Читать книгу: «Рейс 8468. Взлёт разрешён»

Пролог

Внимание, пассажиры, выполняющие рейс 8468.

Рейс 8468, следующий маршрутом «Прежняя жизнь - Знакомство с собой», начинает регистрацию.

ТАБЛО ВЫЛЕТОВ:

Рейс 8468 - «Прежняя жизнь Знакомство с собой» - РЕГИСТРАЦИЯ ОТКРЫТА

Рейс 8469 - «Было удобно» - ОТМЕНЁН

Рейс 8470 - «Спасать других» - ЗАДЕРЖАН НАВСЕГДА

Стойка номер 1 - «Вина» - не работает.

Стойка номер 2 - «Обида» - не работает.

Стойка номер 3 - «Страх оказаться недостаточно хорошей» - никогда не работала.

Они только создавали видимость выбора. Вы могли стоять в любой очереди, но билет вам всё равно не давали.

Реальная регистрация на этот рейс проходит только здесь. Только сейчас. И только для вас.

Вам предстоит сдать в багаж:

- чужие ожидания (все, без исключения);

- роль удобной женщины (даже ту, которая знает, как надо);

- розовые очки любых диоптрий;

- прошлые обиды - упакованные, перевязанные, с именами;

- несбывшиеся мечты (те, которые вы повесили на крючок «вот когда похудею»);

- боль, которую вы называли «просто устала»;

- переживания за всех, кроме себя;

- и то, что вы никогда не решались положить - потому что боялись, что без этого станете легче, чем разрешено.

Ручная кладь, которую можно взять с собой в салон:

- страх - он разрешён, но место для него строго ограничено;

- уязвимость - она станет вашей кислородной маской;

- вера в себя (пыльная, давно не открытая, но ваша);

- разрешение занимать место - не извиняясь за объём;

- и то тихое «хватит», которое вы прошептали в пустоту, когда никто не слышал.

Обратите внимание: обратных билетов на этот рейс не существует. Трансфер в «Жить как раньше, даже если это медленно убивало» не предоставляется. Аэропорт «Всё под контролем, кроме меня» закрыт на реконструкцию.

Посадка начнётся, когда вы перестанете искать разрешение извне.

Ваш гейт - номер 7. Не 1, не 3, не 5. Седьмой. Именно тот, мимо которого вы проходили 84 раза, думая, что он не для вас.

Диспетчер неба желает вам турбулентности - достаточно, чтобы проснуться, но не настолько, чтобы сломаться.

Экипаж - вы одна.

Выход на взлётную полосу - сразу за той дверью, на которую вы боялись нажать.

Рейс 8468. Взлёт разрешён.

Глава 1. Регистрация открыта

Мне тридцать семь. Я позволяю себе эту исповедь, но с одним условием: я не возвращаюсь туда жить. Мы просто совершим короткий перелёт над зоной, где всё это когда-то случилось. Иллюминаторы затемнены по моему желанию.

У меня была хорошая жизнь. Я сама её строила — из того, что было. Моя история началась в маленьком провинциальном городке, где я прожила до пятнадцати. Бабушки, которые меня любили. Родители, которые не были образцом счастливой пары. И я — тихая, зажатая, отличница у фортепиано. В классе — одна подруга. И несколько во дворе.

Первого парня звали Игорь. Он ответил мне взаимностью, и это было чудом. Мы гуляли только вечером — потому что я стыдилась прыщей и тонны тонального. Если темно, не видно. Лето, выпускной из девятого класса, мы с подругой впервые серьезно напились, потом было стыдно — но это уже другая история. Я ждала его поцелуя всё лето. Он ждал — чего? Может, разрешения. Мы ходили кругами, как два неопытных пилота на рулёжке. Поцелуй так и не взлетел.

В августе родители объявили: переезд. Новый город, новая жизнь. Мои просьбы оставить меня у бабушки до одиннадцатого класса были отклонены с мягкой, но железной вежливостью. Мы сели в машину, и я смотрела на удаляющееся от меня детство — маленькое, тёплое, моё. Это был первый перелом, первая смена курса, которую я не выбирала. Я ещё слала Игорю письма, клала деньги на его телефон — абсурдный тариф на надежду. Но он затих. И я тоже.

Новая школа. Я до сих пор помню запах коридоров — смесь хлорки и старых учебников. И звук собственных шагов, который слишком громко отдавался в бетонных стенах, когда я впервые вошла в класс. Двадцать пар глаз уставились на меня с тем профессиональным равнодушием, на которое способны только подростки. Я научилась быть незаметной — искусство, которое в том возрасте стоило дороже отличного аттестата. Единственным утешением стали две девочки, которые тоже недавно переехали из других городов. Мы образовали негласный клуб «потерянных багажей» — сидели на задней парте, делились воспоминаниями о том, что осталось за горизонтом, и строили планы, как выжить до выпускного.

