Читать книгу: «Диверсант из рода Нетшиных»

«…Минули веки искушенья,

Забыты страшные дела —

И даже мерзость запустенья

Здесь райским крином расцвела.

Преданье ожило святое

Первоначальных лучших дней,

И только позднее былое

Здесь в царство отошло теней.

Оттуда смутным сновиденьем

Еще дано ему порой

Перед всеобщим пробужденьем

Живых тревожить здесь покой.

В тот час, как неба месяц сходит,

В холодной, ранней полумгле,

Еще какой-то призрак бродит

По оживающей земле».

Федор Тютчев, «Над русской Вильной стародавной…»

ПРОЛОГ

Некто по имени Оккопирмос, именовавшийся иногда Предвечным, беззвучно парил в Ничто, что располагалось в Нигде. Наблюдателю со стороны могло показаться, что он взмахивает длинными и тонкими кожистыми крылами, если бы наблюдатель мог проникнуть взглядом в Никогда.

– Опять нечего делать, Брат? – спросил Оккопирмос Пустоту.

Откуда-то с дальних окраин Нигде донесся долгий печальный вздох бога судьбы Промжимаса.

– А когда тебе нечего делать, ты скучаешь и считаешь, что надо развлечься, – продолжал Оккопирмос. – Помню, как от скуки ты возлюбил людей и стал постоянно заботиться о них. Но когда узнал, что между ними воцарилось зло, что происходили разбои и различные злодейства, ты решил примерно наказать и их, и особенно тех злых исполинов, что подбивали людей на зло. Ты следишь за моей речью?

– Да-а-а… – выдохнула Пустота.

– И ты отправил к ним двух своих подручных – духа воды Ванду и духа ветра Вейю, за сорок дней они затопили землю и истребили почти всех живущих на ней. Только небольшой горстке людей и животных удалось укрыться на одинокой высокой скале, они теснились там и дрожали от страха. Ты засмеялся и пожалел их, ты начал щелкать орехи и бросать вниз с неба скорлупу. Люди и звери вскочили в нее и долго носились по бушующим волнам, пока вода не спала.

Они высадились на берег и разбежались по всему миру парами. На месте осталась только одна дряхлая человеческая чета, от которой уже нельзя было ждать потомства. Ты вновь сжалился над этими людьми и приказал им скакать через кости земли. Старик перескочил через камни девять раз, и возникли девять юношей; старуха сделала то же самое – явились девять девушек. Я ничего не путаю, Брат?

– Ничего, – Промжимас неспешно соткался в том, что в Нигде могло бы считаться воздухом, прямо перед Оккопирмосом.

– Люди рассказывают миф, что от этих молодых пар и пошли девять литовских племен…

– Что мне с того? – бесцветно произнес Промжимас. – Теперь ты, Брат, собрался что-то сделать?

– Пожалуй, да, – Оккопирмос в упор посмотрел на собеседника. – Мне стало скучно, Брат. И я решил развлечься.

ГЛАВА 1

Сладкие сплетни о грядущей великой свадебной ярмарке с шумом поползли по всему Литовскому краю. Дочка старейшины Йонаса Кесгайлы шла замуж за сына самого князя Полоцкого Константина Безрукого – ликуй, Жемайтия, такому возвышению, радуйся и славься! И – что из обычая старинного, родового совсем не выбивалось – жених с невестою, Федор и Вайва, действительно любили друга, не был этот брак придуман кем-то из бездушной родни с дальним прозорливым расчетом.

Поговаривали между собой языкастые женщины, что сговор состоялся не без участия князя Товтивила, который хоть и был вроде как племянником знаменитого Миндовга, но давно находился в опале у владетеля Литовского края. Рассказывали – уже мужчины, – что Товтивил за тринадцать лет скитаний после неудачного похода на Смоленск, в котором был разбит у Зубцова князем Святославом Всеволодовичем, впал у своего великого родственника в немилость.

Пришлось бежать поначалу в Галич к князю-шурину Даниилу Романовичу, сходить с ним и волынским князем Василько Романовичем разок на Миндовга. Много позже съездил Товтивил в Ригу за поиском помощи от немцев, где принял от местного архиепископа святое крещение под именем Готлиба, примерно тогда же вроде бы и состоялся свадебный сговор. А многосильный Миндовг, как узнали потом, почти одновременно засылал к магистру Ливонского Ордена Андреасу Штирланду посулов, чтоб Товтивила-Готлиба убрали из жизни по-тихому, но успеха то литовское посольство не имело.

Сговор же брачный, хоть и было тогда нынешней невесте всего одиннадцать годков, жениху, правда, – восемнадцать, полный, годный для грядущей свадьбы возраст, – сговор тот оказался куда удачнее. Ливонский Орден уже после того не просто окончательно вроде бы замирился с Миндовгом, крепко воссевшем в Новогрудке, но и обещал литовскому владетелю настоящую королевскую корону, с полной папской буллой впридачу. Товтивил вновь выступил против дяди Миндовга, успел осадить Воруту, был разбит, укрылся у своего другого дяди, Викинта, в замке Тверимет, а когда Викинт умер, опять вернулся в Галич.

И вот теперь Жемайтия ждала Товтивила на великую свадьбу. Потому что хоть и удалось разбить вместе с русичами в свое время рыцарей из Ордена меченосцев, отправленных повелением святейшего папы Римского на Литовский край Крестовым походом, но набирал теперь силу другой Орден – Тевтонский, да и датчане в покоренной ими Эстляндии вели себя не очень спокойно. И была надежда, что именно он, Товтивил, очень невзлюбивший после известных событий Ригу, скажет на празднестве те слова, что ждали все жемайты, от мала до велика.

Ждали, что Товтивил объявит о новом, не только родственной кровью скрепленном союзе с друзьями псковскими и галицкими. И что вместе с ними побьет он наконец Миндовга. А там уже можно будет и за псов-рыцарей из Ордена, что пытались свой мерзкий крест насадить в Литовском крае огнем и мечом, всерьез приняться. Ну и попить-погулять вволю тоже очень хотелось перед тяжкой ратной бранью – тем более что свадьба обещала стать такой, что и через сто, и через триста лет ее вспоминать будут!

Вайва сразу после свадебного сговора заперлась дома и принялась за устройство приданого – все строго по обычаю, три воза разного всякого барахла на вывоз. Жениху тоже бы по жмудским («жмудь» – так русичи величали жемайтов) правилам домашними делами заняться, но все же Федор мало того, что русич, – он сын княжий, так что все больше по границам отцовых земель с малой дружиной пришлось ему путешествовать, – дань собирал, да порядок блюл. За два года со дня сговора виделись молодые раза три или четыре, на более частые встречи времени просто не доставало, но подолгу, дней по несколько.

И вдруг – скок-поскок часы, да вдругорядь – а свадьба уже завтра! Тринадцать лет исполнилось заневестившейся девушке – самое время княжичу сына, а старому князю внука понести.

Пришли к Вайве домой самые близкие подруги, сели за стол и завели заунывные песни. Плакали в них девушки, что потеряет на следующую ночь невеста самое дорогое – девичество свое. Спрашивали в них девушки, как и многими годами ранее их матери, бабки и прабабки, у вещей и животных в доме, кто же после ухода Вайвы будет за ними ухаживать? И последнюю песню уже даже не пропели, а провыли, подобно стылому зимнему ветру, обращаясь к очагу – кто же, если не Вайва, будет поддерживать в нем огонь, чтобы могли отогреть свою дряхлеющую старость батюшка Йонас Кесгайла и матушка Аутра Кесгайлувен.

Федор Константинович ждал свою «Радугу» (так переводилось имя Вайва со жмудского) назавтра на месте свадьбы у летнего полевого стана, но выезжать к жениху невесте было положено по обычаю в ночь. За полчаса до полуночи подружки довыли оставшуюся прощальную песню, девушка в последний раз вышла из отчего дома и подняла голову. На четверть неба сияла полная луна. Вайва тихонько вздохнула, незаметно коснулась висевшего у нее на груди оберега и очень медленно пошла в сторону заранее приготовленной повозки. Тронулись.

