Комментарии, 124 отзыва

Любой человек это неуёмный источник энергии. Энергия может быть деструктивной, может быть конструктивной, может бесцельно кипеть внутри человека не принося ни вреда, ни пользы, пока на этого человека метеорит не упадёт, либо машина его случайно не задавит. Давно известный факт про эту энергию. Поэтому из года в год, из века в век, люди занимаются разными глупостями. Кто-то королей свергает, делает революции и на пограничном с эпилепсией состоянии доказывает о том, что политика вот тот ворует меньше, чем вот тот другой, а значит он лучше и, вообще, принцип эксплуатации людей такой-то лучше, чем вот тот. Другие бегают марафоны и качают бицепс до шестидесяти сантиметров, едят обезжиренный йогурт, пьют безвкусный зелёный чай и вообще веганы. Третьи крестиком вышивают и рожают детей, чтобы преемственность поколений не прекратилась и глупость не перестала свершаться на Земле. Четвёртые сидят в позе лотоса и не шевелятся, не думают, не дышат и вообще ом мелафефон бва кха ша. Пятые просто пиво пьют после работы и следят за катающимся по зелёному полю мячиком, рассуждая, как его надо правильно пинать и под каким углом, в те редкие моменты, когда рот от стакана свободен. И не надо никакого смысла. Вот же он! Всё неплохо, я так считаю, пусть бы оно так и было во веки вечные, нормально же ведь так всё, да? В конце концов каждый сам выбирает и потом сам отвечает за свой выбор перед богом, перед сатаной или перед вечной пустотой космоса. Но, всё было бы слишком просто, если бы было так просто, — и придумали человеки Смысл. То есть они его не придумали, они как куры у Пелевина, которые знали слово "летать", но что, как и зачем — понятия не имели. Вот и со смыслом так: слово есть, а смысла нет. Идём дальше...

Дальше про мамонтов...

Из года в год, из века в век, эту неуёмную энергию пытаются обуздать другие предприимчивые люди у которых своей энергии может и не больше, чем у тех первых, но при этом ума и харизмы больше. Вот смотрят они на это и думают, — тут должна быть череда длинных непечатных слов в очень изящной и узорной форме, просачивающаяся буйным фонтаном сквозь пальцы фэйспалма, — что быть так не должно, без дела и без пользы всё это пропадает, аж сердце кровью обливается от этого хаотического движения биомассы по планете. Энтропия, говорят они. Организовать надо! И они пытаются направить чужую энергию в какое-либо русло, чтобы она приносила пользу кому-либо, чему-либо или хотя бы просто так без дела не выкипала. Чего энергию понапрасну растрачивать? Пусть пользу приносят. Одна беда, что просто так людей приносить пользу не заставишь. И тогда говорят этим людям, что есть так и сяк Идея, есть Смысл, есть цели высшие, будет великое будущее (на земле или на небе), но на него надо работать, а вы тут в грязи без дела копаетесь и клопов давите, какое же тут будущее, когда у вас и настоящего нет? Так к великому будущему не прийти, а само оно не приходит. Ну-ка быстро работать и развиваться в том или другом направлении, служить Идеи и искать Смысл! К тому же, люди обычно существа бестолковые и сами плохо понимают, что делать с энергией этой, а тут им говорят, — да ещё как убедительно говорят! — что делать, значит думать самим не надо, — а это же какое благо, когда думать не надо! — ответственности, значит, тоже нет на себе, ну и они ведутся на это, раз всё так просто и хорошо будет, а делать всё равно нечего. А чтобы люди работали и не сбивались на всякие размышления им заранее программу готовят и беспрерывно в мозги льют. Коммунизм! Капитализм! Раскулачивание! Светлое будущее! Рабочий класс! Социализм! Труд! Печеньки с трюфельной начинкой! Ну и всё такое. Лозунги должны быть громкие. Лозунги абсурдные по своей сути, но это и хорошо: их тогда никто не понимает и принимает на веру, типа, раз не понятно — значит сложно и умно, а это хорошо должно быть, ибо наше просто ни к чему не приводит, ну, нам так сказали же. Так и живём.