Еще в школе мы с двумя подругами открыли для себя ночную жизнь, которая нас засосала. И мы начали грезить только ей. Ждали субботу чтобы оторваться как следует. В клубе у меня была одна единственная цель. Станцевать так, чтобы меня выбрали. Но меня не выбирали снова и снова.

Перед поступлением я приняла решение. Осознанное, почти деловое. «Я буду другой, — сказала я себе вечером, глядя в зеркало, за которым не было никакой другой девочки, кроме той, которую я собиралась уволить. — Весёлой. Общительной. Уверенной».

Я отрепетировала эту роль. Улыбку — достаточно широкую, но не наигранную. Начало разговора — лёгкое, как приветствие бортпроводника. Умение задавать вопросы, даже если ответы тебя не интересуют. Я надела эту маску так тщательно, что уже через месяц перестала чувствовать швы. Маска приросла. А может, это я приросла к маске.

Университет я выбрала инженерный. Романтик в точных науках — звучало как лёгкая турбулентность в биографии. Но внутри меня жила та самая тихая девочка, которая любила порядок и доказательства.

Перед поступлением на летней практике в моей группе оказался ОН. Андрей. Высокий, красивый, интеллигентный, с тем самым юмором, который заставлял меня таять. Он был воплощением моего идеала. Я влюбилась так, будто диспетчер дал команду на взлёт без разрешения. Внутри всё гудело. Но он меня не замечал. Или делал вид. Что, впрочем, одно и то же.

Я прождала почти два года. Смотрела, как он выбирает других — менее накрашенных, более весёлых, не таких, как я. Однажды мы оказались вместе в ночном клубе, как раз в том, в котором я чувствовала себя хозяйкой. И вдруг мы стоим вместе на танцполе и заиграл тот самый медляк. Я поняла – это шанс и кажется, он меня пригласил. И Я прижалась к нему. Ура, наконец он мой, подумала я тогда и мы поцеловались. В тот момент я поняла, что между ожиданием и реальностью вдруг образовалась пропасть. Целовался он так себе. Но все же после этого я набралась смелости и предложила ему встречаться, но получила отказ.

Специальность давалась трудно — чертежи, сопромат, формулы, от которых плавились мозги. Но я упрямо шла вперёд. Хорошие оценки стали моим посадочным талоном: с ними было легче выдерживать взгляды сокурсников.

Тем временем моя клубная жизнь с двумя подругами расцвела. Выходные мы проводили в танцах, алкоголе, полутьме и громкой музыке, которая заглушала внутренний голос. Там я научилась хорошо целоваться — быстро, неглубоко, не привязываясь. Там я почувствовала себя желанной — иногда, на несколько минут, пока не включался свет или не приходило отрезвление. Но каждый раз, возвращаясь домой, я понимала: я не знаю, кто я без маски. Без вечеринок. Без роли «общительной и лёгкой».

Другие парни появлялись и исчезали, как облака за иллюминатором. Ничего серьёзнее, чем поцелуи в клубной полутьме. Я теряла веру в себя. А внешность говорила обратное: длинные волосы, статный рост, хорошая фигура, стильная одежда — я научилась одеваться, это было боевым крещением. Но внутри — пустой терминал, где ни один рейс не объявляли лично для меня.

Потом появился парень, которому я почему-то понравилась с первого взгляда. В клубе, конечно. Где же ещё. Мне он не сильно понравился. Но я подумала: «Для развлечения. Просто попробую быть с кем-то, кто видит во мне не подругу, а женщину». Мы поцеловались в тот же вечер. А через несколько свиданий я поймала себя на том, что привыкла. Привыкла быть нужной. Это такая наркотическая рулёжка — когда кто-то ждёт тебя, смотрит, хочет, не требует быть совершенной. Я приняла это за любовь.

Мы стали жить вместе. Потом он ушёл в армию. И я встала на стойку ожидания — как самый преданный авиапассажир, который не уходит из аэропорта даже после отмены всех рейсов. Каждое утро: «Доброе утро, я скучаю». Считала дни. Моя жизнь замерла. Я поставила её на паузу — и плевать, что индикатор топлива падал.

Через несколько лет он стал моим мужем. Плохой мальчик и хорошая девочка — клише, от которого попахивает дешёвым романом, но за которым стояли реальные слёзы, скандалы, битые чашки и бесконечные «ты меня не понимаешь». Ему нужны были компании, громкий смех, алкоголь, свобода. Мне — только он. Мы были двумя самолётами, которые летели встречными курсами, но диспетчер упорно не разводил их. А нас держало общее: мы хотели путешествовать. И мы путешествовали. Это было нашим топливом, единственным, что заставляло двигатели гудеть в унисон.

А потом случился Берлин. Мой день рождения. Мы пили вино, гуляли по городу, и я наконец расслабилась — как будто сняла ремень безопасности, который сдавливал грудную клетку годами. Я прилетела в Россию уже не одна. Внутри меня тихо стучало крохотное сердце.