Но вскоре свадебный поезд остановился. На границе селения его уже ждал с горящей головней в левой руке – чтоб заодно отпугивать и нечисть всякую болотную, в нижнем течении речки Невежис ставшую вполне обыденной, – посланец Федора боярин Данило. В другой руке он крепко сжимал кубок с пивом. Данило Терентьевич разглядел повозку, где сидела Вайва, трижды обошел ее противусолонь, низко поклонился и вытянул к невесте обе занятие припасами руки:

– Здрава буди, свет наш Вайвушка! Не плачь, милая, вот он, тот священный огонь – как ты берегла его дома, так теперь беречь будешь и у нас!

Подружки умело и споро прибрали пылающую головню в специально припасенную загодя жаровню, сама же Вайва также поклонилась встречающему и приняла у него из руки кубок. В голове немного кружило, с раннего утра невесте есть было не положено накануне свадьбы. С удовольствием выпив до дна пиво – странно, даже горьким оно не показалось, правда, девочки? – Вайва уселась на свое место. А Данило Терентьевич наметом уже мчал коня к Федору Константиновичу с благой вестью – мол, едут!

Лихо ворвавшись на полевой стан, боярин поднял своего вороного на дыбы, затем кошкой соскользнул у него со спины и опрометью бросился к поставленному третьего дня специально для праздника просторному дому. Вбежав в горницу, Данило (хватит его уже по отчеству, хоть и положено боярину – но молоденек еще, одногодок как-никак жениху!) взлетел одним махом на табурет, поставленный посреди комнаты. Получилось удачно: и устоять сумел так, что накрывавшее табурет полотенце почти не шелохнулось, и лицом оказался как раз к красному углу, где чинно восседали жениховы родичи. Усмехнулся в густые не по возрасту усы незаметно – бить точно не будут.

А ведь бывало всякое. То женихов посланец чересчур на свою удаль понадеется, да силушки богатырской не рассчитает – помнили случаи, когда просто рассыпался на части табурет под дружкой! А вдругорядь родня новобрачного, что была супротив его выбора, ножку подпиливала или пиво под полотенце свежее под стук уже копыт дружкиного коня наливала. И грохался к своему стыду посланец оземь, и били его долго, умело и со вкусом, как дурного вестника, и свадьба чаще всего после такого расстраивалась. Что тогда дружке – разве что бечь с позором за порог, да и прочь, вон из жизни своего недавнего лучшего товарища, всяко подальше от считавшегося родным дома.

Данилу не били и в дверь не выбрасывали, наоборот – торжественно вручили то самое полотенце, на которое он так лихо вознесся. Тем временем поставленный доглядать за путем подъезда невестина поезда дружинник Игнат тенью возник за плечом князя Константина и что-то шепнул тому на ухо. Безрукий молча поднялся с лавки и кивнул сыну в сторону двери: встречай, мол, суженую, пора, можно не спеша выходить.

Княжич без суеты покинул горницу и вышел на двор. Восток начинал понемногу алеть – лето еще не домчалось до своей середины. С подъехавшей вскоре в повозке невестой только-только раскланялся, даже пальцем не коснулся, руки не протянул – а как мечталось вот именно в такую ясную июльскую ночь почувствовать, на что способны ее жаркие девичьи губы!

Но совсем скоро-скоро свадьба и все, что после нее положено молодым друг в дружке понять и познать, а пока – продолжение обряда старинного, будь он трижды неладен своей неторопливостью! – повели Вайву в дом, откуда все родичи жениха степенно вышли, да и замерли невдалеке на пригорке.

Уговор в тех краях между жемайтами и русичами всегда был дороже денег. Вот и порешили в очередной раз, что местную часть праздника проведут по местному обычаю. А уж потом в Полоцке окрестят Вайву княжной Варварой Ивановной в православии, сразу же повенчают молодых в Божьем храме уже по обряду русичей. Вторая за неделю свадьба – только крепче брак будет. Да и от второго застолья отказываться – грех по случаю.

Пока же все шло заведенным исстари чередом. Невесту ввели в горницу, усадили на недавно испытанный дружкой жениха табурет и начали готовить к совершению пострига. Подружки окружили Вайву плотным кольцом, вновь запели песни, оплакивая переход ее из чистого, непорочного и беззаботного девичества, из состояния детской еще свободы в другую ипостась – в подчиненность супругу, в труды и тяготы, в постоянные заботы о муже, детях и хозяйстве. Сняли с головы невесты венок из руты, что несколько дней до того тщательно сами и выплетали, любимые в Жемайтии желтые цветочки от века считались символом невинности.

– Дочка моя, милая моя!

Иди в рутяной садок.

Там себе нарвешь,

Там себе сплетешь

Веночек из зеленой руты… – пели девушки от лица матери Вайвы – Аутры.

– Веночек мой,

Зеленый мой!

Нет уж тебя на голове…

Снимут веночек,

Наденут шапочку.

Это бремя для девичьей головки,

Горесть для сердца

На всякие заботы.

Веночек мой,

Зеленый мой,

Легок на голове,

Веселись, сердце,

Нет пока никаких забот…

Затем подружки взяли Вайву под руки и перевели в дальнюю полутемную комнату. Здесь ее посадили на перевернутую, опрокинутую вверх дном квашню, еще раз расчесали длинные волосы. Посаженная мать Вайвы – соседка Юрате – взяла локон над левым ухом, продела его в одно из поданных подружками колец. Посаженный отец – сосед с другой стороны селения – Китундас – поджег конец локона восковой свечой. Затем то же самое они совершили с правой стороны головы Вайвы, после спереди надо лбом и сзади на затылке. Мать невесты Аутра бережно приняла из рук отца, Йонаса, большую деревянную тарелку с куском хлеба и кубок пива и поставила их Вайве на колени. Последняя еда из дома, так-то, дочка!

Юрате взяла Китундаса за руку и пошла противусолонь сидящей невесты, за ними попарно двинулись все находившиеся в комнате гости. Обходя вокруг Вайвы, мужчины бросали в кубок по монете, а женщины накрыли новобрачную куском белого полотна – чтоб построила наутро для будущего мужа рубаху летнюю без рукавов. Шествие завершилось, Вайва поднялась с квашни, обнесла ее посолонь тарелкой и кубком, затем положила хлеб на стол – на завтрак мужу, а пиво вылила на порог – чтоб не переступало оно более порога, проклятущее! Хотя и показалось каких-то пару часов назад Вайве оно очень вкусным…

До начала самого свадебного обряда оставалось еще часа три, как казалось Федору с Вайвой, – целая вечность. Но Лукоте Валимантайтис, жрец-швальгон, приглашенный для совершения свадебного обряда, отчего-то куда-то заторопился. Незаметно выскользнув за ограду полевого стана, он поправил на себе одежду, перехватил поудобнее длинный вычурный посох и скорым шагом направился, постоянно оглядываясь – не заметит ли кто, – в сторону неприметного, на первый взгляд, болотистого леска неподалеку от тракта, что вел к деревне Кесгайлы.

У Лукоте была еще одна забота, заняться которой следовало немедленно и лучше бы до свадьбы.

ГЛАВА 2

– Господин! Господин! Да чтоб Лайма* от тебя совсем отвернулась и отпрыгнула

Голос во сне казался Пелюше знакомым, но чересчур далеким и тоскливым. Нынешняя ночь выдалась, пожалуй, чересчур бурной даже для знатного здоровья мелкого литовского князька, к множеству которых прямым образом принадлежал вышепоименованный. Пелюша попытался освободиться от непривычно тяжкого и какого-то откровенно муторного сновидения, в котором его зачем-то оседлал некто донельзя страшный, своею препротивной личиной напоминавший… Велняс его знает, кого он напоминал, может, и самого Велняса?!

Несмотря на свою достаточно бурную жизнь, лично повидаться с Велнясом Пелюше доселе не доводилось – а может быть, и к лучшему, что так. По крайней мере, князьку этого никоим образом не хотелось, и свидания такого рода он никогда не добивался. Доставало на его не такой уж длинный пока век разнообразных прелестниц, не хватало еще особами пола мужеского увлечься – спаси от такого греха Перкунас! Вот и вчера подцепил Пелюша, кажется, в одном из трактиров славного города Новогрудка молоденькую дочку бортника. Как там ее звали забавно? А, Юманте, что значит «проницательная»!

