Читать книгу: «Близнецы и Луханера»

© Андрей Воротников, 2021

ISBN 978-5-0050-4616-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эта книга начала складываться очень давно, а была закончена в начале 2014-го. Работа двигалась с огромными паузами, иногда в год или в два-три года, когда я забрасывал текст и не собирался возвращаться к нему снова. Первая часть была написана в феврале и в марте в спальном районе, в квартире на седьмом этаже панельного дома, и последние поправки я вносил тоже в марте, время от времени отрываясь от компа, чтобы полюбоваться штормовой пеной у мыса Сарыч. Я писал эту историю в столицах трёх государств, в избе на краю деревни, во всяких трудноописуемых местах. Понадобилось выстроить события в правильной последовательности. Законченный текст показался излишне растянутым, поэтому сократил его примерно на две трети, пожертвовав некоторыми эпизодами. После сокращения текст стал более цельным и понятным. В самом начале пользовался пишущей машинкой, уцелевшей от деда, после сменил несколько компьютеров. Чтобы не потерять сделанное – всё мерещилось, что компьютер сломается и написанное безвозвратно пропадёт, – скачивал получившиеся куски в первые годы на дискеты, потом на диски, а ещё потом на флешку. За время работы над книгой жизнь вокруг постепенно менялась, и понадобилось вернуться к началу текста, чтобы добавить некоторые реалии, обычные теперь и редкие некоторое время назад. Сотовым телефоном, к примеру, владел не каждый, Интернет был не настолько распространён, как теперь. Некоторые выводы и мысли оказались неверными, но их я менять не стал, несмотря на происходящие в различных странах события – пусть так и останется, в память о моей политической и неполитической наивности. Умер Азамат – замечательный товарищ, сталкер и художник. Таньша, благодаря усилиям которой во многом получилась эта книга, открыла агентство по организации праздников и приключений. Как только книга была закончена, события из неё стали происходить в масштабе целых народов.

Андрей Воротников

БЛИЗНЕЦЫ И ЛУХАНЕРА

Посвящается Сьюзи

А что, в самом деле есть такой

писатель, которого тоже зовут Эрнест Хемингуэй?

Эд Макбейн

Ах ты, бесамэ, ах, Че Гевара!..

Тимур Кибиров

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Говорят, там лето пахнет порохом и морем. Здесь по-другому – сухой травой и пылью. В тени акаций толчётся на привязи лошадь, неизвестно чья. В летний полдень развалиться с холодным пивом на центральной аллее и мечтать про путешествия на далёкие тропические острова. Чтобы красивая мулатка участвовала. Ну, и вообще, события там всякие с драками и погонями…

Визг рикошета, щепки из спинки парковой скамейки веером в стороны, прыжок назад поверх спинки и плашмя на заплёванную истоптанную землю – залечь, прижаться, слиться с ландшафтом. В этом спасение, шанс выжить, уцелеть, прожить ещё один день. Ещё день любить, дышать, мыслить, ещё день не умирать…

Гербер оценил бы прыжок назад через спинку скамейки из положения сидя в час сиесты, но Гербер мёртв, мертвее не бывает, десять кубиков метанола внутривенно ночью в душном номере районной гостиницы, шестнадцать комнат по коридору, сортир на всех постояльцев в дальнем конце, наследие самого прогрессивного социального строя; десять кубиков метанола внутривенно – это вам не буй собачий. Гербер мёртв и уже никогда ничего не оценит, не хмыкнет одобрительно, зачерпнув трубкой из кисета, такие вот пироги с котятами. Ну, ещё старинный дружок Билли Крюгер заценил бы. Билли расплылся бы в ухмылке на широкой роже и похлопал бы по плечу в знак одобрения: молоток, мол, парень, так держать, но Билли тоже мёртв, схлопотал Билли шальную пулю в песках пустыни, так и не успев, видимо, понять, откуда стреляли, может, и свои случайно приложились, поди проверь, в берберийских едренях дело происходило. Оба мертвы, отвеселились, в общем, и оценить быстроту реакции некому. Некому, и всё тут, и ничего поделать с этим уже нельзя, разве что самому постараться прожить по возможности подольше.

За себя, и за Гербера, и за Билли, а заодно уж и за этого засранца Скотти. Да уж, никуда не денешься – и за Скотти тоже, за друга-соперника Скотти.

Чередуя по обстоятельствам и по настроению виски и героин, Скотти долго не протянул, лечился во всяких клиниках, но после всё-таки загнулся в аккурат накануне собственной славы, ерунды не дотянул. Мечтал разбогатеть, завидовал богачам – яхты всякие, шикарные шмотки, кабаки, «роллс-ройсы» с «хаммерами», собственный дворец на Лонг-Айленде. Надуется, бывало, портером на лавочке в Центральном парке под самые гланды и давай разглагольствовать перед случайными собутыльниками, перед окрестной алкашнёй: «Вот когда разбогате-е-ею…»

Сам Скотти именовал своё всегдашнее состояние «душевной драмой творческой личности» и никак не иначе. И всё ждал богатства, вполне успешно спиваясь в этом своём ожидании грядущего запредельного бабла. Но – увы! – не судьба оказалась подняться на бабки, не успел друган Скотти разбогатеть, совсем пустяк не успел, так и помер бедным и непризнанны.

Скотти был лучше меня, тоньше и честнее, то есть талантливее. Скотти был наделён воображением, которого мне вечно не хватало. Сознание превосходства Скотти дико бесило, и я не без умысла подливал ему на вечеринках и потворствовал тому, чтобы подливали другие, удовлетворённо наблюдая, как друг-соперник постепенно спивается и сходит с дистанции, открывая для меня путь к небывалому успеху.

Перекатиться по окуркам и обёрткам от презервативов, одновременно хватая под мышкой рукоятку автоматического «кольта» и, не глядя и не целясь, в ответ серией – бум-бум-бум!

Дёргается, дёргается назад-вперёд кожух-затвор, выплёвывая стреляные гильзы. Мечется, мечется перед глазами нечёткий, расплывающийся в солнечных потоках силуэт в полупрозрачном батистовом платье, мотается из стороны в сторону копна золотисто-оранжевых волос, мотается на линии огня, и пляшет, пляшет в точёных пальцах с маникюром смертоносный ствол.

Ба-бах!!

Ба-бах!!

Половины, да нет, какое половины, десятой доли секунды ему не хватило, должно было хватить, а вот не хватило, метнулся ещё раз тонкий силуэт в полуденном мареве, грохнул ещё раз воронёный пистолет в точёных пальцах с кровавым маникюром, и в самую середину лба, ровненько в то место выше бровей, где у индусов принято носить красное пятнышко, знак касты, а иные утверждают, что никакой это не знак касты, а просто так для красоты красное пятнышко на лбу краской рисуется, в это вот место посередине лба, где третий глаз по идее намечался, да так намеченным и остался, разве что у некоторых открывается, точно в середину лба твёрдым и молниеносным больно – хрясь!

Дзин-н-нь…

Это в ушах от удара. Глупо помер, неожиданно и глупо. В сияющий полдень, в мирный выходной день, посреди запахов бензина и умирающих трав, в городском парке на краю водохранилища в самую середину лба засадили пулю с пятого выстрела, в щепки измочалив первыми четырьмя спинку парковой скамейки, и вот настал последний предел жизни, финита, точка в конце строки, и солнце теперь прямо в глаза, и ничего больше нет, кроме небытия, и оттуда, из-под золотого светящегося марева обрадованно и звонко закричали:

– Я попала!.. Попала!..

Воронёный солнечный диск притух, загороженный стройным силуэтом, и на просвет стало видно, что под тонким батистом нет никакого белья, даже трусиков нет, и темнеет сквозь ткань полоска шёрстки, а также два кружочка темнеют, и он потёр лоб – больно же, блин! – и поднялся на ноги.

– Предупреждать надо…

– Всё равно я попала… – Хэдли засунула пистолет в сумочку и добавила: – А ты промазал! Промазал, Эрни, промазал! Супермен, а промазал…

– Попала, попала… – проворчал он и зло подумал: «Ну и дура!»