Люди ведь полтора миллиарда лет назад мартышками были и с деревьев кокосами в мамонтов кидались, если верить науке. Прошли эти страшные миллионы лет, но они как мартышками были, так мартышками и остались (некоторые правда подкрасились и причёски сделали, ноги побрили и всё такое прочее), хоть и взяли в руки гранату вместо кокоса, от чего ситуация стала только более накалённой. И поэтому надо было что-то с этим делать, и хорошо даже, что нашлись те, кто сказал что именно делать надо, а то не попусти сатана они бы все друг друга этими гранатами бы закидали и кончилась бы история совсем, а не так, как этот конец всякие постмодернисты объявляют. Так вот. Эти предприимчивые люди придумали религию, огромный институт церкви, придумали они государство и прочие структуры, всякие иерархии обозначили, другие же придумали революцию и контрреволюцию, гуманизм, идеализм и прочие ценности, лишь бы не работать на тех первых, ну и вообще для баланса и равновесия сил, а частично от безделья и необходимости временами менять парадигму, а то, знаете, приедается, новенького хочется же. И тут ещё при таком раскладе какой-никакой свободный выбор как бы получается ещё, а это уже демократия, что вообще неимоверно круто! Прогресс! Много чего придумать успели и те и другие, давно живём же на планете. И вот, к веку так двадцатому созрели идеи социализма и бурными потоками вдали по зажравшейся буржуазии с размаху по яйцам, которая от стольких веков спокойствия подрасслабила мешочки и за ситуацией следить перестала, за что неиллюзорно так по ним и получила, тяжёлым пыром пролетарского сапога. Царю голову сняли на всякий случай, религию отменили, богатство тоже отменили... вообще много чего отменили, освободили, так сказать, площадку для манёвра. Ну и начали придумывать, чтобы пусто не стояло.

Казалось бы — шикардос же! Но хрен там было. Столько лет жили и не тужили, всё по полочкам было: богатые — жируют, бедные — работают. Кажись идеальное мироустройство же, столько веков без особых сбоев функционировало. Но, внезапно, социализм. Коммунизм. Царя под расстрел, имущество делим и пошла-поехала пьянка гулянка с выпилом всех имущих элементов и возвышением неимущих на руины былых богатств. Только беда вот. Неимущие столько лет привыкли быть под крылышком богатых, под их чутким и суровым руководством, что оказавшись без этого крылышка малость подрастерялись. Дураки же, их никто не учил, а самим учиться времени не было. Делать что-то надо, а что — не понятно. Ходят, головы чешут, лбами стукаются в броуновском движении. Вот и стало, как в той сказке: пойди туда не знаю куда, принеси то, не знаю что. А тут ещё и старых хозяев не осталось, чтобы перстом величественным указали, и люди стали идти в непонятно где и делать непонятно что. Но тут быстро организовались новые на это место, только на всякий случай себя назвали по-другому, чтобы и их не постигла участь тех бывших, но посколь опыта не имели, то и руководить у них тоже вышло очень не очень так себе, но делать что-то всё равно надо было, поэтому они всё же стали топить народ массой бессмысленных дел, лишь бы заняты были и им в свою очередь головы не сняли. Чем бы пролетариат не тешился, лишь бы не буянил.