И впрямь, молодая женщина как-то подозрительно быстро поняла, что деньги у Пелюши есть, и что со значительной частью их он предстоящим и явно переходящим в ночь вечером с легкостью готов расстаться. Потому и начала пить с князьком крепкое темное пиво, сваренное из растущего в соседней, поближе к Неману долине ячменя, задолго до объявления часа ночной стражи. Причем пить с Пелюшей наравне, чему тот изумился куда больше, так как помнил за собой приятную особенность не пьянеть дольше собутыльников. Но вчера, похоже, Юманте его и в этом обошла. Да. А деньги-то, деньги?

Резким рывком Пелюша попытался сесть на кровати, но его голова внезапно наткнулась на какую-то неодолимо твердую преграду, и князек с долгим протяжным стоном рухнул обратно. Минуты через полторы Пелюша с трудом разомкнул правый глаз и сквозь обморочно-багровый блик увидел прямо перед собой лицо Янека, прислуживавшего литовцу последние две недели. Именно с ним лоб в лоб и встретился Пелюша, когда вознамерился сесть. Бледно-серые навыкате глаза Янека были тревожны.

– Ах, господин! Вы совсем себя не бережете… – прошептал служка совсем уже замогильным голосом. – Только посмотрите на себя…

Пелюша огляделся, с трудом поворачивая голову, тотчас же налившуюся тяжестью, как полное воды ведро на коромысле. Посмотреть было и впрямь на что. Комната, которую предусмотрительный князек нанял в том же трактире сразу по приезду в стольный ныне град Новогрудок, выглядела так, словно до самой побудки Пелюши в ней резвилось стадо каких-то загулявших каукасов. Обозрев одним глазом форменный разор, сотворенный непонятно кем, князек удосужился все же открыть и левый глаз.

– А-а-гр-кх-м… Тьфу! – Пелюша наконец-то скатал во рту и выплюнул вместе со сгустком какой-то провонявшей кошками желчи первое за утро более-менее внятное слово. – Что? Где? Кто? По какому праву?

– Так это… Вы сами, господин. Полночи внизу с этой Юманте куролесили. А потом сюда поднялись весь белый от злости и… – Янек с таким видом повел по комнате глазами, словно приглашал в свидетели непотребному поведению своего недавнего хозяина обоих братцев-близнецев Ашвьяняй вместе с мрачноликой Дейве Валдитоей. Да, разор и разгром царили в комнате действительно, как родные братья.

И тут Пелюша вспомнил все. Словно сорвали с окон закрывавшую их пыльную тяжелую драпировку, и в комнату хлынул ярко божественный свет Сауле. Князек вздрогнул и словно окаменел, как застигнутый врасплох Ежеринис, дух озер, которыми так кичилась Жемайтия. Плохо. Очень плохо. Хуже и быть не могло! А все эта клятая Юманте – так завела своим поведением Пелюшу. А ведь приехал-то он в Новогрудок по действительно важной надобности…

Второй год Пелюша пытался добиться перехода под свою руку одной захудалой деревеньки, вполне искренне считая, что ею много лет до того владели его предки из славного рода Рамонтасов. Правда, каким боком он сам относился к Рамонтасам, Пелюша Сквайбутис вспомнить или объяснить не мог, по крайней мере, письменных свидетельств родства с Рамонтасами ни у него самого, ни у кого из многочисленных домочадчев не было и в помине.

И в Новогрудок князек поехал ради того, чтоб предстать перед владетелем Литовского края Миндовгом и умолить того подтвердить наследственные права Пелюши и его прямую родственную связь с угасшим ныне, но знатным ранее родом. Надеялся Сквайбутис, что найдут в своих бумагах хронисты князя запись, что троюродная прабабка Пелюши то ли когда-то с век назад вышла замуж за кого-то из младшей ветви Рамонтасов, то ли просто с ним хотя бы путалась.

И вот надо ж было такому случиться, что все как-то сложилось удачно почти сразу по приезду в город! С тем поздоровался на улице, с этим перебросился парой вроде как не значащих ничего слов, тому сунул тощий на вид кошелек с серебром, потом польстил близкому к Миндовгу человечку… И вот, когда Пелюша заканчивал обедать, явился со двора владетеля богато (много богаче самого Пелюши!) разодетый слуга, да и сообщил громко и при всех, что Миндовг изволит принять просителя по делу послезавтра, задержав на день намеченную ранее загонную охоту. Как возликовало в тот миг сердце князька!

Оттого и несколько позже, чуть оправившись в своей комнате от столь удачного пока течения дела, вернулся Пелюша вниз в общую залу таверны и приказал хозяину подать самого лучшего и крепкого земгальского темного пива из ячменя последнего урожая. И тут откуда-то появилась эта… А, Юманте! И понеслось, и закрутилось.

Часа через три бурного застолья в таверну заглянули двое незнакомцев. Что-то им в поведении Пелюши сильно не понравилось, слово за слово, да поначалу кулаком по столу, а потом и не по столу, а прямо Пелюше между глаз. Сквайбутис тут же начал царапать у бедра татарскую саблю, да забыл, что перед пьяным застольем намеренно оставил ее наверху в комнате, чтоб не бряцала лишний раз попусту, да не портила заплесневелой изнутри перевязью кожу под изрядной дырой в кафтане на левом боку.

Короче, бит был Пелюша, крепко бит. И что самое противное в этой истории, бит незнамо кем. Надо бы как-нибудь повыспрашивать осторожно у хозяина, кто таковы были, подумал уже вполне осмысленно князек, но тут в комнату тихонько поскреблись. Пелюша кивнул Янеку, и тот бросился к двери, прочно запертой изнутри на задвижку. «Ага! Значит, Юманте хоть сюда не добралась!» – только успел злорадно подумать Сквайбутис, как услышал позади себя мучительный стон.

Медленно, очень медленно, опасаясь расплескать переполнявшую голову похмельную боль-тоску, Пелюша обернулся. На него смотрели ярко-синие, с солнечной поволокой, так зацепившей его вчера, глаза Юманте. Выглядела бортникова дочка куда хуже Пелюши, чем тот немедленно возгордился – уж больно крепкой на выпитое даже ближе к вечеру показалась ему намедни эта вздорная, но симпатичная девица.

– Дай ей воды, Янек. Холодной, – проскрипел Сквайбутис и так же медленно и осторожно вернулся в прежнее положение лицом к двери. А от нее уже шествовал хозяин таверны – «Как его? А, Сунгайла!» – вспомнил Пелюша. Сунгайла именно шествовал и ничем не напоминал самого себя вчерашнего, забитого и заискивающего перед сорящим серебром заезжим загулявшим постояльцем, себя, не желающего упускать очевидной выгоды торговца – видимо, не часто такие «дорогие гости» у него случались, благо, имелись в поднимающемся нагора Новогрудке трактиры и постоялые дворы побогаче.

– В чем дело, господин Сунгайла? – голос Пелюши постепенно начинал возвращаться в норму, хотя глотать то, что почему-то все еще оставалось во рту, было донельзя противно, а подать хозяину корчагу той же холодной воды клятая тварь Янек так и не удосужился. Позади литвина раздался подозрительно хрусткий шорох женской верхней юбки – похоже, не только в рот лилось накануне пиво, – и тихий бранный шепот Юманте. Сквайбутис попытался принять горделивую позу, но вдруг поймал взгляд хозяина таверны и понял, что все, что случилось с ним с момента въезда в новогрудские ворота, – это так, чистой воды детские забавы и шалости.