Собственный «кольт» он запихал назад под мышку в скользкую от пота кобуру, надетую прямо на голое тело под рубашкой. А вокруг хмелем кружило голову лето, девичья улыбка – в тёплом ветре, в ласковом касании солнечных лучей, в бликах на воде, в предчувствии дорог и приключений…

Доски оказались пригнанными неплотно, и положение пытались исправить, напихав в щели лесного мха, который теперь свисал неряшливыми лохмами, намекая на заброшенный чертог из готического фильма. Однако для заброшенного чертога здесь было чрезмерно светло: мох не особенно помогал, и, минуя его, из щелей спускались к полу солнечные плоские лучи. В солнечных лучах плавали пылинки. Поверх досок и торчащего лохмами мха на половину стены растянута побитая молью козья шкура – якобы вовсе не козья, а какой-то редкой винторогой антилопы, и якобы антилопу эту он самолично подстрелил во время одного из своих африканских сафари. На самом краю видимого пространства беззвучно метнулось прочь что-то низкорослое, тёмное, но едва взглянул в упор, тут же замерло, притворившись низенькой скамейкой.

– …Душ подключат, так что не извольте беспокоиться. С комфортом как обещано. Уговор дороже денег… – Мануэль бухнул об пол чемодан, вытащенный из багажника такси, и удовлетворённо хмыкнул. – С кошками неувязочка получилась. – В единственном осмысленном глазу Мануэля полыхнул огонь самокритики. Глаза у Мануэля разные, левый глаз карий, влажный, чувственный, а правый мёртвый, с белым кружком вместо радужной оболочки, а лицо овальное, мучнисто-белое, вроде как напудренное, неподвижное, без мимики, и пряди волос по бокам этого белого лица блестящие, в цвет вороньего крыла. И губы угольные… – Короче, кошек достали всего двух. – Мануэль забросил чемодан на покрытую солдатским одеялом раскладушку, раскладушка скрипнула, после чего удовлетворённо вытер ладони о рубашку и обернулся. – Начало через двадцать минут…

– Кошек? Специально притащили кошек?

Он поперхнулся сигарой, и Мануэлю пришлось постучать его по спине.

– Разумеется, Папа! Это ведь твои любимые животные… – В голосе Мануэля не промелькнуло и тени издёвки. – Только полагается не две кошки, а двенадцать. А достать удалось двух, не успели. Серьёзный просчёт…

Мануэль поднял к потолку палец и повторил ещё раз с чувством, словно бродячий проповедник, разглагольствующий о грехах перед затюканными арканзасскими фермерами:

– Серьёзный просчёт!..

Мануэль присел на корточки, в коленях у Мануэля металлически лязгнуло, и позвал неожиданно ласково: «Кис-кис-кис!..»

И точно, появилась кошка.

Пока одна.

Чёрная, с белой грудкой.

Кошка вышла из сумрака, откуда-то из угла – откуда взялся сумрак в ясное утро? – глянула наглыми жёлтыми глазами вопросительно, потом потянулась и подставила спину – чесать.

– Это Катя, – Мануэль запустил в антрацитовую шёрстку отполированные ногти, и лицо Мануэля словно бы опало, с лица слетела судорога напряжённой неподвижности, и оно стало спокойным и строгим. – Знаете, от нервов помогает. Помню, в сорок третьем, в Палермо… Папа, вы бывали в Палермо?

Палермо, Палермо, Палермо… Бывал ли в Палермо? Сицилия, раскалённый пуп Средиземноморья – камни под блеклым небом, запах нагретой пыли, кипарисы на заброшенных кладбищах, заколоченные лачуги вдоль дорог, встречные крестьяне с лицами, словно дубовая кора, со взглядами, опрокинутыми внутрь черепов, кованые решётки на окнах, странное, не южное и не итальянское безлюдье улиц, витрина магазинчика, до верха заложенная мешками с песком и остов сгоревшего грузовика у кромки тротуара, беспорядочно пробитый автоматными очередями – бывал ли он в Палермо? Чёрт, бывал ли он в Палермо? Фотография в газете: восторженные горожане приветствуют вступающие в город войска. Лавочники, дантисты, спекулянты, чичероне, полицейские шпики и мелкие жулики. Суетливые смуглые мужчины в широкополых шляпах, в костюмах в талию. Мафия, разумеется, в первых рядах, – сливки общества! Прилизанные проборы, цепочки блещут поверх жилетов. Самодельные флажки со звёздами и полосами – дружба, жвачка, долой Муссолини! Дамы в восторге – ах! Возможно, всё выглядело именно так. Только не с ним.

– Нет, Мануэль, я не бывал в Палермо. Тем более в сорок третьем.

– А, ну да, конечно… В сорок третьем вы были здесь. Охотились в море за подводными лодками. Из головы вылетело…

Продолжая почёсывать загривок чёрной Кати, Мануэль огляделся по сторонам с видом человека, что-то разыскивающего. Одновременно мучнистое лицо Мануэля снова приняло непробиваемое выражение.

Катя урчала и жмурилась, а Мануэль, не поднимаясь с корточек, ощупал взглядом пространство под письменным столом – стол подтянулся и стал по стойке «смирно», под шкафом – шкаф выдохнул и втянул дверцы – и перешёл на книжные полки. Насколько можно было понять, когда Мануэль встретил его, открыв дверцу такси – ржавый «додж» с примотанной проволокой дверцей, со словом «particular» на номерном знаке – насколько можно было понять, пока Мануэль тащил чемодан и рассыпался в приветствиях, Мануэль этот при доме на всех должностях, и дворник, и привратник, и сторож.

– А где вторая-то… Здесь ведь где-то, она у нас домоседка, никуда не ходит… Знаете ли, боится… Выросла в квартире, а теперь уж перевоспитывать поздно, так что здесь где-то, никуда не делась…

– В чьей квартире?

– А, там у одних… – Мануэль ткнул за плечо большим пальцем. – У врагов народа… Маня, ау-у, Манечка…

Мебель по дому самостоятельно бегает…

– Что от меня конкретно требуется? Где инструкции, какая линия поведения, кто за кого? Я ведь не успел ознакомиться толком…

Соврал: представление о положении на Острове Свободы у него имелось. И сам интересовался, и Гербер подкинул закрытого материала для ознакомления.

– Инструкции? – Мануэль пожал плечами. – Инструкции… Да не поступало никаких инструкций. Привет велели передать, вот и все инструкции… О-о! Вон же она!

Кошка Маня отыскалась на верхотуре книжной полки, под потолком. Маня оказалась светлой, кремовой, что ли правильно сказать, и в тёмных пятнах. К тому же без хвоста – вместо обычного кошачьего хвоста Маня имела куцый обрубок, пушистый, впрочем. Засела Маня на полке прочно, слезать не собиралась и только таращила оттуда в панике голубые зенки.

В комнате едва уловимо тянуло пороховой гарью. Как будто некоторое время назад здесь стреляли. После стрельбы – в кого? – проветрили помещение, может быть даже выждали несколько дней, чтобы наверняка выветрилось, и оно в самом деле выветрилось, но чуть-чуть различимый пороховой фон остался.

Другой бы и не заметил.

Но – никаких следов перестрелки. Ни дырок по стенкам, ни замытых пятен, ни, тем более, закатившихся стреляных гильз. Пристойно и относительно чисто.

Здесь лето пахнет морем. И порохом тоже.

Толик сел в сугроб и заплакал. Вполне натуральными слезами. Честно говоря, напровожались с местными изрядно, в дорогу прямо из-за стола. «Никуда отсюда не поеду!» А три дня тому вертел носом: в какое захолустье завезли, мол. Отец – полковник, начальник полигона. Привык к порядку, а тут – какое там!.. Теперь вот в сугробе – никуда не поеду! Волынщик играл в пустом ущелье. На одну из вершин указал охранник гостиницы, но я немедленно забыл название. Задние Толика обходили, не останавливались. Автобус уже ждал, урчал мотором. Роланд, Кастен со штандартом, Ричи, Танкред, Азюка… Леди Женевьева и Фири держали подолы, тщетно пытались беречь драгоценный бархат. Поздно спохватились, раньше надо было. Следы на снегу, а в них – зелёная трава. Это в январе-то! Я нагнулся над Толиком, подал руку. Мешали рюкзак, гитара и алебарда. Сперва не желал, потом поднялся. Назад дороги двое суток. Я тоже плакал, только про себя. Выдрали с корнем лавровый куст на остановке, увезли на память. Гора Ахун и пальмы промелькнули и исчезли. Больше я туда ни разу не приехал.

