Читать книгу: «Сожженная рубашка»

Серия «Магистраль. Главный тренд»

© Наталья Симонова, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Читайте в серии:

Режин Перну

– «Алиенора Аквитанская»

Кадзуо Исигуро

– «Не отпускай меня»

Рэй Брэдбери

– «451° по Фаренгейту»

Дэйв Уоллис

– «Выжили только влюбленные»

Томас Харрис

– «Молчание ягнят»

Дэниел Киз

– «Цветы для Элджернона»

– «Таинственная история Билли Миллигана»

Джонатан С. Фоер

– «Жутко громко и запредельно близко»

Харуки Мураками

– «Охота на овец»

Почему?

«Почему бы вам не рассказать историю Маргариты Луизы?» – Эмилио Чекки, прищурившись, поглядывал на меня с лукавой улыбкой в уголках губ. Разговор шел о прекрасной книге сэра Гарольда Актона¹ «Последние Медичи», недавно переведенной на итальянский, а еще раньше – о многотомном труде «Медичи из Кафаджоло» Гаэтано Пьераччини², ученого, диагностировавшего у великих герцогов Тосканы наследственные пороки. Я ответила уважаемому другу, что распутные или добродетельные принцессы интересуют меня куда меньше, чем, скажем, падуанская крестьянка VII века, о которой я в то время размышляла.

Лишь позже, и совершенно случайно, когда я по другому поводу обратилась к архивам Медичи, эксцентричная фигура жены Козимо III пробудила во мне – хоть и довольно скептическое – любопытство. У меня сложилось впечатление, что об этой Fille de France³, привезенной во Флоренцию, говорили слишком много и слишком некомплиментарно. Она в самом деле была такой распутной и своевольной, как утверждают хроники? Отнюдь не стремясь реабилитировать ее память, я подумала, что неплохо было бы взглянуть на ее проступки с объективно более современной позиции, предусматривающей не столь категоричные оценки, как у профессора Пьераччини, строгого моралиста. Что же до мнения сэра Гарольда, его остроумное, живое исследование ограничивается чисто внешними наблюдениями, не лишенными, впрочем, забавных и снисходительных комментариев.

Незаметно для самой себя я начала делать заметки и сценически воссоздавать наиболее скандальные эпизоды ее жизни. Постепенно из них складывался некий театрик, в котором не было ничего травматичного – напротив, он сам предлагал прочтение в современном, обыденно фрейдистском духе. Эта кузина «короля-солнца», при всей очевидности ее высокого положения, тем не менее оставалась для меня такой же непостижимой, как любая сегодняшняя обывательница, выбрасывающаяся из окна кто знает почему. В конце концов я пришла к выводу, что, если уж продолжаю ею заниматься, пытаясь воссоздать ее исторически, социально и психологически достоверный образ, мне придется выдумать ее заново. Использовать метод, к которому, вероятно, прибег не один современный исследователь.

Но выдумать ее было задачей наименьшей. Тот невероятный факт, что ей удалось вернуться во Францию, минуя Бастилию, в сущности, узаконивал любые гипотезы. Сопоставленные в цепочке причин и следствий, эти гипотезы соперничали в создании наиболее правдоподобного портрета. Как бы то ни было, одна выдумка тянет за собой другую. Маргарита Луиза, сначала выведенная на передний план, постепенно отступала, открывая взгляду персонажей незваных, даже строптивых; ошеломленные, зажатые в тисках своих официальных – и документально подтвержденных – биографий, они неистовствовали, обрушивая на меня свои тайные мысли. Задуманное действие – свершившийся факт, как кто-то сказал. Театрик вдруг рухнул, и пьеса рассеялась в повествовании, где пространство расширяется по мере необходимости, а персонажи не весомее теней, которые солнце отбрасывает от их ног. Затерянные шаги, неясные следы, до конца не стертые временем, указывали на лакуны, требующие заполнения, на разрывы, которые следовало заштопать нитями, казалось бы, бессобытийных дней. Так рождалось полотно, расписанное мимолетными жестами, невысказанными чувствами, забытыми намерениями, тайнами, что остались бы в тени или вовсе бы не проявились, если бы однажды в 1661 году пятнадцатилетняя девушка королевской крови, беспокойная и честолюбивая, не сказала, склоняясь в реверансе: «Сир, я согласна».

А. Б.

Сожженная рубашка

I

 
Там, где мы первые,
Мы обретаем довольство и счастье.
 

Маргарита Луиза Орлеанская

Она не говорит, она жужжит зудит кусает. Не замечает открытого окна, бьется о стекло. Здесь есть кровь, которую можно высосать, а снаружи – свет, в котором все исчезает, и он ей враждебен. Она ждет темноты, чтобы снизиться в бреющем полете, – крошечный вампир, прикрытый именем Маргарита Луиза. В этом панцире она все еще мнит себя принцессой.

Значит ли что-нибудь это имя? Она не сомневается: для нее это имя героини – прославленной жертвы несправедливости и лицемерия. В своем веке она была осуждена и гонима, наш принадлежит ей по праву, в нем ей было бы куда уютнее. Дата ее рождения – ошибка, требующая радикального вмешательства – перемещения ее в мир, освобожденный от предрассудков. Она считает себя образцовым случаем, хочет рассказать о себе и быть рассказанной. Уже сделано, ваше высочество. Выдающийся врач-позитивист конца XIX века вынес вам диагноз: истерия, нимфомания. Лучше не настаивать (мы уже скатились в диалог, как вы и хотели). В наше время больше нет любопытных до старых скандалов: история умерла вместе со своими мертвыми, даже настоящее истощилось, а в будущем для вас нет места. Ваши портреты и те ненастоящие. Святые соборов тоже были обезглавлены, смиритесь со своим прахом.

В темноте вырисовывается лукавая гримаса, жужжание мухи сменяется голосом. И о чем же еще, спрашивает он, вы могли бы рассказать? О мелких тревогах буржуа, жаждущих власти и денег? О бреде немощных? Об отцах и сыновьях, соревнующихся в глупости? О любовниках, наскучивших друг другу? А рассказать нужно, ведь земля уходит у вас из-под ног. Она считает, что победила, и вмиг прихорашивается: белокурые волосы, голубые глаза, округлая грудь, тонкая талия, пестрое нагромождение атласа кружев и лент. Актриса, нетерпеливо рвущаяся на сцену, готова к выходу. Звучит голос, – ее? – он описывает постановку: кулисы, прозрачные занавеси, свет, последовательность актов. Придворный театрик, как в Блуа, Фонтенбло, Поджо: небо и земля к услугам принцессы. Год 1660-й.

Пасмурная погода над Францией, от Альп до Бретани, в Париже празднуют прибытие новой королевы – испанской инфанты. Бедняжка принцесса Савойская, приезжавшая на смотрины! Ее отправили обратно в Пьемонт, и теперь она живет там, гордая и печальная. Слишком много надежд разрушил испанский брак: Гастон Орлеанский, дядя короля, в прошлом фрондёр⁴, человек неудачливый, живет в замке Блуа со своей второй женой, принцессой Лотарингской, которая нарожала ему трех дочерей, на старшую, Маргариту, он, собственно, и возлагал надежды – хотел сделать ее королевой Франции. Ничего не вышло, а здоровье его все хуже, он по уши в долгах и изводится от дерзости дочери от первого брака, Монпансье, Великой Мадемуазель, которая по материнской линии владеет половиной Франции. Не девушка, а бедствие.

А теперь что делать с этими тремя дочурками? Две с пороками, одна – нормальная: хорошая кожа, стройная фигура. После неудачи с королевским браком сорвался и союз с монсеньором Савойским – тут постаралась Монпансье, тридцатилетняя дева, все еще не нашедшая трон, достойный ее величия. Остается наследник Тосканы, говорят, привлекательный молодой человек, но, боже мой, он ведь Медичи, и вдобавок его поддерживает ненавистный Мазарини. Гастон устал и растерян – медики Faculté⁵ дают ему недолгий срок, – он проводит дни в постели, никого не принимает. Жена, словно ее и нет, коротает время, строча слезные письма немецким родственникам – лотарингские принцы на них помешаны, – пока их плохо одетые, беспризорные дочери ссорятся, сплетничают, строят из себя святош. Что касается Маргариты Луизы, ее заботит лишь одно: как можно скорее выйти замуж, притом удачно, повелевать, танцевать, играть, охотиться и принимать почести. Она не так богата, как ее единокровная сестра, которая и без мужа держит двор, как королева. В общем, только и ждет, когда завершится тосканская сделка. Тем временем Гастон подтверждает приговор медиков, умирая как по предписанию, и его вдова погружается в траур – прощай, праздники, игры, балеты. Маргарита рыдает, молит о спасении, ее преследует кошмар монастыря: там заканчивают свои дни бедные принцессы. И вот появляется королевский посланник. Людовик, еще не «король-солнце», ждет ее к себе и встречает с улыбкой: Ну как, ma cousine⁶, что скажете о принце Козимо? Не хватает лишь вашего согласия. С безупречным реверансом и очаровательной улыбкой она отвечает: Сир, я согласна.

В палаццо Питти между тем царит атмосфера таинственности: шушуканье, семейные советы. Говорит великий герцог Фердинандо II:

– Лучше не найти во всей Европе – благородная кровь, молодость, красота, кроткий нрав, здоровье. Сведения достоверные, из первых рук, от Вонзи, а тому их сообщила мадам де Гобелен, приближенная Орлеанского дома.

Говорит великая герцогиня Мария Виктория, женщина, полная подозрений:

– А мы уверены, что девушка – добропорядочная католичка и не впала в заблуждения Пор-Рояля и ересь янсенистов?⁷ Разве танцы, пение и игра на спинете⁸ – достоинства? Французский двор развращен, о нем рассказывают такое, что кровь стынет в жилах. Если бы только удалось возобновить переговоры с немецкой принцессой…

Принц Леопольдо, скрывая за учтивостью неприязнь к невестке, ограничивается своим присутствием, перешептываясь с братом Маттиасом. Наконец великий герцог обращается к бледному, напыжившемуся Козимо с видом человека, который боится, что его обманут:

– А что ваше высочество думает о мадемуазель Орлеанской? Если портрет правдив, как уверяют, она должна вам понравиться. Но прежде всего мы хотим видеть вас довольным.

Юноша хмурится, глаза всех присутствующих устремлены на него, даже дядя Леопольдо на миг отвлекается от своей болтовни и смотрит с иронией. Вопрос веры Козимо не безразличен, слова матери его впечатляют, да и партия с немецкой принцессой казалась ему надежнее. Он заготовил небольшую речь по случаю, чтобы произвести хорошее впечатление и потянуть время, и уже собирается начать, как вдруг его опережает Маттиас – говорит по-военному прямо, без церемоний, как дядя с племянником:

– Ну же, сынок! – восклицает он. – Колебания излишни – либо да, либо нет. Жениться вам, а не нам. – К его смеху сдержанно присоединяется только Леопольдо, прикрывая рот рукой, как подобает интеллектуалу. Прижатый к стенке, Козимо, подносит левую руку к горлу, правую – к груди и встает. Стоит прямо рядом с креслом великой герцогини, которая опустила глаза и заметно напряжена.

– Ваше светлейшее высочество и отец мой, если бы государственные интересы, которые я глубоко чту, и сыновняя преданность не противостояли сомнениям, что ведут в моей душе яростную борьбу… – Ну, это на добрых полчаса… – шепчет Леопольдо и терпеливо закрывает глаза.

– Но все совсем не так! – пищит проклятая муха. – Козимо согласился с лету. Он не был влюблен ни в немку, ни в меня, мужчины его сорта не влюбляются, женщина для них – средство удовольствия и машина для производства детей, моя красота его не трогала, она лишь тешила его самолюбие. История должна опровергнуть коварные выдумки моих врагов.