Логика вот какая, значит: имеем мы кучу пролов с неуёмной энергией, бьющей фонтаном из них, как говно осенью из канализации. И надо что-то с этим делать, а то они и нас, и себя и вообще всё к чёртовой маманьке уничтожат. А что делать — не понятно, но делать-то что-то надо, ибо иначе всё коричневыми массами забрызгает, а так, если показать куда бить, то может удобрит и вырастит чего. И начали их новые хозяева гонять по всяким заданиям, лишь бы энергия расходовалась и опасной не была. Сублимация типа, ага. Ну, идите там коммунизм постройте в отдалённой губернии или котлован выройте. А зачем? Ну господи, сатана и великий космос, мы-то откуда знаем зачем и вы тоже не думайте, делайте главное, а зачем это уже потом разберёмся, и вообще мир, труд, май, коммунизм, дискурс! ...и идите работайте уже. Ну или дом там построим потом, может быть. Только котлован большой ройте, очень и очень большой, чтобы со всего мира пролов собрать и туда заселить, а капиталистов поганых всех на плот и в море. Ну, прол существо простое. Ему сказали — он пошёл делать, а о смысле и не задумывается, ибо никогда о нём и не задумывался. Коммунизм строить? Да чёрт его знает, что это такое, но мы обязательно попробуем! Зачем смысл, когда есть работа? Наверное, смысл коммунизма это и есть работа, а если и не так, то мы всё равно попробуем, а там уже видно будет. Человеку вообще не свойственно думать, когда у его рук занятие есть, на чём, собственно, эти хитрецы и сыграли. Это бездельники думают, а те у кого работа есть — они не думают, ибо у них занятие уже есть и они в целом очень радостны и довольны, ну и тут массы, чтобы не оказаться на плоту, решили обязательно не думать, а то ведь, если думаешь, значит — бездельник, и всё хана тебе.

Таким образом работа и превращается в смысл, а вера в светлое будущее коммунизма подменяет собой догматы церкви, которая дюже крепко засела на этих землях. Коммунизм не терпит конкурентов (по необходимости "коммунизм" заменить любым другим словом)! И подменяет собой всё. Занятие это и есть смысл, при этом эта формула действительно работает, пока человек не потеряет это занятие и не задумается об этом. И в этот самый момент, как он задумывается об этом, он становится человеком опасным. Потому что вся система ставится под сомнение, а значит и смысл как таковой тоже становится штукой очень уж нестабильной и не настоящей. И опять человек у сломанного корыта. Это как у Достоевского с Великим Инквизитором было. Тут же ещё тема такая, что если человека усиленно занимать делами, то он особо разницы и не прочует, чем дела нынешние от дел тех отличались — дело оно и есть дело, и не важно, что именно ты делаешь, ибо делаешь же. Но это и не важно. Главное, чтобы человек занят был.

А. П.

Карьера автора не задалась. Лишь после смерти его записали в гении. Несколько повестей и лишь один законченный роман. В этой книге повесть «Котлован» соединилась с тем самым единственным романом «Чевенгур». О последнем в другой раз, а вот о повести я вам расскажу.

Она как-то сразу ложится грузом на плечи. Одни ее любят и превозносят, другие люто ненавидят, третьи где-то посередине, а с ними и я. У автора удивительное построение предложений и мыслей. Мне даже не с чем сравнить. Эта уникальность одновременно притягательная и пугающая.

Дать оценку написанному невозможно, нет таких критериев. Можно лишь бесконечно плавать в словоблудии в попытках описать прочитанное. Здесь счастье происходит из материализма, а не от смысла. Жажда жизни, символизм и мрачные настроения, будущее Советского Союза. Сатира ли? Антиутопия? Философия? Что не скажи — всё может быть верным.

Платонова стоит попробовать почитать. Хотя бы просто для эксперимента. Вы удивитесь своим неоднозначным или наоборот безапелляционным реакциям в процессе чтения.

«Котлован» — это вызов.

Даже и не знаю, что сказать...Странное дело. Когда я читала эту книгу в давние школьные годы, я была просто без ума от нее. Возможно, там дело было совсем в другом. Возможно, там играл нонконформизм. Или еще какие соображения. Но воспринималось это всё иначе. Да, я понимаю. Новаторство, драматизм на грани фола, а то и трагедия. Но при этом своеобразный юмор. Такой издевательский юморок. Будто автор немного подтрунивает над читателем. А то и даже совсем не немного. А прямо-таки реально подтрунивает. Что уж там говорить! Он просто-таки издевается над читателем.

Во-первых, своим ооочень непростым языком. Думаю, не очень много найдется людей, добравшихся до конца произведения.

