск и прижала печать личным перстнем.

Письмо было готово. Теперь оставался самый опасный вопрос: кому доверить эту весть за стенами замка?

Дверь покоев осторожно открылась.

Ирма вошла бесшумно, аккуратно ступая по коврам. В руках служанка держала стопку свежих полотенец. Она всегда приходила ни свет ни заря, пока замок спал, чтобы приготовить её к утренней молитве и омовению. Но в этот раз девушка замерла на самом пороге, едва не уронив свой груз: Каролина сидела у рабочего стола, полностью одетая, с пером в руках и догорающей свечой.

— Ваше Высочество... — Ирма не ожидала увидеть её неспящей. Она растерянно поклонилась, переводя испуганный взгляд на зачёркнутые листы на столе.

— Ирма, подойди сюда.

Девушка покорно отставила корзину с бельём на сундук и подошла к столу, сжав пальцы на вышитом фартуке.

— Да, чем могу быть вам полезна?

— Ты в обители Святой Орры бываешь? — спросила Каролина.

Ирма чуть заметно вздрогнула. Из всей замковой челяди Каролина доверяла именно ей. Ирма росла вместе с ней, делила тихие вечера, знала её привычки и не раз покрывала маленькие тайны перед суровыми наставниками.

— Бываю, Ваше Высочество... — тихо ответила девушка. — Каждое воскресенье на раннюю службу бегаю. Там моя младшая сестра в послушницах ходит, да и грехи замолить надо...

Каролина медленно протянула ладонь и положила прямо перед служанкой плотно свёрнутый пергамент.

— Мне нужно, чтобы ты передала это. Лично в руки.

Ирма сглотнула, уставившись на письмо так, словно перед ней лежала гадюка.

— Кому, госпожа?

— Святому отцу Мариусу, — тихо ответила Каролина. — Не настоятельнице Серафиме, не кому-либо из монахинь или стражников у ворот. Только ему. Главное, чтобы никто этого не увидел.

Служанка заметно побледнела. Она жила в замке слишком долго и прекрасно знала местный порядок. За тайную переписку членов королевской семьи в обход короля Аларика наказание было одно — сырая темница или плаха.

— Ваше Высочество... если гвардейцы короля или люди герцога узнают... — прошептала Ирма, и её голос задрожал от ужаса. — Нас же...

— Они не узнают, если ты будешь осторожна. — Каролина поднялась с кресла и взяла служанку за дрожащие ладони. Она сжала их крепко, заставляя ту посмотреть себе прямо в глаза. — Ты со мной с самого детства, Ирма... ты поможешь мне?

Ирма судорожно вздохнула и решительно кивнула.

— Помогу, госпожа.

Она быстро подхватила свиток, ловко спрятав его в глубоком внутреннем кармане платья.

— Передам прямо в руки отцу Мариусу. Никто не узнает, откуда эта весть.

— Спасибо, — тихо ответила Каролина, позволяя себе немного расслабить плечи. — А теперь иди. И помни: от этого письма зависит наша жизнь.

Мёртвая голубка

Её перехватили в прачечной поздним вечером того же дня, когда за окнами ещё не до конца стемнело, а небо над крышами замка налилось грязно-лиловой мутью, что предвещало долгую беззвёздную ночь. Псы Родерика, которых она узнала по гербу на плечах даже сквозь пар от корыт с горячей водой.

Ирма не успела ахнуть. Чужая ладонь захлопнула ей рот. Чашка с красными тряпками выскользнула из пальцев и покатилась по мокрым доскам пола, точно как те красные яблоки, что она воровала в детстве с оравой таких же голодных дворовых — и так же замирала потом от страха, вслушиваясь, не идёт ли хозяин с палкой.

Её поволокли, не давая опомниться. Ноги заплетались о мокрый подол юбки, плечо ударилось о косяк, а из груди вырвался хриплый всхлип. Мимо проплывали знакомые коридоры: кухня, чёрная лестница, переход к северной башне, Ирма видела их сквозь мутное стекло, будто это была не она, а кто-то другой.

Ирма прекрасно понимала, за что.

Письмо, что она привязала к лапке голубя на рассвете, дрожащими от страха пальцами, шепча про себя молитву, которой не помнила и половины — обрывки слов, застрявшие в памяти ещё с тех воскресений, когда мать водила её к заутрене, до того, как всё изменилось. Если её взяли — значит, письмо перехватили. Иначе откуда бы им знать, где и когда её брать, в какой именно час она окажется в прачечной одна, без свидетелей. А если перехватили письмо — виселица уже не ждала где-то там, в туманном будущем, о котором можно было не думать, откладывая страх на потом. Она пришла. Пришла за ней сама, родная, как старая знакомая, о которой Ирма думала слишком часто, чтобы теперь удивляться встрече.

Её привели в дорого убранные покои — конечно, покои Родерика, кто бы сомневался. Тяжёлые гобелены на стенах, огонь, уютно потрескивающий в камине. Он сидел в высоком кресле у камина, закинув ногу на ногу, и вид у него был такой, словно он просто дожидался, пока подадут вечернее вино. Первым делом он посмотрел ей в глаза, вероятно, думал сколько соли можно втереть в свежую рану, прежде чем она начнёт кричать.

