Читать книгу: «Седьмая печать (фрагмент 3): Авария»

Вечером, когда Дольский вернулся в свой кабинет после операции, к нему сразу зашла старшая медсестра, чтобы отчитаться по итогам прошедшего дня:

– В приёмном покое алкоголик, привезённый «скорой помощью» разбил графином лицо Седову. Ему наложили швы и отпустили домой. Больная из 509-й палаты жаловалась на дежурную медсестру Никонову за то, что она ей якобы нагрубила. Две медсестры – Петренко и Шустова – подали заявление об уходе, зарплата не устраивает, в 517-й – наркоман не хотел, чтобы у него удаляли катетер и ударил медсестру, пришлось вызывать милицию. В туалете кто-то скрутил вентиль от крана – вероятно, бомж из 522-й готовится к выписке и прёт теперь всё, что можно. Из перевязочной пропал набор хирургических инструментов. Если так дальше пойдёт, то скоро перевязывать будет нечем. Так же звонила ваша жена, когда вы были на операции, и спрашивала, не забыли ли вы, что должны были купить домой продукты…

Ну, а про то, что больной из 506-й палаты после удаления раковой опухоли желудка, умер, вы уже знаете.

Понадобилось несколько секунд, чтобы Дольский пришёл в себя и смог, наконец, спросить:

– Как умер? Энгельс?

– Да. А вам разве не сообщили? Я посылала дежурную сестру к Вам в операционную, но, возможно, Иван Иванович решил Вас во время операции не огорчать.

– Как это произошло?

– Всё было нормально, – начала объяснять медсестра. – Вечером он чувствовал себя хорошо, жалоб особых не предъявлял, а около получаса назад поднялся, пошёл в туалет, но в коридоре внезапно потерял сознание и упал. Мы его быстро занесли в палату, стали реанимировать, – голос медсестры начал немного дрожать от волнения. – И Иван Ивановича подключили, но всё без успеха: сердце так и не завели. В общем, видимо, и Иван Иванович тоже так считает: это была тромбоэмболия основного ствола лёгочной артерии¹.

Известие о смерти Энгельса привело Дольского в состояние близкое к шоку. Всё стало злым и острым. Он даже почувствовал дрожь и слабость во всём теле. Ощущение тоски и бессилия, усиливало навалившуюся усталость. Он понимал, что его вины в смерти больного нет, ведь всё было выполнено практически безупречно, но всё-таки что-то было сделано не так. Что-то он не учёл. Почему же? Ведь он должен был жить. Но вдруг всё изменилось. Словно кто-то одним быстрым и резким движением просто выключил в его теле свет. И теперь, размышляя об этом, Дольский поневоле думал, что он сам сделал не так? Конечно, врачи постоянно делают ошибки, как и все люди. Просто одни ошибки поправимы, а другие – нет. И даже самой маленькой из них достаточно, чтобы тяжелобольной умер. Но почему именно он? Холодный вязкий туман растекался в его душе. «Не понимаю. Почему? Как? За что? Только ли это закономерный итог чьей-то завершённой жизни или урок и предупреждение мне самому? Он говорил, что он вестник. Но какую весть он нёс? Что должен был ему передать? Что сказал своей смертью? Или дело совсем в другом?» После этого случая смерть уже почему-то воспринималась им не как нечто физиологическое, но как крик, как зов, как вызов Неведомого, как дверь в Иное. Дверь, внезапно открывшаяся перед ним. А что за ней? Холод, пустота или свет? Он не знал, но одно было для него очевидно – что человек всё также бессилен перед смертью, как и тысячи лет назад. Он может сколько угодно совершенствоваться в науках и изощряться в своём искусстве. Но его знание и мастерство ничего не будут значить, когда кто-то ТАМ решит, что человек должен умереть.