– Владетельный князь Миндовг прислал объявить господину Пелюше, – в любой другой ситуации постоялец решил бы, что речь Сунгайлы звучит даже велеречиво и торжественно, – что он отказывает ему в приеме, так как его загонщики подняли небывалой величины кабана, и охота началась уже сегодня на рассвете, – трактирщик попытался заглянуть гостю за спину, но Сквайбутис умудрился как-то преувеличенно манерно повести плечами, и хозяин даже сделал шаг назад, но продолжил свою вполне погребальную для гостя речь:

– Еще владетельный князь Миндовг прислал объявить просителю, – по слогам произнес последнее слово Сунгайла, и точно явным замогильным злорадством повеяло на Пелюшу от этого «про-си-те-лю», отчеканенного бесцветным жестким голосом, – что сможет принять его не ранее последнего дня зимы. А до того владетельный князь Миндовг, – Сунгайла, казалось, искренне упивается титулованием хозяина края, – настоятельно рекомендовал просителю (вновь по слогам!) в срочном порядке покинуть город Новогрудок и до дня приема в нем не появляться!

Вот так и оказался Пелюша к полудню одвуконь на нешироком тракте к северу от Новогрудка. На заводном коне восседала, бесстыдно пристроив прямо на широком седле полные икры, давешняя Юманте, каким-то чудом умудрившаяся привести себя почти в полный порядок. С тяжелой тоской размышлял Сквайбутис, куда ехать, и кому теперь жаловаться. В ровный цокот копыт и мерный звук шагов вышагивавшего у левого стремени князькова коня Янека диссонансом ворвался чуть визгливый девичий голос:

– Ну что мы так плетемся, пане Пелюша! За удачей надо поспешать на крыльях, как стремится Ауштарас вернуться к своей сестре Аустре!

«Ну что вот за баба! – с раздражением подумал Сквайбутис. – Нет бы сидела тихо, голову не морочила. Впрочем… Какая-то мысль ведь мелькнула, а? А что у нас на северо-востоке, где и должен стоять Ауштарас? Правильно, Кенигсберг! А кто в Кенигсберге? Немцы. Орден. Вот к ним, к немцам за судом, так сказать, праведным – в том числе и против Миндовга, будь он трижды клят, – мы и отправимся, говорят, не сильно жалуют там ныне владетеля. Только как же представиться мне – не паном же Пелюшей из захудалого рода! Что-то нужно такое, чтобы комтур Орденский сразу внимание на меня обратил… Эх, была-не была, рискнем: как, звучит – Пелюша, герцог литовский?!»

Внезапная тишина несказанно изумила Сквайбутиса. Он завертел головой, обнаружил замерших позади себя шагах в пяти и практически онемевших от неожиданности Янека с Юманте. И только тут осознал, что последние пять слов из своего глубокомысленного рассуждения на самом деле он выкрикнул в полный голос.

__________________________

*Перечень упоминающихся в книге литовских богов и мифических персонажей приведен в справочном материале после основного текста.

ГЛАВА 3

Обряд пострига был завершен вовремя, да и Лукоте вполне успел обернуться со своими надобностями. Никому, правда, не сказал жрец-швальгон ни слова о том, что его тревожило. А тревога эта совсем не казалась напрасной: священный неугасимый огонь в местном Зиниче, святилище бога Перкунаса, в последнюю неделю начал вести себя странно – то вдруг внезапно и по непонятной причине резко на две-три секунды вспыхивал, то начинал часами медленно, казалось бы, умирать. Ничего подобного за сорок с большим гаком лет свой жизни Лукоте, считавшийся опытным зинисом, не наблюдал ни разу.

О случившемся надо было бы срочно донести до сведения генерального старосты и Верховного судьи судей Жемайтии Криве-Кривейто Лиздейки, но отправиться сам к нему долженствующий отправлять свадьбу швальгон не мог никак, а кому иному такие сведения доверить? Нельзя, чтобы хоть слово о происходящем просочилось за пределы жреческого круга; нельзя возбудить в простом народе не то чтобы любопытство, но даже допустить, чтоб сомнение мелкое возникло в том, что все правильно и вовремя делают и Эварт-криве, и нижестоящие по иерархии судьи, давно заменившие жрецов.

А народ меж тем продолжал прибывать на ярмарку. К свадебному торжеству (пусть для русичей, да и для ближней невестиной родни это была только первая и во многом далеко не самая важная его часть) съезжались и жители соседних селений, и местные князьки, общее число которых ожидалось за сотню, да и просто любопытные, желающие разнести молву о событиях везде, где согласны будут послушать новости и угостить прилично за них.

К составленным еще накануне посередь летнего стана длинным приземистым столам катили бочки с пивом и несли сготовленное угощение – на княжеский верх получше, для простецов – то, чем и никштукас не побрезгует. Впрочем, стряпухи не спали уже вторые сутки, и свадьба должна была запомниться на долгие годы хотя бы этим как бы и небывалым доселе в тех краях пиром.

По толпам собравшихся прокатился легкий шорох, и все стихло. Сотни глаз внимательно следили за тем, как швальгон Лукоте, тяжко опираясь на посох, шествовал к дому, где должна была вершиться свадьба. Вся ближняя родня молодых уже находилась внутри.

Войдя в горницу, Валимантайтис взял в руки большую чашу пива и протянул ее Федору и Вайве. Они отпили по очереди по три глотка из полного до краев сосуда. Затем Лукоте усадил княжича за стол, а невесту три раза обвел противусолонь вокруг жаровни, в которой намедни ночью подружки сохранили привезенную боярином Данилой головню. Огонь пылал ровно и ярко.

Швальгон принял от посаженной матери странной формы темного стекла флакон, в который самолично набрал поутру в Зиниче священную воду, откупорил туго притертую крышку и окропил Вайву, Федора и приготовленное им на вечер брачное ложе. После того Лукоте полез в висящую обочь объемистую суму, достал оттуда цветной платок, крепко завязал невесте глаза. Губы Вайве Валимантайтис намазал лесным медом, что уготовили как раз под свадьбу дикие пчелы, взятым также поутру из борти возле Зиниче.

Одновременно с этим Лукоте вполне разборчивой и понятной собравшейся в горнице ближней родне молодых скороговоркой произносил недлинное наставление о том, что два несноснейших порока в жене – это любопытство и болтливость, потому она должна воспринимать все поступки мужа с закрытыми глазами, особенно те, что совсем до нее не касаются. А речи она должна говорить короткие, как жизнь пчелы, и сладкие, как мед.

Со все еще завязанными глазами швальгон не спеша провел Вайву через все двери дома, поминутно осыпая ее мелкими зернами и маком:

– Наши боги благословят тебя на все и всем, если ты будешь хранить веру, в которой ранее скончались твои предки, и если ты заботливо и рачительно будешь смотреть за общим теперь с твоим мужем хозяйством…

Русичи особо не возражали против этой части старинного родового обряда жемайтов, несмотря на его откровенно языческий уклон и как бы упор на сохранение прежней веры, потому что после принятия святого крещения в Полоцке с княжичем Федором венчалась уже не дочь жмудского старейшины Вайва Кейсгалуне, а владетельная княжна Варвара Ивановна. Наконец процессия вернулась в горницу, откуда и начинала свой путь.

Лукоте развязал невесте глаза и вновь поднес молодым чашу с пивом. Те вновь отпили по три глотка, швальгон отобрал у них посудину и со всего размаха швырнул ее на пол. Пока Федор с Вайвой тщательно растаптывали осколки на самые мелкие частички, Валимантайтис приговаривал:

– Вот такова она, жертва любви преступной! Пусть же уделом вашим будет любовь крепкая, постоянная, верная, истинная и взаимная!

Следом за жрецом эти слова повторяли громко все присутствовавшие в горнице гости. Наконец, Лукоте произнес последнюю по обряду молитву литовским богам, разменял новобрачным кольца и… Собственно сама процедура совершения жемайтского брака была закончена, но настоящая свадьба только начиналась.

Теперь уже полноценными мужем и женою, обрученными по жмудскому обычаю, Федор с Вайвою вышли наружу, толпы жемайтов загомонили и притиснулись поначалу поближе. Таким счастьем были полны новобрачные, такой тихой радостью светились их лица, что каждый старался коснуться молодоженов хоть кончиком пальца, чтобы частица этого счастья перекочевала и к нему. Перешли к застолью, понеслись здравицы, зашумело, зареготало море людское полной мерой.