Свет из узкого окна падал ровно на стол, стоявший посреди комнаты, и на этом столе лежала…

Голубка. Мёртвая, свёрнутая набок. Ирма выпустила её всего несколько часов назад, наблюдая с крыши прачечной, как серый комочек тает в утреннем небе, молясь, чтобы долетела. Долетела, но не туда. Крылья её теперь были неподвижно раскинуты по деревянной столешнице, будто кто-то нарочно разложил их для наглядности, для урока, который ей предстояло усвоить прежде, чем прозвучит хоть одно слово. Рядом лежал пергамент, уже не свёрнутый, а расправленный, придавленный по углам двумя тяжёлыми перстнями.

Ирма стояла, не в силах отвести взгляд от птицы. Ей вдруг стало до тошноты жаль голубку больше, чем саму себя — глупая жалость, нелепая в её положении, но сердце цеплялось именно за это маленькое мёртвое тельце, за свёрнутую шею, за то, что она сама, своими руками, отправила это создание на смерть, даже не подумав, что несёт оно не только слова принцессы, но и собственную жизнь. Голубка ведь ничего не выбирала. Голубка просто летела туда, куда её направили.

У окна, силуэтом против блёклого вечернего света, стоял человек в тёмной сутане, с деревянными чётками, обмотанными вокруг запястья. Отец Мариус, тот самый, что каждое воскресенье принимал её исповедь за узкой решёткой, слушая скупые перечни её грехов: зависть, гордыню, ленивую молитву. Тот самый, под чьим началом жила послушницей её младшая сестра, стриженая наголо, с обветренными от холода руками. Она несла письмо человеку, который сам его и перехватил.

Он неспешно перебирал бусины большим пальцем, будто и сейчас, здесь, продолжал вечернюю молитву, не прерываясь даже ради того, что происходило перед ним.

— Кому ты передавала письмо Её Высочества, дитя моё? — спросил отец Мариус тихо, тем же голосом, каким отпускал грехи за исповедальной решёткой.

Горло Ирмы сдавило так туго, что ни звука было не протолкнуть, а язык присох к нёбу, будто она весь день провела в пустыне.

— Молчание — тоже грех, дочь моя, — произнёс он, не повышая голоса. — Оно поможет разве что Каролине протянуть ещё один день.

Ирма невольно вскинула глаза. Родерик взял со стола мёртвую голубку двумя пальцами брезгливо, как берут дохлую крысу за хвост и покрутил её, будто демонстрируя товар на рынке, хотя рука его при этом привычно, почти неосознанно чертила что-то похожее на благословение.

— Знаешь, что забавно? — сказал Родерик почти доверительно, склонив голову набок, точно и правда собирался поделиться забавной историей за кружкой эля. — Она ведь долетела. Почти. Мои люди перехватили её уже у самых стен обители, в паре шагов от голубятни. Ещё немного — и ты бы сейчас мирно стирала бельё, ни о чём не подозревая.

Он бросил птицу обратно на стол, в этот момент отец Мариус осенил себя знамением, коротко, машинально, так крестят лоб перед едой, не задумываясь.

— Прости, Господи, эту заблудшую душу, — произнёс священник вполголоса, ни к кому не обращаясь, глядя в темноту за окном, — за то, что понесла ложь под видом послушания.

Ирме на миг показалось, что это сказано не о ней, а о нём самом. Что молитва предназначалась не для отпущения её грехов, а для его собственных, копившихся годами под личиной смиренного служителя церкви.

— Так что у тебя было мало времени, чтобы всё исправить, — добавил священник уже громче, обращаясь к ней, и мягкость в его голосе на мгновение исчезла, обнажив что-то куда более жёсткое, — и ещё меньше осталось теперь.

Слёзы у Ирмы кончились много лет назад. Она выплакала их все ещё девчонкой, в ту зиму, когда мать слегла и не встала, задыхаясь в жару, которую никакие травы не могли сбить, а отец предпочёл утопить горе в реке, оставив троих детей друг другу — старшую сестру одиннадцати лет и двух братьев, младший из которых едва научился ходить. С тех пор Ирма не плакала: считала монеты, штопала рубашки, воровала яблоки и рано стала взрослой, потому что взрослеть было некому, кроме неё.

Родерик поднялся из кресла и подошёл ближе.

— Ирма, — протянул он сладко. На вид он был противен до жути: усы, закрученные кверху, будто он всерьёз полагал, что это делает его моложе, а не смешнее. — Ты же понимаешь, почему ты здесь?

— Да, мой господин, — она поклонилась низко, чем ниже кланяешься, тем меньше видят твоего лица, тем меньше замечают, как оно дрожит.

— Занятное письмецо вышло, — он побарабанил пальцами по подлокотнику, глядя на пергамент так, будто уже прочёл его наизусть. — Ты его читала?

— Нет, мой господин. — Она всё ещё стояла в поклоне, глядя на его бархатные башмаки, расшитые серебряной нитью.

— Какая примерная служанка, — он улыбнулся. — Виселица за какое-то письмо. А ты ведь так молода. И братьев тянешь, так ведь?

Она кивнула, не поднимая головы. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей комнате.

— Встань, — приказал он.

Она выпрямилась и посмотрела ему в глаза, заставляя себя не отвести взгляд, хотя каждая клеточка тела требовала снова согнуться, снова спрятаться.