История имеет обыкновение выдумывать, и порой, выдумывая, обнаруживает истину. Пожелтевшие письма, изъеденные червями дипломатические бумаги из архивов ни на что другое и не годятся: «интерпретировать» и «делать выводы» – эвфемизмы, маскирующие работу воображения. Точно можно сказать лишь одно: Козимо использовал слова, которые и сегодня крутятся у нас на языке, ударяются о нёбо, сжимаются в губах. Государство, Семья, Долг, Политика, Общее благо, Мораль. И другие, сохранившие звучание, но утратившие смысл: Слава, Честь, Вера, Повиновение, Уважение. Придумывать речь Козимо безобиднее и не так важно, как расшифровывать след мамонта или отпечатки на черепе четвертичного периода. Череп Козимо прекрасно сохранился, но он молчит – говорят его достоверные изображения в мраморе и на холсте; его хромосомы, возможно, все еще живут в каком-то младенце, сосущем бутылочку. Стоит взглянуть на него повнимательнее.

Это рослый, вялый юноша с бледной кожей, крупным носом, пухлыми губами и мелким подбородком, лицо его выражает робость, гордость и печаль. Воспитанный в духе Академии дель Чименто⁹, он вовсе не глуп, но одержим сомнениями, боится козней дьявола. Его главная земная опора – Римская церковь, но его устремления противоречивы: святость и военные амбиции, вера в абсолютную власть монархов и потребность в любви подданных. К отцу и дядьям по отцовской линии он испытывает восхищение, смешанное с недоверием, к матери – физическую привязанность вечного младенца. Он страстно хочет жениться, но женщины пугают его, хотя он себе в этом не признается. Своим ответом великому герцогу он хочет продемонстрировать мудрость, политическое чутье и строгую нравственную – но чем дольше говорит, тем яснее понимает, что не убеждает никого. Тогда он торопливо сворачивает речь, полагаясь на совет старших, вновь подтверждая свою покорность, но… но… В этот момент Маттиас, которому не свойственно ни терпение Леопольдо, ни скепсис Фердинандо, выходит из себя:

– Говорите короче, невеста вам нравится или нет? Черт побери, к чему столько разговоров, чтобы лечь в постель с красавицей…

Так грубо оборванный, Козимо запинается и краснеет. Мария Виктория закрывает уши руками и испепеляет деверя взглядом.

Как и все актрисы прошлого и настоящего, Маргарита Луиза возмущается, ворчит. Какой смысл разбираться в том, что говорили члены дома Медичи, которые до конца не могли поверить, что они породнятся с французской короной? Что до Козимо, то он и тогда был лицемером и недотепой, привыкшим сваливать свои ошибки на других, его мнение не в счет. Лучше приоткроем занавес в кабинете, где, как мы помним, король принял ее, взволнованную, ошеломленную и даже униженную – в платье, одолженном у Великой Мадемуазель и оказавшемся слишком широким и длинным. Она ответила «да», как утверждает, лишь из почтения к королевскому присутствию. Прозвучало «да», полное слез. Без улыбки. А потом, вернувшись домой…

Давайте порассуждаем, ваше высочество. Вы взываете к разуму нашего века, и мы предлагаем рассмотреть ваш случай исходя из нашего опыта изучения неудачных браков, без всякой предвзятости. Приходится признать, что последние три столетия принцам и принцессам (или тем, кто занял их место) неизменно присущи одни и те же слабости. Это позволяет предположить, что если Маргарита Луиза и пожалела о чем-то, вернувшись в Люксембургский дворец, то лишь о том, что не поинтересовалась размером своего приданого и содержимым сундуков. В своей комнате с закрытыми ставнями, – спустя год вдовства, все еще в трауре, – герцогиня Орлеанская, женщина с недалеким умом и досадной склонностью к упрекам, обрушивается на дочь с обвинениями: как она не поняла, что король использовал ее, чтобы исполнить последнюю прихоть Мазарини! Этот человек – проклятье французского дворянства. Тосканский двор – мелочный и мрачный, хуже испанского, королевы там живут, как узницы: если Маргарита выживет после ядов Медичи, ее ждет жалкое существование под гнетом свекрови, без малейших свобод. И к чему такая спешка? Не лучше ли сделать расчет на кузена Карла, любимца императора, который рано или поздно наверняка добьется какого-нибудь трона? Правда ли, что Карл давно ухаживает за ней открыто и она отвечает ему благосклонностью?

Девушка потрясена услышанным, удивление сменяется растерянностью и чувством гордости. Этого кузена, наполовину немца, плохо одетого, неловкого, большого любителя сосисок и капусты, гостя, которого в Блуа принимали лишь из снисхождения, она и ее сестры всегда считали грубым, да еще и неприятным простаком, терпеть его приходилось ради герцогини, его тети. Неумелый в остроумных играх, неуклюжий в танце, враг музыки и пения, он отвечал на насмешки девушек, выставляя напоказ свое умение держаться в седле и страсть к охоте. Его визиты в замок не имели иной цели, кроме как рыскать по лесу вместе с неотесанными спутниками, пропахшими дичью. Когда Маргарита Луиза просила – а такое случалось часто – взять ее с собой на охоту, он всегда находил предлог для отказа: она слишком неосторожная, плохо держится в седле. Эти замечания приводили ее в ярость. И вот теперь кузен вдруг предстает в образе влюбленного воздыхателя; если герцогиня так говорит – значит, правда. Сейчас Карл у себя в Лотарингии, и Маргарита Луиза думает, что никогда не смотрела на него внимательно и даже не может сказать, красив он или уродлив. Крайне взволнованная, она пытается вызвать в памяти его образ: глаза, рот, рост, волосы, а потом – жесты, голос. Однажды, помогая ей слезть с кобылы, он, вместо того чтобы подставить колено, обхватил ее за талию обеими руками и удерживал в воздухе чуть дольше, чем следовало, прежде чем опустить на землю. В другой раз, услышав ее крик ужаса при виде огромного ужа, он бросился к ней и рассек змею надвое. Вспоминая свое пресное девичье прошлое, она выискивает в нем доказательства тайной любви, сотня ничтожных эпизодов вдруг окрашивается в нежные тона – теперь она уверена, что любима так же возвышенно, как дамы из салона Отеля де Рамбуйе¹⁰, и этого ей достаточно, чтобы почувствовать себя влюбленной и прелестно несчастной.

– Мадам, – умоляет она, – прошу вас, не дайте принести меня в жертву. И зачем, скажите на милость, подвергать сомнению любовь, что всю жизнь была моим крестом и мукой? – декламирует актриса, уже не высокомерная, капризная принцесса XVII века, а томная романтическая героиня, кроткое создание, угнетенное и смирившееся. В этом обличье она взывает к нежным музам чувства, подражая мелодрамам XIX столетия.

Вы ошибаетесь, ваше высочество. Ваша мимика не к месту. Вы вовсе не тот чувствительный персонаж, что мог бы привлечь внимание, скажем, Бальзака или Жорж Санд: они не заинтересовались вашей судьбой, усмотрев в ней отсутствие страсти. Вам бы не подошла даже роль какой-нибудь герцогини де Ланже¹¹, обладавшей по крайней мере смелостью заживо похоронить себя в монастыре. Вы скорее напоминаете некоторых наших современников, которые не знают, чего хотят, но хотят этого немедленно. Сбросьте свою мишуру и позвольте нам выдумать вас – хотя бы с долей правдоподобия.

Чувство Маргариты Луизы было собрано из вторичного сырья – из обломков неудовлетворенных амбиций. Эта девушка королевских кровей была лишена и роскоши, и статуса prima inter pares¹² – феодальной мечты, которой она всегда была одержима. Что-то цыганское витало в воздухе, которым она дышала, в воздухе двора деревенского, обедневшего и опозоренного: второй брак ее отца вызвал недовольство Людовика XIII, а Анна Австрийская так и не приняла у себя ее мать. В детстве ее все называли petite reine¹³ как суженую молодого Людовика; наверняка она плакала, когда поняла, что Людовик ей не достанется. С тех пор она не знает покоя: неуемная живость выплескивается в скитания по деревням и лесам, в общение с путниками, браконьерами, manants¹⁴, которым она из прихоти позволяет фамильярность, кто знает, насколько далеко заходя. За неимением лучшего зачитывается романами и путешествует по карте воображаемой Страны Нежности¹⁵, организует балеты и спектакли, питается дешевым восхищением в ожидании чего-то более существенного. Чем туманнее ее судьба, тем выше она метит.

Со смертью Гастона она впадает в противоположную крайность: любая фрейлина кажется ей достойнее и счастливее ее. Покорная от отчаяния, готовая на любые уступки, она надеется лишь на своего покровителя, короля, ждет, что он найдет для нее достойного жениха; принц Тосканы представляется неожиданной удачей, и ее согласие – трепетное, искреннее. Но теперь слова матери вносят смятение в ее решимость подчиниться воле монарха. Как получить передышку, как добиться замены Козимо на кузена из Лотарингии? Допустим, это возможно, но правда ли, что он просит ее руки? И что за участь ждет жену такого принца пока еще без земель и без трона? Романтические грезы – это хорошо, но Маргарита Луиза знает, что значит нужда: отсутствие денег, платьев и драгоценностей. Стесненное положение Орлеанского дома научило ее расчету, умению предпочитать надежное зыбкому. На ее сомнения и вопросы мать лишь пожимает плечами и повторяет: не стоит лить слезы над разбитыми черепками, нужно было быть осмотрительнее, не соглашаться. В смятении Маргарита просит новой аудиенции, падает ниц, рыдает, целует руку самого грозного монарха Европы. Он холодно отвечает:

– Надо было думать раньше. Мое слово дано. Либо Тоскана, либо монастырь. – Потом улыбается и слегка похлопывает ее по щеке. – Успокойтесь, моя кузина, вы уже не ребенок. Вот, кстати, первый подарок от вашего жениха – восхитительный бриллиант.

И впрямь восхитительный. Из изящной коробочки выскользнул сверкающий перстень, и Маргарита, поддавшись порыву, тут же надела его на палец. Зачарованная, она то приближала, то отдаляла его от глаз – извечное движение женщин, плененных драгоценными камнями. Людовик наблюдал за ней с добродушно-ироничным удовлетворением. Аудиенция закончилась. Он встал.

– Прощайте, моя кузина. Наступил час Совета. – Дверь за ним закрылась, а мадемуазель замерла в глубоком протокольном реверансе.

Что теперь было решать, о чем думать? Ничего определенного. У нее кружилась голова, в теле чувствовалась крайняя слабость, словно ее сразила чудовищная сила, – а в глубине души появилось приятное чувство: она отделалась от всякой ответственности. Маргарита убрала кольцо в резную шкатулку с портретом жениха в центре: пухлые щеки, густые волосы, темные глаза – мужчина как мужчина. Она внезапно вышла из оцепенения, ясно и холодно рассуждая: сколько времени понадобится, чтобы кузен мог жениться на ней? Годы. Ее ждут мрачные годы немилости у короля, ссылка в провинциальный монастырь, где ее красота увянет, а великий герцог тем временем подыщет сыну невесту, пусть не красивее, зато богаче. Со временем и любовь Карла, если это вообще любовь, остынет. И тогда, чтобы покинуть монастырь, придется удовольствоваться простым дворянином и жить вдали от двора между беременностями и кормлениями.

– Вы правы, ваше высочество, – утешает ее старая Габриэла, бывшая кормилица, а теперь камеристка, которая без определенных обязанностей сопровождает Орлеанскую вдову в Париже. – У Маргариты Луизы дурная привычка изливать душу первому встречному. И пока камеристка помогает раздеться, она рассказывает ей обо всем: о предполагаемой страсти Карла, о королевском приказе, о материнских упреках. Не забывает показать и кольцо, вновь надетое на палец, и портрет Козимо.

– Я бы не доверяла монсеньору Лотарингскому, – говорит Габриэла. – Быть может, он и вправду любит ваше высочество – другой такой красавицы не сыщешь. Но в его постоянство я не верю. Он юноша легкомысленный: ухаживал за Манчини и даже за той хромоножкой¹⁶, что нынче пришлась по вкусу королю. Да и все знают, что он просил руки Великой Мадемуазель, позарившись на ее богатства и не смущаясь ее возраста. А принц Тосканы – другое дело, за ним сила Медичи. Не слушайте тех, кто их порочит: они щедры, я за это могу поручиться, моя семья прибыла во Францию вместе с мадам Екатериной…¹⁷

Все, кроме Маргариты Луизы, знали, что Карл сватался к ее пожилой сестре. До этой минуты она никогда не задумывалась о том, что кузен ни разу не говорил с ней о любви и что мать этими словами хочет лишь досадить королю. Карл подлец, предатель, она отомстит, выйдет замуж за Козимо и навсегда покинет Францию… Маргарита плачет навзрыд, чувствуя себя самым несчастным существом на свете, одинокой, подавленной, всеми покинутой. Габриэла с гребнем в руке, теперь в роли покровительницы и советницы, охвачена любопытством, хочет знать больше.