Наконец, день неумолимо начал падать к вечеру. Федор и Вайва отошли от стола, рядом с которым живописными группками уже валялись первые вусмерть упившиеся счастливцы, которые назавтра же будут по всем углам за ковш пива врать неизбывное про невиданную никем другим доселе свадебную ярмарку. Сегодня они впервые находились на пиру по-семейному, как муж и жена.

Справа от Вайвы за столом стояли мужнины родители, чтобы прикрыть и оборонить новообретенную дочь в случае явной надобности или же скрытой тревоги. Слева от Федора расположились родители жены, и он готов был и мог защитить их в случае нужды. И пусть не положены были за свадебным пиршеством ни кольчуги, ни мечи, даже ножи для лесной свежатины подавали затупленные – руками порвут мясо, не дети малые! – но присутствовала в двадцатилетнем княжиче постоянная сторожкость, обретенная за годы воинского воспитания и приграничных походов, что не убоялся бы в тот миг он никакого злого ворога.

Больше того – увеличь тот же (как его?) Перкунас кольца, обменялись которыми он с Вайвой во время жмудского обряда, и вставь их в небо и землю – так схватился бы сейчас же Федор за те кольца, да и переменил бы местами небо и землю, такую силушку в ту минуту он в себе чувствовал.

Снова направились к дому. Перед ним подружки в последний раз окружили Вайву. Песен уже не пели, молча и быстро остригли сожженные посаженными отцом и матерью кончики локонов – негоже, чтобы в первую общую ночь в постели пахло паленой шерстью, как от попавшей в угли кошки, сняли с них кольца, заново расчесали волосы и надели на голову теперь уже мужней жене обглей (у русичей он именовался завой), своеобразный род чепчика – привыкай, Вайва, больше не ходить тебе простоволосой!

В горнице на столе стояло большое деревянное блюдо с жареными куропатками, павшими еще одной жертвой старинного обычая. В тех краях куропатка – самая плодовитая птица, вот и полагалось новобрачным перед тем, как впервые вместе взойти на общее ложе отведать их мяса, чтобы в новосозданной семье родилось как можно больше детей, особенно сыновей, что будут родителям в старости опорой и подмогой.

Гости в дом в этот раз уже не заходили – на то нужно было от теперь пусть и временных, но хозяев его особое приглашение, которого следовало ждать только наутро, перед отъездом в Полоцк. Князь же Константин намеревался отправиться в путь-дорогу в ночь, чтобы прибыть на место второй части свадьбы загодя и проверить, все ли там приуготовлено по уже русичским правилам и обычаям.

С Безруким отправлялась бóльшая часть малой княжеской дружины, приехавшей вместе с ним и сыном на ярмарку. С Федором и Вайвой оставались только доверенный боярин и друг с детства Данило Терентьевич и трое воев. Как считал князь, для безопасности в пути этого было вполне достаточно. Ни с кем войны об эту пору из соседей не было, вот-вот сенокос начнется – это раз. Да и сопровождать молодых в Полоцк намеревалась едва ли не четверть тех, кто собрался в полевом стане – это два.

Не все, конечно, удостоятся и там приглашения за богатый княжий стол на повторное пиршество, что должно было ничем не уступить, а то и превзойти жмудское. Но попутешествовать по прекрасной летней погоде, когда не наступила еще изнуряющая июльская жара с немилосердно жалящими и лошадей, и людей оводами, пока не настала пора отправляться вдругорядь в поля – кому за травами, а кому и первый ранний урожай брать, так чего же себе в том отказывать!

Выйдя из сеней и аккуратно притворив за собой дверь, князь поманил к себе дружинника Игната:

– Ну что, как там?

– Пьет жмудь, как не в себя, – усмехнулся воин.

– А наши что?

– Наши порядок помнят. В начале пира по чаше пива, по две, не больше. Потом поменял из-за стола людей на послухов, что по разным местам за станом сторожу блюли. Все тихо там, княже. Послухи тоже перед молодыми отметились, да пошли сбрую да лошадей проверять. Можем хоть сейчас отправиться.

– Товтивила или его воев…

– Нет. Никто не видел.

– Хорошо, собирай людей, через восточную сторону выедем.

И князь двинулся в начинающем темнеть воздухе к своему коню, размышляя, почему на сговоренную им же свадьбу не приехал Товтивил. Что (или кто) ему помешало?

....На восточной же стороне от полевого стана на краю небольшой рощицы лежали в высокой траве двое и молча наблюдали за тем, как разворачивалась перед ними картинка пышного праздненства.

– Ну что там? Не пора? – нетерпеливо спросил мужской голос.

– Нет, русичи еще не выехали. Или ты и с ними хочешь заодно поссориться и здоровьем помериться? – ответил ему слегка визгливый женский.

– С этими клятыми оружными дружинниками? Нет уж, Юманте, не в тех мы сейчас силах, – пробормотал Пелюша.

Да, это были именно они, Сквайбутис и бортникова дочка из славного города Новогрудка. К знакомой уже нам парочке бесшумно приблизилась из рощицы третья фигура в высоком черном кожаном панцире.

– Русичи вот-вот отправятся, – с легким иностранным акцентом произнес незнакомец. – И почти сразу упадут сумерки. Через час можно будет спокойно начать, через два – кончить.

– Так и сделаем, Конрад. Так и сделаем…

ГЛАВА 4

За пять дней до намечавшейся великой свадьбы Федора и Вайвы Пелюша остановился ближе к ночи на большом постоялом дворе практически в виду Кенигсбергского замка. Время было позднее, ворота наверняка уже закрыли, рисковать было незачем, да и кошель у Сквайбутиса весил все еще прилично. Пока хозяин неспешно собирал на стол – неугомонная Юманте опять заказала так понравившееся ей в Новогрудке темное пиво из последнего в Земгалии урожая ячменя, – князек успел перемолвиться с Зундисом Сапегой о важном.

И вот сейчас, когда Янек впервые повторно наполнял чаши Пелюши и Юманте, за стол в дальний угол трапезной проскользнул невысокий скромно одетый человек. Хозяин взглядом подтвердил, что это тот, кого рассчитывал найти Сквайбутис. «Герцог литовский» поманил к себе Сапегу (ну и придумают же жмудины такую клятую фамилию!) и уточнил:

– Тот ли это, о ком ты мне сказывал?

– Да, господин. Этот тот самый Вайдотас из настоящих Кайну-Раугис. Он, как и все они, вещает по соли и по пиву. К нему могут обратиться все желающие, на моей памяти он никому не отказал.

По пути к Кенингсбергу Пелюше удалось вызнать у бортниковой дочки, кем оказались его обидчики. Юманте, как выяснилось, была в курсе абсолютно всех дел, что невозбранно творились как в самом Новогрудке, так и в его окрестностях, ближних и дальних. Первым в лоб князьку залепил Вебра Клаусгайла, дальний родственник того самого Йонаса Кейсгайлы, что выдавал на пышной летней ярмарке свою дочь Вайву замуж за Федора, сына Полоцкого князя. Второй тоже был жмудином.

План мести сложился в голове Сквайбутиса мгновенно: надо лестью ли, каким ли другим подкупом уговорить немцев ударить по торжеству и наказать наконец эту клятую жмудь! А там, глядишь, может и в Ордене поймут, насколько полезен может оказаться крестоносцам Пелюша в освоении земель не только коренных прусских, но и тех, где издавна обитали жемайты. А так-то и до Полоцка, а то и до самого Смоленска тевтонцы смогут дотянуться.

Как награждает папа Римский своих верных слуг (в подлинном устройстве отношений между католической церковью и учрежденными с ее помощью Орденами князек разбирался плохо; вернее говоря, совсем не разбирался), Пелюша где-то от кого-то когда-то слышал. И услышанное ему понравилось. И Сквайбутису тоже хотелось оказаться в числе причастных к успехам крестоносцев. Но до того, как попасть на прием к Альбрехту Мейсенскому, надо было кое-что дополнительно уточнить.