— Жалко будет, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово, будто держал во рту дорогое вино, — если столь юные создания окажутся в рудниках и лагерях, что достались короне по праву концессии на землях Валлариса. Знаешь, сколько детей туда каждый месяц отправляют по счетам за долги родни? Больше, чем ты думаешь.

Разгромленное после войны королевство, туда по слухам гнали работать на шахтах и в лесах в счёт податей, где долги переходили от родителей к детям. Особенно охотно брали детей — маленьких, покорных и легко ломающихся, тех, кого проще накормить объедками, чем кормить взрослого работника.

Ирма слышала эти истории с самого детства, шёпотом, у костров, от людей, которые клялись, что видели своими глазами обозы с закованными в цепи ребятами не старше десяти лет, ползущие по разбитым валарским дорогам в сторону границы. Она никогда не знала, правда это или страшилка для непослушных, придуманная, чтобы дети не бегали одни по улицам после заката. Сейчас, глядя в глаза Родерику, она поняла, что предпочла бы, чтобы это была ложь.

— Так вот, — продолжил герцог, медленно обходя её кругом, как покупатель обходит лошадь на рынке, разглядывая стати и зубы, — ты личная служанка Каролины. И это сыграло тебе на руку. Если будешь доносить на неё мне, следить за ней, станешь моими глазами в её покоях — я, быть может, сохраню твою никчемную жизнь. И не трону твоих братьев.

Он остановился прямо перед ней.

Ирма не думала ни секунды. Ей нужна была жизнь. Ей нужны были братья — Вилли, вечно голодный, вечно норовящий стащить лишний кусок хлеба с кухни, и маленький Генри, который ещё верил, что старшая сестра всё исправит, что стоит только потерпеть немного, и всё наладится, как в тех сказках, что она рассказывала им перед сном. И пусть Бог потом отправит её прямиком в ад, на вечное сожжение за предательство той, что была к ней добрее родной матери, — Ирма не хотела умирать молодой. Не хотела больше воровать яблоки. Не хотела хоронить братьев раньше себя.

— Я поняла вас, мой господин, — произнесла она тихо.

Родерик сыто ухмыльнулся, глядя на неё так, как смотрят на пригретую у ног послушную дворнягу — ту, что за кусок лощёного мяса будет скакать на задних лапках, вилять хвостом и лизать хозяйскую руку, лишь бы её не прогнали обратно на улицу, под дождь и голод.

— Умница, — сказал он. — Ступай. И помни, что больше ошибок я не прощу.

Ирма вышла из покоев, чувствуя, что земля под ногами не твёрже болота, а за спиной, в комнате, залитой светом камина, остались лежать на столе мёртвая птица и письмо, которое она больше никогда не увидит.

***

Мартия хранила это письмо десять лет, перечитывая его в те редкие ночи, когда сон не шёл.

Моя дорогая девочка, Каролина.

Моя будущая королева Солнечных земель. Эстерия получила благодать, когда на свет появилась ты.

Тебе в следующем месяце исполнится десять. И мы с отцом пригласили на празднование годовщины нашего королевства королевскую семью из Валлариса. Ты ещё не знаешь это королевство и его земли — горные, хвойные, укрытые туманом даже в самый ясный полдень. Издревле слагали легенды о том, что оно лунное.

Говорят, будто в незапамятные времена, когда мир был совсем юн и боги ещё спорили, кому какой удел достанется, Солнце и Луна были не братом и сестрой, как учат в храмах, а мужем и женой. Солнце — горячим, нетерпеливым, ослепляющим всякого, кто осмелится взглянуть прямо. Луна — тихой, холодной, но той, что не жжёт, а лишь освещает путь заблудившимся. Они любили друг друга так, как могут любить только противоположности — отчаянно, до боли, зная, что никогда не будут вместе на одном небе.

И вот тогда Солнце, устав от вечной разлуки, разделило мир пополам. Себе оно оставило долины, поля и реки — земли тепла и изобилия, которые назвали Эстерией. Луне же, своей возлюбленной, оно отдало горы — суровые, неприступные, но зато вечно хранящие её мягкий серебристый свет даже среди дня, в тени высоких сосен. Так родился Валларис — королевство, где солнце пробивается сквозь кроны лишь узкими бледными лучами, будто стесняется своей яркости перед памятью о жене.

Люди Валлариса, сказывают, оттого рождаются иными — сдержанными, немногословными, как сама их земля. Они чтят тишину больше, чем наши певчие. Их короли, по слухам, никогда не смеются на людях, будто боятся расплескать то немногое тепло, что даровано их скудным горам.

Я не знаю, дитя моё, сколько в этой притче правды, а сколько — просто красивой сказки, которую матери рассказывают дочерям перед сном, чтобы объяснить, почему мир устроен именно так, а не иначе. Но мне нравится думать, что где-то там, среди хвойных хребтов, до сих пор живёт частица той несбывшейся любви. Что горы Валлариса не прокляты холодом, а благословлены памятью.

Помни: Солнце и Луна не враждуют — они просто не могут быть на одном небе одновременно. Возможно, в этом и есть высшая мудрость: любить, зная границы, и оставаться собой, даже разделённой целым небом.

Я буду любить тебя всегда, что бы ни было мне отмерено.

Твоя мама.