Перед уходом домой Дольский заглянул в 506-ю палату, и, видимо в нём было нечто такое, что больные, встретившись с ним взглядом, предпочитали отводить глаза. Лишь один из них протянул ему небольшую исписанную бумажку:

– Это вам передал покойный, – сказал он.

«Уважаемый Александр Иванович, – прочитал Дольский. – Если Вы читаете эту записку, значит, меня уже нет в живых. Мне жаль, что мы так больше и не поговорили. Но прошу не казнить себя. Я не мог Вам сказать всей правды, но вашей вины в моей смерти нет. Я знаю, Вы сделали всё, чтобы я мог жить дальше. И потому в знак признательности и на память дарю Вам свою Книгу. Из всех, кого я знаю, Вы, безусловно, более других достойны оставить её у себя. И думаю, она тоже так считает. Теперь Вы её хранитель. Не забывайте: у неё своя, особая жизнь, и она вполне способна в корне изменить Вашу. Поэтому, это не только Дар, но и большая ответственность. Прощайте и ничему не удивляйтесь. Ваш Ангел». Дальше стояла подпись и число.

Сунув записку в книгу, Дольский принёс её в свой кабинет и положил, чтобы не забыть, в свою сумку.

Выйдя из больницы, Дольский попал под мелкий, моросящий дождь. Сильный порывистый ветер быстро нагнал серые тучи и, сразу стемнело. Работа в больнице закончилась, но идти домой не хотелось, и он решил посидеть где-нибудь один, чтобы, хотя б ненадолго, отвлечься от забот и расслабиться. Думая о событиях последних дней, он понял, что дело не только в умершем больном. Работа в последнее время настолько изматывала его, что уже не приносила с собой ни радости, ни удовлетворения. Какое-то новое, незнакомое, и уже потому неприятное, чувство, появившееся в нём в последние месяцы, тяготило его, делая нервным и раздражительным, мешая работать в привычном, напряжённом ритме. Его можно было бы сравнить с чувством опустошённости, приходящим к человеку, когда прежние представления о смысле жизни начинают утрачивать свою былую ценность и значимость. Но подобные ощущения были типичны, по его мнению, лишь для неудачников, а он себя к ним не причислял. «Разочарования на взлёте не возможны», – убеждал он сам себя, но в голове снова и снова всплывала дантовская фраза: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». На работе, закрученный до предела, занимаясь больными, общаясь с людьми, оперируя, он забывал об этом, но вечером тоска и ощущение томительной неопределённости опять охватывали его. Временами это ощущение было настолько сильным, что обретало формы тревожного предчувствия. Но о чём оно говорило? От чего предостерегало? К чему готовило? Он не знал.

Дождь стал сильнее, и он почти сразу промок. Автомобили сновали по улице, высвечивая фарами скрученные струи дождя и обдавая брызгами прохожих. Подойдя к дороге, Дольский автоматически посмотрел по сторонам и уже шагнул на проезжую часть, как вдруг услышал за своей спиной сказанную хриплым голосом уже знакомую фразу: «Понимаешь, чтобы жить дальше, я должен верить…» Внезапно вздрогнув, он резко обернулся, чтобы посмотреть, кто сказал её, но только увидел спины двух быстро уходящих мужчин. Он не успел ни о чём подумать, лишь проводив их взглядом, как резкий визг тормозов и слепящий свет фар летевшего прямо на него автомобиля заставил его обернуться лицом к дороге. В последний момент Дольский отшатнулся, попытавшись отскочить в сторону, но не успел. Нога, попав в струю текущей вдоль обочины воды, предательски соскользнула, и он лишь сумел поднять свою руку на уровень лица. Страшный удар наехавшего на него автомобиля пришёлся на его руку, голову, плечо, и мир раскололся на части. Он ясно ощутил треск собственных костей и в то же мгновение бесчувственной куклой отлетел на несколько метров и, упав на дорогу, потерял сознание. Но тьма почему-то не накрыла его. Он оказался в странном полубессознательном состоянии, когда всё ясно видел и чувствовал, но не мог пошевелиться, лишь бессильно и заворожено наблюдая, как всё стало вокруг него меняться, расчищая путь накатившему на него неизвестному. Он даже не понял, с чего всё началось. Какие-то новые ощущения, звуки, сливавшиеся в странную мелодию, в которой ясно слышались тихо звучавшие колокола. И голоса. Будто кто-то невидимый обращался к нему и звал куда-то. И чем отчетливее были чьи-то отрывистые слова, тем явственнее был слабый свет где-то вдали перед ним. Постепенно голосов стало больше. Они звучали уже со всех сторон, как бы ниоткуда и словно на разных языках, но Дольский ясно понимал каждое слово: «Кто ты, идущий дорогой мёртвых среди живых? Кто ты, затерянный в Пустоте? Кто ты, потерявший смыслы себя на перепутье Миров? Нет имени тебе… Нет Имени в тебе, потому что нет и тебя в тебе… Найди себя, чтобы понять, кем был и кем будешь. Найди себя, и тогда увидишь Предземлю и поймёшь Первопричины всего. Найди смыслы и стань тем, кем должен…»