Во-вторых, крайне оригинальным сюжетом. А по сути, если так пораскинуть мозгами, сюжета как такового тут и вовсе нет. Да, тут есть занимательные герои повествования. Но что с ними происходит? Чем они занимаются? Я, кроме, пожалуй, крайне безумной девочки Настеньки больше никого и не припомню...

В-третьих, вот эта беспросветность. Книга настолько пропитана болью, безумством, разложением и трагизмом, что волосы на голове шевелятся...

И, знаете, это круто. Но раньше почему-то ощущения от книги были ярче. Возможно просто попала не в ту струю, не в то время. Тогда жаль. Тогда перечитаю еще раз обязательно.

Хотелось бы назвать произведение антиутопией, но это достаточно похоже на суровые ранние советские годы, хоть и с каплей литературного вымысла. Тяжелая и одновременно легкая книга, она затягивает тебя своей атмосферой отчаянья и мертвости, но и пугает своим языком. Слог Платонова двоичен, он то легкий и покладистый, то тяжёлый и непонятный. Есть такие моменты в книге, когда ты задумываешься о чём-то связанном с текстом, но в любом случае понимание окружающей действительности в книге пропадёт на какое-то время. Она душит тебя, но ты держишься до конца, ибо тебя уже не отпустит испытываемая в этой книге атмосфера. Отдельно можно выделить мотивы, диалоги и самих персонажей – от кожи до костей они пропитаны экзистенциализмом. И это даёт дорогу перечитыванию книги, ибо можно подходить по-разному к этой повести, но видеть другие детали и ощущения. Автор писал эту книгу в то же время, когда происходили изложенные в повести события, т.е коллективизация, поднятая здесь до пика. Но и быстро спущенная вниз во многих образах и деталях. Уверен, что при повторном прочтении здесь можно найти что-то еще. Тот же котлован является циклом от начала и до конца. Люди его роют, в нём же и сгинут. Один из сильных образов в произведении – это девочка Настя, у которой нет дома. Она выступает как символ веры и надежды. В итоге она умирает, а ее тело остается замурованным в стене новостройки. Некая аллегория на режим, который только родился, но родился мертвым. Смерть здесь за каждым поворотом и в каждом человеке. Даже живой человек хочет сгинуть из-за бессмысленного жития без истины. Платонов хотел подчеркнуть события в стране, которые не имели хороших предпосылок, а лишь страшную бессмысленность. Ведь так и никакой персонаж не нашёл себя, ни истины, ни смысла жизни.

Это что-то небывалое, товарищи.
Душещипательная, оптимистичная и странная смесь любви, движения, заботы обо всём сущем. То и дело откладывала её, чтобы перевести дух.
Чем больше горестей случается, тем больше читатель уверяется, ради каких замечательных дел стоит жить.
Даже в очень ограниченных рамках люди пытаются получить от жизни удовольствие.
Речь персонажей грубовата, исконна, истинна – в каждом слове Платонов как бы выносит на поверхность первоначальное его значение, причины его появления, причины людских поступков. Язык этот с непривычки обезоруживает: как свободно, оказывается, с ним можно обращаться! И как ему это идёт! Речь до того точна, что порой нелепа. Хотелось бы назвать это игрой, но нет, наоборот, мы сразу чувствуем самое серьёзное и ответственное отношение автора к героям и их чувствам. Разбросав привычные слова между их новыми и старыми значениями, Платонов выдаёт совершенно особый сплав языка для описания деревни и колхоза, трупов и экскрементов.

Человек и общество мы видим как зависимые друг от друга элементы бытия, необходимые и безраздельные. Коллективизм – вот в чём соль жизни, по Платонову.
Человек и время. Будущее – вот ради чего стоит жить. Дети – вот он, смысл жизни. Пусть сейчас всё не айс, но зато как хорошо и славно будет потом! Ради будущего герой готов претерпеть все неудобства. Отсюда и отношение к детям – невозможно трепетное и солнечное. Отношение к женщине как к равному члену общества. Отношение к труду. Именно он выведет человечество на свет.
Вывод – чем яростней ратует писатель за какое-либо явление общественно-политической жизни, тем вероятней он может сделать ему антирекламу. (Справедливо, правда, порой бывает и обратное.)
Рекомендую тем, кто лучше хочет знать историю России (или будущее? Жанр-то - социальная фантастика) и тот её период, когда последний нищий, сирый и убогий мог мечтать о лучшей жизни для всех и для себя.
Книга о сверхчеловеках в ожидании фундаментального и вечного.