Мартия сложила письмо так же бережно, как и десять лет назад, разглаживая каждый сгиб пальцами, спрятала обратно в шкатулку под самым дном сундука, где ещё лежали детская лента и пуговица от платья, в котором маленькая Каролина в последний раз видела мать живой. Придёт день, думала она каждый раз, убирая письмо на место, но день этот всё не наступал, а Мартия всё сомневалась, будет ли Каролине легче узнать, какой была её мать, или больнее узнать, о чём она молчала.

***

Сегодня на удивление было солнечно. Касс бежал развеселить короля по первому зову, привычно на ходу натягивая улыбку, сегодня она сидела чуть криво, будто швы разошлись где-то внутри. Он даже толком не смотрел под ноги, колокольчики на его шутовском колпаке звенели невпопад, разрозненно, точно тоже сбились с привычного ритма. Он влетел в кого-то на повороте узкого служебного коридора.

— Касс, смотри ты под ноги! — раздался знакомый голос, придушенный и раздражённый одновременно.

Он отступил на шаг, тряхнул головой, и посмотрел. Это была Ирма.

Она стояла, придерживая рукой сбившийся чепец, а вторую руку — заметил он краем глаза — прижимала к боку, будто там что-то было спрятано, и она боялась, что оно выпадет. Щёки её раскраснелись, а глаза, обычно живые, бегающие, сейчас смотрели мимо него, будто она силилась разглядеть что-то за его плечом, чего там не было.

— А ты это откуда? — спросил он, склонив голову набок с привычной насмешливой миной, хотя внутри уже что-то настороженно подобралось. — Бельевая же в другой стороне.

— Ходила проверить грязное, — отмахнулась она, поправляя фартук и уже пытаясь обойти его.

Касс прищурился, будто кожей почувствовал: что-то не так. Не то чтобы он умел читать людей по одному только запаху, но Ирму он знал слишком хорошо, чтобы купиться на такую пресную, наспех слепленную отговорку. Прачечная располагалась у восточного крыла, рядом с кухнями и колодцем. А коридор, в котором они столкнулись, вёл в другую сторону — к покоям знати, к переходу, что соединял северную башню с личными кабинетами герцогских приближённых, туда, куда слугам без особого поручения ходить не полагалось.

— Проверить грязное, значит, — повторил он медленно. — В покоях его светлости герцога Родерика, надо думать? Или, может, в кабинете начальника стражи? Здесь ведь как раз по пути.

— Тебе-то какое дело, где я хожу? — огрызнулась она.

— Никакого, — легко согласился он, разводя руками так, колокольчики на рукавах звякнули. — Мне положено совать нос куда не следует. Я же местный дурак.

— Мне пора, меня заждались с бельём…

Он поймал её за локоть.

— Отпусти, — прошептала она едва слышно. — Пожалуйста, Касс. Не сейчас.

Он разжал пальцы. Обычно с Ирмой было легко: он поддевал, она смущалась и рассказывала правду, потому что не умела врать так же ловко, как жила при дворе, полном лжецов, где каждое второе слово произносится с двойным дном.

Она обошла его, почти пробежала мимо.

Касс остался стоять один, глядя ей вслед, и солнце, льющееся сегодня так по-дурацки ярко через узкое окно, показалось слишком тёплым для того холода, что расползался внутри, оседая под рёбрами тяжёлым предчувствием.

***

Каролина отпустила фрейлин рано, сославшись на усталость, и заперла дверь.

Одинокая свеча медленно оплывала на столе, роняя мутные слёзы воска. Каролина сидела перед зеркалом и прикидывала расстояние до обители по старой карте, которую видела однажды в кабинете отца. Полдня пути с попутным обозом, чуть больше если идти пешком через размытые дождями перелески. Если Ирма вышла на рассвете, то к ночи уже должна была вернуться в замок.

Каролина замерла с костяным гребнем в руке, вглядываясь в своё отражение в тёмном стекле, где вместо лица плыло бледное пятно, обрамлённое распущенными волосами.

А если Ирма струсила? Если передумала на полпути и сожгла пергамент в печи, но побоялась признаться?

Каролина отогнала мысль. У Ирмы были причины трястись за свою шкуру куда сильнее, чем у неё. Каролине нечего было терять, кроме титула, давно превратившегося в позолоченную клетку, а у служанки на поручении висела сама жизнь. При дворе дяди Аларика за одно неверное слово прислугу лишали головы.

Она поднялась и подошла к окну. Отдёрнула штору, впуская в спальню сырой воздух. Во внутреннем дворе, чадили факелы у казарм. У конюшен лениво переругивались стражники. А за стенами замка, тонула во мраке дорога на Святую Орру, петляющая через холмы, и по ней сейчас должна была спешить обратно Ирма, кутаясь в потёртую шаль от пронизывающего ветра.

Каролина легла в постель и оставила свечу гореть — на случай, если служанка тихо поскребётся в дверь среди ночи с долгожданной весточкой от святого отца. Гроза в эту ночь молчала: прямо над башнями замка в разрыве туч холодно белела луна.

Ирма ночью не вернулась.

Не пришла она и утром, к обычному часу омовения, впервые за столько лет службы не оказавшись у порога с корзиной свежих полотенец и привычным полусонным «доброе утро, госпожа». Вместо неё явилась другая девчонка. Не поднимая испуганных глаз, она пролепетала, что Ирму задержали неотложные дела и та непременно явится позже.