– Но что именно пообещал вам принц? Мадемуазель и вправду так уж сильно его любит? Утрите свои прекрасные глазки и напишите ему, я слышала, он вернулся. Я узнаю, куда отнести письмо. Терять времени нельзя. Побег мог бы помочь делу. Что тут такого? Даже мадам герцогиня вышла замуж тайно, и потом все устроилось. Пишите, ваше высочество, я передам…

Маргарита Луиза не написала: Габриэла допустила оплошность, напомнив о тайном браке ее матери – позоре Орлеанского дома. Впрочем, нужды в письме не было: любимый племянник герцогини, как водится, однажды утром внезапно появился в Люксембургском дворце и как ни в чем не бывало сел за стол. Он был так приветлив и добродушен, что Маргарита Луиза тотчас забыла о своих мстительных замыслах и бросилась ему на шею, заливая слезами его и без того помятое жабо. Мадемуазель д'Алансон, горбунья, была на мессе, мадам де Монпансье, хозяйка дома, накануне уехала на воды в Форж, за столом в ожидании первого блюда сидела лишь мадам Орлеанская. Не разжимая своих безрассудных объятий, Маргарита шептала слова, от которых Карл терялся, обращалась к нему на «ты», чего не случалось с самого детства.

– Спаси меня, – говорила она, – спаси от этого брака. Только ты можешь. Только ты должен.

Слуги с дымящимися блюдами в руках замерли на пороге залы: глаза опущены, слух навострен. Первым побуждением Карла было оттолкнуть ее, может, даже резко, в этом бурном проявлении чувств он заподозрил выходку, еще более странную, чем обычно, одну из тех насмешливых проделок, которые девчонки Орлеанского дома устраивали в Блуа, испытывая терпение бедного родственника. Но теперь эта округлая, мягкая грудь, ощутимая сквозь косточки корсета, это теплое, влажное дыхание лишало его воли и гасило всякое желание понять, что происходит, тем более что, косясь на герцогиню-тетушку, он видел: ma оставалась невозмутимой, словно ничего другого и не ждала. Воспользоваться этим порывом нежности было бы нетрудно, окажись в его объятиях какая-нибудь fille de bonne maison¹⁸ из свиты королевы. Смущение нарастало и стало невыносимым, а когда, не разжимая объятий и всхлипывая, кузина пробормотала mon amour¹⁹, у Карла перехватило дыхание. Мысль о розыгрыше явно не годилась: Маргарита его любит, а если любит, значит, он каким-то образом заронил в ней надежду. Но как? И когда? Поведение герцогини не оставляло сомнений: от него ждали торжественного признания, обязательства, обещания – и все это теперь, когда он рассорился с лотарингским дядюшкой, впал в немилость у французского двора и как раз вел переговоры с окружением императора, надеясь получить хотя бы место капитана-наемника.

Умом он не блистал, но и дураком не был: стоило держать ухо востро, кто знает, что замышляют сирота и вдова несчастного Гастона. Пока же, как подобает воспитанному кавалеру, он избрал осторожную вежливость: обняв Маргариту за плечи, усадил ее и попытался успокоить – больше жестами, чем словами, ибо слова не были его сильной стороной. Тем временем размышлял: да, о предполагаемом тосканском браке кузины до него долетали какие-то смутные слухи, но он не обратил на них внимания. Узнав сейчас, что все решено, он испытал некоторое облегчение: если он невольно обнадежил Маргариту, то теперь уж точно не был обязан жениться на ней по долгу чести. Она его любит? Что ж, любовь еще не значит брак, Карл готов ответить ей взаимностью, но в допустимых для обеих сторон пределах. Слова, что он шепчет ей на ухо, не так уже пылки, но больно отзываются в ее и без того смятенной душе:

– Будьте уверены, моя преданность никогда вас не покинет. Где бы вы ни были, мои мысли будут с вами. – На маленькой ручке, к которой он склоняется, чтобы скрепить поцелуем их уговор, сверкает внушительный бриллиант. «Parbleu»²⁰, – думает он, Медичи знают толк в широких жестах, не пройдет и месяца, как осчастливленная сестричка будет благодарить небо за то, что ей достался такой щедрый супруг. Но сестричка непредсказуема: тронутая поцелуем, она снова разражается рыданиями, и, вместо того чтобы, как полагается, упасть в обморок, с яростью срывает с пальца и швыряет кольцо через стол, накрытый к завтраку.

Добрых полчаса слуги, камердинер и даже сам мажордом ползали на четвереньках в поисках драгоценного кольца, которое – будет свадьба или нет – следовало обязательно найти. Еще немного, и Карл с герцогиней сами бы опустились на колени, чтобы ощупывать руками пол. Лишь мадемуазель, застывшая с платком, прижатым к глазам, оставалась безучастной к суете. Кольцо так и не нашли, и перед лицом происшествия, чреватого серьезными последствиями, никто больше не притронулся к еде: ни Карл, потерявший аппетит и вдруг осознавший, что втянут в рискованную интригу, ни мадам, мысленно вернувшаяся во времена своей запретной любви к Гастону.

– Мужайтесь, mon enfant²¹. мы отразим удар судьбы, – прошептала она ошеломленному племяннику. Потом, сопровождаемая мажордомом, удалилась в свои покои.

Слуги продолжали шарить по полу, Маргарита Луиза замерла, а молодой человек, охваченный отвращением и смертельной скукой, не знал, что делать. Подойти, пообещать… Но что? Его недавняя галантность надломилась, мысль о том, что его могут каким-то образом принудить к браку с этой вздорной, гордой и требовательной пятнадцатилетней девчонкой, пугала – это стало бы его гибелью. Разочаровать ее было бы жестоко, но и опасно: женщины Орлеанского дома мстительны и не боятся скандала. Все абсурдно, все запутанно, даже попрощаться – задача. Один взгляд на кузину, один – на дверь; герцог Лотарингский выходит на цыпочках… и исчезает.

Оставшись одна, мадемуазель убирает платок от глаз, все это время она наблюдала за движениями кузена сквозь тонкий батист. Она спокойна, веки лишь слегка покраснели от слез. Исчезновение Карла не удивляет, ей хорошо известно, что он теряется в критические моменты, и, хотя она думает, что влюблена в него, ничто – если бы только захотела – не помешало бы ей сейчас высмеять его. Слуги больше не ползают по полу, теперь они заканчивают убирать со стола. Она ждет, когда последний выйдет, затем встает и уверенно направляется к стене справа, почти полностью занятой массивным буфетом. Опускается на колени, наклоняется, протягивает руку. Вот и кольцо, она видела, куда оно упало. Надевает его на безымянный палец, разглядывает. Как бы ни сложились обстоятельства, дарителю она его не вернет. Скажет, что потеряла, а король возместит ущерб великому герцогу. Никогда – в этом она уверена – герцог Лотарингский не смог бы подарить ей ничего подобного. И теперь, поднимаясь по черной лестнице в свою комнату, Маргарита думает: если первый дар Козимо такой роскошный, какими же будут – а может, уже готовы? – остальные, предназначенные для невесты королевской крови? Рубины, жемчуга… Медичи несметно богаты. Тем больше она гордится своим отказом, своей жертвой ради мужчины ее сердца. Карл должен будет боготворить ее за то, что она оказала героическое сопротивление воле короля. Весь Париж будет говорить о ней. Месье²², который не любит женщин, но питает к ней особую нежность, примет ее сторону, дядя из Лотарингии растрогается мольбами племянницы, в конце концов все окажется проще, чем она думала. Бедняга Карл, он так растерялся, что даже не осмелился попрощаться, побоялся расчувствоваться. Принцесса Лотарингская – красивый титул. Правда, поначалу ей придется довольствоваться положением посредственным, не соответствующим рангу Дочери Франции. Любовь порой – дело неудобное, вздыхает она.

– Ну что, кольцо потом нашлось? – спрашивает старая Габриэла, которая и так все знает. Она пристально смотрит на руку мадемуазель, замершую над бесконечной гобеленовой вышивкой – единственным занятием, подобающим несчастной влюбленной. Молчание Маргариты не смущает. – Говорят, – добавляет Габриэла с лукавой улыбкой, – что тосканский резидент²³ получил шкатулку, полную изысканных мелочей. Интересно, для кого бы это? – Но намек остается без ответа, и Габриэла, почуяв дурное настроение госпожи, предусмотрительно удаляется. – Если вашему высочеству что-нибудь понадобится, я в гардеробной.

Избавившись от ее назойливого присутствия, мадемуазель откладывает пяльцы, достает футляр с кольцом и вглядывается в портрет Козимо. Красавцем его не назовешь, но теперь, когда она всмотрелась, кажется, что Карл вовсе не так уж хорош собой; по правде говоря, ни один из них не отвечает ее смутному идеалу мужской привлекательности. К примеру, ни тот ни другой не напоминает молодого браконьера, которого она часто встречала во время верховых прогулок в лесах Блуа и которого – как будто по молчаливому дружескому соглашению – ни разу не выдала стражникам. Единственное достоинство Козимо и Карла лишь в том, что оба они – принцы и претенденты на ее руку. И вдруг она чувствует странную жалость к этому незнакомому Козимо, который, возможно, ждет ее и сгорает от нетерпения заключить в объятия. Она не раз слышала, что итальянцы любят страстно, и ее искушает желание испытать это на себе, необузданное воображение рисует смелые картины. Гордость мешает ей усомниться в чувствах кузена, но, вспоминая сцену, разыгравшуюся час назад, она сердится: эта его неуклюжесть, формальный поцелуй руки, банальная учтивость… Моя преданность, мои мысли… Пустые слова. Ей нужны поступки. Ей хочется, чтобы ее добивались, завоевывали, желательно страстно и пусть даже грубовато. Не станет ли слепой отказ от тосканского наследника ради Карла непоправимой ошибкой? Правильно спрашивала Габриэла: уверена ли ее высочество, что так уж сильно его любит?

Нет, совсем не уверена. В этой тусклой, бедно обставленной комнатке, куда никогда не заглядывает солнце и где сумерки наступают задолго до вечера, чувства не выдерживают скуки, испаряются, гаснут, как огонь без топлива. Ей кажется, будто у нее нет прошлого, и приходится сделать усилие, чтобы вспомнить: Карл существует. Написать ему записку, предложить побег, полный приключений? Это нелепые мечты, не стоит их лелеять. Если бы ее заточили в монастырь, хуже бы не было.

В своем убогом театрике актриса продолжает причитать, будто все обстояло иначе: Карл был без ума от нее, готов был потерять все, лишь бы жениться, и осаждал ее страстными посланиями. На это есть доказательства, говорит она. Какие доказательства, мадемуазель? Пустая болтовня, слухи, гуляющие между гостиными Маре²⁴ и покоями Лувра, выдумка еще нелепее той, что мы сегодня рассказываем, представляя вас современной девчонкой, которая боится жить, но мечтает о славе. Судьба принцесс, выданных замуж по доверенности²⁵ и почти сразу погруженных в однообразие быта знатных матрон, изуродованных родами и выкидышами, вызывала у вас отвращение, вы стремились к другому, и легенда о несчастной любви вам как раз подходила: вас привлекали театральные жесты – рыдать у подагрических ног лотарингского дяди, бросать вызов гневу короля. Но признайтесь, вас соблазнило богатство приданого. Примерять платья, расшитые драгоценностями, выбирать воздушные кружева, принимать щедрые дары от монарха-мегаломана – достойные занятия, которые на словах вы могли презирать, но которые утоляли вашу жажду роскоши, подавляемую с юных лет. Уже тогда, несмотря на романтические фантазии, вы не забывали о своих интересах. Сегодня вам подошла бы роль американской секретарши, ставшей владелицей нефтяных скважин – многократно разведенной, недовольной и деспотичной. Между крайним решением – укрыться в монастыре – и возможностью наконец оказаться в центре придворных торжеств вы не колебались. Торжества были великолепны.