– Так что мне делать?

– Что хотите, Папа, что хотите… Вы гость, вы в конце концов знаменитость, у вас заграничный паспорт. Для Острова Свободы большая честь принимать на своей территории такого человека. Делайте, что сочтёте нужным… У нас ведь демократия, не то, что у некоторых…

Вот блин, и не ухмыльнулся. Демократия у них, скажите пожалуйста!

– Для начала я бы выпил.

Фразу заготовил заранее, понимая, чего ждут от него именно в этом роде.

– Отличное решение! – обрадовался Мануэль. – Алкоголь и прочее в баре, – он кивнул в сторону прихожей, – лёд в холодильнике. С радостью смешал бы «дайкири» для вас самолично, Папа, такая честь, такая честь… Однако дела! Увы, увы… Персонала не хватает, а проблем, сами понимаете… Не обессудьте, сеньор Папа, вынужден откланяться. Кстати… – Мануэль отогнул манжету застиранной рубашки, и оказалось, что на запястье у Мануэля швейцарские часы «омега» в золотом корпусе. Если не подделка. Какая может быть подделка! – Кстати, до начала четыре минуты сорок пять секунд. Спешу!.. Удачного времяпрепровождения!

И ведь бегло же выговорил, не запнулся! Ай да домоуправитель!

– Что, прямо сейчас и пойдёте?..

– Не извольте беспокоиться. Вернусь, обязательно вернусь! Прежде всего – люди, как метко выражается наш великий национальный поэт Николас Гильен, ныне вынужденно пребывающий за пределами Отчизны. – Эк Мануэль «Отчизну» пафосно выделил, сразу понятно, что с заглавной буквы! Патриот! – Временно, разумеется, исключительно временно… Анте тодо лос омбрес, так сказать. Вы согласны, мой полковник? Не так ли?..

– Безусловно…

И улыбнуться как можно дружелюбнее, вложить чувство. Открытость и призыв к сотрудничеству, истинно по-американски. Мы, мол, на равной ноге. Дождаться ответной улыбки…

Так, есть. Зафиксировано. Формальности соблюдены.

Теперь этот тип свалит – интересно, уместно ли будет дать ему на чай? – и начнутся события. Во всяком случае, события были обещаны.

– Аста пронто, сеньор Папа!

– Аста пронто, Мануэль…

Дать Мануэлю на чай он не решился.

За стеной пробежали. Потом ещё раз, другие – с пыхтением и позвякиванием. Проехал грузовик.

– Та нэ журыся ты, Кончита! – донёсся густой юношеский баритон. – Ходыв я по кукурузу! Так у той кукурузе партизан, что блох у нашего собаки! Так и шастают, злыдни, с ружьями. А бородатые уси, а злющие, чисто ваххабиты. Или эти, як их… Гоблины! Ну, что у запрошлом годе были. Гоблинов-то помнишь, а, Кончита?

– Ить чего приплёл! – прозвучало в ответ. – Ему вже партизаны виноватые! Як робить, то зараз не понос, тай золотуха… С потаскушкой в лопухах валяться, небось, партизаны не займали! Видали вас в лопухах-то!.. Хоть бы сомбрерой от сраму прикрылись… Гультай ты бессовестный, вот ты хто, Хуан! Отыди от меня, тунеядец черномазый! К Луханере ступай, хай яна с тобою милуется! У той-то ни кола, ни двора, у побирушки бесстыжей! И ни отца, ни матери! А тут тебе квартиры отныне нету! Тут теперича ты посторонний гражданин, Хуан!

Потом стихло. Увы, безвестному брату моему…

В прихожей выбрал стакан почище остальных, порылся в бутылках на полке, отыскал среди прочего початую бутылку «Белой лошади», плеснул в стакан и добавил на две трети апельсинового сока из картонного пакета. Приспособленная под хранилище выпивки этажерка, поименованная домоправителем Мануэлем баром, оказалась забитой образцами разнообразного происхождения. Текила, ром четырёх марок на выбор, уже упомянутая бутылка вискаря плюс почти пустая бутылка «Столичной», а также иное. В холодильнике – лампочка внутри пристыженно тлеет, освещая толстый слой инея на морозильной камере – пакеты с соками и пластиковые бутылки с оранжевой фантой, надколотое блюдечко со стопкой плавленых сырков и немного докторской колбасы на одноразовой пластмассовой тарелочке. Имелась также вскрытая упаковка банок «балтики», синей «девятки», несколько банок уже кем-то изъято, а в морозилке лёд в формочках, кубиками.

Лёд из формочки долго не желал выколупываться, пришлось постучать формочкой о край письменного стола, для чего вернуться в единственную комнату домика, а после собрать вывалившиеся кубики льда в ладонь. А из ладони аккуратно пересыпать в стакан. Кубики льда в ладони тут же начали таять, и несколько капель воды упало на разбросанные по столу бумаги – на какие-то рукописные черновики с множеством зачёркнутых слов, с приписками на полях. Упав, капли расплылись среди букв, перемешались с чернилами и стали пятнами Роршаха.

…Снял на лавочке на Пушке или в саду «Эрмитаж», допустим, это где ещё театр и опера, чтобы больше-меньше не страшная была, минут тридцать побазарили, по банке пива высосали и свалили искать местечко поуединённее. Во всяком случае, чтобы менты за задницу не схватили – свой-то народ пускай присутствует. А случается, что участвует. А фигля? И вот когда подходящая точка нашлась – подъезд, допустим, с известным заранее или с подобранным кодом – камеру жвачкой залепить или пускай завидуют… Парковая скамейка из не особо приметных… Что, не найти на Страстном подъезда с известным кодом? Да сколько угодно! Вот тогда заодно с прочими чувствами приходит любопытство. Горячее, азартное, игровое… А иная – боится без резинки, говорит. Ну и дура!

Начинается с случайных декораций, когда главная проблема – чтобы не застукали, всё равно кто: предки на флейте на семейной тахте или менты в подъезде на подоконнике; и голова забита не столько этим, сколько проблемой возможного застукивания. Хорошо девчонкам: они вообще ни о чём не парятся, а уж о предках или ментах подавно. «Миленький, миленький!..» и всё такое прочее… Но ты-то не девчонка, а раз так, то за всё отвечаешь, вот и приходится держать в уме, в частности, и возможность застукивания, быть настороже и краем сознания контролировать. Нервотрёпка из-за этого контроля получается изрядная. Но это только сначала, это только пока по лавочкам и подъездам да по случайным флейтам, пока ещё не знаешь, что у вас вместе потом из этого самого фри секса выйдет. Дальше начинается самое интересное: дружба, разговоры, прогулки вечерние, за руки взявшись, кинотеатрики полупустые с последними рядами в них, где стенка позади и в затылок никто не сопит, приколы разнообразные… Конечно, не всегда. Бывает, не в кайф тёлка, и тогда адью. Но если повезёт, пробегают невидимые токи, замыкаются контакты, выбрасываются в кровь самые важные в мире гормоны, среди которых царствует тестостерон, происходят процессы. И ещё что-то начинается таинственное и самое важное… И снятая скуки ради в саду «Эрмитаж», на Страстном или на Гоголевском, а то на Трубе случайная кадра обретает имя, и имя это не забудешь; и ты произносишь про себя имя с замиранием, с дрожью, с надеждой, с нежностью…

Имя может оказаться каким угодно.

К примеру, Стрелка, бывшая Светка!.. Сразу очевидно, что за барышня Стрелка – заводная, неунывающая и уж от чего, а от одиночества не страдающая ни в самой малой степени. С чем другим, может, и проблемы у Стрелки, зато уж с общением полный ажур, с забиванием стрелок.