Каролина молча позволила себя умыть, причесать и затянуть в тугой корсет. Ирма никогда прежде не пропускала утро без предупреждения. Даже в самые чёрные дни, даже свалившись в горячке, она находила способ шепнуть заранее и оставить весть.

Сладкий яд лжи

Если бы Каролина могла вырваться из проклятой башни, чтобы ворваться в прачечную или на кухню... Но у дверей стояли гвардейцы Аларика. Дядя так сладко пел о том, что она «дома и в полной безопасности», — но стоило ей только показаться в коридоре, как за спиной вырастали двое.

«Она вернётся, — упрямо твердила себе Каролина, сжимая похолодевшие ладони. — Ирма умная. Ирма выросла среди этих стен, она знает каждую щель в заборе».

Дверная ручка тихо повернулась.

Каролина резко обернулась, едва не запутавшись в подоле.

На пороге стояла Ирма.

В руках она сжимала медный кувшин с горячей водой для вечернего умывания, от которого поднимался парок, и свежую стопку накрахмаленного белья. Служанка шмыгнула внутрь и торопливо прикрыла за собой дверь.

— Ваше Высочество... — раздался тихий голос.

Каролина сделала порывистый шаг навстречу, забыв о всяком королевском величии.

— Ирма! — выдохнула она с облегчением. — Где ты была?! Я места себе не находила с самого утра! Прислали какую-то девчонку, она мямлила про кухню... Что случилось?

Ирма вздрогнула.

— Простите меня, госпожа, — произнесла она, опускаясь в почтительно-низкий реверанс.

Наедине они давно обходились без дворцового этикета. Ирма знала, как Каролина ненавидит пустые расшаркивания.

— Оставь это, — нахмурилась Каролина, подходя вплотную и внимательно вглядываясь в фигуру служанки. — Посмотри на меня.

Ирма выпрямилась. Каролина замерла, наткнувшись на её взгляд. Что-то было не так.

— Ты ранена? — тихо спросила Каролина, протягивая руку, чтобы коснуться её плеча. — Тебя кто-то остановил?

Ирма едва уловимо качнула корпусом назад.

— Нет, что вы, Ваше Высочество, — Ирма попыталась улыбнуться. — Всё прошло благополучно. Никто меня не видел.

— Тогда почему тебя не было всю ночь и весь день? — Каролина не убирала руку с её плеча, пытаясь нащупать за этой странной отстранённостью прежнюю Ирму. — Я думала, ты ушла в обитель вчера на закате.

— Я... я не смогла выйти за ворота, госпожа, — заговорила Ирма быстро, чуть сбивчиво, но при этом странно гладко. — Вчера к вечеру у внешних стен усилили караулы. Спрятать пергамент с вашей печатью было слишком опасно — если бы меня обыскали у решётки, письмо нашли бы сразу.

— И что же ты сделала? — шёпотом спросила она, сжимая ткань её рукава сильнее. — Ты уничтожила его? Скажи, что ты бросила его в печь!

— Нет, Ваше Высочество, — Ирма наконец подняла глаза, и в них мелькнуло нечто похожее на мольбу. — Вы же сказали, что от этого письма зависит ваша жизнь. Как я могла его сжечь? Я прождала до самого рассвета на старой голубятне над прачечной. Вы ведь знаете, старик-птичник давно ослеп на один глаз и спит после полуночи как убитый, а у него там содержатся почтовые голуби, которых присылают из приграничных приходов и из самой обители Святой Орры.

Каролина вспомнила свои вчерашние ночные мысли у окна. Голубь. Стремительный серый росчерк в небе, который не догонит ни один всадник и не остановит ни один стражник с алебардой.

— Ты отправила его с птицей? — с надеждой выдохнула Каролина.

— Да, госпожа. На самом рассвете, едва небо начало светлеть, — Ирма кивнула, и её пальцы нервно скрутили край белого передника. — Я выбрала голубку из монастырской клетки — они знают дорогу обратно к звоннице отца Мариуса.

Значит, получилось.

— Но если ты выпустила птицу на рассвете... — Каролина снова нахмурилась, возвращаясь к тому, что не давало ей покоя всё утро. — Почему ты не пришла ко мне утром? Почему прислали новую девочку, а ты сама явилась только сейчас, да ещё и сама не своя? Ирма, на тебе лица нет. Ты дрожишь как осиновый лист.

Ирма резко опустила голову, пряча лицо в тени чепца.

— Простите меня, Ваше Высочество... — голос служанки сорвался, зазвенев от слёз, которые она, казалось, сдерживала из последних сил. — Я хотела прийти сразу, клянусь вам всеми святыми! Но когда я спустилась с голубятни, прибежал мальчишка из слободки за рекой, где мои братья живут у тётки... Вилли и маленький Генри.

Каролина мгновенно осеклась. Она знала про братьев Ирмы. Знала, как та отказывала себе в каждом лишнем куске сахара или новой ленте, собирая гроши и передавая узелки с едой на волю, чтобы мальчишки не пошли по миру после смерти родителей.

— Что с ними? — уже мягче спросила Каролина, чувствуя укол стыда за свой допрос. Пока она тут сходила с ума от собственных дворцовых интриг, у Ирмы рушился её маленький мир.