Актриса сияет. Сцена наполняется герцогами и принцами крови, дамами с правом на табурет²⁶. Вечером на прощальном балу в Фонтенбло никто не затмил ее по красоте грации изяществу. Тысячи глаз, прикованных к ней, были глазами влюбленных, залогом триумфа, которому суждено длиться вечно и повсюду, преодолевая любые препятствия. Ее называют светлейшим высочеством – таков титул, положенный супруге тосканского наследника. Шепчутся, будто даже инфанте король не дарил таких драгоценностей, какие прислал Козимо. Кто такой этот Козимо? Отголосок имени, прозвучавшего в королевской капелле во время обряда, когда ее родственник, герцог де Гиз, надевал ей на палец кольцо, – дурной сон, который Маргарита не хочет вспоминать, ибо только настоящее существует – праздник, которому не будет конца.

И вот свежим майским утром отъезд становится еще одним спектаклем в ее честь; мыслимо ли поверить, что это путешествие без возврата? Паланкины, кареты, лошади мелькают перед загородным королевским дворцом, сцены прощания в духе трагедий месье Расина: король, королева, старшая фрейлина и камер-фрейлина – все исполняют свои роли, как в балете. В свете этого даже воспоминание о последнем прощании с матерью растворяется в театральной условности.

– Ma fille²⁷, мы больше не увидимся! – драматически воскликнула герцогиня, которая умеет рыдать по щелчку. Маргарита цепенеет, словно завороженная, не может расплакаться, как предписывает роль.

– Паланкин для ее светлейшего высочества! – кричат.

Она терпеть не может паланкины и настаивает, чтобы подали лошадь. Но ее усаживают рядом с мадам д'Ангулем, единственно достойной представлять короля. С оглушительным грохотом кареты, всадники, повозки смешиваются, прежде чем выстроиться в кортеж. Наконец мулы двигаются, и Маргарита приходит в себя:

– Но я… – восклицает она, привстав и пытаясь распахнуть дверцу. Резкий толчок швыряет ее обратно на сиденье, и мадам д'Ангулем улыбается, мягко берет ее за руку.

– Сейчас не время, ваше высочество, подождите до первой остановки. В паланкине удобнее, вас никто не видит, так вы сможете наплакаться вволю.

Именно здесь начался долгий плач Маргариты, уже не чествуемого идола, а законной жены неведомого иностранца. Спектакль окончен, теперь все заключено в шкатулке, выстланной белым атласом, где, словно змея, пробудившаяся от спячки, затаилась страшная правда.

«Я больше не увижу Париж? Фонтенбло? Этого леса? Неужели правда, что Дочь Франции, неудачно выданная замуж, не может по собственной воле вернуться домой? В романах преследуемые принцессы всегда находят способ увернуться от несчастной судьбы, преданный рыцарь приходит им на помощь и возвращает счастье. Где Карл? Что он придумал, чтобы ее спасти?» Мелькают могучие дубы, буки, тропинки, усеянные солнечными пятнами, срывается с места вспугнутая косуля, и вот уже дорога тянется через бескрайние поля бледной пшеницы, на горизонте – шпили колоколен, башни затерянных замков, и снова глухие леса с гигантскими папоротниками и густыми кустами, куда не проникает солнце, мрачные тени, которые укрыли бы беглеца, сумей он, словно по волшебству, ускользнуть, – никто бы его не нашел. От отчаяния Маргарита прикрывает глаза рукой. Мадам д'Ангулем достает флакон с нюхательной солью, подает пудру, зеркальце.

– Скоро мы встретимся с Великой Мадемуазель, – говорит она. – Ваше высочество сможет подкрепиться.

– Не нужно, – сдавленно шепчет Маргарита. Но это неправда, она голодна и за завтраком съест целого фазана.

Удалитесь, синьора, во втором акте для вас нет роли. Мы уже во Флоренции, в палаццо Питти, в покоях великого принца, он плохо спал, пульс слабый, высокая температура. Светлейшая Мария Виктория стоит у изножья кровати, наблюдает за сыном и вполголоса советуется с духовником, которого велела позвать. Может, это обычная простуда, кто знает, но прежде всего нужно подумать о душе, а об остальном позаботится спешно вызванный главный лекарь. Испуганный Козимо вглядывается в мать и священника, стараясь прочесть по их лицам приговор.

– Юношеские недомогания, усталость, – успокаивает его принц Леопольдо, только что переступивший порог комнаты. Добродушным, но властным жестом он отпускает духовника, несмотря на тихие возражения невестки. – Вы переутомились из-за подготовки «Празднующего мира»²⁸. Отдых, легкая пища – и все пройдет. Не стоит тревожить великого герцога: у него сегодня Совет.

Успокоенный, больной выпивает потогонную травяную настойку и закрывает глаза. Ему хочется спать. Пусть поспит.

Но великая герцогиня встревожена, она настаивает на разговоре и тянет деверя за рукав к оконной нише. Она этого не одобряет, более того – удивлена: пока человек в сознании, полная исповедь – лучшее из лекарств. К тому же не следует ли немедленно отправить гонца, чтобы остановить кортеж принцессы-невесты, который уже на пути к Марселю? По ее мнению, внезапная болезнь сына – знак свыше. Французский брак ей никогда не нравился. Он заключен в Париже, быть может, священником-еретиком. Нельзя ли, выяснив, как все обстояло на самом деле, обратиться к римскому папе с просьбой о расторжении? В любом случае, даже если болезнь принца, бог даст, не смертельна, благоразумие требует задержать принцессу и отложить свадебную церемонию во Флоренции, ведь именно она имеет значение.

Леопольдо молчит и дает невестке выговориться, не удостаивая ее ни малейшим вниманием. Он решил, что и пальцем не шевельнет, чтобы ей угодить. Особенно раздражает его то, что – пусть совсем по иным причинам – он в глубине души согласен с Марией Викторией. Он хорошо осведомлен о мадемуазель Орлеанской и о нравах французских дам, и потому поспешность, с какой был заключен этот союз, казалась ему непростительной ошибкой. Помешать этому он не смог, да и не захотел, habent sua fata…²⁹ И правда, словно по воле рока, Медичи не умеют выбирать жен – их неизменно подводят тщеславие и корысть. История повторяется десятилетиями: Мария Кристина Лотарингская, Мария Магдалина – его мать, мир праху ее, и нынешняя великая герцогиня оказались пагубны для династии. Женщины достойные, но сварливые, заносчивые, обидчивые, ограниченные, во всем покорные духовенству. Козимо – неплохой малый, но скучный, мрачный, занудливый. Дай бог им обоим сил друг друга терпеть. На этой нерадостной мысли Леопольдо, пока невестка переводит дух, берет ее руки в свои и ободряюще похлопывает по ним.

– Все будет хорошо, ваше светлейшее высочество, молитесь, и Провидение вас не оставит. – Бросив последний взгляд на спящего племянника и отвесив прощальный поклон, он торопливо уходит, его уже ждут господа из Академии дель Чименто: сегодня они проводят новые опыты с ящерицами.

Оставшись одна, Мария Виктория снова подходит к постели сына и кивком головы подзывает слугу, велит послать за священником, отосланным Леопольдо, – пусть ожидает в приемной. Затем, широко перекрестившись и громко шелестя юбками, она направляется к дверям, где сталкивается с придворным доктором Беллини, учеником Реди, отбывшего в Пизу.

– Мы в руках Божьих, – шепчет она мимоходом, делая скорбный жест. Она не хочет присутствовать при осмотре: принц – ее сын, но он все же мужчина. Добравшись до своих покоев, она, не теряя ни минуты, отправляет записку настоятельнице монастыря Крочетте, своей самой надежной союзнице, и велит немедленно начать читать новенну³⁰ за здоровье больного – телесное и душевное. Весть о болезни принца распространяется мгновенно, уже через полчаса во Флоренции не остается ни монастыря, ни церкви, куда бы она не дошла. Звонят колокола, ремесленники, лавочники крестьяне собираются в кучки, все уверены, что Козимо умирает, бедный мальчик, такой молодой, и как раз ждал невесту; я всегда говорил, долго ему не прожить, слишком уж мрачный был, видно, болезнь в нем давно таилась. Начинаются гадания: к добру ли, к худу ли, если наследником станет молодой принц Франческо Мария? Народ качает головами. Все останется по-прежнему: налоги, поборы, конфискации. Всеобщая нищета и прямая дорога в богадельню – вот наша участь.

Когда в комнату вошел врач, а за ним цирюльник с тазиком и ланцетами, Козимо встрепенулся. Он ждал Реди, а этот юнец ему не нравится – не нравится, как смотрит на него, как ощупывает. Пара слов, которыми обмениваются медики, вызывают в нем тревогу: он уверен, что те увидели на его лице признаки оспы. Оспой он уже болел, но ведь она может вернуться. А вдруг на сей раз он останется обезображенным, как тот или этот, оба уроды? Тогда уж лучше умереть.

– Священника! – кричит он. – Причастие, последнее помазание!

Молодой доктор рассмеялся бы, не будь перед ним великий принц.

– Это всего лишь краснуха, – улыбается он вкрадчиво, – детская неприятность. Кровопускание не требуется. Теплые примочки, легкая пища – и через несколько дней ваше высочество пойдет на поправку.

Немного успокоившись, но то и дело касаясь лица – оно начинает зудеть, – Козимо возвращает себе самообладание, хотя на всякий случай ждет священника. Как и его мать, он не слишком доверяет врачам, зато всецело – Небесам, святым покровителям знати, реликвиям, коих у него в изобилии. За стеной слышны шаги – должно быть, пришел духовник.

– Пусть падре войдет, – велит он, отвечая на прощальный поклон Беллини и цирюльника.

К обычным сомнениям перед подробной исповедью – его мучением и удовольствием с самого детства – теперь добавляется страх смертного греха. Прошлой ночью его посетил соблазнительный образ светловолосой француженки вместе с нечистыми кошмарами – значит, он осквернил святость брака, который есть таинство. Отпущение грехов на этот раз будет получено не без труда и уж точно без обычных похвал за примерную благочестивость. В нем появляется горькое раздражение к невесте, что сейчас едет к нему, и чуть ли не желание наказать ее. Если он избежит смерти, эта Маргарита Луиза будет у него ходить по струнке.

Актриса ликует: сцена, где Козимо исповедуется, считая себя при смерти из-за сущей ерунды, вызывает у нее истерический смех. Конечно, так оно и было: из каждого угла палаццо Питти выныривала черная, серая, коричневая или белая сутана священника или монаха с одинаково слащавыми, назидательными улыбочками, словно у них на руках уже имелись верительные грамоты в Царство Небесное. Но довольно, теперь сцена принадлежит ей: она въезжает в парк Монтаржи, в одно из многочисленных поместий Великой Мадемуазель, которая выехала ей навстречу и усадила в свою карету. Несмотря на уговоры мадам д'Ангулем, Маргарите все же удалось пересесть из паланкина в седло и проехать верхом добрых двадцать миль. Алые бархатные подушки кареты – благословение для ее измученных костей, но разум не знает покоя. Монпансье, благосклонная хозяйка, окружает ее сестринской заботой, и Маргарита задается вопросом, почему не подумала обратиться к ней, когда еще было время, чтобы расстроить тосканский брак. Кто знает, вдруг еще не все потеряно: сначала следует как можно дольше задержаться в Монтаржи, потом с помощью сестры и сговорчивых врачей притвориться тяжелой больной, не способной продолжать путь. И почему бы не зайти еще дальше и не разыграть внезапную смерть? Гонцы в Париж, гонцы в Марсель: принцесса, цвет юности и красоты (она почти готова расплакаться), вознеслась на небеса. Тайком в Монтаржи готовят гроб, набитый камнями и тряпьем, и опускают его в усыпальницу часовни. Двор облачается в траур, рыдает герцогиня-мать, плачет Карл… но вскоре его утешает тайное послание. Она, Маргарита, больше не принцесса Тосканская, а вновь мадемуазель Орлеанская, живет, переодетая пастушкой, в хижине в самой густой чаще, и ждет, когда Козимо женится во второй раз. Безупречный сюжет любовного романа. Проходят месяцы, правда раскрывается, король Людовик прощает, Карл торжествует, и празднуется новая свадьба. Вот оно, счастье – награда за верную любовь.