А то ещё Анафема есть, Настя по-официальному. Так эта Анафема, она вообще чёрт-те что и сбоку бантик! Восторг унд праздник Анафема в чистейшем неразбавленном виде! Вслушаться только: Ана-а-афема-а-а! «Графу Льву Николаевичу Толстому – ана-а-афема-а-а!..» И колокола гулко над площадью рыночной воскресной: тили-бом-м-м-м!.. тили-бом-м-м!.. А после один большой, с раскатом так, с протяжным гудящим рокотом: бом-м-м! И ещё раз: бом-м-м!.. Бом-м-м-м!.. «Ана-а-афема-а!..» Архимандрит зычно под расписной сусальной вязью купол, под паруса: а-а-а!.. Старушки – свят-свят-свят! – давай креститься мелко поверх шалей стеклярусных, молью во многих местах проеденных, на соборные главы, на засиженные галками кресты под сизым небом, нечистую силу движением этим, торопливо умноженным, отгоняя. Свят-свят-свят!.. Тут и шабаш на Лысой горе с полётами, и чернокнижные всякие страсти, и сатанистская жуть, от которой кровь стынет в жилах, а зубы стук-стук-стук о край стакана мелкой дробью рассыпчатой, и богоискательство русское горячечное, острожное, раскольничье, еретическая воспалённая мысль в имени этом бьётся, истины ищет, выхода, универсума всеединого алкает, тут тебе такой букет…

Анафема, тушью угольной накрашенная, глазищи на палец чёрным обведены, лицо белилами замазано, а губы кровавым обрисованы, с потёками по подбородку. К плите могильной кладбищенской телом сладострастно прильнула, к старинной плите, каменной, с «ятями», подол задравши намеренно срамным образом, вроде как в соитие с мертвецом древним вступить желая, ласки мертвецу этому, в прах давно обратившемуся, расточать готовая. Это на одних фотках. А на других среди оградок ржавых, давно некрашенных, среди памятников запущенных и лебеды, спустив трусики кружевные, чёрные, само собой, посреди венков искусственных и оградок ржавых на крест могильный взгромоздясь, привозного лабрадора крест и хорошей, тоже старой работы, на перекладину каменную верхом пристроилась, ляжки бесстыдно демонстрируя. А сбоку бутылка винная пустая валяется. Улика как бы по неосмотрительности в кадре забытая.

А мелкая безумная Носферату с Белорусского вокзала, в которую до потери пульса влюбился побочный сын замминистра внутренних дел?.. Юноша – по уши запал, а той по приколу! – с помощью папашиных связей регулярно вытаскивал Носферату из детприёмников, куда Носферату гремела за дебоши по обкурке в общественных местах и за кражи вещей из квартир случайных знакомых…

Ночные беседы по телефону, ожидания в условленных местах – на станциях метро, возле памятников Гоголю или Пушкину… Молодцеватый Гоголь, что на Гоголевском, похож ни на какого не писателя, а на офицера, что ли… По сторонам от Гоголя чугунные фонари с забавными львами на основаниях, по три льва на каждом.

Львы возле молодцеватого Гоголя смахивают на помесь собаки с обезьяной, няня Ириша на полном с виду серьёзе утверждала: никакие это не львы возле Гоголя, а собакообезьяны – звери такие, в Африке водятся, только очень редкие или даже совсем вымершие, как птица дронт и динозавры.

А зелёный эфиоп Пушкин хмурится сверху, пребывая в нехарактерном себе дурном расположении: ужо я вас, блудодеи!..

Если холодно, стрелки забиваются в подземных переходах, возле витрин. Пока ждёшь, можно порассматривать через стекло всякие штуки: складные зонтики, флаконы, журнальные обложки, складные ножи, карманные фонарики, янтарные украшения; можно потиху курить в кулак и разглядывать прохожих, переброситься парой слов со знакомыми. Редко какая девчонка не опоздает, хотя бы ненамного, и вот ждёшь, притворяешься, что просто так стоишь, и вовсе тебе по барабану – придёт или не придёт… А сам изводишься: вдруг вправду не придёт? Но нет, пришла, пришла, прилетела, запыхавшись, и сразу отлегло, сразу ушла тревога, и вот уже пошли, пошли смешки, приколы, касания кончиками пальцев и языков, шёпот, глупости…

Любовь, наверно.

Разболтав в стакане получившееся содержимое, но пока не отхлебнув, опять миновал прихожую и толкнул дверь, ведущую на улицу. Короткая аллейка, сформированная растениями в кадках, фикусами и пальмами, упиралась в незаасфальтированную улицу. Кадки с фикусами и пальмами стояли прямо на земле, по четыре штуки в ряд с каждой стороны, вперемежку.

На улице не виднелось ни души.

На противоположной стороне белела хата под соломенной крышей, вида этнографического, с палисадником перед ней. По сторонам улицы тянулись одноэтажные хибары вроде той, из которой он только что вышел, либо же фальшивые передние стены. В смысле, что в некоторых случаях вместо настоящего строения имел место фанерный фасад-декорация с нарисованными окнами, колоннами, портиком и другими изысками, подпёртый сзади, чтобы не падал, палками-упорами. Позади фальшивых фасадов скучали пустыри. В отдалении стояло одноэтажное – вроде настоящее – здание покрепче с застеклённой вывеской над входом. Под вывеской несколько парней в солдатском белье маялись, изображая общественность. Ага, местный культурный центр. Направился было в сторону строения с вывеской, однако от этнографической хаты окликнули:

– Э-у!..

Девушка оказалась светлокожей, субтильной, обвешенной фенечками и вся в веснушках. Внешностью смахивала на студентку. Вопреки ожиданию, одета Кончита была не в вышитый крестиком сарафан, как того можно было ожидать, а напротив даже – в микроскопическую синюю майку-топик и в очень короткие шорты с бахромой по нижнему краю. На майке помещалась эмблема – перекрещивающиеся серп и молот. Ниже серпа и молота надпись: «R.A.F». Анемичное послевоенное поколение, дети поражения, пороху не нюхали, а так хотелось поучаствовать, нереализованный запас героики, перепутавшие всё со всем в воспалённых никотином и князем Кропоткиным мозгах; так хотелось борьбы, самоотверженности, так хотелось страстей, конспираций, славы, так пресно показалось просто жить в чисто прибранном, бедноватом ещё по послеоккупационным временам фатерлянде, где скучный арбайтн унд арбайтн в конторе каждый день по часам, кроме выходных, и попробуй проспать с утра на работу – мигом вышибут и пособия лишат, так потянуло на беззаветность, на риск, на большое дело, на взлёт, «это сладкое слово…», такая яркая фиеста с автоматом в руках пригрезилась затурканным орднунгом немецким девочкам и мальчикам из тоскливых бухгалтерских контор…

Ноги Кончита имела изрядно длинные, но не сказать, чтобы особо тонкие, гладкие и совсем не загорелые, и ноги эти теперь переплетались одна с другой совершенно анатомически невозможным образом.

– Э-у, Папа! – повторила Кончита и улыбнулась вполне благожелательно. – С приездом! Как дела?

Выдержал паузу и глотнул из стакана… И сразу поперхнулся. Какая, к дьяволу, «Белая лошадь»! Нацедили в импортную бутылку паршивейшего картофельного самогона и так это пойло в импортной бутылке на этажерку и поставили. Кое-как проглотив смесь нитратного самогона с пастеризованным апельсиновым соком и проморгав выступившие слёзы, он попытался сохранить на лице выражение спокойного достоинства. Так о чём это мы?.. Ах, ну да – амур, жуир, тужур…

– От… – вместо зазывно-эротических хрипловатых вибраций из горла вырвался придушенный фальцет. Прокашлялся и начал снова: – Дела отлично! Просто лучше не придумаешь!

Ничего умнее в голову не лезло. Ну и ладно: ни к чему не обязывающая болтовня.

Взмахнув ресницами, Кончита видом изобразила удовлетворение от услышанного. И даже, не расплетая ног, приподнялась на ступеньке и честно попыталась изобразить нечто, похожее на книксен.

– Смотрю: кто это идёт мимо незнакомый? А это не незнакомый, это Папа приехал!..

Девушка лучилась радостью, словно повстречала друга или, во всяком случае, доброго знакомого. Но он-то однозначно видел барышню впервые.

– В этой стране все девушки столь же воинственны и прекрасны?

– Да полно тебе, Папа, насмехаться-то! Это же я, Кончита!..

– Вовсе даже я не насмехаюсь, прекрасная Кончита. Совсем наоборот…

– Ой, не могу, Папа! Всё такой же приколист… Надолго к нам? Или как обычно, – Кончита вздохнула с деланной грустью, – оттянуться по-быстренькому и обратно в Штаты?

– Надолго-надолго! Вот те крест! – шутовски перекрестился.

Кончита рассмеялась. Смех у неё был славный – не натянутый.

Стремительная тень на миг закрыла солнце, и сверху обрушился грохот авиационного мотора. Они вместе проводили взглядами «кукурузник» в пятнах камуфляжной раскраски.