Этому, как предполагал князек, и должен был помочь ведун. Сразу после того, как вьюки были сняты с коней и занесены в комнату, Пелюша потребовал к себе хозяина постоялого двора, а пока тот добирался до постояльца, наказал Янеку потереться середь прислуги и вызнать хоть что-то про местных вещунов. После разговора с Сапегой Сквайбутис расспросил своего слугу и, сравнив услышанное, остался в общем-то доволен.

Кайну-Раугиса Вайдотаса все характеризовали как человека, понимающего пожелания заказчика ведования, но, в то же время, отнюдь не старавшегося тому любой ценой угодить. Деньги за свою ворожбу вещун брал небольшие. Странным оказалось только то, что никто не мог даже приблизительно назвать место его обитания. Обычно такие люди не скрывали, где живут, чтобы не создавать дополнительных трудностей тем, кто захотел бы к ним обратиться.

Вайдотас приблизился к столу, за которым сидели Пелюша с Юманте. Вернее, князек-то действительно довольно скромно – что было для него крайне необычно – уместился спиной к стене на длинной тяжелой лавке, под которой глухо ворчал в ожидании костей кудлатый хозяйский пес. Дочка же бортника вновь вознамерилась изобразить из себя не иначе как пресловутую Рагутене – коварную жрицу бога всех пьяниц Рагутиса.

Сквабуйтис молчал, пристально и внимательно рассматривая вещуна, а сам лихорадочно проговаривал в голове возможные варианты вопросов, на которые хотел получить пусть не подробные и не обстоятельные, но хотя бы четко однозначные ответы. В искусство Кайну-Раугисов Пелюша веровал искренне, в чем-то справедливо почитая их бóльшими искусниками, нежели чем те же чернокнижники Юодокнигиникасы, не говоря уже обо всем давно надоевшим «благодеющим» Лаббдаррисам, которых повсеместно не принимали теперь иначе, как фокусников, плутов и обманщиков. Хотя многие из простонародья им по-прежнему верили.

– Как твое имя, путник? – Вайдотас первым разорвал пустоту, повисшую как камень в воздухе.

– Пелюша, – ответил князек и почувствовал, что начинает непроизвольно густо краснеть: ну чем, но ровно не головой думал его клятый папаша, когда с пьяных глаз придумал некому не веданое ранее имя для новорожденного младенца мужеска пола из рода Сквайбутисов! Чтобы хоть как-то скрыть ярко проступающую краску, князек сделал вид, что отхлебнул из кубка и нарочито громко закашлялся, прикрывая лицо рукавом.

– Ты не первый, кто встречается мне на Пути с таким именем, – внезапно объявил вещун. И вновь замолчал. Заинтересовавшийся Пелюша теперь практически в открытую разглядывал вещуна. Был тот невысок ростом, складен телом, на вид лет сорока, не более. Русые волосы на голове были коротко острижены, усы и бородка на лице, уходившие далее в рыжину, аккуратно подровнены. Наконец, Сквайбутис решился.

– Что нужно, чтобы ты показал нам свое мастерство?

– Хорошее свежее пиво вместо этой ослиной мочи, – Вайдотас медленно вылил то, что было в его кубке, прямо на пол. – Две чары? – вещун вопросительно посмотрел в сторону раскрасневшейся совсем по другой причине Юманте.

– Нет, – понял не заданный до конца вопрос собеседника Пелюша. – Госпожу не интересует будущее, как и само ведовство.

На этих словах клятая бортникова дочка подчеркнуто обиженно надула свои полные красивые губки и отвернулась, а господин Зундис уже спешил от своей стойки с полным кубком пива и берестяным коробом с крупно помолотой солью. Сквайбутис катнул по столу в сторону Вайдотаса два серебряных кругляша:

– Что-то еще? Нет? Так приступай! Денег достаточно?

Вещун молча поклонился, принял от Сапеги принесенное, поставил на соседний стол и внезапно усмехнулся:

– Не для зарабатывания денег мое мастерство, господин путник Пелюша (показалось ли князьку, или действительно как-то особо выделил Вайдотас интонацией его имя, что прозвучало неожиданно гулко, как будто в бочку сказано!). Люди спрашивают, пиво и соль отвечают, я лишь трактую то, что услышу от них и увижу. Деньги возьму. Нам с тобой надо остаться за тем столом вдвоем.

Вещун коротко поклонился Юманте и Сапеге, и они со Сквайбутисом перешли к дальнему от входной двери столу, упиравшемуся торцем в бревенчатую дубовую стену.

– Каковы будут вопросы? Их должно быть не больше трех.

Князек быстро и четко огласил вполголоса требуемое, Вайдотас кивнул, медленно, одним длинным глотком выпил пиво, встряхнул кубок и сел за стол спиной к Пелюше, так что тот не мог видеть, что показывали и говорили вещуну предметы его ведовства. Но когда Вайдотас через десять минут обернулся, Сквайбутис обомлел – не лицо, маска какая-то, личина. И выглядел вещун одновременно каким-то растерянным и… Испуганным, что ли? Да, внезапно понял князек, что-то о-очень плохое увидел в его будущем Вайдотас.

– Говори. Как есть, говори!

– Высшие запретили мне, – вещун вдруг поднял на Пелюшу ставшие абсолютно черными и бездонными серо-голубые ранее глаза. – Скажу лишь, что видел я клыки и когти, видел звериный страшный оскал. Давно не слышал я таких ответов, господин Пелюша (и снова как-то странно, на этот раз жалобно прозвучало имя Сквайбутиса). Перемени дорогу…

…Всю оставшуюся ночь «герцог литовский» провел в своей постели, рано поднявшись в свою комнату. Где-то рядом с ним временами то всхрапывала, то начинала что-то бормотать сквозь беспокойный сон вновь загулявшая до поздней ночи Юманте. Не мог понять Пелюша, что могло в его вопросах вызвать столь неожиданные ответы, что потом чуть подробнее растолковал ему вещун. Всего-то хотел знать Сквайбутис – приедет ли на полевой стан беглый князь Товтивил, будет ли там же некто жмудин по имени Вебра Клаусгайла и останется ли князь Полоцкий Константин до утра, до конца ярмарки?

Короче говоря, ко входу в Кенигсбергский замок Пелюша попал хоть и вовремя к началу приемных часов, но не выспавшийся – всю ночь ворочался, не мог уснуть с расстройства. Комтур Альбрехт Мейсенский настроение просителю тем не менее изрядно поднял: не стал мариновать того перед своими покоями, это раз. И два: практически с порога поименовал Сквайбутиса «герцогом литовским». Откуда же знать Пелюше, что незадолго до его приезда Орденский начальник как раз намеревался держать совет, как покрепче насолить негоднику Миндовгу – а тут такая оказия!

Приосанившийся князек подкрутил усы и уже более уверенным голосом изложил свою жалобу на обиду от жемайтов, опустив, естественно, некоторые деликатные подробности, и просьбу о выделении в его распоряжение двух десятков всадников, на что Альбрехт ответил чуть ли не медовым тоном, мешая с литовскими немецкие и латинские слова:

– Многоуважаемый друг мой, Ducem Litvaniae (да-да, «герцог литовский», Пелюше не почудилось!), я понимаю, что вы были оскорблены, ukrzywdzony этими наглецами практически на своих родовых землях, – сердце князька на этих словах провалилось куда-то вниз от восторга: а вдруг! …и Новогрудок тоже под себя прибрать удастся? Вот это было бы неслыханной удачей! Но ведь прямо намекнул комтур на это! – И потому я выделяю тебе двадцать конных немцев, rejterow. Командовать ими поставлю Мартина Голина и Конрада по прозвищу Tuwil. Но начальствовать над походом на эту богомерзкую свадьбу, – Мейсенский брезгливо поморщился, – поручаю тебе, друг мой.