Первый год после рождения сына — лучшее время нашего брака. Муж сдувал пылинки, помогал. Я думала: «Вот, взлётная полоса наконец-то расчищена. Можно разгоняться». Но потом — как будто кто-то перевёл стрелку. Ссоры, недопонимание, старый добрый маршрут разрушения. А потом случилось событие, которое я до сих пор не называю по имени. Финансовая трещина — и она расколола всё, что ещё держалось.

Мы прожили ещё пять лет. Я часто уезжала одна или с сыном. Убегала. Как аэропорт, который отправляет транзитных пассажиров куда угодно, только не домой. Я меняла города, гостиницы, поезда — лишь бы не сидеть на том же диване, под тем же одеялом, с тем же чувством, что моя жизнь не моя.

И в одну из таких поездок, в гостиничном номере или в купе поезда — не важно, — во мне тихо щёлкнуло.

Глава 2. Карта полёта

В детстве я обожала ужастики. Фредди Крюгер, «Секретные материалы», Полтергейст, «Байки из склепа» — я смотрела их, закутавшись в плед, вздрагивая от каждого шороха. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: детский мозг ещё не забит бытовыми проблемами, ипотеками, чувством вины и вечной усталостью. В нём достаточно свободного места, чтобы принимать любые кошмары как развлечение. Со временем мои вкусы переменились, как меняется курс самолёта, когда диспетчер даёт новую команду.

Ко второй половине замужества — той самой второй девятилетке, которая тянулась как бесконечный полет аэрофоба — я грезила только любовью. Настоящей. Не той, к которой привыкла, не той, что заменила собой страсть, а самой что ни на есть взрывной, с турбулентностью в груди, с ощущением, что крылья вот-вот сложатся от перегрузки. Любви, влюбленности, страсти, эйфории — всего того, что я, по сути, никогда не чувствовала. У меня было ровное, удобное болото. А я хотела океан.

И я начала искать в доступных мне источниках. Книги, романы, фильмы. Мелодрамы я выбирала строго: обязательно с теми актерами, кто мне нравился внешне и энергетически. Мне нужна была страсть, постельные сцены, флирт, та самая игра между мужчиной и женщиной, которую я так и не познала в своей жизни. С мужем у нас этого не было даже в самом начале. Я просто привыкла. Привыкла к тому, кто был рядом. Привыкла к его запаху, к его взрывному характеру, привыкла во сем винить себя. Привычка — коварная штука, она маскируется под любовь, когда ты давно не видела настоящего чувства.

Я пересмотрела, кажется, всю доступную фильмотеку. Но мне всё было мало. Как наркоманке, которой нужна новая доза, я искала и искала. Потому что только там, в чужих историях, на экране или на страницах, я на минуту становилась их героиней. Я примеряла на себя их чувства, их поцелуи, их ссоры и примирения. Я дышала их воздухом, потому что свой казался мне спертым.

А потом случилась зима, которая всё изменила.

Я была в затяжном отъезде — почти на целый год уехала с сыном в горы. Это было красивое место, я могла себе его позволить, потому что давно обеспечивала себя сама. И вот однажды утром я шла в школу за ребенком. Холодно, снег хрустит под ногами, горы вокруг стоят величественные и равнодушные. И вдруг, без всякой внешней причины, я поймала себя на мысли: «Надо посмотреть цены на билеты в Италию».

Почему в Италию? Вы спросите. А я отвечу.

Я увлеклась серией фильмов «После», снятых по романам Анны Рене Тодд. Немного контекста для тех, кто не в теме. Анна — американская писательница, которую Cosmopolitan назвал «самым большим литературным феноменом своего поколения». Это был первый роман Анны, который сразу стал необычайно популярным. Она начинала на платформе Wattpad, а в 2014 году её роман «После» вышел в печатном виде и разошелся тиражом 15 миллионов экземпляров. Книгу перевели на больше, чем 30 языков, она стала бестселлером в Италии, Германии, Франции, Испании. А потом вышли фильмы: первая часть в 2019 году, потом вторая, третья, четвертая, и наконец в 2023-м — пятая и последняя, «После. Навсегда».

История Тессы и Хардина захватила меня целиком. Я жила этими фильмами, пересматривала их снова и снова, выискивала новые детали, новые взгляды, новые интонации. Тесса — тихая скромная отличница, которая любит книги. В каком-то смысле это я. Та самая девочка из первой главы, зажатая, боящаяся собственных прыщей, прячущаяся за вечерами и тональным кремом. Вот только у Тессы получилось обернуть свою тихость в силу, стать собой и обрести любовь. Мне только предстояло этому научиться. Или не научиться никогда.

Хардин — воплощение плохого парня. Красавчик в кожаной куртке, на мотоцикле, с острым умом и богатыми родителями, за спиной у которых — несчастливый брак. У него есть всё: внешность, деньги, харизма. И черты, которые сводят с ума: взбалмошность, любовь к алкоголю, нестабильный характер, вспыльчивость, заносчивость. Но есть одна деталь, которая стала первой точкой соприкосновения со скромной Тессой. Он тоже любил читать. Поглощал книги с той же скоростью, что и она. Они могли спорить о прочитанном до хрипоты. Был волшебный момент в фильме: они спрятались в библиотеке перед закрытием, чтобы он мог читать ей вслух при свете ручного фонарика. Это стало моей самой сокровенной фантазией. Я бы всё отдала, чтобы кто-то читал мне так же — ночью, шёпотом, только для меня.

