Комментарии, 124 отзыва

До прочтения повести, я знала, что её относят к жанру антиутопии. На мой взгляд, «Котлован» не антиутопия. Я её понимаю, скорее как гротескную сатиру на советский строй. Но в отличие от, например, Зощенко, у Платонова повествование приобретает зловещий оттенок. Хотя, тут стоит отметить, что сам Платонов был убеждённым социалистом. Можно только гадать, было ли написанное разочарованием в советском социализме или мрачным пророчеством автора.

Здесь и коллективизация, и раскулачивание, и строительство социализма ускоренными темпами. Герои говорят лозунгами, канцеляризмами: «ликвидировал как чувство свою любовь к одной средней даме», «отказываясь от конфискации её ласк», «скорбь у нас должна быть аннулирована» и т.д. Мне было несколько тяжеловато пробираться через такие словесные дебри. Иногда приходилось по нескольку раз перечитывать одно и то же. Язык написания кажется витиеватым, но именно в нём оригинальность повести и сатира на излишки бюрократизации советского строя, обесценивающие смысл его идеалов и стремлений.

Котлован — символ строительства нового будущего. На его месте измождённые рабочие хотят построить общий пролетарский дом. Герой-искатель истины Вощев, случайно присоединяется к строительству, а затем и девочка-сирота Настя, в которой все видят надежду на светлое будущее. Но светлому будущему не суждено сбыться, погибает ребёнок, а вместе с ним и вера в это самое будущее. Котлован становится ямой, а затем могилой.

Что пишут: Котлован — антиутопическая повесть Андрея Платонова, написанная в 1930 году. Повесть Котлован является социальной притчей, философским гротеском, жёсткой сатирой на СССР времён первой «пятилетки». В повести группе строителей дано задание построить так называемый "общепролетарский дом", основной целью которого является стать первым кирпичиком в утопическом городе будущего.

Моё мнение: Честно признаюсь, что я сейчас не особо заинтересована в книгах, описывающих события 20х-30х годов ХХ века, но это произведение меня поразило своей глубиной, своей откровенностью, из-за которой долгие годы была запрещена цензурой. "Котлован" читается тяжело, как, впрочем, и все остальные работы Платонова. Во-первых, это связано со специфическими конструкциями, соответствующие такому жанру, как антиутопия - сплошной абсурд и сочетание комичности и трагичности. Во-вторых, здесь мы не встретим даже намёка на позитив: если даже будут какие-то светлые идеи, они будут теряться в общей атмосфере подавленности и отчуждения. Основные проблемы, поднимающиеся в данном произведении: поиск истины (смысла жизни); голод, нищета; обезличивание человека; выдвижение нового класса с новой идеологией; слепая и бездумная вера в идеологию; коллективизация; бессмысленность преобразований ввиду заранее известного результата - "будущее изначально похоронено".

Сразу предупреждаю, если вы рискнёте взять эту книгу в руки, то морально готовьтесь к тому, что будет желание бросить и не дочитывать. Скорее всего, многие не оценят по достоинству, т.к. действительно нужно понимать, что вызвало в авторе потребность представить Россию именно такой - начало ХХ века было полным противоречий, войн, революционных настроений.

Оценка: 7. Думаю, если возьмусь перечитать это произведение через несколько лет, поставлю больше, ибо в данный период времени я не понимаю некоторых аспектов, увы.

Что нам стоит дом построить - просто вырыть котлован. © Танич

Есть книги-утопии. Все устроено правильно, все шагают дружно в ряд, каждому по потребностям, от каждого - по труду, богу - богово, кесарю - кесарево, завтра будет то же самое. Есть книги-антиутопии. Вокруг штурмовики с автоматами гонят тебя на безальтернативные выборы императора, Большой Брат бдит, все мерзко, грязно и уныло, радуйся, что живой, а не в лагере, предашь друга - получишь коричневую ленточку, завтра будет то же самое. Платоновский Котлован, несмотря на ценные указания, ведущую роль и генеральную линию партии, конечно не утопия, но как ни странно, и не антиутопия. Это какой-то странный гибридный жанр, оригинальный и даже уникальный - я бы назвал его предчувствие утопии (или ожидание утопии). То есть вокруг срань господня, везде клин, до горизонта - карликовые березки, но все герои знают, что завтра, самое позднее - через год, непременно будет всем счастье, социализм и исполнение желаний. Не всем, конечно, а кто доживет.

Это не проза, это поэзия - куда там Пушкину! Пушкин был буржуй, сукин сын и несознательный помещик, скучно эксплуатировавший своих крепостных и пивший их кровь. Котлован - это поэзия из нутра рабочего человека, глядящего вперед к солнцу будущего устроения и не знающего, где бы примостить свои освобожденные от капитализма силы для приближения победы пролетариата. Это подлинная советская волшба, настоящая рабоче-крестьянская магия, от которой пухнет живот, просыпается тоска по неведомому и течет кровь из ушей.