Звон колоколов усилился, и внезапно он увидел себя, голого, слабого, беззащитного, на холодном ветру. Создавалось впечатление, словно он был без кожи, и каждая капля, каждое мимолётное дуновение ветра били в него очередями как пули. Пронизывающий ветер странного холодного огня летел сквозь него безответным криком невыносимой боли. «Мне трудно было веки приподнять, но я сумел, и всё пришло в движенье…», – прошептал кто-то невидимый, трагически растягивая слова, будто каждое из них давалось ему с огромным трудом. Но кто говорил? Откуда звучал голос? Или он просто услышал себя? Свой крик. Свой страх… Свою боль… «Всё смешалось. И воды – уже не воды, – шептали чьи-то голоса вокруг. – И воздух пылает огнём. Куда идёшь ты? Где твоя Земля? Где? Слышишь? Ты – Тот, Кто Не Возвращается». «Достаточно ли ты веришь, чтобы жить? Способен ли подняться и узреть?» «И ветер сорвёт последние одежды с твоей души. Кем станешь ты тогда?».

Слова падали в него, как капли в воду, взрываясь непонятными ему пока брызгами смысла и завораживая до головокружения. Но вдруг свет стал меркнуть, слабо высвечивая чьи-то убегающие тени, зловещие огни какого-то странного города с изрезанными зданиями в ночи и неясные светящиеся лица над ним. Дольский не успел рассмотреть их, как они погрузились в тень, а из темноты проступило лицо незнакомого человека, смотрящего в него своими пронзительными серо-зелёными глазами и держащего перед собой горящую свечу. Кто-то невидимый бился немым криком в свече: «Я горю, таю… распадаюсь…» Незнакомец что-то прошептал ему одними губами, и свеча погасла, погрузив всё снова во тьму. «Господи, ты разбудил меня. Зачем?», – спросил кто-то по-латыни. «Даже, если ты не хочешь знать, кто ты, для чего и зачем живёшь, всё равно придётся ответить. Хотя бы раз. Один раз. И тогда… Начни с Начала». Голоса вдруг разом смолкли, и где-то над ним в наступившей тишине кто-то отчётливо сказал: «Встань и иди. Встань и иди к Вратам, чтобы сорвать Печати…»

«Боже, за что? – прошептал кто-то в нём в ответ. – И стало всё кровью, захлестнувшей меня. И нет меня больше во мне. И буду я нести своё сердце навстречу Истине Твоей. Но дойду ли?»