– Контролируют?

– Охраняют… – со значением поправила Кончита. Потом снова блеснула зубами, оттолкнулась ладонями от досок и легко поднялась на ноги. – Та што ж мы на пороге-то?.. Пройдёмте в хату, пане-добродию! Милости просим!..

Значит, считается, что они уже знакомы. Ладно, это упрощает… Наклонив голову, шагнул за порог. В сумраке сеней Кончита закинула локти ему на шею. Зрачки её тут же уплыли под верхние веки, и в полумраке мерцали теперь только узкие полумесяцы белков. Показавшиеся очень горячими губы – не то что влажные, мокрые, слюнявые! – коснулись его губ и сразу двинулись ниже, к впадине у основания шеи. Потом ниже. По пути следования губ Кончита задерживалась и оставляла синяки-засосы. Мысль, что засосы останутся надолго и их потом смогут увидеть посторонние, омрачила, и он отогнал мысль как несвоевременную. Народная героиня опустилась на корточки…

Звякнул металл, и в полумраке блеснула отточенная сталь.

Погибель разящая!

В-ж-ж-ж-ик…

Как он отпрянул! Бритвенно заточенный крестьянский серп лишь самую малость не достал и не снёс из расстёгнутой «молнии».

– Ты чего, ты с ума сбрендила?! Да стой ты, в самом деле!.. Дура!.. Перестань!..

Выставленными ладонями, как сумел, отпихнул от себя рехнувшуюся валькирию с серпом, уронив при этом стакан с остатками самогонного коктейля. Стакан упал и разбился.

Промахнувшись, Кончита не обескуражилась неудачей и снова и снова махала своим ужасным орудием.

В-ж-ж-ж-ик… В-ж-ж-ж-ик… Раз, ещё раз, ещё раз… Справа налево… Потом слева направо… И снова справа налево…

Серп со свистом рассекал воздух, и ему с трудом удавалось отскакивать от острого, словно бритва, изогнутого лезвия, спотыкаясь о мебель, хрустя осколками стакана и тщетно пытаясь вырваться из полутёмной комнаты. С грохотом повалилась прялка, отлетел в угол и хрустнул там венский стул, посыпались с комода мраморные слоники, закачалась и свалилась с гвоздя убранная чистым рушником фотография в рамке: мужчина в косоворотке, с закрученными усами и блеклая женщина в декоративном кокошнике.

Кончита наступала, тесня в угол серпом и не давая возможности прорваться к спасительному выходу. Веснушчатое лицо теперь было искажено злобной гримасой, зрачки остановились и из круглых стали вертикальными – и следа не осталось от приветливой улыбки, от зазывно полурасткрытых губ. Верхняя губа хищно приподнялась, и на фоне кровавого цвета помады явственно белели нечеловечески длинные, волчьи клыки.

Ужас, ужас-то какой, Господи!..

Ага, когда прижало, Господь даже в уме с заглавной буквы сделался!

Что делать, что делать?

– Да прекрати ты в самом деле!.. – снова попытался урезонить, обречённо сознавая бесполезность попытки.

Естественно, Кончита не прекратила. Происходящее её захватывало. Кончита лишь сменила манеру: не размахивала серпом из стороны в сторону, а норовила поддеть резкими движениями снизу вверх.

– Понаехали тут!.. Воображают: всё им можно… Воображают: раз богатые, с баксами, так перед ними каждая тотчас стелиться начнёт… Разлетелась!.. У-у-у, москали поганые!.. У-у, кобели-и-и проклятые!.. Ты у меня за всех ответишь, сучий потрох… Ты у меня назад в свой фатерлянд полетишь белым голубем!..

– Это недоразумение!.. Я не москаль!.. Я американец!..

– Что, правда не москаль?

В-ж-ж-ж-ик…

– Правда-правда!.. Совсем не москаль, ни капельки не москаль!! Ты же меня знаешь, я ведь Папа, я известный американский…

Кончита оборвала его, не дослушав:

– А-а, единый хрен! Все вы одна банда – что американские, что не американские!.. Все одинаковые!.. Глобалисты проклятые, корпоранты!..

В-ж-ж-ж-ик…

– Но нельзя же так!.. Сразу-то…

– Нельзя, говоришь?! Нельзя?! – серп мелькал в воздухе: в-ж-ж-ж-ик! – Можно! Иш-шо как можно! Я т-те щас покажу, как можно! Не зря наш Че учит, – в этом месте голос Кончиты потеплел, а после вновь обдал льдом непримиримости, – только именно так и можно! Решительно и бескомпромиссно! Тер-р-рор и ещё раз тер-р-рор! – слово «террор» произнесла с особым нажимом, с удовольствием раскатывая букву «р». – Компаньеро Че бы тебя вообще на кусочки разрезал, а я только укорочу незначительно! Укорочу тебя, засранца бледнолицего, и все дела!.. Выставил тут, понимаешь, хозяйство… Сейчас за всё ответишь, проклятый гринго! Приведём к конечному знаменателю, известный ты там или неизвестный…

Чудом удалось извернуться, опять избежать, и стало понятно, что долго так продолжаться не сможет. В конце концов сумасшедшая валькирия загонит его в угол и произведёт операцию.

Колесо сделало «пуф-ф-ф!» и зашлёпало ошмётками покрышки по дороге. Правое переднее. Повело, но скорость была не особенно большая, поэтому когда я нажал на тормоз, мы просто остановились. Менять колесо предстояло в одиночку. В бинокль я разглядывал красные крыши деревни, до которой оставалось не меньше трёх миль. Хэдли курила тонкую папиросу, сидя на переднем сиденье и прикрывалась шляпой от полуденного солнца. Дорога долго оставалась пустой. Было понятно, что дорога может оставаться пустой ещё очень долгое время. Я вздохнул и полез в ящик с инструментами. На дороге показалась повозка, запряжённая парой волов. Вместе с возчиком ехал мальчик, у мальчика была с собой ручная мышь. Возчик слез с козел и подошёл узнать, что случилось. Вдвоём с возчиком мы быстро поменяли колесо, а Хэдли в это время ходила взад и вперёд по дороге и курила следующую папиросу. Возчик угостил нас с Хэдли вином из бурдюка и сыром, и мы пили вино и ели сыр с удовольствием. Потом я завёл мотор, и на прощанье мы помахали возчику и мальчику с ручной мышью, а они помахали нам в ответ. «Роллс-ройс» быстро разогнался, и деревню мы проскочили, не останавливаясь. Оставалось полдня пути до Барселоны. Хэдли смотрела только вперёд. Мы ехали разводиться.

Представил сцену со стороны: расхристанная Кончита с крестьянским серпом в руке и он – мечущийся по комнате мужчина с расстёгнутыми штанами. Очень не к месту стало смешно. И как только стало смешно, сразу же нашёлся выход. Окошко так себе, не ахти какое широкое, но пролезть возможно. Рама хлипкая, серьёзного удара не выдержит. Как там объяснял сержант Билли Крюгер, старший инструктор из Шестой парашютно-штурмовой бригады: разогнаться, прикрыть голову локтями и всем корпусом… Сержанта Билли Крюгера закопали в песок на армейском кладбище возле Эль-Аламейна, а наука его теперь пригодилась. Если бы сержант был жив и находился поблизости, то по достоинству оценил бы результаты своей выучки.

Выбрав момент, рванулся к окошку, разогнался и прикрылся локтями – рама хряснула и выломалась наружу под напором – и через миг в облаке искрящихся осколков, давясь хохотом, вывалился в посаженные в палисаднике подсолнухи.

«ДИКАЯ ОРХИДЕЯ»

Ниже, на самой двери, проставлены часы работы с дополнением: «dia de descanso – lunes». Здание одноэтажное, оштукатуренное и выкрашенное в жёлтый цвет. Над крыльцом – пластиковый козырёк с парой псевдостаринных фонарей на чугуных столбах. Парни в солдатском белье, окрестные батраки, при его приближении поснимали соломенные шляпы: – Буэнос диас, сеньор Папа… Буэнос диас…

– Буэнос диас, лос компаньерос…

Лишь один не проявил интереса – чернокожий красавец порочного облика. Чернокожий красавец полулежал на песке, спиной опираясь на стену заведения, и меланхолично перебирал в пальцах янтарные чётки. Стена, на которую чернокожий красавец опирался cпиной, была покрыта надписями углём, цветными баллончиками и другими веществами. «Fuck this and fuck that, fuck it all and fuck the fucking brat…» На высоте человеческого роста лозунг гласил:

«VIVA EL COMANDANTE CHE!»