Воображаемая сцена столь красочна, что сама действительность вписывается в нее, и вассалы, толпящиеся по обе стороны кортежа, кажется, одобряют эту выдумку. Преисполненные торжественности мелкие феодалы на богато украшенных конях, зажиточные крестьяне-арендаторы в пестрых нарядах, приходские священники со своими прихожанами и знаменами – все хлопают, машут платками, бросают цветы. Монпансье выглядывает из кареты, отвечает на приветствия горделивой улыбкой владычицы, привыкшей к почестям. Именно она возвращает происходящее в пределы неумолимой реальности. Рядом с этой сумрачной, подавляющей фигурой тосканская невеста – теперь уже чужестранка – выглядит ничтожно: ее воспринимают лишь как подопечную великой сестры, которая не замечает ее напряженного, умоляющего взгляда. Поздно, слишком поздно искать убежища в мире сказок. Решимость Анны Луизы Монпансье тверже, чем хватка самого Людовика.

Они прибывают, и суета кортежа, давка, напор шумной толпы, наполняющей дворы и залы, развеивают розовую дымку мечты. Единственная добродетель Маргариты – ее хрупкость ребенка, не успевшего стать взрослым; эти сельские дворяне, дамы в нарядах моды полувековой давности обхаживают ее несколько минут и спешат исполнять свои вассальные обязанности перед госпожой. Оглушенная, подавленная, Маргарита просит уединенной комнаты, постели, усталость служит ей оправданием и на миг приносит слабое утешение: наконец-то ее жалеют. Ее заботливо провожают по лестницам и коридорам с тяжелыми каменными стенами, приглушающими гул из залов внизу, где готовится пир. Две деревенские девушки, наспех назначенные камеристками, начинают ее раздевать, как вдруг врывается третья – не постучавшись, от волнения и спешки позабыв про реверанс.

– Прибыл его высочество принц Лотарингский, – лепечет она и больше ничего не может сказать, забыла остальное из послания Великой Мадемуазель: принцессе не следует покидать комнату – позже ma сама поднимется к ней поговорить.

До этого момента актриса послушно следовала сценарию спектакля: сняла корсет с китовыми косточками, распустила волосы, зевнула. Но теперь она бунтует, фыркает, требует правды. Какой? Она не знает. Мыслями уносится назад, к Фонтенбло, к свету того утра, чтобы отыскать следы шагов, утраченные воспоминания. Но вдруг осознает: она в ловушке, заключена в персонаже, которого сама же и сотворила из собственной жизни. Почти смирившись, бормочет, что ни за что бы не поддалась малодушию – лечь в постель в разгар праздника. Неподвижная, с обнаженными, хрупкими плечами, она ищет выход, компромисс между тем, что произошло на самом деле, и тем, чего требует ее гордость примадонны. Девушки стоят с одеждой в руках, словно соляные столпы, готовые вот-вот рассыпаться.

Несколько секунд – и Маргарита отталкивает их руки: усталость и сонливость сменяются приливом сил и возбуждения. Чудо случилось, Карл здесь, сказка может начаться заново, с того самого места, где была прервана. Действие продолжается, роман спасен. Камеристки мечутся с кувшинами, тазами, полотенцами, разворачивают парчу, открывают шкатулки и ларцы. Принцесса, сидя перед зеркалом, собирает тонкие волосы, хватается за гребень и нетерпеливо, лихорадочно, сама делает прическу. Щеки порозовели, в светлых глазах искрится нежная лукавинка, кожа цвета слоновой кости – чудо счастья. В одно мгновение она готова, и неуклюжие служанки едва не хлопают в ладоши от восторга, когда она, в шелесте платья, почти танцуя, выходит.

Да, Карл Лотарингский прибыл. Говорят, прискакал из Парижа в Монтаржи без свиты, одним махом, и еще не успел смыть с себя пыль и пот. Его видели: едва спешившись, он покачивающейся походкой опытного всадника направился к парадному залу, дворецкий сперва его даже не узнал. Там, у оконной ниши, он и остался стоять: одна рука лежит на эфесе шпаги, вторая безвольно свисает вдоль бедра. Он немного ошеломлен и не выходит из оцепенения даже при появлении тосканской невесты – ослепительной в серебристом платье, сшитом для дня въезда во Флоренцию, которое по прихоти она пожелала надеть сейчас. На нее устремлены изумленные взгляды обступивших Монпансье гостей; даже в Фонтенбло, шепчутся парижские придворные, когда ее под руку вел король, она не выглядела так блистательно и не отвечала на комплименты столь любезно. Сестра делает вид, будто не заметила ее появления, беседует, смеется, обмахивается веером – лишь те, кто знает ее хорошо, улавливают косые взгляды, брошенные на легкомысленную девицу. Между тем кто-то уже наблюдает за Карлом, которому теперь расточают любезности несколько молодых господ, он же, отвечая им, непростительно бестактно зевает. И вот Маргарита, перепорхнув от одного кружка к другому, оказывается совсем близко. Одного изящного поворота достаточно, чтобы очутиться прямо перед ним, как раз в тот момент, когда Карл, прикрывая рот рукой, едва сдерживает очередной зевок. Вдруг, словно по сигналу, гул великосветских разговоров смолкает и больше не тенькают бокалы на подносах лакеев. В этой неестественной тишине раздается звонкий – ироничный? – голос принцессы:

– Добрый вечер, mon cousin³¹. Я и не знала, что вы входите в число моей почетной свиты.

Эта фраза, услышанная и теми, кто рядом, и теми, кто поодаль, действует как «сезам, откройся», раскрывая провинциалам смысл темных намеков, до сих пор благоразумно умалчиваемых. Что до парижан, то даже с глазу на глаз в каретах никто не решался затрагивать столь щекотливую тему, как предполагаемый романчик между юной принцессой Орлеанской и Лотарингцем. Крайне обеспокоенная мадам д'Ангулем догадывается о содержании струящихся по толпе перешептываний и старается ничем себя не выдать – не дай бог обнаружить хоть малейший признак тревоги. Однако, будучи безупречно тактичной в разговоре, в мыслях она обычно резка и груба. Кто надоумил этого бесстыжего бастарда, сироту из Лотарингии, на такую дикую выходку? Наверняка здесь не обошлось без вдовы Орлеанской, сентиментальной плаксы, к тому же еще и коварной, когда замышляет интриги наперекор королевской воле. Дело принимает скверный оборот. Слова Маргариты, откровенно насмешливые, выдают обиду отвергнутой любовницы и могут привести к сцене, к скандалу. Ее ведь уверили, что Карл в отчаянии уехал в Германию, – так объясняли его отсутствие на балу в Фонтенбло. Чашечка дрожит в руке мадам, капля горячего шоколада падает на кружева ее жабо. «И что обо мне теперь подумают, если я поручилась за ее поведение и клялась, что передам ее жениху невинной, как монашенка?»

На самом деле после реплики Маргариты, которую Карл встретил смущенной улыбкой, кузены обменялись лишь учтивыми словами – приветами от общих родственников, разбросанных по Пфальцу, Богемии, Саксонии, и вестями об их здоровье. Затем они разошлись, и мадам д'Ангулем с облегчением вздохнула, решив употребить все свое влияние на то, чтобы юноша поскорее убрался восвояси. Тем временем принцесса, вновь кажущаяся спокойной и равнодушной, продолжает церемониальный обход, со всеми приветлива и улыбается. Маргарита и правда испытывает глубокое умиротворение: ее тщеславие утолено, присутствие Карла подтверждает, что она любима. Это позволяет ей сполна насладиться двойной ролью – героини трогательной истории и будущей великой герцогини. Будущее велико, полное волнующей неизвестности. Не отказываясь ни от одной из своих привилегий (королевской крови, преданности Карла, ее неотъемлемой собственности, маленького трона), она ощущает беспечное безразличие и к прошлому, и к будущему. В конце концов, быть женой правящего принца приятно. Без сомнения, кузен – видный молодой человек, но кто знает, быть может, наследник Тосканы сумеет завоевать ее сердце и изгладить воспоминания о страсти, которая, не исключено, окажется всего лишь капризом? Юность и жажда жизни переполняют ее, увлекая в головокружительный бег.

И вот распахивается дверь, из нее выходят лакеи в великолепных ливреях, и застывший на пороге камергер торжественно объявляет: ужин подан. Присутствующие быстро объединяются в пары, толпятся, во главе процессии – Великая Мадемуазель, которая подала руку самому почтенному гостю, герцогу и пэру, потомку Каролингов. А кто же поведет к столу светлейшую невесту? Разумеется, ближайший родственник королевской крови принц Лотарингский. Но назначенный кавалер не двигается с места. Напрасно Маргарита приподнимает руку навстречу его руке. Неловко дернув плечами и словно оживляя времена в Блуа, он шепчет:

– Простите, я валюсь с ног от усталости, позвольте удалиться.

– Мемуары моей сестры – сплошная ложь! – визжит актриса, пока работники сцены монтируют декорации к сцене в Монтаржи, в покоях, где Великая Мадемуазель была вынуждена провести первую ночь вместе с Маргаритой. Чего бы ни стоили свидетельства Монпансье, это, похоже, правдиво: тосканская невеста отказалась спать одна. Ужин прошел в бурной атмосфере: язвительная болтливость Маргариты сменялась долгими паузами мрачного молчания, от чего гости приходили в замешательство. «Elle est folle, elle ne sait pas ce qu'elle dit»³², – терзалась мадам д'Ангулем, не притронувшаяся к еде, так как от тревоги у нее сжался желудок. Монпансье, напротив, ела с охотой, выказывая хорошее настроение, отчасти даже искреннее. Ее мнение о старшей дочери мачехи всегда было нелестным, а король не счел нужным посоветоваться с ней по поводу тосканского брака, тем хуже для него. Впрочем, одной Анны Луизы вполне достаточно, чтобы поддержать честь Орлеанского дома.

Когда позднее единокровные сестры поднимаются наверх, она, однако, не находит в себе сил отвергнуть судорожные объятия Маргариты, которая уже не мечтает ни о каком нелепом освобождении, а лишь ищет утешения в родной близости – защиты от ужаса одинокого отчаяния.

– Ma sœur, ne те laissez pas, ayez pitié de moi³³. – Лакеи высоко держат канделябры, освещая сцену, служанки замирают, любопытные и встревоженные. На этот раз благоразумие оказывается верным советчиком: лучше погасить вспышку предосудительной слабости лаской.

– Разумеется, ma petite³⁴. Пойдемте ко мне в комнату. День выдался тяжелый, да и у вас жар.

И правда, лоб у невесты горит, завтра эту новость будут передавать из уст в уста. Обнявшись, две Орлеанские принцессы входят в герцогские покои. Горничные, пришедшие подготовить их ко сну, отпущены. Дверь затворяется.

Укрытое от посторонних глаз, лицо Анны Луизы каменеет; высвободившись из объятий, она молча сидит перед зеркалом, пока Маргарита изливает душу, бессвязно бормоча и всхлипывая. Чувство довольства собой, оттого что она столь благородно защитила сестру, не смягчает досады от необходимости готовиться ко сну в ее присутствии. Медленно она разбирает сложную конструкцию своих седых локонов, украдкой натирает лицо бальзамами и лосьонами. Наконец, встав, расстегивает жесткий корсет, стаскивает его через голову, нетерпеливо возится с нижними юбками, которые падают одна за другой к ее ногам. Затем, укрывшись за ширмой, надевает длинную монашескую сорочку и спешит спрятать ее под роскошным пеньюаром, то и дело поглядывая, не следит ли за ней Маргарита, которая наконец угомонилась. Эти юные создания безжалостны к увядающим старым девам.