"Снег падал на холодную землю, собираясь остаться в зиму; мирный покров застелил на сон грядущий всю видимую землю, только вокруг хлевов снег растаял и земля была черна, потому что теплая кровь коров и овец вышла из-под огорож наружу и летние места оголились. Ликвидировав весь последний дышащий живой инвентарь, мужики стали есть говядину и всем домашним также наказывали ее кушать; говядину в то краткое время ели, как причастие, — есть никто не хотел, но надо было спрятать плоть родной убоины в свое тело и сберечь ее там от обобществления. Иные расчетливые мужики давно опухли от мясной еды и ходили тяжко, как двигающиеся сараи; других же рвало беспрерывно, но они не могли расстаться со скотиной и уничтожали ее до костей, не ожидая пользы желудка. Кто вперед успел поесть свою живность или кто отпустил ее в колхозное заключение, тот лежал в пустом гробу и жил в нем, как на тесном дворе, чувствуя огороженный покой."

Бессмысленный, неизбывно-тоскливый, умерший мир, один из тех, что может привидеться в горячечном полусне-полубреду. По ощущениям - как картины Иеронима Босха - тот же гротеск, мрачная безысходность, страх перед величием бытия и огромным пустым миром. Отдельным пунктом - язык. Сила образа, невероятность сравнений, пунктуальность описаний, и в то же время холодная отстраненность вместе с показным бесстрастием в изложении. Ближайшие "пограничные" книги - пожалуй, "Солнце мертвых" Шмелева и, естественно, "Мы" (тривиально, но так и есть).

Яма как принцип движения к солнцу, кашу слезами не испортишь, нет. (с)

"- Мертвые не шумят, - сказал Вощев мужику. - Не буду, - согласно ответил лежачий и замер, счастливый, что угодил власти".

Жуткая книга, сквозящая безнадегой, отчаянием, смертью, после прочтения которой погружаешься в странное тошнотворное состояние, так хочется забиться куда-нибудь и притвориться, что не существуешь. Но несмотря на чудовищность описываемого в повести бытия, эту душераздирающую книгу необходимо прочитать каждому.

«Котлован» - антиутопическое произведение, рассказывающее об огромной стройке общего для всех пролетариев дома, идеального для трудящихся. Это произведение о людях-куклах, разучившихся чувствовать, которым более «некуда жить». В повести царит эпоха коллективизации, раскулачивания, пятилеток, антивещизма и всепоглощающего страха, эпоха уничижения ненужных, несоответствующих стандарту, людей, лишенных всего, обезличенных, обреченных, существующих по инерции.

— Зачем же он был? — Не быть он боялся.

Дальше...

А те, кому повезло выжить - лишь винтики в механизме, работающем в аду ради будущего рая. Они осознают свою жертвенность. По сути, они - обреченный стройматериал в стране, превратившейся в трудовой лагерь. При этом все прочие, не вписывающиеся в систему, подлежат ликвидации.

Он жил и глядел глазами лишь оттого, что имел документы середняка, и его сердце билось по закону.

Мужики работали с таким усердием жизни, будто хотели спастись навеки в пропасти котлована.

Только вот спасение становится синонимом смерти, гибели… Показательно и то, что центральный символ романа – гроб, в котором живут, спят, ищут гармонию и истину, а главное - надежду...

Чиклин сказал, что вчера вечером близ северного пикета на самом деле было отрыто сто пустых гробов; два из них он забрал для девочки — в одном гробу сделал ей постель на будущее время, когда она станет спать без его живота, а другой подарил ей для игрушек и всякого детского хозяйства: пусть она тоже имеет свой красный уголок.