Чиклин покойно дал активисту ручной удар в грудь… Внутри активиста раздался слабый треск костей, и весь человек свалился на пол.

Как жаль, что я не читал эту книгу раньше и едва не пропустил это творение! Как хорошо, что я не прочитал эту книгу раньше, ибо тогда я бы просто не понял ни черта и забросил ее за диван как ненужный хлам. Ни в коем случае нельзя преподавать Котлован в школе - как тупая школота (сам таким был, знаю, о чем говорю) может осознать и оценить уродливую красоту слога Платонова, мощь натужного рывка к социалистической утопии и кафкианский ужас коллективизации? Книга невероятно жуткая и тоскливая, пробирает до самого донышка, она как холодный и горячий душ попеременно без возможности отключить воду, ее образы впечатываются прямо в мозг и на сетчатку глаза, это рвотное и слабительное в одном флаконе, это шедевр без единого гвоздя, который надо выдавать под подписку о невыезде. Она монументальна, грязна и бессмысленна - как вечно расширяемый котлован.

Люблю про себя отмечать места в тексте, которые потом добавлю в цитаты. С этой книжкой возникла проблема: отметив около пяти цитат на первых страницах, я быстро понял, что для справедливости нужно переписать в цитаты всю книжку. Так что проще сразу ее прочитать.

Язык здесь такой - даже не знаю, с чем сравнить, ничего подобного я никогда не читал. Я не разбираюсь в живописи, но подозреваю, что примерно такие ощущения должны быть у любителей абстракционизма: художник изобретает свой выразительный язык, используя формы, совершенно не общепринятые, и таким образом гораздо лучше передавая смысл. Эпитеты, сравнения здесь изобретены заново, с нуля, вместо привычных описательных конструкций. Предложения построены наперекосяк, несогласованно. Как будто не в меру гениальный ребенок, едва выучив значения слов, бросился писать, не прочитав ни одной книги, на ходу переизобретая всю литературу. Некоторые фразы хочется не то, что записать - выучить, настолько они емкие.

внутри всего света тоска, а только в нас одних пятилетний план

По содержанию это чисто экзистенциальный роман, эдакий Камю советского разлива. Главный герой, уволенный с завода за то, что слишком много думал, ходит по миру в поисках смысла жизни и, выражаясь языком французов, наблюдает абсурд существования. Знакомится с другими колоритными персонажами, каждый из которых по-своему решает, зачем ему жить. Не обошлось и без демонстрации коллапса советской системы ценностей, что современному читателю уже не интересно, но в основном вопросы поднимаются общечеловеческие. Делает ли человека счастливым приносимая польза? Делает ли его счастливым отказ от мышления, возвращение к животно-механическому? Есть ли смысл в размножении? Зачем жили наши предки? Насколько человек дорожит своей индивидуальностью?

И зачем вообще он нужен, это пресловутый смысл?

В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда.

Это гениально! Я помню, что жутко ненавидела Платонова в школе — за сложность повествования, за муторность, за грустные сюжеты. Как хорошо, что "Котлован" я прочла только сейчас.

Воздух был пуст, неподвижные деревья бережно держали жару в листьях, и скучно лежала пыль на безлюдной дороге — в природе было такое положение.

Хочется передать волшебный язык Платонова, но одной цитатой не обойтись: на каждой странице, в каждой строчке — невероятные словосочетания, языковые приёмы.

— Тебе, Вощев, государство дало лишний час на твою задумчивость — работал восемь, теперь семь, ты бы и жил молчал! Если все мы сразу задумаемся, то кто действовать будет? — Без думы люди действуют бессмысленно! — произнес Вощев в размышлении.

Да какая разница — утопия, антиутопия, коммунизм... Читать только за один язык!

Из неизвестного места подул ветер, чтобы люди не задохнулись, и слабым голосом сомнения дала знать о своей службе пригородная собака. — Скучно собаке, она живет благодаря одному рождению, как и я.

Как он это делает, а?

Но Козлов уже спал и чувствовал лишь глубину своего тела. Вощев же лег вниз лицом и стал жаловаться шепотом самому себе на таинственную жизнь, в которой он безжалостно родился.

Чистый экзистенциализм.

пришиваем красными нитками уголки губ к щекам. все ради партии. все ради того, чтобы угодить власти. все ради социализма. все ради счастливого будущего. мир, труд, май.

не совсем мир. не может быть гармонии и чистоты там, где царит раскулачивание, искоренение инакомыслия, безысходность. кажется, что платонов упоминает о первом вскользь, но как же больно читать гневные слова героев, обращенные в адрес зажиточных крестьян. многие виноваты тем, что собственным трудом и умом нажили свое богатство... озлобленная нищета.