– Ну, ma mignonne³⁵, как вы себя чувствуете? Не желаете раздеться? – спрашивает Анна Луиза.

В ответ Маргарита лишь сморкается и вдруг, будто ловким движением фокусницы, освобождается от тяжелого свадебного наряда. Слетают подъюбники, туфельки, оборки, кружево с волос. Теперь на ней лишь тонкая сорочка с глубоким вырезом, без рукавов, доходящая до колен. В неразберихе движений ее светлые волосы рассыпались по лбу и плечам, придав заплаканному личику детское очарование. В таком полуобнаженном виде она прыгает в постель Великой Мадемуазель – в громадную кровать с балдахином, увенчанным герцогской короной, – и сворачивается калачиком, столь крохотная, что почти не занимает в ней места. Весеннее тепло еще не проникло сквозь стены замка, но она отбрасывает одеяло, которым сестра пытается ее укрыть.

– Мне жарко, m'amie³⁶, – говорит она, кокетливо морщась, и закрывает глаза.

Так начинается, по мнению Монпансье, худшая ночь в ее жизни – в сравнении с ней даже военные тяготы времен фронды кажутся пустяком. Позже, вспоминая, она запишет: «Мне всегда нравилось спать одной и с удобством». Сейчас она полулежит под стеганым одеялом, в застегнутом до подбородка пеньюаре из парчи, ее голова и плечи покоятся на двух пуховых подушках. Ночную лампу она не погасила, колеблющееся пламя отбрасывает на стены и шторы причудливые тени; в этом полумраке тело на другой стороне кровати теряется среди складок простыней, словно оно чудом исчезло, улетело куда-то далеко. Анна Луиза устала, но понимает: в эту ночь ей не уснуть, чужое присутствие, ощутимое лишь по едва уловимому дыханию и кислому запаху вспотевшей кожи, ее тяготит, тревожит. Но есть и другая ничтожная, но все же унизительная причина, которая мешает ей уступить дремоте (подбородок уже клонится к груди): с детства она знает, что во сне храпит, и всякий раз, когда речь заходила о замужестве, страх, что этот нелепый изъян отвратит от нее супруга, не давал покоя. Но куда хуже, если Маргарита проснется и услышит ее постыдный храп. Что тут начнется! Насмешки, колкости, смех.

Фитиль вспыхивает ярче, и Анна Луиза рассеянно разглядывает спящую. Да, изящна, конечно, но не такая уж красавица, как о ней говорят. Плечо, выглянувшее из-под ночной рубашки, чересчур костлявое, предплечье худое, локоть острый, но шея – длинная, гибкая – тонка, словно стебель. Маленькая грудь вызывает в памяти статуи, которыми восхищаются знатоки. И нельзя не признать, что ноги у нее хороши. Все дело в цветущей юности? Ни в шестнадцать, ни позже Анна Луиза не смотрела на себя обнаженную в зеркало: ей казалось, будто этим она осквернит будущую первую брачную ночь. Надменная принцесса в придворном наряде, усыпанном драгоценностями – вот образ, которым она любовалась, в такой влюбился Стюарт, такой она позировала для портретов, представленных вниманию могущественных монархов. А эта маленькая бесстыдница не стесняется своей наготы и не думает приберечь ее для супруга, который ждет. В полудреме воображение Анны Луизы становится смелее: ей видятся объятия Маргариты и Козимо, их брачное ложе, и вдруг жена – она сама, Великая Мадемуазель, а принц кричит, что его обманули, подсунули старуху, которая храпит! Усталость породила кошмар, сердце бешено колотится.

Под закрытыми веками Маргариты проносятся совсем иные мысли. Притворяясь спящей, она прокручивает в голове свое поражение и, чтобы смягчить горечь, пытается оправдать кузена. Карл не побоялся гнева короля и прискакал увидеться с ней, но в последний момент боль от утраты возлюбленной пересилила, а усталость от дороги – предлог, чтобы скрыть слезы. Значит, все кончено, королю никто не смеет перечить, задумка с мнимой смертью бессмысленна, Анна Луиза – лицемерка, она и мизинцем не пошевелит, чтобы ей помочь. И все же только Великая Мадемуазель, если бы захотела, могла спасти ее от ссылки: она безмерно богата, отец всегда это повторял, для нее ничего не стоит поступиться частью своего состояния, чтобы устранить главное препятствие к лотарингскому браку. Все равно рано или поздно она умрет, и ее наследниками станем мы с сестрами. Маргарита уже спит и во сне находит выход: он рядом, прямо под рукой – ускорить желанную смерть. Фантазия, не знающая удержу, с такой готовностью дорисовывает все до конца, что преступление совершено и раскрыто. И что теперь? «Нельзя же казнить Дочь Франции!» – в отчаянии умоляет герцогиня-мать, крепко сжимая руку сестроубийцы, и король дарует помилование. Года-двух в Бастилии достаточно, чтобы искупить безумства любви. А Карл остается ей верен.

Вдруг – крик. Чьи-то нервные руки сжимают горло Анны Луизы. Она рывком высвобождается, вскакивает в своем длинном пеньюаре и наотмашь бьет сестру по щеке.

– Et voilà, ma petite! Вот, моя девочка, к чему приводят ваши причуды: припадки, судороги! Я никому не скажу, что с вами происходит, но ступайте к себе, мое терпение на исходе.

Великая Мадемуазель проспала до полудня. Она спала прекрасно, и, когда горничная, как обычно, поднесла ей ослиное молоко, заботливым голосом поинтересовалась, прошел ли у невесты жар: бедняжка вся горела, когда ночью, чтобы не беспокоить Мадемуазель, она вернулась в свои покои. Образ добродетельной сестры сохранен.

– Ее светлейшее высочество только что уехала на охоту, – отвечает девушка, подбирая разбросанную по комнате одежду, среди которой и серебристое платье, надетое невестой накануне.

Потягивая молоко, Анна Луиза недоуменно пожимает плечами: кто знает, что творит эта маленькая преступница, которую пощечина явно не образумила. Ей и самой хотелось бы пуститься вскачь по лесу в такой солнечный день, тем более что охота – ее страсть, но долг перед пожилыми гостями, дамами и кавалерами знатных родов не позволяет ей этого. Начинается левер – утренний церемониальный прием, утверждающий ее как королеву в собственных владениях, где бы она ни находилась. В серебряном зеркале отражается слегка вытянутое лицо с волевыми чертами, властный нос, глаза – между серым и небесным.

– Ваше высочество прекрасно выглядит, – говорит первая камеристка, закончив укладывать ей волосы и отступив назад, чтобы оценить результат. Нет, ни за что на свете Анна Луиза не хотела бы быть другой, ведь в ней воплощена гордость французской крови. Призраки минувшей ночи не в счет.

Шумная трескотня гостей доносится даже сюда, многие уже разбрелись по лужайкам и аллеям, прогуливаются, разбившись на группки и при встрече как будто совещаясь. Мадемуазель в серой амазонке надолго замирает у окна, прищурившись, – она и правда немного близорука. Узнаёт того или другую, тут и там: все люди в возрасте, молодежи нет, молодежь, разумеется, отправилась на охоту. Делать нечего, сейчас придется спуститься и развлекать это почтеннейшее общество бог знает сколько времени – невыносимая скука. Вдруг по телу пробегает дрожь: обеспечила ли мадам д'Ангулем достойное сопровождение тосканской невесте? И самое главное, где сейчас Карл Лотарингский? Подозрение, что он, вместо того чтобы вернуться в Париж, сопровождает кузину в ее любимом развлечении, приводит ее в ярость. Сильна и соблазнительна мысль догнать охотников и, если понадобится, силой авторитета вернуть Маргариту в замок. Но, поступив так, рассуждает она, можно усугубить положение и дать повод для злых пересудов. В конце концов, какое ей до этого дело? Лучше притвориться, будто она ничего не знает, что вполне допустимо при ее положении безупречной незамужней принцессы. А пока надо подождать и под любым предлогом отсрочить появление среди гостей.

– У Мадемуазель мигрень, – вскоре объявляет церемониймейстер.

Хозяйки замка нет, как нет и чествуемой невесты, и время тянется мучительно долго. Расставлены столы для триктрака и шахмат, но, оказывается, среди почтенных гостей мало кто в них играет. Скрипки и лютни исполняют танцевальные пьесы, что звучит почти как насмешка, учитывая возраст присутствующих. Вдовствующие дамы с тоской вспоминают мирные домашние занятия, кавалеры – славные времена Людовика XIII, великого, но недооцененного короля: тема печальная и даже опасная. Обедают, кто-то дремлет в неудобных жестких креслах, но к полднику и на румяных лицах самых крепких едоков угадывается смесь рассеянности и любопытства, которую выдают беспокойные взгляды, при каждом шорохе устремляющиеся к дверям и окнам. Любой предлог хорош, чтобы подняться и выйти на свежий воздух, хотя небо затянуто тучами и вот-вот польет дождь. К вечеру матроны начинают беспокоиться: охотники до сих пор не вернулись, не нужно ли послать им навстречу кого-нибудь, кто хорошо знает лес? Молодая маркиза на девятом месяце взволнованно повторяет, что муж обещал вернуться еще засветло, а она уверена, что у нее начались схватки. За ужин садятся только самые прожорливые, остальные вполголоса переговариваются: наверняка случилось что-то недоброе. У всех на устах один и тот же вопрос: что обо всем об этом думает Великая Мадемуазель? Кто ее видел?

Уже стемнело и шел проливной дождь, когда в глубине парка заметили всадников и всадниц. Они приближались беспорядочными группами, промокли и люди, и лошади, но все были в приподнятом настроении. На настойчивые расспросы отвечали, что охота удалась; босоногие загонщики тащили в хвосте процессии, под лай собак, четырех косуль, молоденького кабана, десяток-другой зайцев. Застигнутые грозой, охотники укрылись в лачугах, чьи обитатели, грубое мужичье, приняли их за разбойников. В общем, повеселились на славу, но теперь все устали, проголодались и мечтали только об отдыхе. Нет, у них совершенно не было сил смотреть спектакль, который собирались исполнить актеры из Дижона, особенно дамы чувствовали себя измотанными. Камергеру, лишенному указаний от хозяйки, не оставалось ничего другого, как организовать скромный ужин, а актеров отправить на ночлег в хлев и на сеновал.

Среди вернувшихся охотников и слуг, принимавших у них лошадей, царила такая суета, что лишь когда дамы уже поднимались в свои покои, раздался чей-то голос:

– А где мадам Тосканская?

При вспышках факелов на лицах запоздавших всадников мелькнуло красноречивое смущение. Ответа не последовало: кто-то отворачивался, словно что-то искал, другой нагибался, чтобы подтянуть подпругу, третий шумно отдавал распоряжения конюху насчет своего промокшего коня. И только один из загонщиков, согнувшийся под тяжестью убитой косули, пробормотал:

– Мы потеряли мадам из виду, когда она вместе с его высочеством Лотарингским умчалась в сторону Волчьего болота³⁷. Они неслись как ветер.

На рассвете Анджелика ди Граньян, незамужняя девица, за неимением приданого обреченная на монастырь и утешенная тем, что перед затворничеством ей позволили побывать на празднике, проснулась от стука копыт и шагов во дворе. Рядом с ней на широкой постели, выделенной для приглашенных фрейлин, крепко спали две другие девушки. Стараясь их не разбудить, Анджелика тихо встала, на цыпочках подошла к окну и приоткрыла ставню. Внизу, в тумане, люди с горящими факелами суетились вокруг двух лошадей, с которых спешивались всадник и дама. Приглядевшись, она подумала, что узнаёт их, теперь они стояли друг напротив друга и будто бы разговаривали. У Анджелики вырвался сдавленный вскрик:

– Они вернулись!

Вскоре проснулся весь замок и наполнился шепотами.

Подробности разлетелись молниеносно. Всю ночь прочесывавшие окрестные леса, продрогшие и измученные слуги уже подходили к замку, когда из чащи появились Карл и Маргарита и неспешно, будто возвращаясь с прогулки, направились в сторону главных ворот. Карл первым соскочил с лошади, подхватил принцессу и осторожно опустил ее на землю. Потом они еще долгую минуту стояли, держась за руки. Наконец она отстранилась и пошла к дверям, то и дело оборачиваясь, чтобы попрощаться, а он, застыв на месте, отвечал ей поднятой правой рукой. Затем быстро вскочил в седло, пустил коня галопом и исчез.