Серия за серией я прирастала к героям. И когда вышла последняя часть, я уже знала: пойду смотреть в первых рядах. И вот я сижу в кинотеатре с чувством предвкушения и лёгкой дрожью. Действие, как обычно, начинается в Лондоне. Хардин уже год как расстался с Тессой. Не по своей воле — он её сильно любил, но снова сделал больно. На этот раз точкой невозврата стала книга об их отношениях, которую он писал с момента их знакомства, но опубликовал, не спросив её разрешения. Тесса, уставшая от бесконечных скандалов, уехала в Америку начинать новую жизнь. А Хардин решил меняться. И начал он с того, что отправился просить прощения у девушки, которой когда-то разрушил жизнь.

Эту девушку звали Натали. Много лет назад Хардин поспорил с друзьями, что переспит с ней на камеру. Она была невинной, беззаветно влюбилась в него — кто бы не влюбился? А он снял интимное видео «для себя», но «надёжный» друг распространил его. Репутация Натали была разрушена. Она решила переехать в другую страну и начать всё с чистого листа.

И вот Хардин узнаёт, что Натали живёт в Португалии, в солнечном Лиссабоне. В тот же день он покупает билет на ближайший рейс. Лето, самолёт, Лиссабон встречает теплом и светом. Он приезжает в магазин свадебных платьев, где она работает. Натали улыбается, не держит зла — она из тех, кто принимает обстоятельства и пытается выжать из них лучшее. Они договариваются встретиться вечером в баре, выпить вина. А потом она приглашает его на пляж Атлантического океана, с подругами и друзьями.

На пляже Натали знакомит Хардина с двумя подругами, а потом и с мужской половиной компании. В той компании я увидела его.

Я говорю это уже от себя. В фильме появился мой новый фаворит. Друг Натали. Красивый, харизматичный, подтянутый. Он сразу понял, кто перед ним — тот самый парень, что испортил Натали жизнь. Завязалась драка. Хардин, побитый, уехал ни с чем. А я начала искать информацию о новом герое фильма. И вот на страницах интернета я уже читаю о его жизни. Он оказался не профессиональным актёром, а случайной звездой. Бенджамин Масколо. Горячий итальянец. На тот момент он встречался с актрисой Беллой Терн, и она дала ему отправной билет в кино. Его пригласили сняться в последней части «После». Играл он великолепно — естественно, живо, без наигрыша. И был невероятно хорош собой.

Я продолжила изучать его биографию. Оказалось, Бенджамин — ещё и музыкант. Очень популярный в Италии среди молодёжи и не только. Раньше он играл в группе «Benji & Fede» вместе с певцом Феде. Но к моменту моего поиска группа распалась, каждый ушёл в сольное плавание. Я нашла его альбом и стала заслушивать до дыр. Мне нравилось всё: стиль, голос, мелодии. Я подпевала, запоминала слова, а потом поняла, что хочу учить итальянский. И начала.

Итальянский стал для меня языком любви. Он пробуждал во мне что-то такое, от чего щемило в груди. Я с нетерпением и трепетом открывала очередной урок, и слова сами собой лились изо рта. Я напевала песни Бенджи, чувствуя себя почти итальянкой, почти свободной, почти счастливой.

Но вернёмся к фильму. После той драки на пляже к Хардину в Лиссабон прилетел отец. Они встретились в месте, которое сразу притягивает восхищенный взгляд зрителя. Хардин — с синяками на лице, уставший, но решительный, идёт с отцом по парку с невероятным видом на город. Невысокое ограждение, а за ним — потрясающий вид. Оранжевые черепичные крыши, бесконечная река вдалеке, кораблики, которые кажутся игрушечными. Лавочки, люди, небольшой фонтан в центре. Это место врезалось мне в память. Я сделала скриншот на телефоне и сохранила его. Смотровая площадка «São Pedro de Alcântara» — как я узнала потом, уже после всех событий.

И тогда внутри меня что-то щёлкнуло. Снова. Как в той поездке, в купе, когда я прошептала «хватит». Но теперь это был не просто стоп-кран. Это была мечта. Я подумала: я должна попасть в этот парк. Должна стоять там, смотреть на эти крыши и реку, вдыхать лиссабонский воздух. Должна.

С этого момента, я уже не знаю, что именно стало главным толчком к предстоящим переменам. Тот парк из фильма? Появление Бенджамина в последней части «После»? Или простое, земное желание сбежать подальше от проблем, которое жило во мне всегда?