На самом верху, писавшему, видимо, пришлось встать на табуретку либо воспользоваться приставной лестницей, на самом верху стены красовался след прошедшего праздника, со старанием выведенный разноцветными мелками, каждая буква отдельным цветом – красным, зелёным, синим, жёлтым, фиолетовым, чёрным, коричневым и бледно-голубым: «MERRY FUCKING CHRISTMAS!»

Не следует забывать: мы всё-таки в католической стране.

Одет красавец был не в бельё, а с претензией на элегантность. Узкие брюки с прошитыми поддельным серебром лампасами, остроносые полуботинки на босу ногу и надетый на голое тело кожаный пиджак. Босяцкий шик, пропущенный через призму латиноамериканского мачизма. Причём недорого: секонд-хенд копейки стоит…

В облике красавца не в тему были только очки: металлическая оправа сидела на кончике негритянского носа криво и казалась напяленной по приколу. Веки красавца полуприкрыты, и на мир красавец глядел из-под этих полуприкрытых век поверх очков с ленивым безразличием. Возле красавца на песке валялся узел с одеждой. Из узла свисали два или три галстука ярких расцветок. Рядом с узлом и красавцем стоял, переливаясь перламутровой отделкой, дорогой немецкий аккордеон.

– Ну как вам, Папа, у нас на Острове Свободы? – поинтересовался один из парней.

Собравшиеся тактично притворялись, что в упор не замечают прорехи в его штанине: зацепила серпом сдвинувшаяся валькирия!

Он проворчал в ответ:

– Удивительно классное местечко! Особенно девушки хороши – ласковые такие, доброжелательные… Прямо сёстры милосердия какие-то, голуби мира…

Парни сдерженно заржали. Чтобы заполнить паузу, поймал из пустоты сигару, любимый сорт Черчилля и Че Гевары, содрал обёртку, обкусил кончик зубами и долго щёлкал зажигалкой – руки ещё дрожали.

Тот же парень, продолжая комкать шляпу, заговорщически подмигнул:

– Ну, это ничего… Это не с вами первым…

– Она что, всегда такая едранутая?

– Не то чтобы всегда, но часто, – хитро прищурился парень. – Кончита у нас феминистка. Сражается за половое равноправие. Характер! Хуан, – парень кивнул в сторону чернокожего мачо, – и тот не всегда справляется!

Настоящий чёрный негр, не мулат, не сувенир из Африки комсомолкам с ткацких фабрик. Чёрный, как безлунная ночь и меланхолия. «Обликом чёрен и прекрасен…» Вместо того чтобы вступить в разговор, Хуан пододвинул к себе аккордеон, растянул меха, пробежался по клавишам и зарокотал тягучим баритоном на мотив довоенной «Кукарачи»:

Зачем убегаешь? Зачем убегаешь?

Постой-постой-постой-постой!..

Моя красотка, меня ты знаешь,

Я демон ночи, я твой герой!

Вдалеке над кукурузным полем снова появился давешний самолётик- биплан. Сделал круг, и с той стороны донеслить пулемётные очереди: та-та-та… Потом снова: та-та-та… Снизу, с кукурузного поля, самолёту отвечали вразнобой. Хлопки выстрелов звучали приглушенно: далеко. Из кукурузы стреляли короткими очередями и – более гулко и редко – одиночными.

Другой крестьянский парень, рыжеватый, но, несмотря на рыжеватость, смахивающий на индейца, с отсутствующим передним зубом, прошепелявил, словно читал по бумажке:

– Корова-то единственная была, а увели, лиходеи!.. Попробовал не давать – как хряснули в грудь! – похожий на индейца потёр рукой по грудной клетке. – Во, до сих пор болит! И кровью харкаю… Ты, говорят, правый уклонист. Которые против интеграции в мировое сообщество… Скорее бы уж переловили!..

Стоявшие возбуждённо загалдели.

– Чуть вечер, тут как тут, – подхватил другой. – Являются: то то им дай, то это им дай!.. Нахапают самого ценного, заместо денег расписку сунут: дескать, при народной власти взад всё получишь в тройном размере, и назад в кукурузу ховаться. А что мне ихняя расписка! – говоривший кипел возмущением. – А не дашь – тотчас рукоприкладство! Или к стенке грозятся. Ты, мол, есть контра недобитая…

– Цены-то какие, а? Ведь что ни день – дорожает. Ни вздохнуть, ни пёрнуть, а ещё эти, бородатые, на нашу голову!.. Как их… Барбудос! – возмущённо загалдели собравшиеся.

– И всё нездешние, городские!.. Понаехали, понимаешь ли!.. Студиозы, мать их за ногу да головой об стенку!.. Телегенты очкастые! Давить засранцев следует компетентным органам!.. – прокричали из-за спин с надрывом.

– Хиппари бессовестные! Тунеядцы патлатые!..

– Поймали Кривого Гомеса, затащили в кукурузу, – вступил в беседу ещё один молодой крестьянин, до того помалкивавший, – к столбу привязали и висеть оставили. Гомес уж так просился, чтоб отпустили, так просился… Да куда там!.. – говоривший безнадёжно махнул рукой. – Кулаком объявили Гомеса, классово вредным элементом. Мироедом. Гомес потом уже и проситься не мог, хрипел только. Похрипел-похрипел, да вскорости и помер. А снимать не велели…

– Так всемерно поддержим государственные органы правопорядка в ихней нелёгкой борьбе с коварными врагами народа и нашего обожаемого президента Фульхенсио Батисты!.. – не унимался голос с надрывом.

– Че у барбудос главный заводила! Неформальный лидер! От него все беды, от Че ентого проклятого! Это Че народ мутит супротив законной власти! В смысле, супротив сеньора президента…

– Та хай бы ён сказиуся, той Че, смутьян бисов!

Чернокожий Хуан, меланхолично перебиравший клавиши аккордеона и никакого, казалось, внимания не обращавший на собравшихся аграриев, презрительно сплюнул в песок:

– Деревенщина неотёсанная! Одно слово, колхоз «Победа»! Да если бы не Че, давно бы в заднице сидели с коллективной собственностью на средства производства!.. В городе бизнес налогами обложили, а сюда не заглядывают. Так, для галочки по преимуществу…

– Ну?..

– Гну! Партизан опасаются – значит, и вас, дурней, заодно не трогают. – Хуан всплывал из глубин своей меланхолии, словно аллигатор со дна протоки. – Пришла разнарядка пять тонн кукурузы сдать дополнительно? Пришла. А где взять тую кукурузу-то? Тю-тю кукуруза!.. Налево ушла, за чёрный нал. Вот партизаны бомбой в лимузин сеньора губернатора провинции и шарахнули!

– Факт, шарахнули… И что?.. – поскребли затылки аграрии.

– Буёв сто! За те пять тонн никто потом и не спросил ни с кого. Типа забыли. Не до кукурузы стало – начальство губернатора хоронило. А долги списали по-тихому.

– Алькальд так ужрался на поминках, так ужрался… Переживал! Выходной мундир заблевал и в канаву завалился со свиньями, чуть растолкали наутро-то… Отбивался ещё, скандалил… – припомнил кто-то подробность.

Хуан подвёл черту энергичным заявлением:

– Если кто против компаньеро Че вякнет, немедленно зарежу! Все усвоили?

Косясь на опасного Хуана, парни продолжили беседу. Говорили о видах на урожай кукурузы, поминали взяточничество администрации, произвол военных и полиции… Втянули и его. Рыжеватый, похожий на индейца, назвавшийся Мигелем, вспоминал – оказывается, они и с Мигелем раньше были знакомы – как ходил с ним в войну на шхуне-ловушке охотиться за гитлеровскими субмаринами.

Ни одной подводной лодки им так за всё время и не попалось. Офицерская морская фуражка с белым верхом и разлапистой золотистой кокардой, специально приготовленная, чтобы быть надетой во время столкновения с неприятелем, провалялась в рундуке без дела, в конце концов сделавшись добычей моли. Похожего на индейца Мигеля он в упор не помнил, однако подтвердил: да, было такое, ходили в войну в море на сторожевике, было.