"Пейзаж пролетарского счастья". Художник Владимир Мишура

Есть один город на карте. Такой себе, город как город. Как сотни других городов, по улицам которых бродят гордо несущие в себе "благостное" наследие 90-х неприкаянные дети перестройки. Как и везде, с некоторой периодичностью здесь моется асфальт перед приездом сильных мира сего, кое-где вдруг вырастает забор, а некоторые дома предусмотрительно закрываются тряпочками. Но если повезет, город удостоится своего собственного, и не какого-нибудь там, а самого культурного и значимого события, проходящего в нем вот уже несколько лет кряду. Оказывается, Международный Платоновский фестиваль искусств проходит в Воронеже с 2011 года. Проходит он не просто так, но с целью утвердить город в «качестве одного из лидеров российской культуры». А это вам не семки щелкать, товарищи. Утвердил или нет, судить не берусь. Однако памятник Платонову отреставрировали, а заодно и облагородили прилегающую к нему территорию. Лично мне польза очевидна, потому как это территория вокруг нашего учебного корпуса. И не случись сего масштабного проекта, так бы и прозябали мы, неокультуренные. Зато теперича и глаз радуется, и Платонов не забыт. Так сказать, двойной профит. То было раньше, когда, вечно спеша на учебу и вечно на нее опаздывая, каждый раз я проносилась мимо мужской фигуры в развевающемся от ветра пальто, бросив на нее лишь мимолетный взгляд. А сейчас вот захотелось остановиться и изучить ее как подобает, рассматривая долго и обстоятельно.

Так, Платонов открывался для меня не с первого взгляда. Но с каждым последующим выходило все лучше и лучше. При перечитывании, спустя какое-то время цепляясь за любопытно выделенные очертания строк, я стала замечать, что текст его – словно потайная комната, за стенами которой обнаруживается диковинный лингвистический лес. Особенное обращение со словом, искусная языковая игра, свойственные только ему одному и никому иному. Во всяком случае, так сходу и не припомнишь кого-то рядом стоящего. Вчитываясь в него повторно, я перестала царапаться о язык. Ну а смысловой багаж ничуть не полегчал, и так же неимоверно оттягивает руки, как прежде. Тут выявляется преимущество художественной литературы перед учебниками истории. И состоит оно в том, что писатель дает подробности, в мелочах выражая главное. Он берет на себя смелость идти против ветра, правдиво изображая особо выдающиеся, не стареющие с годами черты на лице русской ментальности. Не важно, при князьях то или при царях, при вождях или президентах, одна из таких основополагающих черт может быть редуцирована к простой с виду формуле «терпели-терпим-и еще столько же вытерпим». За компанию, по привычке или же во имя чего-то – это тоже неважно. Разница конечно есть, но особой роли она не играет. По итогу результат один, и даже обязующееся быть благородным и оптимистичным «во имя» так и останется всего-навсего прекрасным мифом о «золотом веке». Здесь нарратив терпения как особый модус бытия, множественно повторяющийся в жизни и в тексте, ее воспроизводящем:

Все живет и терпит на свете, ничего не сознавая, - сказал Вощев близ дороги и встал, чтоб идти, окруженный всеобщим терпеливым существованием. – Как будто кто-то один или несколько извлекли из нас убежденное чувство и взяли его себе.

При этом, обязательно находится такой Вощев, который существует параллельно как человек исканий, и своим вопрошанием только усугубляет впечатление от всемирной тоски и невзрачности жизни. Все, что должно в этой жизни – механически делать общее дело. Делать его не задумываясь, ведь можно «коснуться смысла печально текущим чувством или нечаянно догадаться о нем». И тогда открывается пустота, какая-то вековая усталость во всем. Грустная и унылая. Даже поле, и то скучно лежит. А основание котлована зияет как огромная прожорливая пасть вечно строящегося и так никогда и не достроенного мира. Остается ждать той минуты, когда зазвонит колокол, возвещая об «искуплении томительности жизни, о прекращении вечности времени». Ждать еще нескончаемо долго…

И все-таки иногда мне нравится думать... утешать себя мыслью, что… Есть один город на карте. И есть в этом городе я. И был в этом же городе он. Когда-то вошел, слегка и совсем ненавязчиво выделил контуры оного, тонкими линиями своего имени обозначил его, и, преобразив, куда-то дальше (кажется, в направлении Москвы) стремительно пошел.