«Ого, сам Конрад Дьявол, это очень здорово, и целых двадцать рейтеров, а это, с учетом их оружных людей, уже целое войско», – успел стремительно подумать Пелюша и чудом, неимоверным усилием удержался, чтобы не бухнуться перед комтуром на колени, что никак не подобало «герцогу литовскому». Только смиренно и почтительно наклонил голову – дескать, «Покорнейше благодарю, друг мой»! А Альбрехт тем временем продолжил:

– Надеюсь, ты примерно покараешь своих обидчиков. И это станет добрым и полезным уроком на будущее не только для жмудских селений, но и для всего Литовского края… Которому, может, и пора уже найти себе нового властителя!

А вот при этих словах Пелюша зябко вздрогнул, потому что словно наяву услышал вновь последнее напутствие вещуна с постоялого двора, что прошептал тот неслышно для всех, кроме Сквайбутиса:

– Не верил бы ты посулам да обещаниям немецким, князек… Целее голова будет…

ГЛАВА 5

Никакого плана предстоящей схватки ни Конрад Дьявол, ни тем более Пелюша, конечно, не составляли. Что может быть проще, как напасть на перепившихся вполне мирных внешне поселян, подавляющее большинство которых не имели при себе никакого оружия, кроме разве что засапожных ножей? В принципе, некоторые из них были силы изрядной и даже во хмелю (скорее, именно во хмелю!) могли бы нанести существенный урон нападающим. Но ничего сколько-нибудь пригодного к деятельной обороне на полевом стане не было, может быть, только бочонки из-под пива.

Конечно, надо было принимать во внимание княжеских воев – дружинники Безрукого откровенно расслабляться даже в такой веселой обстановке себе не позволили. Если и выпивали – то крайне умеренно, да и по сторонам посматривали периодически. И были те взоры сторожки и внимательны. Впрочем, уехавший князь оставил сыну своему только троих из дружины, понадеялся, видать, на мирное время да на пору начинающегося сенокоса и сбора первого урожая, когда редкостью считались в Литовском крае даже мелкие стычки. не говоря уже о серьезных воинских или же разбойных столкновениях.

«Расслабилась жмудь! Пообвыкла к относительно сытной и спокойной жизни. Пора, давно пора встряхнуть ее, пополоскать вдосталь в кровушке, – злорадно думал Пелюша, отсчитывая про себя последние минуты до сигнала к началу атаки. – А людишек у меня более чем для задуманного: аж двадцать хорошо обученных рейтеров во главе с самим Дьяволом, – то, что Сквайбутис сам повелением комтура Кенигсбергского являлся фактическим руководителем этого показательного похода, ровно нисколько Пелюшу не возбуждало. – Да при каждом из рейтеров еще человек по пять-семь их оруженосцев и оружной челяди, тоже неплохих и в добром бою, а не в этой бойне…»

«Герцог литовский», ощущавший себя в эти мгновения и впрямь чуть ли не будущим хозяином края, сладко прижмурился, как гладкий кот, вдоволь нажравшийся бесхозной хозяйской сметаны, только что сбитой из коровьего молока. Но вернулся в мир из страны грез и резко одернул пусть и прекрасные, но пока лишь мечтания. Со времени отъезда полоцкого князя точно прошло более часа – теперь, даже если и доберется до Безрукого какой-то чудом уцелевший на полевом стане вестник, не успеют русичи вернуться, чтоб примерно наказать злодеев!

Про «злодеев», применяя определение это, впрочем, не к себе, а конкретно, как ни странно, к сопровождавшим его бранным немцам, Пелюша подумал совсем уже мимоходом, потому что видел, как напрягся рядом с ним Конрад, ожидающий последней команды – Орденская дисциплина славилась по всей Европе, а командовать походом Альбрехт Мейсенский поручил именно Сквайбутису.

Хотя Дьявол и относился к князьку, как к мелкому отпрыску-недоростку, правда, при людях своих намеренно того не показывая. Осторожен был немец, несмотря на свое страшное прозвище, а может, как раз и в полном согласии с ним – мало ли как дело может в конце обернуться? А так-то что – за все этот Пелюша в ответе!

Сам же Сквайбутис медлил с началом мести скорее не из-за недалекого пока отъезда князя – мало ли что помстится в пути этому клятому русичу! – а из-за обилия народа, что стекся на эту веселую летнюю ярмарку. Стольких убивать ранее одновременно Пелюше никогда не приходилось, мало того, он и при больших сражениях, где гибли десятками и сотнями, ни разу не присутствовал, не то, чтобы участвовал лично. И – словно прямо перед собой увидел вновь князек то страшное лицо, те страшные, провалившиеся в себя глаза Вайдотаса.

И что-то в тот момент внезапно толкнуло его так, что Пелюша вздрогнул всем телом, как собака, вылезшая чудом из проруби, вздрагивает, прежде чем отряхнуть с себя стылую воду. Но это всего лишь Конрад – вот уж и впрямь Дьявол, в такой-то момент! – тихонько коснулся руки Сквайбутиса:

– Пора за дело, герцог!

Пелюша мрачно усмехнулся – и этот туда же! Всю дорогу от Кенигсбергского замка до летнего полевого стана оба старших над остальными немца почтительно обращались к князьку не иначе, как «господин герцог» или, для краткости, Ducem. Но Сквайбутис чувствовал внутренне, что относятся к нему и «господин Мален», и особенно «господин Конрад» без какого либо почета и уважения, скорее, с плохо скрываемым презрением.

– Тронулись, – одними губами двинул свой отряд вперед Пелюша, и Конрад, безусловно услышавший его и понявший правильно, тут же махнул указующим жестом на полевой стан своим стоящим поодаль оружным. Немцы поднялись в седла минут за десять до того, и теперь не спеша, не горяча коней, а наоборот, сохраняя их силы для последнего страшного рывка, двинулись вверх по холму, сохраняя все же некое подобие загонного строя. Ровно до того момента, как звук горна пригласит их в стремительную, веселую, сокрушающую всех и вся на пути атаку…

…Игнат увидел темную конную массу, движущуюся к стану от недалекого леска, первым и даже успел подумать, что это князь зачем-то вернулся, али приключилось в пути что-то, что возвращения потребовало. Но тут же стремительно обожгло: дружина в любом случае возвращалась бы в колонном строю, а эти поднимались, выстраиваясь выгнутым наружу от центра серпом, как загонщики на охоте.

Дружинник нашел глазами своих товарищей, Степана и Илью, те тоже уже зорко всматривались в сумерек – перестук сотен копыт ясно был слышен во влажном вечернем воздухе, по сравнению с летней дневной жарой заметно похолодало. «К утру роса выпадет, пожалуй, – решил Игнат. – Только будет эта роса кровавой». Легким привычным движением потянул из ножен тяжелый боевой меч – отказалась дружина брать в свадебный поход парадное воинское оружие, и не зря, оказалось! И показал взглядом княжьим воям, чтобы хоть с десяток поменьше пьяных, да покрепче видом вокруг себя в чувство привели, да внимание их на восток обратили…

…Федор в доме скорее почувствовал, чем услышал приближение отряда Пелюши – полтора десятка лет граничного служения многому научили. Первое познание тел друг друга вышло у молодых жарким, стремительным, но недлинным – а куда спешить, впереди ведь целая жизнь, правда? Так что вскоре уснула Вайва-красавица, разметав по пуховой подушке длинные спутавшиеся волосы и доверчиво уткнувшись лицом куда-то подмышку княжичу. Федор поднялся с кровати, осторожно сняв с плеча и погладив нежно руку жены, умаявшейся и оголодавшей за два дня свадьбы – то нельзя, а то новые родичи не так посмотрят, да? И потопал тихо босиком к оконцу, выходившему на восток.

Распахнул прикрытые от погляда ставни и слепо уставился в сгущающуюся темень, сам не веря виденному: это кто же в здешних краях такой дерзкий, что решил сразу же после отбытия княжеского поезда великой свадьбой поживиться? Судя по по повадкам и строю, поднимавшемуся по холму к стану, были то явно не разбойники. Федор зябко дернул плечами – была за ним такая приобретенная где-то в дальних походах привычка, так всегда случалось с ним перед хорошим боем – и неслышным шагом двинулся к оружию, сложенному на лавке в дальнем углу. Эх, жаль, что не успеет он вздеть толком кольчугу! Княжич осторожно двинул лежавший поверху щит и – замер, потому что за спиной раздалось тихое, почти шепотом:

– Что делается, Феденька?