Вернемся в тот зимний день, когда я решила посмотреть стоимость билетов до Милана. Цена меня настолько поразила — билеты были смехотворно дёшевы, — что я не смогла просто отбросить эту идею. Она зацепилась крючком, как рыболовный крючок за палец. Зима прошла. Наступила весна. Я всё это время с упорством, достойным лучшего применения, учила итальянский и продолжала на репите слушать итальянскую музыку. Я уже напевала мелодии, почти не коверкая слов. Итальянский стал моим тайным любовником. Я шептала его по утрам в пустой квартире, и мне казалось, что стены становятся теплее.

А потом мы с сыном почти одновременно заболели сильнейшим гриппом. Жар, ломота, страх, что станет хуже. Одиночество в чужом городе сдавило горло. Мне было настолько плохо и страшно, что я вызвала мужа. Он приехал ухаживать. Мы к тому моменту жили в разных городах уже год. Встречались редко, и каждая такая встреча заканчивалась болью. Но сейчас я была слабой и благодарной.

После болезни я приняла решение: дам нашему браку последний шанс. Я сказала себе: это правда последний. Я предложила мужу семейную терапию. Он ответил, что все психологи — шарлатаны, а он и сам всё знает лучше. Его аргументы были железобетонными. Я вздохнула. Ну хорошо, подумала я. Значит, он готов приложить усилия сам, без посредников. Мы уехали домой.

В тот же день я нашла в квартире книгу, которой раньше не видела. Муж не читал никогда — это была странная, необъяснимая вещь. Я открыла её машинально, и оттуда выпала записка. Я подняла её. Сердце ухнуло в пятки, когда я прочитала: «С тебя вино, а с себя я что-нибудь сниму». И дата. За месяц до нашего возвращения.

И я вспомнила. Как раз в те числа, когда я ещё была в том затяжном отъезде, во мне что-то екнуло. Смутное, тягучее подозрение. У него есть другая. Но я тогда отогнала эту мысль, как надоедливую муху. Не хотела верить.

Теперь мужа не было дома. Я дождалась его возвращения. Трясущимися руками кинула книгу прямо к его ногам. Он начал оправдываться — суетливо, неубедительно: взял почитать у коллеги, записка не его. Но когда он увидел моё лицо, то сдался. Признался: книгу подарила девушка. Но ничего, клялся, ничего не было. Я решила поверить. Потому что, если бы я начала копать, я бы обязательно нашла. А это бы перечеркнуло моё твёрдое решение дать нам ещё один шанс. Я не была готова к правде. Я хотела мира. Пусть фальшивого, но тихого.

Шло время. Отношения, как заведённые, ходили по одному кругу. Ссора, молчание, примирение, короткая передышка — и снова ссора. Мы скатывались на привычные рельсы, туда, где колёса визжат на поворотах. Я всё отчётливее понимала: мне опять больно. Мне опять плохо. Я чувствую себя несчастной, запертой в клетке, дверца которой открыта, но я сама боюсь выйти.

И в какой-то из моментов я вспомнила о своей итальянской мечте. О той самой, что зародилась зимой у школы. О концерте. Я решила поискать: нет ли у Бенджамина или его группы выступлений на ближайшее время? И, о чудо, нашла. 17 сентября в Риме. Концерт.

Я купила билет, не раздумывая. Даже не спросив себя, как доберусь, где буду жить, успею ли оформить визу. Мне нужна была серьёзная зацепка, точка, от которой я не смогу отступить. И вот она у меня есть. Билет на концерт в Рим. Маленький прямоугольник будущей свободы.

Это было начало лета. Я не торопилась — казалось, всё лето впереди, успеется. Наивная. Июль — я понимаю, что пора что-то делать. Обращаюсь к визовому агенту. И слышу приговор: визу в Италию до 17 сентября я не успеваю получить. Слишком много желающих, слишком долгие очереди. Начинаю паниковать. Потом другой агент предлагает обходной путь: виза Испании. Получаете испанскую, а по Шенгену едете куда угодно — хоть в Италию, хоть в Португалию. Соглашаюсь.

Процесс пошёл. Сбор документов, анкеты, справки. Наконец — заветный звонок. «Девушка, это курьер, я везу ваш документ». «Хорошо, я дома», — отвечаю дрожащим голосом. Дверь, подпись, конверт в руках. Я открываю его и понимаю: сейчас либо виза, либо нет. И странное дело — я почти не боюсь отказа. Больше боюсь одобрения. Потому что если виза есть, то придётся лететь. А я — аэрофоб с пятнадцатилетним стажем. Каждый полёт был для меня маленькой смертью. Сердце колотилось, ладони потели, я молилась всем богам, каких знала, чтобы самолёт не упал.

Я открываю конверт. И вижу заветную наклейку. Виза одобрена. Целый месяц.

Я смотрю на неё и думаю: может, я не воспользуюсь? Может, так и останется красивой картинкой в паспорте? Но муж, как ни странно, меня поддержал. «Аня, ты дура? — сказал он. — У тебя виза, у тебя билет на концерт, у тебя есть я, тот, кто останется с сыном. Лети».