Ошеломленные гости не без тайного злорадства обсуждали случившееся в своих комнатах. Одни заявляли, что этот странный праздник отшумел и лучше бы всем разъехаться по домам, другие колебались, придумывая сотню отговорок: уж очень хотелось узнать, чем все закончится. Никого не удивило, что мадам д'Ангулем, якобы внезапно почувствовав недомогание, на рассвете прибегла к кровопусканию, – не трудно представить, что чувствовала бедная дама, назначенная исполнять волю короля. Но наибольшее недоумение вызывало поведение Великой Мадемуазель, которая вот уже тридцать шесть часов не показывалась на глаза. Судачили, будто она сама отправилась на поиски сестры, будто послала верного шпажиста вызвать Карла Лотарингского на поединок или отправила гонца в Париж. Чепуха, возражали приближенные месье Вонзи, устроителя тосканского брака, все это фантазии, досужие разговоры, череда недоразумений. Побег Маргариты – чистейшая выдумка: пока все думали, что Маргарита на охоте, она отдыхала вместе с сестрой, обе не оправились после тяжелой дороги. К полудню эти опровержения обрели вес и звучали с такой непреклонной уверенностью, что гостям оставалось только предусмотрительно умолкнуть. Тем временем участники феодального кортежа один за другим выказывали намерение откланяться. Благодарные и огорченные тем, что не смогут попрощаться лично, они передали через церемониймейстера пылкое почтение ее высочеству и заверения в своей глубокой преданности.

На самом деле после «дипломатичного» исчезновения, длившегося весь день, Анна Луиза провела ночь в мучительной бессоннице, одна, за запертыми дверьми, не притронувшись к еде. Убежденная в том, что кузен с кузиной сбежали, она писала и рвала гневные письма королю, мачехе, этому недотепе герцогу Лотарингскому, неспособному держать в узде своего глупого племянника. Больше всего ей хотелось доказать свою полную непричастность к беспрецедентному скандалу и вновь подчеркнуть, что только она – настоящая наследница Гастона Орлеанского, тогда как вдовствующая герцогиня и ее дочери – лишь побочные ветви славного рода. Наконец уставшая и опустошенная, она задремала прямо в кресле у письменного стола. Не сменив тяжелого платья, надетого с утра, она сидела, спрятав озябшие руки в складках юбки, тщетно пытаясь их согреть. Ее сон был легок, едва почувствовав приятное тепло, она проснулась.

Открыв глаза, она видит: у ее ног сидит сама Маргарита. Уронив голову на колени сестры, принцесса плачет – это ее горячие слезы, смочив ткань платья, чуть отогрели окоченевшие пальцы. Мягкое, как урчание кошки, бормотание смешивается с плачем:

– Простите меня, он уехал, ушел, я больше никогда его не увижу. Но хотя бы однажды мы были счастливы.

Маргарита поднимает бледное лицо, по нему текут слезы, такие прозрачные, что глаза остаются ясными, как два озера, из берегов которых тихо выходит вода. Странное, невыносимое очарование парализует Анну Луизу. Она не может освободить рук, не может выговорить ни слова. Ей приходится приложить огромное усилие, чтобы наконец прийти в себя и вскрикнуть:

– Malheureuse³⁸, что вы натворили?!

В ответ Маргарита встает, на ее розовых губах дрожит слабая улыбка.

– Ничего дурного, ma soeur³⁹, клянусь. Я лишь хотела узнать, что чувствует женщина, когда ее по-настоящему любят. Несколько часов сладости в уплату за вечное несчастье. Теперь приказывайте – я готова ехать, я сделаю все, как вы скажете. – Голос нежный, умоляющий, слезы придают бледным щекам еще больше прелести. Анна Луиза вдруг ощущает, как чуждо ей теперь это хриплое malheureuse, вырвавшееся у нее из горла.

И вот вдруг она одна. Маргарита бесшумно исчезла, но не исчезло очарование ее жестов, слов, голоса – трепетного и вместе с тем торжественного. Оскорбления и угрозы, от которых краснеют придворные фрейлины, замешанные в любовных интригах, неприменимы к Маргарите, которая гордится своим бесценным страданием. Рушатся бастионы королевского высокомерия, культ возвышенного бесстрастия, даже надменное презрение девственницы к грешнице не может устоять перед этой смутной тоской. Анна Луиза завидует не красоте юной сестры, а ее несчастной любви. Когда-то двадцатилетнюю, во времена фронды, ее сравнивали с эпической героиней Клориндой; кто знает, может, тогда кто-то из рыцарей и любил ее. Ответить на любовь отказом – вот чего она была лишена, ибо никогда не видела в мужчине ничего, кроме трона, который он мог бы ей предложить, такова ее прославленная добродетель. Уязвленное тщеславие жжет, но не причиняет боли, а сердце Анны Луизы болит по-настоящему: ей никогда не изведать сладости несчастной любви.

Актрисе скучно. Прошлое тяготит ее, как жесткие корсеты, которые она носила всю жизнь. Довольно! Прочь крахмальные лифы, тройные юбки, жабо и прочую мишуру, теперь ей хочется сравнить себя с современной девушкой – плоскогрудой, узкобедрой. Так ей будет проще добиться справедливости. Она требует сценарий пьесы, листает его, выискивая, какие слова ей вложили в уста: раньше из-за них был бы скандал, а теперь это обыденные, вполне приемлемые фразы.

– Но истина одна! – восклицает она.

Ошибаетесь, ваше высочество, ваша истина нужна, только чтобы напомнить нам о герцогской заносчивости, что некогда создавала вам славу, а теперь вызывает смех. Лишь она и осталась от вашей красоты, рассыпавшейся в прах, заберите ее вместе с парчой и драгоценностями 1661 года и позвольте нам рассматривать вас в контровом свете, пока вы движетесь от остановки к остановке на пути в Марсель. Одного вы уже добились: зародили в Великой Мадемуазель желание страдать из-за мужчины. Желание, которое вскоре будет удовлетворено с избытком.

– После Коене французский эскорт редеет, adieu⁴⁰, сестра моя. Больше никаких лесных чащ и зеленых пастбищ, только выжженные солнцем поля, серая земля. Ни дубов, ни буков, ни зайцев, перебегающих дорогу, ни журчащих ручьев. Лишь бледные деревья с кривыми стволами и скупой листвой.

– Как они называются?

– Оливы.

– Зачем нужны эти оливы, почему их выращивают?

– Из них выжимают масло, приправу бедняков и дикарей, противную для тех, кто привык к изысканному столу.

Тем не менее мадам Тосканская настаивает, хочет попробовать это масло и тут же выплевывает его с гримасой отвращения.

– Ваше высочество привыкнет, во Флоренции не подают ни одного блюда без этой приправы.

– К счастью, я взяла с собой собственного повара, – смеется Маргарита, сполоснув рот настоянной на травах водой.

Настроение у нее заметно оживляется, новый пейзаж развлекает ее: бескрайние просторы маков, будто трава вспыхнула пламенем, кипарисы, как темные шпили на эмалевом небе, пурпурные изгороди из роз. Цикады трещат, колокола кружатся, все танцует и поет в золотой пыли. На закате небо становится хрустальным, тени переходят от черного к густому синему, звезды сияют так близко, что, кажется, их можно потрогать рукой. На каждой остановке непременно находится какой-нибудь синьор, устраивающий праздник с флейтами, скрипками и большими лютнями – теорбами, которые здесь звучат удивительно нежно. Кавалеры – красавцы: смуглые, стройные, живые, полные восхищения перед изящной принцессой, которую Франция вот-вот потеряет, увы. Почему бы Маргарите не принять приглашение и не закружиться в деревенском танце? Танцует она так легко, будто ничего другого в жизни и не делала, и все забывается, ночное приключение в лесах Монтаржи бесконечно далеко. В светлые ночи серенады будят ее и нежно убаюкивают, навевая сказочные сны. Она предчувствует: что-то должно случиться, некое загадочное событие, которое изменит ее судьбу. Иногда ей кажется, будто она зависла между двумя полюсами: на севере – Париж, король, двор и Карл, все дальше уносящийся на своем коне, на юге – неизвестность, полная невообразимых сюрпризов. И вдруг приходит известие: принц Козимо слег, пустяки, всего лишь краснуха, но спешить во Флоренцию незачем. Кто сказал, что от краснухи не умирают? Почему бы и Козимо не умереть?

Путешествие медленно продолжается под хлестким провансальским ветром, который сушит кожу и щиплет глаза. Во время долгих остановок мысли о цели вояжа затуманиваются, множатся развлечения, музыка, представления мимов и канатоходцев – кажется, что так можно продолжать вечно. Наконец появляется марсельское море, кишащее лодками, парусами, флагами. Вон там – золотые, украшенные лентами тосканские галеры. Новизна этой бескрайней голубизны, сверкающей металлическими отблесками, наполняет Маргариту ощущением безмерной силы, словно в открытом море она видит свое освобождение. Она возбуждена, взволнована, не слушает тех, кто указывает ей на галеру, на которой прибыл принц Маттиас. Маргариту охватывает нетерпение – большая вода так ее очаровывает, что она требует позволить ей искупаться, хочет сама проверить, правда ли вода соленая, как говорят. Ответ мадам д'Ангулем резкий, категоричный, почти дерзкий:

– А где, позвольте узнать, ваше высочество собирается войти в море? В море купаются только носильщики и нищие, вода там отвратительно грязная. Кроме того, времени мало, нужно переодеться, принц Маттиас вот-вот сойдет на берег.

Недовольная, помрачневшая, Маргарита не отходит от окна с видом на порт, в то время как в ее честь начинают палить пушки. Ее беспечность исчезает, долгие дни пути сжимаются в один свершившийся, необратимый факт. Французская земля, пройденная шаг за шагом, теперь всего лишь тонкая полоска песка и камней внизу, дальше начинается тревога. Время, прежде ленивое и вялое (вечность между рассветом и закатом), теперь обрушивается стремительной волной, с грохотом выбрасывая на пустынный берег обломки ее прошлого: леса Блуа, комнату ее детских снов, первое придворное платье, хищное лицо Великой Мадемуазель, усики Карла, которых она коснулась кончиком пальца, прежде чем поцеловать его. Обрывочные образы мечутся кружатся исчезают. И вот, держась за руку мадам д'Ангулем, она стоит недвижно, как наряженная кукла: платье на ней – нечто среднее между французской и испанской модой, воротник режет шею, больно тянет локоны на затылке. Наконец ее берут под руки: вверх – в позолоченный паланкин, вниз – к дворцу, откуда навстречу выходит русоволосый мужчина средних лет с измученным, печальным лицом, кланяется ей с почтением и обнимает. Помимо десяти непонятных слов он произносит два по-французски. Во время разговора он обнажает гнилые зубы и щурится при каждом залпе из Шато-д'Иф⁴¹. За ним движется длинная свита итальянцев, их наряды, сшитые на французский манер, выглядят неуклюжими, особенно у дам. Первая из них, маркиза Бентивольо – смешное имя, – преподносит Маргарите поднос, усыпанный драгоценностями, в основном жемчугом. «Подарок от великой герцогини», – шепчет ей на ухо синьор, который называет ее ma nièce⁴², тот самый Маттиас, приобретенный дядюшка. Жемчуг восхитителен, жаль, что нельзя сразу повесить его на шею и вставить в уши, этикет не позволяет. К тому же это слишком обрадовало бы дарительницу. Маргарита имеет право на дары совсем иного рода, если верно, что у Медичи самые прекрасные сокровища в мире. Все замечают: невеста поблагодарила одними губами и не улыбнулась.

С адмиральской галеры в форме лебедя протянули мост из лодок, устланный коврами и усыпанный цветами, чей аромат, смешанный с солоноватым морским запахом, ударяет в голову. На середине моста Маргарита вдруг останавливается, за ее спиной вся процессия качается, дамы сдавленно вскрикивают.