Странные видения, быстро промелькнувшие перед ним, исчезли, а вернувшаяся боль дала понять, что он ещё жив. Она выворачивала его тело, сжимая тисками плечо, и отдавалась в груди, мешая двигаться и стуча молотом в висках. Где-то за пределами своего тела он слышал тревожные гудки проезжающих автомобилей и чувствовал, как свет их фар скользит мимо, но не мог даже открыть глаза. Мыча от нестерпимой боли, он лежал на проезжей части в нескольких метрах от сбившего его автомобиля. И фары его светили сквозь дождь прямо ему в мокрое, то ли от дождя, то ли от крови лицо. «Вот, козёл, даже улицу перейти не может», – сказал кто-то. Не открывая глаз, Дольский попробовал пошевелиться и, несмотря на слабость, попытался подняться, но смог лишь встать на четвереньки. «Мужчина, что с вами? Вы живы?» Он услышал шаги подбегавших к нему людей. Чьи-то руки подхватили его, помогая подняться, и подали упавшие вещи. С огромным трудом он открыл глаза. Несмотря на продолжавшийся дождь, народу вокруг набралось много, и он испытал лёгкий стыд от того, что стал виновником всеобщего внимания. Его качало и слегка тошнило. Ощупав свою голову и плечо, он с удивлением и радостью обнаружил, что ничего не сломано, хотя голова раскалывалась, а плечо онемело. В голове всё ещё шумело, и сквозь шум слышались чьи-то неясные голоса. Но что говорят они, он уже не понимал. Кровь текла из его разбитого лба по щеке и носу, и кто-то дал ему свой платок, чтобы утереться.

– Как вы себя чувствуете?

– Всё нормально. Не беспокойтесь, – ответил он, запрокидывая голову и прижимая платок к ране, чтобы кровь шла меньше.

– Идти сами сможете?

– Да. Спасибо. Спасибо, – повторял он, пытаясь вырваться из чьих-то цепких заботливых рук. – Пожалуй, я пойду.

– Куда же вы пойдёте?

– Ничего, я потихоньку.

– Вам всё-таки надо показаться врачу.

– Не надо. Не беспокойтесь, я сам врач.

Люди стали расходиться. Поняв, что всё обошлось, ошалелый водитель начал ругаться и, отвернувшись, пошёл к машине.

Ещё не совсем придя в себя, Дольский огляделся вокруг, и вдруг его взгляд упал на стоявшего в стороне у дороги человека в длинном чёрном плаще. Что-то было в его лице неуловимо знакомое, но где и при каких обстоятельствах он его видел, Дольский вспомнить не мог. Его седая непокрытая голова искрилась под холодным проливным дождем, но он, казалось, ничего не замечал. Когда их взгляды встретились, мужчина почему-то отвернулся и неторопливо пошёл по улице вверх к Большой Морской. Дольский проводил его взглядом, но его окликнули:

– Мужчина, это ваша книга? – Женщина подала ему выпавшую из сумки и слегка подмокшую «Божественную комедию». Дольский осторожно смахнул с её обложки капли и раскрыл книгу на первой попавшейся странице. Склонившись над ней, он вдруг обнаружил, что может свободно читать и понимать текст, который теперь почему-то был написан не на итальянском, а на английском языке. С удивлением он прочитал первую попавшуюся строчку: «No light, but rather darkness visible»². Поражённый своей новой способностью, он не заметил, что убрал платок со лба, и большая капля его крови упала на раскрытую страницу, заляпав прочитанный текст. В смятении он захлопнул книгу и увидел на её обложке совсем другое имя и название John Milton «The Lost Paradise»³. «Чёрт, наверное, я что-то перепутал? – подумал он почему-то. – Да, нет. Бред какой-то. Этого не может быть. Безусловно, это та самая книга. Но что с ней произошло? Или это происходит не с ней, а со мной? Вот так, наверное, и сходят с ума». Странное ощущение какой-то явно не видной, но вполне очевидной перемены в нём самом и вокруг него, теперь его не покидало. Но в чём она заключалась, к каким последствиям могла привести, он пока не знал. Одно было ясно – что в известном смысле его жизнь только начинается.

Сутулясь от холода и морщась от боли, Дольский медленно направился к ближайшему бару.