— Генри... младшенький мой, — Ирма прижала ладони к лицу, и её пальцы — покрасневшие, с въевшейся в кожу щелочью и мелкими ссадинами у ногтей задрожали. — Горел в лихорадке. Кашель такой, что грудь разрывает, дышит с хрипом, никого не узнаёт. Я не помнила себя от страха, госпожа... Выпросила у старшей прачки отгул до вечера, соврала, что живот скрутило, и побежала через чёрный ход к лекарю за травами, а потом в слободку. Весь день просидела у его тюфяка, отпаивала отваром, меняла мокрые тряпки на лбу... Я боялась, что если отойду хоть на минуту, он закроет глаза и больше не проснётся, как мама тогда, зимой...

Вот откуда смертельная бледность. Вот почему руки трясутся, а взгляд кажется пустым и затравленным. Она провела весь день в лачуге на окраине, вымаливая у смерти жизнь ребёнка.

Замок Аларика отравлял всё вокруг: он заставлял видеть предательство даже там, где было лишь простое человеческое горе.

— Тише, Ирма, тише... — Каролина шагнула вплотную и, наплевав на этикет, осторожно обняла служанку за вздрагивающие плечи, притягивая к себе. — Прости меня. Я не знала. Ему стало легче? Жар спал?

Ирма застыла в её объятиях.

— Да... — глухо, прямо в ткань платья выдавила Ирма. — К вечеру... к вечеру стало легче. Мне пообещали, что если я буду делать всё правильно, он обязательно выживет.

— Вот видишь, — тихо прошептала Каролина, поглаживая её по спине и не замечая. — Если понадобятся деньги на настоящего лекаря или дорогие снадобья — скажи мне. Я отдам любое кольцо из шкатулки, ты сможешь продать его через купцов в городе. Только не молчи в следующий раз, слышишь?

Ирма резко отстранилась.

— Не нужно, Ваше Высочество, — быстро, почти испуганно забормотала она, снова пряча взгляд в пол и принимаясь суетливо разбирать принесённые полотенца. — Вы и так слишком добры ко мне. Я... я не заслуживаю вашей милости. А насчёт письма — вы не тревожьтесь. Отец Мариус человек осторожный. Он наверняка не станет слать ответ сразу, чтобы не привлекать внимания к голубятне. Нужно просто подождать день-другой.

— Подождать... — эхом повторила Каролина, поворачиваясь к тёмному окну, за которым уже зажигались факелы на крепостных стенах. — Да. Ты права. Мы подождём.

А вот Касс в сказки не верил. Ни в те, что плели святоши под церковными сводами, ни в те, которыми отговаривались загнанные в угол служанки.

После того как они с Ирмой столкнулись нос к носу в переходе у северной башни, внутри него ворочалось сомнение. Касс сидел на узком подоконнике в нише третьего яруса, скрытый гобеленовой шторой с изображением какой-то древней охоты, и перекатывал между пальцами медную монету.

Один оборот через костяшки. Второй. Третий.

Прачечная была у восточного крыла. Покои принцессы — в западной башне. Между ними лежала целая паутина чёрных лестниц, проходных дворов и сырых переходов для челяди, по которым можно было пробежать с корзиной белья, не попавшись на глаза ни одному вельможе. Но Ирма почему-то выскочила из коридора, ведущего к гостевым покоям герцога Родерика и его свиты.

И ладно бы просто выскочила. Мало ли куда старшая кастелянша могла послать безотказную девку. Но у Ирмы не было в руках ни узлов, ни корзин. И глаза у неё были такие, словно она только что собственными руками закопала во дворе мертвеца и теперь молилась, чтобы собаки не разрыли рыхлую землю до рассвета.

Касс зажал монету в кулаке и прислонился затылком к стене.

Он знал эту девчонку давно. Знал, как она краснеет до самых корней волос, когда он подмигивает ей над корытом с мыльной пеной; знал, как она тайком подкладывает ему запечённые с мёдом яблоки, стащенные с барских подносов, и как глупо, по-детски открыто сияет её лицо при каждом его ласковом слове. Ирма не умела прятать чувства. Её душа была тонкой и прозрачной слюдой в служебных оконцах — тронь пальцем, и пойдёт трещинами.

А сегодня она отдернула руку от его прикосновения.

«Отпусти. Пожалуйста, Касс. Не сейчас».

Дождавшись вечера, когда замок начал погружаться в пред ночную суету, а лакеи за сновали по лестницам, Касс снял колпак с бубенцами и сунул его за пазуху.

Он выждал час у выхода из башни принцессы. Видел, как Ирма наконец прошмыгнула наверх с кувшином горячей воды, и как спустя полчаса вышла обратно с пустыми руками, но вместо того, чтобы спуститься вниз, к спальням прислуги, вдруг воровато оглянулась на дремавших у арки алебардщиков Аларика и свернула в боковой переход.

Туда же. К северному крылу.

Значит, показалось ему не зря.

Он скользнул следом. Ирма шла быстро, почти бежала, вжимая голову в плечи и поминутно оглядываясь через плечо.

У дверей, перед которыми маячил плечистый наёмник с гербом Родерика на кожаном наплечнике, она остановилась. Коротко шепнула что-то стражнику. Тот лениво кивнул, отступил на полшага и приоткрыл створку, впуская служанку принцессы в покои герцога.

Касс замер за выступом колонны.

Десять минут. Пятнадцать.