И я купила билеты. В Стамбул, в Барселону. Оттуда планировала дальше — может быть, в Рим, может быть, в Лиссабон. Я ещё не знала. Карта полёта была почти пуста, но стрелка компаса дрожала и показывала на юго-запад.

Страх не отпускал. Я решила, что мне нужен попутчик. Кто-то, кто разделит со мной хотя бы часть пути, кто будет сидеть рядом в самолёте, кто снизит градус ужаса. Я нашла в интернете чат «Попутчики Испании», оставила свой номер и примерный маршрут. Никто не откликался. Уже прошла неделя, я почти забыла. И вдруг приходит сообщение. Таня.

«Анна, я лечу с вами одним рейсом из Стамбула в Барселону. Давайте вместе снимем отель».

Я согласилась. Мы созвонились. Таня была в Барселоне больше десяти раз, я — впервые. Она смотрела на поездку практично: дешёвое жильё, никаких излишеств. Я — романтично: мне хотелось отель с террасой и видом на город. Я сказала ей об этом. Она довольно грубо отрезала: «Ты же не собираешься сидеть в отеле? Зачем тебе терраса?» Я промолчала. Мне было привычно не спорить, соглашаться. Я забронировала обычную квартиру без вида. Это было маленькое предательство себя, но я тогда не придала этому значения.

Ещё тогда я почувствовала от Тани что-то неприятное. Какую-то колкость, пренебрежение. Но это чувство было для меня привычным. Я привыкла быть удобной, привыкла подстраиваться. Я не стала акцентировать на этом внимание.

До поездки оставались считанные дни. Я всё ещё не знала, куда поеду после Барселоны. Лиссабон? Рим? Я решила оставить это на потом. На волю случая. На турбулентность, которая сама вынесет меня к нужному берегу.

Глава 3. Зона предполётного ожидания

Недавно меня спросили: «Чем бы ты занималась, если бы не нужно было работать ради денег?»

Я задумалась. По-настоящему, всерьёз. А кто я без работы? Чем наполнять свои дни, если убрать стимул в виде зарплаты, премий, профессиональных амбиций? Вопрос оказался не таким простым, как казалось. Тот парень — весёлый, лёгкий, беззаботный — ответил в ту же секунду: «А я бы делал то же самое, что и сейчас». А сейчас, это работа баристой в небольшой домашней кофейне, где каждый второй — его друг. Я же взяла паузу. Долгую, затяжную, как минута перед взлётом, когда ты уже пристёгнут, но самолёт всё ещё стоит на месте..

Свою работу я люблю. Она серьёзная: цифры, сметы, стройка. Я умею считать, планировать, договариваться. Но стала бы я делать это бесплатно и ради удовольствия? Нет. Поняла это отчётливо, как только задала себе вопрос. Бесплатно и ради удовольствия я бы путешествовала. Да, точно. Я бы путешествовала — и это стало бы моим главным смыслом. Но это и сейчас так, просто я редко себе это разрешала.

Вернёмся в то путешествие.

Было начало сентября. Мой сын пошёл в первый класс — в воздухе уже пахло осенью, мы втроем нарядные стоим у школы с букетом цветов. Мы, с тогда ещё моим супругом, проводили его на линейку, я улыбалась, махала рукой, а внутри уже тикал обратный отсчёт. Ровно через неделю после этого дня был назначен мой отъезд.

Я собирала вещи с той смесью предвкушения и ужаса, которая знакома каждому, кто боится высоты, но всё равно лезет в самолёт. Прикупила пару новых платьев — они мне безумно шли, я помню, как крутилась перед зеркалом, и ткань струилась по телу, обещая что-то прекрасное. Добавила к ним пару туфель, джинсы, немного косметики. Застегнула небольшой розовый чемоданчик. Молния вошла в пазы с тихим, но отчётливым «всё». Всё готово. Кроме меня.

Первой остановкой был Стамбул — величественный, огромный, пахнущий специями и морем. Я была там пару лет назад на свой день рождения и обрадовалась возможности вернуться. Но сначала нужно было долететь. А я, напомню, аэрофоб со стажем. Каждый полёт для меня — маленькая смерть, которую я переживаю в одиночестве, втиснутая в кресло, с мокрыми ладонями и молитвой на губах.

Вот я в аэропорту. Сижу на жёстком пластиковом стуле, дрожу. Вокруг люди — они смеются, читают, пьют кофе, будто не ожидают ничего страшного. А я прощаюсь с жизнью. Снова. Перелёт прошёл как обычно — ни хуже, ни лучше. Я пережила его, считая минуты до посадки, вцепившись в подлокотники так, что побелели костяшки. Пилот объявил снижение, шасси щёлкнули, колёса коснулись земли — и я выдохнула. Я долетела.

Теперь нужно добраться до отеля. У меня был забронирован хороший отель недалеко от центра. Приехав туда, я столкнулась с первой неприятностью: мой оплаченный номер не значился в системе. Совсем. Как будто его никогда не существовало. Пара часов нервотрёпки, разбирательств с администратором, который сначала пожимал плечами, потом звонил куда-то, потом извинялся. Я устала, хотела просто отдохнуть от напряженного дня и в итоге заплакала. Мой номер сразу нашёлся, вселили. Я скинула вещи, на минуту присела на край кровати и подумала: «Ты справилась. Дальше будет легче».