Медленно обернулся к родным распахнутым чистой голубизной глазам, мысленно коря себя, что не встал достаточно осторожно, потревожил, видать, все же любушку-любаву, что нежилась в счастливом сне где-то далеко от этого летнего стана, где-то в небесных чудных полях гуляла наособь, поди. Нет, не наособь, вместе с ним, с Федором, конечно же…

– Лихие люди, Варенька, – заранее договорились молодые меж собой, что сразу после свадьбы величать Вайву будут новым именем – зачем ждать святого крещения. – Кто они – не знаемо. Надо поглядеть, может, и обойдется.

– Нет, любый, не обойдется…

…Пелюша ехал почти в середине строя и никуда особо не торопился. В конце концов, тот, кто разделывает и раскладывает мясо в общем котле, тот и пальцы облизывает – не переживал нисколько «герцог литовский» за свою законную часть добычи. Пусть немецкие оружные и припрячут под пяток монет из сорванных с женщин тяжелых парадных монист и красочных – к свадьбе же ж! – головных уборов, из мужских ли кошелей, все равно соберут практически всё отобранное, найденное, поднятое в один кошт рейтеры, откуда уже и будет делиться добро.

Важнее сейчас было другое, куда более трудное, на взгляд Пелюши. Предстояло ему еще до начала схватки – да чего там, какой схватки, просто бойни, не ври себе, «герцог литовский»! – определить, где находится его первый обидчик, тот самый Вебра Клаусгайла, и самому, обязательно самому довести месть до разумного, с точки зрения Пелюши, исхода. Потому что если этого клятого Вебру прибьет кто-то из немцев или их оружных, так позором и страшным унижением до конца дней его станет этот поход на летний стан для Сквайбутиса! Пошел за шерстью, а вернулся без нее и еще и стриженым.

Конрад несколько ускорил коня, то же сделали и его рейтеры. До вольно раскинувшегося на вершине холма свадебного лагеря оставались считанные десятки метров, вот-вот начнется потеха! Недовыпивших среди гостей было мало, а пьяная удаль, вопреки бродящим по миру легендам, крайне редко подкрепляется столь же безусловной воинской, да и просто бойцовой выучкой.

Это только в смешных по своей бессмысленности пересказах какой-то изрядно приложившийся к пиву или к браге мужичок вряд разметывает толпы супротивников голыми руками. Скорее наоборот, после второго-третьего шага слепо спьяну споткнется, тут его и затопчут. Да и то, что выпивка якобы силушку в разы увеличивает – не знал доподлинно ни одного такого случая в жизни Пелюша.

Другое дело – русичи. Вот с кем даже хваленым орденским немцам придется изрядно повозиться! Мало того, что не пили, скорее, усы в пиве мочили из уважения к молодым, да и всей свадьбе в целом, так еще и оставались, несмотря на праздник, в полном доспехе, которому, как уверенно знал Сквайбутис, полной завистью завидовали даже далеко к западу от берегов Вислы и Одера. Мечтал о таком оружии, знал это Пелюша, и Орден, пытался сам такое выделывать, каких только кузнецов не пробовал, да только никак не выходило требуемого – то ли знали русичи на самом деле какое-то особенное Слово, то ли и впрямь их мастера были просто познатнее хваленых немецких.

Да и по воинской выучке один княжий дружинник стоил едва ли не троих рейтеров, которые хоть и кичились тем, что воевали якобы за веру, но продавали свое умение только и исключительно за деньги и часть вероятной добычи. У русичей воя начинали воспитывать лет с пяти, когда знающие старики определяли, на что тот или иной малец в будущей взрослой жизни пригоден станет. С девочками куда проще было старухам – тем всем практически замуж выходить, рожать детей, да хозяйство вести исправно.

Впереди и слева вдруг гулко и одновременно пронзительно прозвучала оружная сталь. То Конрад, как успел увидеть в стремительно темнеющем воздухе Пелюша, схватился с внезапно выросшим из густой травы рослым русичем. Что изумило князька, вопреки обычаю, был противник немца без щита, что нечастый случай, – «Позабыл вздеть, что ли?», – мелькнуло в голове у Сквайбутиса, – и держал в правой руке меч, а в левой какую-то странную, хитро изогнутую сулицу.

А уже через несколько секунд почти одновременно и впереди, и слева, и справа зареготало, завыло, завизжало, заголосило на всем протяжении летнего стана. Бойня началась…

ИНТЕРЛЮДИЯ РАЗ

Ничто колебалось, готовясь принять в себя Нечто. Оккопирмос величаво выплыл из Никуда, когда навстречу ему раздался вопрос Промжимаса:

– Как тебе развлекается, Брат?

Был бы Предвечный кем-то осязаемым не втуне в сущем смертными, могло бы показаться, что усмехнулся он и пожал при этом плечами. Но о теперешней его реакции судить можно было только по интонациям не совсем бесцветного голоса, в котором явно чувствовались нотки легкого удовлетворения:

– Знаешь, мне действительно становится немного интереснее находиться здесь, подпитываясь известиями из низшего тварного мира. А там, похоже, затевается какая-то, пусть и мелкая, но интрига. И, пожалуй, я даже в ней слегка поучаствую. Разумеется, с твоей помощью, Брат.

– Чего же хочешь ты от меня, Брат? – слегка громыхнуло где-то, кажется, слева. Впрочем, направления, как и расстояния в Нигде во все времена никакого осмысленного значения не имели. Хотя бы потому, что вмешивалось Никогда.

– Хочу – это слишком сильно для той мелочи, о которой я буду просить тебя, Брат, – будь Оккопирмос собакой, его собеседник наверняка услышал бы легкое постукивание хвоста по полу. – Мне нужен человек из другого времени, но почти из того же места, где затевается мое представление. Тот, кто смешает уже сданные карты и перетасует колоду вновь.

– А ты шулер, Брат! – в голосе Промжимаса чувствовалось легкое недоумение. – Я думал, ты будешь развлекаться честно…

– Не тебе говорить о честности, Брат. Как и мне не пристало бы, конечно, просить о такой мелочи. Хорошо, я все устрою сам, Брат.

– Не думал я, что в Ничто в тебе, Брат сохранится способность обижаться.

– Нет, это не обида, Брат. Это тоже развлечение в моей скуке. А к разговору о твоей честности, – последние два слова, как могло показаться, Предвечный все же выделил интонацией, – так вот, к этому разговору мы вернемся позже. Мне пора вернуться и совершить самому то, о чем я просил тебя, Брат.

Это не было даже предвестием ссоры – да и как таковая может возникнуть и развиться в Нигде, даже когда Никогда спало? Впрочем, откуда знать про то простым смертным! Их удел – куда ниже.

И считать ли легким последствием незначительной размолвки между братьями-богами то, что над полевым станом в ту памятную ночь пролился мелкий летний дождик?

* * *

«Москва, и град Петров, и Константинов град —

Вот царства русского заветные столицы…

Но где предел ему? и где его границы —

На север, на восток, на юг и на закат?

Грядущим временам их судьбы обличат…

Семь внутренних морей и семь великих рек…

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная…

Вот царство русское… и не прейдет вовек,

Как то провидел Дух и Даниил предрек».

Федор Тютчев, «Русская география»

ГЛАВА 6

Места, куда предстояла очередная боевая командировка, были майору из отдельного специального подразделения ГУ (теперь, ранее ГРУ) русского Генштаба Андрею Внукову неплохо знакомы не только в связи с актуальными интересами его нынешней конторы. Сувалкинский коридор в Литве, по сути, кратчайший сухопутный маршрут из Белоруссии в эксклавную Калининградскую область, некоторые сведения о котором необходимо было привести в надлежащий вид, располагался совсем рядом с Полоцком. А именно оттуда, да из Смоленска, как подсказывали не только летописи и рукописные своды, но и некоторые иноземные хроники, а главное – Бархатная книга и Государев родословец, – шла от пращуров Внукова его родовая линия.