Остальные его тоже, похоже, знали, кивали одобрительно. Мол, накуролесил он тут, на Острове Свободы, в прошлый раз… Изрядно накуролесил. Он кивал, поддакивая по ходу.

События, до того придержавшие было свой бег, рванули галопом. Так молодая лошадка дёргается вскачь, шарахнувшись от тени пролетевшей птицы. С треском распахнулась густо выкрашенная синей краской дверь «Дикой орхидеи», и оттуда, из-за жирно синеющей дверной створки, энергичной походочкой, отмахивая короткопалой ладонью, наружу шагнул небольшой, плотно сбитый человек. На вид человеку было лет двадцать шесть.

Вопреки жаре, человек был одет в потрёпанную пиджачную пару. Узел галстука съехал вбок, а в петлице медленно умирала вялая хризантема. Из-под мягкой шляпы на лоб человека косо свисала смоляная прядь, задорно топорщились толстые усики. Нос новопоявившийся имел картошкой, а глаза – чёрные, живые, несколько навыкате.

Чел был умеренно датый.

Руку человека отягощала верёвочная сетка-авоська из тех, что были популярны среди населения в пятидесятые и шестидесятые годы минувшего столетия. Из авоськи высовывалось горлышко винной бутылки, и помещался ещё в ней газетный свёрток с жирными на свёртке пятнами. Увидав его среди толпящихся крестьян, энергичный обрадованно воскликнул:

– Ба-а!.. Не может быть! Глюк, глазам не верю! Папа приехамши!.. Какой сюрприз!.. Ну будут дела, ну будут…

И полез обниматься.

Одновременно с появлением энергичного из-за угла лавки пока ещё довольно издалека донёсся рёв не обременённого глушителем двигателя и лязганье, какое издаёт при движении гусеничная техника. Рёв и лязганье приближались.

Услышав рёв и лязганье, крестьяне сдёрнули надетые было соломенные сомбреро, а насчёт энергичного специально для него пояснили: «Учитель…»

Потом кто-то добавил для ясности:

– В прошлый приезд вы с учителем каждый день квасили. С утра как стакнитесь – и понеслась!.. Такого жару куролесили!.. И насчёт женского полу, и для общего настроения… Ради куражу по дому сеньора губернатора из ракетницы палили. Ещё немного – и остался бы сеньор губернатор без местожительства…

– Это тот, в которого бомбой? – вопрос он успел вставить, пока энергичный набирал воздуха для дальнейших излияний.

– Тот-тот… – закивали крестьяне, довольные тем, что смогли быть полезными почётному гостю Острова Свободы.

А учитель не унимался:

– Как там нынче, в Париже?.. Гризетки, шансонетки… А стойка не подводит? Как штык стойка-то, а? Праздник, который всегда с собой – ха-ха-ха!.. – и учитель процитировал нарочито тонким голосом, подмигивая и кривляясь: – «Мне казалось вполне естественным носить для тепла свитер вместо нижней рубашки». – Потом сдвинул шляпу набекрень. – Свитер-то не кололся? Чай, это вам не Калифорния! – И уж совсем не к месту ляпнул: – «Мороз и солнце, день чудесный…»

Заехать этому клоуну в рожу, что ли?..

Собрался было так и поступить, однако обстоятельства сложились таким образом, что заехать в рожу весёлому человеку с хризантемой в петлице он не успел. Отдалённый рёв двигателя без глушителя перерос в близкий грохот, и из-за угла лавки выкатилось примечательное транспортное средство. Когда-то это был двухдверный «хорьх» с откидным верхом предвоенного выпуска, 1939-го года. Но от престижной тачки уцелело не всё, изрядно оказалось переделанным. Безвестные умельцы сняли с «хорьха» колёса, вместо подножек устроили вдоль бортов во всю длину корпуса специальные ниши и поставили автомобиль на гусеницы от немецкого тягача. Дверцы пришлось упразднить, и залезать внутрь полагалось теперь через верх. Расположенные в шахматном порядке гусеничные катки в сочетании с закрашенными синей краской фарами – инфернальные окуляры слепого Пью – производили сильное впечатление. Над лобовым стеклом мотались в открытой кабине полицейские фуражки.

Увидав автомобиль на гусеницах, учитель, которого он абсолютно не помнил по прошлым встречам, как не помнил и похожего на индейца рыжеватого гуахиро Мигеля, с которым ходил в войну на охоту за нацистскими субмаринами ‒ амнезия? не амнезия? – увидев автомобиль на гусеницах, учитель заполошно заорал:

– Шухер, братва! Мусора на «луноходе» прикандыбались!

Потом повернулся и кинулся наутёк.

Решение принималось целую секунду. А может быть, и полторы секунды. Ведь сам-то он ничем не рисковал и мог смело оставаться там, где стоял. Стоял бы себе дальше и всё. Ну, подошли бы, козырнули, спросили бы документы. Предъявил бы американский паспорт. Козырнули бы ещё раз и отошли.

Секунду или полторы рефлекс боролся со здравым смыслом. Из гусеничного «хорьха» выскакивали поверх бортов тренированные бойцы, перетянутые шнурами и портупеями, крестьянские парни привычно строились лицом к стене, и звучали среди фанерных лачуг строгие мегафонные команды: «Не оглядываться! Ноги на ширину! Вывернуть карманы!» Хотя откуда в кальсонах карманы?

Учитель почти скрылся со своей авоськой в глубине проулка, столбик пепла на кончике сигары почти отломился и готов был вот-вот упасть на землю, незначительное облачко коснулось краем солнечного диска и мир потускнел, словно прикрутили слишком яркий фонарь, когда рефлекс наконец пересилил.

Классная доска висела криво. Над доской к стене приколочен в обрамлении еловых веток портрет карибского креола в бакенбардах. Креол сверлил с портрета пространство рентгеновским взором: «Я вас, блядей, насквозь вижу!» Портрет над доской имел пояснительную надпись:

«Batista-Liberaitor».

Поперёк доски мелом выведено: «В последний день учиться лень…», а дальше затёрто. Внизу и ближе к краю торопливой скорописью значилось: «Ковалёва – шлюха».

– А где дети? – спросил он.

– Дети? – вопрос озадачил учителя. – Дети?.. Какие де… Ах да, дети!.. Так ведь лето, каникулы. До сентября – полнейшая свобода… Патриа и либертад… Балдеют покаместь дети…

– Один здесь управляешься? – кивнул на обшарпанные стены.

– Зачем один? Я здесь вообще так, рядовой из нестроевых, ограниченно годных… А вообще коллектив имеется… Чего хмыкаешь! Не веришь? Реально! Заслуженные учительницы, по двадцать лет трудового стажа. Прикинь: двадцать лет нести это… Высокое, вечное… Прикинь: двадцать лет нести в едренях знания в массы, учить этих чурок! – учитель кивнул в сторону невозмутимого Хуана. – Толстой, Достоевский, закон Ома для участка цепи, первый бал Наташи Ростовой, квадрат гипотенузы равен квадрату хрен его знает чего… И назад к маме ни разу не запроситься!.. В город, в столицу. Туда, – учитель вздохнул, – где дома двухэтажные, где в чулках шёлковых дамочки по Малекону фигуряют, где театры, концерты, вернисажи там всякие… Где кавалеры галантные ручки целуют и горячая вода из крана льётся без никаких технических перерывов. Вот где люди-то, вот где старая закваска, кондовый идеализм девятнадцатого века! Герцен, Сухомлинский, четвёртый сон Веры Пал-л-лны… А-а, то-то!.. Светом знаний разогнать вековую тьму невежества, воспитать нового человека – циклопическую задачу себе определили!.. Из таких вон, – учитель ткнул неверной рукой в сторону чернокожего мачо, – из таких вон черножопых оболтусов совершенную личность выковать… Эт-т-то ты попробуй, мил человек, который звучит гордо!.. Какова миссия, а?! Какова?! А ты вон хмыкаешь…

Стало понятно, что впредь учителя понадобится как-нибудь именовать. Во всяком случае, про себя, для внутреннего пользования как-нибудь надо учителя обозначить. Как зовут учителя, он не помнил, а спросить самого учителя об этом не нашёл необходимым. Спросишь – потеряешь лицо, попадёшь в дурацкое положение: считается ведь, будто с учителем они закадычные приятели. То есть как того зовут, он должен помнить твёрдо. А раз не помнит, то что выходит? Выходит, альцгеймер.