«Что с ней такое?» – спрашивает про себя мадам д'Ангулем и, не зная, насколько тревога оправданна, на всякий случай протягивает руку, чтобы поддержать Маргариту. В краткий миг головокружения Маргарита представила, как поворачивается спиной к морю, прорывается сквозь толпу и бежит к берегу. Это последний шанс, подумала она. И когда сделала бессознательный шаг вперед, ей показалось, будто этот миг длился целую вечность.

Козимо не любит театр, пантомиму, даже уличные майские шествия его раздражают. Он не верит тем, кто рассказывает, что король Франции развлекается, танцуя и играя роли перед толпой придворных. Он сам никогда не выступал и не станет голосом собственной истории: от клеветы и пересудов его защитит духовенство, которое провозгласило его покровителем религии и католической морали. Возможно, он и наблюдает из-за кулис за гримасами своей жены-актрисы – в конце концов, это его законное право, а может, и обязанность.

Выздоровев, но еще не окрепнув, первым делом он посещает благодарственную мессу в капелле Питти, которую служит его духовник, тот самый, что во время болезни даровал ему все утешения Святой Римско-католической церкви и избавил от тревог, связанных с невольным грехом. После мессы, поздравив принца с выздоровлением и предстоящей свадьбой, священник, по настоянию светлейшей великой герцогини, считает уместным произнести небольшое наставление, подходящее к случаю.

– Брак, ваше высочество, прежде всего – таинство. Помните: женщина, любая женщина, будь то принцесса или простолюдинка, происходит от Евы. Мужчине надлежит подавать пример воздержания и обращать ее к христианскому идеалу жены – целомудренной, покорной своему материнскому долгу и чуждой пустым любовным прихотям. Молитесь о том, чтобы следовать этим принципам и воспринимать супружеское сношение скорее как долг, нежели как удовольствие. Особенно в первых супружеских объятиях умерьте страсть, не мне вам напоминать, но вы все еще не оправились, излишества могут вам навредить. Принцесса поймет.

Козимо слушает и размышляет: не стоит ли сразу прояснить вопрос, который мучает его с тех пор, как, взглянув в зеркало, он убедился в том, что краснуха нисколько не изуродовала его лицо. Обратиться к врачу он не пожелал – даже в детстве, если его что-то тревожило, он всегда советовался с людьми церкви, и теперь поступит так же. Вопрос в следующем: не ослабила ли болезнь его мужскую силу, не подорвала ли способность к деторождению? В последние дни, глядя на портрет Орлеанской принцессы, на это прелестное лицо, алебастровую кожу, его вдруг охватил странный страх: а вдруг в первую брачную ночь он не сможет исполнить супружеский долг? Средство, по его мнению, есть: пройти – как уже бывало – одно из тех испытаний, которые называют in corpore vili⁴³. Но Козимо не решается высказать это прямо, надеясь, что духовник сам догадается, не вынуждая вдаваться в подробности. Не он ли сам как-никак два года назад предложил испытать его мужскую силу? Сама Мария Виктория не возражала против этой болезненной необходимости. Тогда – у него до сих пор мороз по коже – проверка оказалась более чем успешной: девушка, которую ему предложили, возбудила его настолько, что он долго не мог забыть ее и думал, будто уже не сможет без нее обойтись. Ее звали Леонильда, прачка – вся огонь. Ему сказали, что она забеременела, но потом о ней больше ничего не было слышно.

– Понимаю, – отвечает падре на его сбивчивые намеки, – и прекрасно помню то испытание, которому ваше высочество подверглось ради безопасности династии. Но теперь, думаю, в нем нет нужды. Если вы были столь сильны в юности, тем более будете теперь. К тому же Леонильда замужем и вы совершили бы прелюбодеяние. Что касается другой женщины… Нет-нет, сохраните себя для супруги и отгоните прочь эти страхи.

Через несколько дней, в пять утра, когда священник еще спит, служанка впускает в его комнату Тонио, слугу великого принца: срочный вызов во дворец, его высочество желает исповедоваться. Нет, он не болен, добавляет Тонио, наоборот, у него снова хороший аппетит и здоровый цвет лица. Но дело срочное.

Во дворце Козимо, уже поднявшийся с постели и в полном облачении, молится перед дарохранительницей с реликвиями.

– Простите, что вызвал вас с такой поспешностью, – говорит он, подходя к священнику и целуя ему руку, – но душа моя разрывается от муки. На мне тяжкий грех, и, если вы не поможете, я попаду в ад.

«Очередная причуда», – думает священник, привыкший к надуманным угрызениям совести великой герцогини и великого принца. Но в этот раз тревога на лице юноши и его запавшие глаза производят впечатление.

– Успокойтесь, сын мой, – говорит он, – на все есть средство. Главное, что ваше высочество раскаивается. – Он устраивается у молитвенной скамеечки. – Посмотрим.

– Я ослушался вас, отец, – стонет Козимо, склонив голову. – И это полбеды. Я предпочел врача тела врачу души! Я обратился к Реди насчет своих сомнений, и он – вы же знаете, какой он, – рассмеялся и посоветовал мне снова встретиться с той женщиной, с Леонильдой. Я послушал его, отец, и совершил прелюбодеяние, меня одолела похоть, и сознание греха не останавливало, а наоборот, еще сильнее ее разжигало. Теперь я боюсь, что способен возбуждаться лишь с развращенными женщинами, а как мне быть с моей невестой, с девицей невинной? Помогите мне, я все еще желаю Леонильду и недостоин чистой девушки…

И на этот раз душевные терзания Козимо вызывают у Маргариты смех. Она смеется ехидно, ее веселье резкое, почти вульгарное.

– Узнаю, – говорит она, – повадки моего супруга, его жалкие уловки. Ему нравились шлюхи, но не хватало духу признаться в своих порочных пристрастиях. Хотел казаться святым Людовиком Гонзагой, а был насквозь пропитан похотью. Он был человеком темным, всегда готовым приписать другим свои мерзости – и наказывать за них. А я…

Не будем забегать вперед, ваше высочество, ваш корабль мчится, подгоняемый мистралем, но вам не до наслаждений: запертая в каюте, обитой бархатом и пахнущей фиалками, вы страдаете от морской болезни. Многочисленные французы и немногочисленные итальянцы из вашей свиты избегают вас навещать, мадам д'Ангулем тревожится из-за вашего осунувшегося лица и тщетно старается развлечь вас, указывая на живописное побережье: вот Монако, Рошбрюн, а дальше Генуя; только бы не опозориться перед знатными синьорами, что ждут вас в Ливорно. После всех треволнений и мук только этого еще не хватало – предстать перед женихом девицей с морской болезнью, кислой, как лимон.

И все же, ваше высочество, on ne peut pas nier⁴⁴, ваш народ любит вас avec passion⁴⁵. Принцесса едва ступила на тосканскую землю, как за спинами вельмож, прибывших встречать ее, народная толпа радостно зашумела. Правда, ступила весьма неуверенно, и хорошо еще, что мадам д'Ангулем успела напоить ее крепким настоем и подкрасила ей щеки румянами. Перенесенные тяготы морского путешествия, бессонница и теперь еще этот оглушительный гул – все это ошеломляет Маргариту, она не в силах улыбнуться, как того требуют обстоятельства. Герцогиню Пармскую, еще одну приобретенную тетушку, она обнимает холодно, отстраненно. «Не дурна, но спесива», – скажет ma потом, подтверждая слухи, которые уже ходят, о характере невесты.

Теперь, откинувшись на подушки в тяжелой великогерцогской карете, Маргарита, казалось бы, может перевести дух, но мешает пыль, что клубится над разбитыми дорогами под палящим солнцем. Лгут те, кто называет Тоскану садом – эти земли дикие и неухоженные; редкие деревья на каменистых склонах – сосны, лавры, мрачные кипарисы, колючие акации – дают лишь скупую короткую тень. Ручьи пересохли, зато топей, рассадников малярии, хоть отбавляй. В Пизе, посреди выжженной желтой равнины, стоят полуразрушенные строения, призраки былых времен. А потом вдруг – пышные дворцы с сотнями окон. До Флоренции уже недалеко, но кортеж едет с частыми остановками, в каждом из дворцов приготовлены апартаменты для принцессы. Ночи стоят невыносимо жаркие, в высоких залах, обставленных со сдержанной торжественностью, нечем дышать. Маргариту не покидает навязчивая мысль, что такой климат ее убьет. Каждая остановка вызывает один и тот же тревожный трепет: увидит ли она наконец Козимо, который не умер, но так и не появился? Подобное, отнюдь не рыцарское, промедление – это равнодушие или презрение? Маргарита кипит от досады и думает, как лучше его унизить. «Il n'est pas là»⁴⁶, – шепчет мадам д'Ангулем, наклоняясь к окошку всякий раз, когда карету останавливают почетные депутации, приветствующие невесту и подносящие дары.

Она угадывает нетерпение Маргариты и видит в этом добрый знак: принц поступил правильно, заставив себя ждать, этим девушкам знатного рода не помешает хороший урок.

Эмполи, разросшийся борго⁴⁷, пролетают галопом, аплодисменты жнецов теряются в полях, сегодняшнюю ночь они проведут в Амброджане, первой из великогерцогских вилл. Время к закату, уставшая и скучающая Маргарита дремлет в карете, когда лошади сбавляют шаг. Ничто не предвещает, что эта остановка будет отличаться от прежних, как вдруг мадам д'Ангулем взволнованно шепчет: «Il est là»⁴⁸. И действительно, стоит лишь бросить взгляд на фасад, вдоль которого выстроились плотные ряды швейцарских гвардейцев в парадной форме, чтобы понять: тот молодой, полноватый синьор, стоящий в окружении толпы придворных, – он, наследник Тосканы. Одет, к несчастью, в черное, грудь украшена желтой лентой – именно желтый принцесса Орлеанская терпеть не может. Принц не делает ни шага навстречу. Ждет.

Объятия, которые мадам д'Ангулем считала само собой разумеющейся прелюдией к будущим супружеским нежностям, не состоялись: лишь когда невеста, проходя между двумя шеренгами гвардейцев, приближается ко входу, великий принц выходит вперед, протягивает правую руку, касается левой руки невесты и приподнимает ее. Так они стоят молча целую минуту, затем, все еще касаясь друг друга кончиками пальцев, переступают порог виллы, возглавляя процессию. В переполненном зале под звуки фанфар и радостные возгласы их руки разъединяются, и Маргариту провожают к ее небольшому трону, чуть ниже того, что предназначен для мужа. Это все, что успевает увидеть мадам д'Ангулем, которую в суматохе оттесняют от ее подопечной. Нет, такого беспорядочного приема она не ожидала, и теперь ей приходится пустить в ход весь свой такт, чтобы деликатно намекнуть придворным: ее место в первом ряду. Пробравшись туда с самой любезной улыбкой – пусть эти грубияны берут пример, – она склоняется в глубочайшем реверансе.

– Не пожелает ли ее светлейшее высочество отдохнуть перед обедом?

Так Козимо остается один под своим балдахином больше чем на час.

За обедом невеста не притрагивается к еде, лишь пьет из больших бокалов воду, подкрашенную вином, изредка произносит слова, и всегда на французском. Напротив, по другую сторону стола, Козимо хмур, но ест с аппетитом, шумно всасывает сорбеты. Французские кавалеры и фрейлины перешептываются: это не пир, а поминки. Кто же подаст невесте брачную рубашку? Осведомленная мадам д'Ангулем сообщает: решено, что этой ночью супруги не будут спать вместе. Брак будет окончательно закреплен в столице. К тому же принц еще не до конца поправился, есть опасность заражения. Придворные перешептываются, хихикают, прикрывая рот рукой: бедняжка мадемуазель Орлеанская приговорена к карантину. Медичи – Маттиас, герцогиня Пармская – и их свита пребывают в скверном настроении, разговор не клеится, единственная тема – завтрашняя встреча в Синье, неподалеку от Флоренции, где великий герцог увидится со своей невесткой. Вдруг Маргарита отодвигает стул и, пренебрегая церемониалом, встает – легкий поклон великому принцу и присутствующим – и уходит. В величайшем смущении мадам д'Ангулем спешит за ней следом.