мы видим странствующего по земле и заблудившегося в поисках смысла жизни вощева, который, к слову, очень близок автору (не зря в черновиках его фамилия - климентов (настоящая фамилия платонова)). удивительным образом вощев забрел к людям, роющим котлован. котлован для счастливого и светлого будущего. рабочие верили, что через год, через пять, через десять лет будут другие инженеры, другие дома. более лучшие, чем нынешние. и все будет хорошо. эта глубокая яма, которая вскоре должна стать многоэтажным зданием, ассоциируется с вавилонской башней, как справедливо отметил г.л. каменский, с хрустальным дворцом "что делать?" н. чернышевского и размышлениями ивана карамазова о том, что не будет счастливым государство или общество, если оно будет построено хотя бы на одной слезинке ребенка.

это попытка достичь неба, завуалированная под постройку большого дома для общества будущего, чтобы доказать всем, что никакого бога там нет. пусто.

кстати о ребенке. детей в повести очень много. это и ничего не понимающий малыш в начале повести, который безмолвно наблюдает ссору злых родителей. это юные и счастливые девушки, всегда шагающие с песней. это, наконец, настя, которой в повести отведена особая роль.

она не выглядит как нелли достоевского: она, многое пережив, не сумела сохранить в себе чистоту и милосердие. каждый из ее уст мы видим одни ругательства, что не могу не отталкивать нас от нее. в то же время рабочие, в том числе довольно любящий помахать руками и сквернословить жачев, инвалид, ведут себя смирно и миролюбиво по отношению к ней. она - ежедневное напоминание того, зачем и для кого они роют яму. один уже брошенный на нее взгляд радует их, вселяет в них силы. и надежду.

но будет ли счастье долгим? и счастье ли это?

Ай да сукин сын Платонов. В школе этот роман был не обязательным, но учительница горячо рекомендовала его для общего развития хорошо успевающим ученикам. Моя подруга Ксюша, успевавшая чуть хуже меня, но зато обладавшая более широким кругом нужных знакомств, подсуетилась, чтобы нарыть столь редкую книгу. Школьный библиотекарь дала ей собственный экземпляр, но с ограничением на неделю. После этого был шанс попросить её одолжить книгу и мне. Но через пару дней Ксюша была в отчаянии: книга оказалась несусветной чушью. На чём я и успокоилась. Не жалею, потому что таким образом ничто не помешало мне насладиться подлинным значением книги, без линзы детского невежества. Оказалось, что это сатирическое произведение. Автор с большой проницательностью и талантом великого писателя смог пропустить через себя идеи большевистской партии и, что важнее, их реализацию. Дурацкий новояз раннесоветского периода смешон и сам по себе, но автор намеренно над ним издевается ещё больше, раздувая пафос обыденных и даже негативных вещей. Доведённая до крайности, до абсурда, ткань советской действительности предстаёт во всей своей ветошной красе. Тем не менее, этому безумию длиться ещё 70 лет.

Вот это неожиданно! Как ручной удар в грудь, от которого так и трещат кости разных там желтоглазых и чрезмерно активных активистов. Потрясающе. Платонов выжег из меня слезу и хороший такой ком в горле. Особенно хорошо идет чтение на пару с текстами Летова и с собственными мыслями.

И,решив скончаться, он лег в кровать и заснул со счастьем равнодушия к жизни

Прапрапрадеда, по одной из моих непутевых линий, звали Елисей, это, почти тот, что прятал гробы в пещерах, а потом их требовал вернуть, потому что у людей больше ничего и нету. Это даже наверняка, потому что бабка моя, когда ей еще 20 было, купила красной ткани себе на гроб, которая сейчас истлела и рвется от любого прикосновения. Чудовищный язык, но прекрасный в своей чудовищности, небольшой гротеск совковых словесов вызвал во мне приятные детские воспоминания. Хотя в моем детстве уже не должно было бы быть такого, но мы жили некоторое время в месте, в котором и крепостное право не закончилось почти, а плавно перетекло в коллективизм, а потом черт знает во что. Мать моя работала в "конторе", где Ленин на бордовом бархате пах струхами и старой бумагой, мне разрешали печатать на машинке и разбирать старые бумаги, где кто-то хотел купить на майские праздники что-то, и бумаги эти пестрили такими словесами. Ужас как хорошо.

"Скучных и бессмысленных книг нет, если читатель бдительно ищет в них смысл жизни. Скучные книги происходят от скучного читателя, ибо в книгах действует ищущая тоска читателя, а не умелость сочинителя."