Короче, с какого-то момента учитель стал Учителем. Хотя вскоре выяснилось, что у учителя Учителя есть и другое наименование, это первое, с заглавной буквы, для внутреннего пользования, тоже сохранилось.

Вот так – «Учитель».

– А сам что читаешь?

– Да всякое читаю… – задумчиво протянул учитель Учитель. – Ну, «Новый мир» полистываю, «Роман-газету», на чердаке полно подшивок, пыльные, правда, зар-р-раза, фэнтези опять же, Лукъяненко вон, Гарднера иногда под настроение… Здесь библиотека ничего себе, рекомендую…

– Да нет, в другом смысле…

– А, преподаю чего, спрашиваешь? И прошлый интересовался… Историю факультативно в старших классах и идеологию эту ихнюю грёбаную. Семь часов в неделю обучаю лоботрясов родину любить! Ну, плюс ботанику в пятом, биолога найти не выходит, кто по доброй воле в глухомань попрётся?..

– Чего, и в биологии шаришь?

– По методичкам излагаю, но ничего, идёт помаленьку… А кому легко опять же? – Учитель задумчиво понюхал хризантему у себя в петлице. – Какой дурак сюда попрётся, кроме расконвоированного ссыльнопоселенца? За чистую идею, да в дощатом сортире?.. Никто, голуба, – Учитель опять забулькал бутылкой, разливая портвейн, – не попрётся. Измельчал народишко. Оком… оконформистился. За длинным песо всякий гоняется, за комфортом. И за обычным, и за душевным… Подобных идиотов, – Учитель икнул, – поискать…

– Влетел за политику?

– Какая разница? – неопределённо ответил новый знакомец. – Теперь вот во глубине, навроде пленного декабриста в бессрочной ссылке. «Оковы тяжкие падут, темницы рухнут, и свобода вас примет радостно у входа»… – Учитель криво усмехнулся. – Бестужев-Марлинский этакий местного пошиба… Да ты пей, брат, пей, не жульничай…

– Угу… Бестужев-Рюмин… «И братья меч вам…» Помню…

– Именно!.. Меч это… Отдадут…

Сидели друг напротив друга в единственном классе пустой по летнему времени поселковой школы и цедили из пластмассовых стаканчиков тёплый розовый портвейн. Чернокожий Хуан отирался неподалёку. От розового портвейна Хуан небрежно отмахнулся и в беседе не участвовал, а подпирал дверной косяк, перебирая чётки и меланхолично разглядывая поверх очков пустынную улицу.

Стояла сиеста.

Каким образом Хуан умудрился добраться прежде них, осталось неясным. Во всяком случае, когда он и Учитель, запыхавшись, прибежали в поисках укрытия в местную школу, Хуан уже торчал в дверях. Оставалось предположить, что в момент появления гусеничного «хорьха» с полицейскими Хуан как полулежал возле стены лавки, с чисто негритянской иронией поглядывая на мир поверх очков, так из-под этой стены волшебным образом и испарился. Даже не вставая. На то она и есть негритянская магия вуду. Причём испарился вместе с узлом пожитков, очками, дорогими чётками и с аккорденом.

И сразу же материализовался на школьном пороге. Узел и аккордеон материализовались тоже.

Пожалуй, хорошо вышло, что он не успел заехать Учителю в табло.

Учитель:

– Вижу, вижу, что забыл. Да ладно, не напрягайся, Папа… Не напрягайся… Зови меня попросту, как прежде звал, «ми амиго профессоре». – Ударение в слове «профессоре» Учитель сделал на предпоследнем слоге. – А я стану звать тебя Папой, и никак иначе. Никак иначе… Секёшь, Папа? – и по плечу его потрепал до крайности фамильярно.

Так вот, поскольку Учитель рассказал про обстановку на Острове Свободы много занятного. Перейдя на политические темы, амиго профессоре по-заговорщицки понизил голос и, обхватив его за шею, пригнул его голову ухом ближе к своим губам, защекотал усами. Расклад оказался следующим. На Острове Свободы вовсю бушует гражданская война. Но бушует не так, как должны бушевать нормальные гражданские войны – с кавалерийскими рейдами, с тачанками и триумфальным захватом банков и телеграфов, с декретами и стрельбой, с пламенными речами с броневиков и с разведёнными мостами, а бушует подспудно. Революционеры в кукурузе, по-местному – герильеро, они же барбудос, бородатые – одна сторона, а старая власть – другая. Власть проводит, как и положено, репрессивную политику.

Насчёт репрессивной политики, так они как раз едва ноги унесли.

Это понятно.

Население Острова Свободы – и то, которое с оружием, и мирные обыватели – втянуто в процесс. Повстанцы неоднородны. В лесу и в кукурузе прячутся и ведут боевые действия разнообразные группировки, от идейных борцов до простых мародёров, в населённых пунктах базируются подпольщики, правительственные солдаты и полиция. Самой значительной антигосударственной силой считаются феделисты-герильерос. Сочувствующие им есть и в посёлке, и даже подпольная ячейка имеется. Только батраки, те, как обычно, ни тпру, ни ну, ни кукареку. Хотя Че и указывает в своих манифестах, что крестьянский элемент – самая что ни на есть революционная часть народа.

Сам Учитель – амиго профессоре гордо выпятил грудь – конечно, за либералов. Иными словами, за медленный эволюционный путь реформ. Однако на медленный эволюционный путь реформ нет ни времени, ни терпения. Да и либералов никаких в округе нет и не предвидется. Сплошные радикальные элементы. Поэтому в качестве наименьшего зла Учитель держит сторону революционеров, то есть герильерос, а по-простому – партизан. Хотя те и сплошь с анархистским уклоном.

Из-за этой его политической ориентации – «Я сказал политической, а не половой, и нечего тут, Папа, ухмыляться!» – каждый здесь о его политической ориентации знает, посёлок Санта-Клара маленький – приходится от ментов вечно тикать и прятаться. А те особо и не догоняют – люди южные, ленивые…

За партизан – «Но только тс-с!.. Только это большая тайна! Вы меня понимаете?..» – и подпирающий дверной проём Хуан.

Несмотря на внешнее лощёное негодяйство, однажды что-то сдвинулось в Хуане и начал чернокожий мачо в свободное от пацанских подвигов время почитывать запрещённые книжки да о всеобщем счастье фантазировать. Свобода, равенство и так далее. Но главное, разумеется, свобода. Воля!

В кукурузу новообращённый борец за правое дело не подался, счёл нецелесообразным. Остался в Санта-Кларе секретным связным. И даже трахаться с кем попало вроде бы перестал, постоянную подругу завёл – Кончиту то есть. Якобы прикрытие отрабатывать. Типа он теперь человек семейный, обременённый, к политике индеферентный… Считается, что о том, что Хуан связан с партизанами, никто не знает. Даже Кончита не догадывается. Или притворяется, что не догадывается. Сам Хуан – чернокожий красавец утвердительно кивнул от дверного проёма в смысле, что так оно и есть – свою связь с герильей маскирует. Даже когда гёрл-френда из хаты выперла, и то не раскололся. А ведь мог: так, мол, и так, действую по заданию, специальный агент Смит… Но нет, не раскололся. Конспирация потому что. Но ему-то, Папе, здесь доверяют, Мадридский фронт и всё такое прочее, и потому информируют как есть, без утайки.

Сдвинулся на революционной борьбе также местный аптекарь.

Всю жизнь аптекарь возился с припарками и микстурами, как умел, пользовал окрестных обывателей от свинки и от живота – и в политику, а уж тем более в политику экстремистскую, со стрельбой и засадами, не лез ни в самой малой степени. Был аптекарь человеком одиноким и робким, немногословным и от политических конфликтов неимоверно далёким. Канареек любил, их в аптеке с десяток сидело по жёрдочкам в самодельных клетках. Но вот однажды ночью – очевидцы, кстати, вспоминают, что стояла полная луна – тишайший поселковый фармацевт открутил голову лучшей канарейке, подпалил аптеку с четырёх углов и подался в кукурузу, имея при себе дюжину чистых рубашек, докторский чемоданчик с медикаментами и хирургическими инструментами и мешок собственноручно изготовленного в аптечной лаборатории динамита.