Ирма выскользнула наружу, прижимая к груди маленький холщовый мешочек. Она торопливо нырнула обратно в узкий служебный коридор.

Касс вырос из мрака за её спиной. Рука перехватила её поперёк талии, с силой вдергивая в нишу дровяного чулана под лестницей, а вторая зажала рот, гася готовый сорваться с губ вскрик.

Ирма забилась в его руках, отчаянно колотя пятками по его голеням и пытаясь вцепиться ногтями в предплечье. Мешочек с монетами выскользнул из её пальцев и упал на пол у их ног.

— Тихо, — в её побелевшее лицо выдохнул Касс.

Он медленно убрал ладонь от её губ, но тут же перехватил пальцами её подбородок, не давая отвернуть голову.

— Только пикни, Ирма, — прошептал он, — и я сверну твою тонкую шейку раньше, чем псы за углом допьют своё пиво. Ты ведь знаешь, что я смогу?

Она судорожно сглотнула. Из широко распахнутых глаз полились слёзы.

— Касс... — дрожащими губами прошелестела она. — Касс, мне больно...

— Больно тебе будет сейчас, если ты соврёшь мне хотя бы в одном слове, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Свободной рукой он скользнул вниз, и подцепил с пола рассыпавшийся мешочек и поднял его на уровень её глаз, слегка встряхнув. Монеты брякнули. — За что платит Родерик личной горничной принцессы? Что ты ему только что доложила, дрянь?!

— Ничего! Я ничего... я просто бельё... — попыталась соврать она, задыхаясь от рыданий.

— Не смей держать меня за идиота! — прошипел он. — Колпак дурака я ношу для них, а не для тебя! Ты вчера пропала на сутки, сегодня шарахаешься от меня, как от чумного, а вечером бежишь из спальни Каролины прямиком в постель или к столу этого ублюдка за подачкой?! Ты продала её?!

— Я не продавала! — захлебнулась она сдавленным шёпотом, вскидывая к нему залитое слезами лицо. — Я не хотела, Касс, клянусь тебе Богом, я не хотела! Они перехватили её!

— Кого перехватили? Говори нормально!

— Голубку! — Ирма рыдала взахлёб, но так тихо, как умеют плакать только те, кого с детства били за каждый громкий звук, давясь солёной водой и соплями, оседая в его руках всё ниже. — Принцесса вчера дала мне письмо... тайное письмо для отца Мариуса в обитель Святой Орры! Она хотела узнать про смерть королевы, про яд, про то, что было десять лет назад! Я выпустила птицу на рассвете, думала, так надёжнее... А вечером меня схватили прямо в прачечной!

Внутри него всё оборвалось, ухнув куда-то в ледяную пропасть. Он не понимал, что она вообще несет. Про королеву, про яд.

— Мариус был там, у Родерика в покоях! — продолжала выхаркивать слова Ирма. — Они убили птицу, Касс! Она лежала прямо на столе со свёрнутой шеей, а рядом письмо Её Высочества!

— И что ты сделала? — голос Касса стал совсем глухим. — Сказала Каролине, что письмо перехвачено? Предупредила её?

Ирма отчаянно замотала головой, ударяясь затылком о камень.

— Нет... Нет, я сказала ей, что птица улетела! А только что... только что доложила герцогу, что она поверила и сидит тихо...

— За горсть серебра... — прохрипел он, чувствуя, как на зубах скрипит ненависть. — Она вытаскивала тебя из грязи, защищала перед кастеляншей, верила тебе, как родной сестре, а ты спустила её в пасть борову за горсть паршивых медяков?!

— За Вилли и Генри! — вдруг отчаянно, на грани визга выдохнула Ирма. — За моих братьев, Касс! Слышишь меня?! Не за серебро! Эти деньги он мне в лицо швырнул как собаке, велел взять, чтобы стража у дверей думала, будто я к нему по своей воле бегаю!

Касс осёкся, тяжело дыша.

— Родерик сказал, что если я пикну хоть слово принцессе или откажусь следить за каждым её вздохом, моих мальчиков завтра же закуют в колодки и отправят в рудники Валлариса по долговым спискам! — слёзы текли по её подбородку прямо на его пальцы. — Генри всего шесть лет, Касс! Шесть! Он темноты боится, он без меня даже уснуть не может, а в шахтах дети до зимы не доживают! Что мне было делать?! Ну скажи мне, ты же у нас самый умный, ты же всё знаешь — что мне было делать?! Сказать ей правду, чтобы нас всех завтра вздёрнули на одной перекладине, а моих малышей загнали плетьми под землю?!

Она сорвалась на хриплый кашель и повисла на его руке, больше не способная стоять на подгибающихся ногах.

Касс разжал пальцы.

Его руки опустились вдоль тела. Он смотрел на сползшую по стене Ирму, которая обхватила колени руками и раскачивалась из стороны в сторону, кусая костяшки, чтобы не выть в голос.

У неё не было выбора. У таких, как они, вообще никогда не было выбора.

— Убей меня, — в колени прошептала Ирма, даже не пытаясь поднять голову. — Давай, Касс. Я знаю, как ты на неё смотришь. Я ведь давно всё вижу, я не слепая... Ты за неё в огонь прыгнешь. Только... только если убьёшь, спрячь тело в старом колодце за конюшнями, чтобы Родерик подумал, будто я просто сбежала со страху, и не тронул мальчиков сразу... И Калеба попроси, пусть он Вилли и Генри хоть краюху хлеба иногда перекидывает через забор...