И пошла гулять.

Стамбул встретил меня огнями. Я вышла на центральную пешеходную улицу — Истикляль, кажется, но неважно. Горели витрины, играла музыка, люди шли плотным потоком, и среди этого моря лиц я вдруг остро почувствовала себя одиноко. Совсем одной. Без мужа, без сына, без привычного тепла. Я достала телефон, позвонила мужу, попросила виртуально «пройтись» со мной. Я показывала ему красивые места, витрины, уличных музыкантов. Он слушал, что-то отвечал, но дистанция была осязаемой, как стеклянная стена.

Захожу в небольшую уличную кафешку. Заказываю рыбу и салат. Еда приходит горячей, аппетитной, и я с наслаждением ем — впервые за день. О, долгожданная еда, как я была ей рада. Каждый кусочек возвращал меня к жизни.

После прогулки — отель, душ, и я почти сразу уснула, провалившись в сон без сновидений.

Следующий день обещал быть насыщенным. С утра — прогулка по магазинам, лёгкая, ни к чему не обязывающая. Я примеряла вещи, которые не купила, гладила ткани и улыбалась продавцам. А после — то, ради чего я, кажется, и приехала в Стамбул. У меня был забронирован поход в самый старинный и красивый турецкий хамам.

Я подошла к его дверям в предвкушении. Здание было большое, каменное, формы круга, с очень высокими потолками и невероятным, восточным стилем. Внутри — много натурального дерева и камня. Посреди объёмного помещения красовался фонтан: вода струилась тихо, успокаивающе, как колыбельная. Меня пригласили за столик, принесли розовый напиток в тонком стакане и открытку с надписью: «Гибискус». Я не стала пить — вдруг аллергия. Цвет, аромат, сама атмосфера — пить хотелось нестерпимо.

Затем подошла милая девушка с анкетой. Нужно было указать размер обуви, наличие хронических заболеваний и свои пожелания. Я заполнила, почти не глядя. И вот я уже в простынке — белой, мягкой, как облако, — иду в зону парения.

Это было второе здание, смежное с первым. Такое же круглое, но внутри всё отделано мрамором. Настоящий турецкий хамам, как на картинках из журналов. Пар поднимался к куполу, воздух был влажным и горячим, как чей-то глубокий выдох. Милая турчанка — невысокая, с усталыми, но добрыми глазами — взяла меня за руку и повела к горячему камню (чебе́к). Я разделась, легла. Камень обжигал, но терпимо. Нужно было хорошенько прогреться, прежде чем приступать к процедуре. Лежать на мраморе, чувствуя, как тепло проникает в каждую клетку, как мышцы тают, а мозг перестаёт думать — это было блаженство.

Вокруг были женщины. Разные. Молодые и пожилые. С разным цветом кожи, с разными фигурами. Русские, немки, арабки, турчанки. Я люблю рассматривать людей, особенно их лица. В них — вся правда. По лицу видно, грустит ли человек, переживает, радуется или боится. Я смотрела на этих женщин, лежащих на мраморных лежанках, и понимала: да, мы все из разных стран, у нас разные языки, религии, менталитет. Но хотим мы одного — расслабиться от этой бесконечной жизненной гонки, от проблем, от чувства вины, от вечного «надо». Хотим почувствовать заботу и любовь. Пусть на короткий миг, пусть за деньги. Но это того стоит.

Прошло около тридцати минут. Та же женщина — моя хранительница на сегодня — нежно взяла меня за руку и повела к месту процедуры. Сначала она тёрла меня специальной мочалкой (кese) — жестковато, но с глубоким смыслом. Старая кожа отшелушивалась, скатывалась серыми нитями, и казалось, что вместе с ней отваливается что-то ненужное, нажитое, чужое. Потом обмыла — тёплой водой из медной чаши. А затем обмазала специальной воздушной пеной — она была как облачко, невесомое и густое одновременно. Пена обволакивала всё тело, становилось тепло и безопасно, как в утробе.

Тем временем женщина делала массаж — материнский, приятный, расслабляющий. Не тот, от которого хрустят суставы, а тот, от которого хочется закрыть глаза и заплакать. Я почти замурлыкала.

А потом настало время мыть голову.

У меня с детства длинные волосы. Очень длинные. Их всегда мыла мама — я наклонялась над ванной, а её тёплые руки нежно массировали кожу головы, втирали шампунь, смывали. Потом я выросла и стала мыть сама. Но здесь, в хамаме, было предусмотрено полноценное мытье головы. Я наклонилась вперёд, и турчанка начала лить воду мне на затылок, потом втирать мыльную пену, потом массировать — медленно, круговыми движениями.