Что вы, Платонова же нельзя читать. То есть, никакой человеческой возможности. Из всей существующей на свете мути эта самая муторная. Да пробовала я. Ну, тогда еще, в юности, когда возвращенную литературу все читали. Продралась страниц через двадцать. Не помню уже, чего, кажется "Джана" (привлеченная созвучностью названия повести Раевского "Джафар и Джан". Там кучка людей брела куда-то через безводную местность и были они так измучены бессмысленным своим, конечной цели не имеющим, походом. И ничего в этих людях прекрасного или героического (юность любит все красивое и необычное)..

И груди женщин обвисли, как пустые мешочки. А потом ребенок одной из них, сосавший пустоту и скуливший от бессилия не плачем, а жалким щенячьим поскуливанием, умер. И я сломалась. Не смогла больше. Время от времени спрашивала у тех своих знакомых, о которых знала - читают. И всё один бывал ответ: "Платонов - нет, не смог(ла)". И поместила Андрея Платоновича среди творцов, чья слава неоправданно и непомерно раздута. Печалясь: вот уж высоколобым критикам неймется поглумиться над наивным беззащитным читателем. Ну да, пущай ужо, мы тоже не лыком шиты, без них разберемся, что такое хорошо, а что такое плохо.

И потому, когда от человека, безусловно в моих глазах авторитетного и обладающего отменным вкусом, услышала о потрясающем чувстве языка и мастерстве Платонова, первой реакцией было: "Разыгрываете?" Ничуть, оказалось. Подивилась причудливости комбинаций тасуемой колоды, но закладку в сетевой библиотеке сделала. А полгода и выпуск "Школы злословия" с филологической дамой - великим знатоком творчества писателя, спустя, решила, что пора второй попытки приспела. И взялась за "Чевенгур"

Что это самое объемное произведение писателя и единственный его законченный роман, узнала позже. По причудливой аберрации, представлялось, что крупнее должен быть "Котлован" (на деле соотношение примерно как пять к одному, где единичка как раз пугавшая повесть). Впрочем, размер не имеет значения, когда едва начав, с первых абзацев испытываешь потрясение, своего рода культурный шок. Как, как он это делает? Как вообще возможно писать о таких вещах? Каким образом этот спокойный отстраненный рассказ выворачивает такие душевные пласты, каких надрывным криком и красотами неимоверными языковыми не оцарапать даже?

О языке. Это Клондайк, кимберлитовые трубки, что ни фраза - алмаз. Мне, с моей одержимостью текстами, даже проговаривать не хочется избранные места. Их, словно бы, и нет, весь массив - сокровище. Афористично, емко, точно. Всякое слово на своем, идеально ему предназначенном месте. И нигде красоты ради красот. Все в контексте, все работает на действие. Странное, порой фантасмагорическое, но и совершенно приземленное, поддающееся некоей примитивной логике. И знаете, знаете, это очень похоже на "Улитку на склоне" Стругацких.

Поразительно похоже. И та же сила эмоционального воздействия. Смешно, а потом вдруг окатит таким отчаянием. Или восхитит. Да ничем, в сущности: небом, травами, птицей, паровозом. В "Унесенных призраками" Миядзаки есть момент, когда бумажные птички оживают, преследуют живого дракона, налившись злой силой. У него как такие птички. Я еще на середине примерно, просто очень захотелось зафиксировать впечатление.

И вот такое, литературная дама в передаче говорила, что жизнь у Платонова - это страдание, которое нужно претерпевать. Мне представляется, иначе. Тотальная и фатальная неуместность действий; не нахождение в нужном месте в нужный час. "В этот час, быть может, само счастье искало своих счастливых, а счастливые отдыхали от дневных социальных забот, не помня своего родства со счастьем."

Небольшое предисловие: заметила сегодня двух ребятишек, заглядываюших остожно в яму, вырытую под фонарный столб. И тут что-то в голове зашевелилось...

Котлован мы читали в школе и, скажу честно, сюжета я бы не вспомнила, если бы не порылась в интернете. Но зато я хорошо помню ужас, который сопровождал меня все время чтения этой книги.Котлован, яма - ведь это же еще и место расстрела. И место смерти (это уже ассоциации). По степени ужаса эта немного слабее, чем "1984", но где-то на уроне "Мы". О чем? Да все о том же - о социализме/коммунизме с НЕчеловеческим лицом. Вот сейчас, освежив сюжет в памяти, я понимаю, что эта для меня совершенно точно самая страшная книга про ужасы раннего социализма/коммунизма из всех, которые доводилось читать. Другие - да, страшные. Но рационально страшные. А эта - страшная иррациональна. Действительно, как Кафка... Хотя вот пишут - антиутопия, был запрещен. Нам в школе это преподносили как КЛАССИЧЕСКУЮ советскую литературу, "за власть советов", о коммунизме именно с человеческим лицом. Неужели так велика сила обмана, что можно одно выдавать за другое?