Если он сейчас пойдёт к Каролине и расскажет ей всё, что сделает принцесса? В ней заговорит гордая кровь Эверлейнов. Она сорвётся, бросит обвинение в лицо дяде или герцогу. И тогда Родерик получит законный повод убить их всех.

— Вставай, — хрипло бросил Касс, не глядя на служанку.

Ирма вздрогнула и медленно подняла заплаканное лицо.

— Что?..

— Вставай, я сказал, — он наклонился, одним резким движением сгреб рассыпавшиеся монеты, сунул их обратно в мешочек и с силой вложил в её ладонь.

— Ты будешь делать ровно то, что велел тебе Родерик. Но перед этим ты будешь говорить мне всё, о чём он тебя спрашивал. Поняла меня?

— А... а Её Высочество? — дрожащим голосом выдавила она. — Ты ей скажешь?

— Нет, — отрезал он, вкус лжи оказался горше любой отравы. — Она ничего не должна знать. Пусть ждёт свою весточку.

Он понимал, что только что сам шагнул в болотную жижу по самое горло — став безмолвным соучастником лжи, которой опоили его принцессу.

Раз, два, три.

Золочёные шары взлетали к сводам зала.

Касс сглотнул, слюна показалась ему, разъедающей внутренности кислотой. Она драла глотку предательством. Он стоял на возвышении перед гогочущей сворой эстерийской знати.

Он смотрел только на неё.

Он высекал взглядом один-единственный силуэт за высоким королевским столом.

Каролина сидела по левую руку от дяди. И сегодня она была... другой.

Господи прокляни его душу, она сидела и свято верила, что где-то за восточными холмами её отчаянный крик о помощи уже услышан. Что серая голубка долетела до звонницы. Что завтра или послезавтра придёт весть, которая даст ей оружие против короны.

Родерик, сидевший сейчас всего в двух креслах от неё и лениво обсасывавший баранью кость, знал каждую букву её заговора. Знал и смаковал слепую надежду.

И Касс тоже знал.

Ему хотелось взвыть. Он стал частью их стаи. Своим молчанием он встал в один ряд с Алариком, с похотливым карликом, с трясущейся за своих щенков Ирмой. Он позволил своей принцессе пить сладкий яд лжи и даже не выбил кубок из её тонких пальцев.

Раз, два, три.

Шар скользнул по ладони, едва не сорвавшись вниз, но Касс перехватил его у самого бедра. Толпа у подножия сцены одобрительно взревела, кто-то захлопал в ладоши, расплёскивая вино из кубков.

Каролина подняла глаза.

Их взгляды столкнулись в воздухе. Серые радужки намертво пригвоздили его к доскам сцены.

В этот миг для него погасли все свечи в зале. Осталась натянутая до кровавого звона нить между помостом и золочёным возвышением трона. У Касса потемнело перед глазами от голода, который скрутил внутренности тугим узлом.

Как же страшно он её желал.

Его любовь к ней была кровоточащей раной, которая никогда не затягивалась. Он смотрел на то, как свет скользит по её открытым ключицам, по нежной ложбинке у основания шеи и челюсти сводило от желания впиться губами в белую кожу. Оставить на ней свои следы, чтобы ни одна тварь в этом мире даже помыслить не смела к ней прикоснуться.

Он хотел утащить её в самый тёмный угол замка и целовать бледные губы до тех пор, пока они оба не начнут задыхаться. Хотел чувствовать, как её пальцы впиваются в его изуродованную плетями спину, сдирая рубцы. Пусть делает ему больно. Пусть бьёт по лицу, царапает, проклинает последними словами — только бы недосягаемая принцесса плавилась, ломалась и стонала исключительно в его руках.

Она принадлежала ему. Не по законам Эстерии — по праву его безумия.

Каролина чуть склонила голову к плечу, не разрывая зрительного контакта. А он стоял под прицелом серых глаз, продолжая механически подбрасывать дурацкие шары.

Если бы для того, чтобы вырвать её из капкана, потребовалось пройти босиком по раскалённым углям до самого престола Господня — он бы пошёл, хохоча во всё горло. Он готов был разбиться в кровавое крошево, дать содрать с себя кожу живьём, превратиться в самое страшное чудовище из ночных кошмаров Эстерии, лишь бы с её головы не упал ни один волос.

Но сейчас от него требовалось самое невыносимое. Стоять. Улыбаться. Жонглировать на потеху её палачам.

Касс яростно выбросил руки вверх. Все три золочёных шара взмыли под самый потолок. Он поймал их один за другим, прижал к груди и рухнул на одно колено прямо на краю помоста, распластавшись в глубоком поклоне.

Из-под растрёпанной, взмокшей от пота чёлки он смотрел снизу вверх в её глаза.

Он едва заметно, одними кончиками пальцев в белой перчатке коснулся губ, посылая в пустоту зала беззвучный, смертельно опасный знак.

Жди меня, маленькая принцесса. Скоро мы погасим здесь все свечи.

Щёки Каролины налились красным.

Снова проиграла в гляделки.

Касс хрипло рассмеялся, поднимаясь с колен под ленивые хлопки пьяных вельмож.