И тогда пришло оно. Ощущение из детства. Такое забытое, такое родное, что у меня перехватило дыхание. Прикосновения нежных женских рук к моей голове — поглаживающие, легкие, заботливые. Мамины руки. На пару минут я вернулась в детство. В маленький провинциальный городок, в ванную комнату с жёлтым светом, где мама мыла мне волосы и приговаривала: «Закрой глаза, не щиплет?» Слёзы покатились сами собой — горячие, солёные, смешиваясь с водой и пеной.

Увидев мои слёзы, турчанка заволновалась. Она что-то спросила по-турецки, потом на ломаном английском: «You okay? Pain?» Я не могла объяснить. Кивнула: «Okay, thank you». Но возможно, она всё поняла. Женщины всегда понимают такие слёзы.

После всех процедур — меня вытерли, замотали в три больших полотенца, как куклу — я вышла из парилки и меня пригласили отдохнуть на диваны. Они стояли вдоль стен первого помещения — белые, мягкие, с подушками, в атмосфере приглушенного теплого света. Я удобно расположилась, привалилась к спинке и начала вспоминать. Маму. Детство. Ту девочку, которая боялась прыщей и просила оставить её у бабушки. Слёзы снова подступили, но теперь это были хорошие слёзы.

Мне принесли чай. Тот самый, тёмный турецкий чай, в стаканчике-тюльпанчике. Обожаю этот чай и эти стаканчики — тонкие, изогнутые, сужающиеся кверху. Я сделала глоток, и тепло разлилось по горлу. Я лежала и благодарила жизнь. За то, что я здесь. За то, что я позволила себе эту поездку. За то, что почувствовала забытые ощущения женской заботы.

Процедура подошла к концу. Я вышла из этого волшебного места, немного покачиваясь, как после хорошего вина. Голова была пустой и лёгкой. Хотелось есть и гулять.

Вечерело. Нужно было немного поработать — ноутбук, почта, пара срочных писем. И поесть. Я направилась на поиски кафе. Наткнулась на русское заведение с уютным освещением — зашла. Села за столик у окна, попила чай, поработала пару часов. Вокруг говорили по-русски, официанты улыбались, и это создавало ложное, но приятное чувство дома.

Потом — отель, сборы. Завтра вылет в Барселону.

Ночь была беспокойной. Я ворочалась, считала овец, прокручивала в голове предстоящий полёт. Снова нужно сесть в самолёт. Я не верила, что сама подписалась на эту казнь для своей психики. «Зачем тебе это? — шептал внутренний голос. — Ты могла остаться дома, в безопасности». Но другой голос, тихий, упрямый, отвечал: «Потому что это твоя жизнь. И ты её больше не хочешь проживать в клетке».

Глава 4. Непредвиденная турбулентность

Утро. Я еду в аэропорт. Внутри — дрожь, под ложечкой — сосёт. Но есть смягчающее обстоятельство: в аэропорту мы встречаемся с Таней. Моя попутчица, мой якорь на время перелёта.

Я сижу в «Старбаксе», пью зелёный чай и рассматриваю прохожих. Звонок. «Аня, я прилетела, где ты?» — бодрый голос Тани. И вот мы уже сидим вместе, болтаем, обсуждаем маршрут. Таня показалась мне общительной, открытой, чуть суетливой. Я была рада разделить с кем-то своё путешествие и этот злосчастный перелет.

Объявляют посадку на наш рейс. Мы идём к выходу, и я наконец признаюсь — вслух, срывающимся голосом: «Я жутко боюсь летать». И начинаю плакать. Прямо там, в очереди на посадку. Таня меня успокоила, обняла, сказала что-то тёплое, и мне стало чуточку легче. Как будто она приоткрыла клапан, через который вышел лишний страх.

Мы едем на автобусе к самолёту. Едем долго — минуты тянутся, автобус ползёт по бесконечной бетонке. Пассажиры начали шутить: «Нас решили довезти прямо до Барселоны». Я слабо улыбнулась. Было бы здорово, если честно.

Вот он — самолёт. Я поднимаюсь по трапу, нахожу своё место, сажусь у прохода. Руки трясутся. Села, пристегнулась. Взлетели.

Лететь три с половиной часа. Это долгие, мучительные минуты ожидания посадки. Таня сидит далеко — между нами несколько рядов. Но она несколько раз приходит, осведомляется о моём состоянии. «Спасибо, я терпимо», — отвечаю я. Но внутри — счётчик. Каждая минута. Каждая секунда. Я смотрю на экранчик с картой полёта, где маленький самолётик медленно ползёт над Европой. «Скорее бы, скорее бы», — шепчу я.

И вот пилот объявляет: «Уважаемые пассажиры, мы начинаем снижение. Пристегните ремни». Самолёт кренится, уши закладывает, за окном проплывают облака, потом земля — зелёная, коричневая, с прямоугольниками полей и нитями дорог. Шасси со щелчком выезжают. Ещё минута — и колёса касаются земли. Мягко, почти нежно. Я выдыхаю так глубоко, как не дышала весь полёт. Барселона.