В этот котлован можно всю Землю закопать и ещё место останется...

Совершенно необычная книга, ни на что не похожая, хотя внешне - по игре со словами - есть что-то общее со всей советской литературой 1920-х. Но внутренне - совсем не то и не так. Никакого бодрячества и увлечения народных масс к строительству социализма. Вовсе даже наоборот: Платонов призывает остановиться и подумать - а верной ли дорогой идём, товарищи? А точно ли социализм - это то, что мы видим вокруг себя? А не умер ли он? А не закопали ли мы его собственными руками в буйном строительском порыве - сметя напрочь всё, что было нажито предыдущими поколениями.

Что удивительно - так это то, что Платонов принял революцию 1917 г. Не знаю, насколько искренне. Или же к концу 20-х годов он стал понимать, что страна свернула не туда? И не побоялся высказать это? Строительство котлована - это как образ тогдашнего развития промышленности - кровью, потом, костями, вытравив из людей всё человеческое, сделав их винтиками машины, заставляя забыть о личном и прославляя слияние с коллективом.

А обобществленные сознательные лошади, живущие совершенно самостоятельно на хоздворе и вообще весь тот "колхоз" - со списками, раскулачиванием и выработкой вещества классовой сознательности - это, понятно, образ тогдашней деревни. Страшный до омерзения, но передать словами это невозможно, надо читать (медленно и вникательно).

Маленькая девочка Настя, дочка умершей "бывшей" (т.е. буржуйки, завещавшей дочери перед смертью - никому не говори, кто твоя мать, а то и тебе не жить), стала олицетворением будущего всехнего счастья для строителей котлована (социализма/коммунизма). И ее смерть стала страшным потрясением для них - символом крушения их надежд.

В романе вообще очень много символизма и пластов смысла, все невозможно перебрать в рамках отзыва. Просто удивительно, как в таком небольшом по объему произведении можно было уместить такой концентрат смыслов.

Книга читается очень тяжело, этот небольшой объём я читала почти неделю. Ещё сложнее осмыслить прочитанное, понять, что же "хотел сказать автор". Понятно только, что очень много и в очень глобальном масштабе - речь идёт вовсе не только о Советском Союзе. Такие котлованы роются по всей планете - и что с этим делать, хз. Платонов ответа не находит, но вопросы задаёт на подумать. Но когда думаешь, хочется взять билет Земля-куда угодно...

Впечатление от книги тяжёлое, мрачное. Беспросветная вселенская тоска. В плохом состоянии души это читать нельзя (совет тем, кто думает ее почитать).

Если бы меня попросили назвать самого великого советского писателя, то я бы, не задумавшись, сказала о Платонове. Ведь так, как он, не писал никто. Вообще никто. Наверное, ближайший аналог - Кафка. Но не по стилю, не по языку, не по сюжету, а по вызываемым эмоциям, по чувству абсурдности, которое накатывает и поглощает. Правда Платонов эту абсурдность доносит до нас не через сюжет, а исключительно средствами языка. Ведь, если разобраться, сюжет ничем невозможным не выделяется. Ранне-советская эпоха, но уже после смерти Ленина, рабочие роют котлован для большого дома, где будут жить новые люди новой эпохи. Один из рабочих находит маленькую девочку рядом с умирающей матерью. Мать он когда-то знал. Девочку забирает на стройку, где она становится, фигурально выражаясь, дочерью артели. Параллельно в деревне рядом проводятся работы партийцев, цель которых - раскулачивание и истребление кулачества как класса. Не обходится без перегибов.

Если изложить все это совершенно обычным и доступным языком, то ничего кафкианского в сюжете нет (если не считать всю советскую действительность кафкианской, но это - другая история). Только вот когда об этом пишет Платонов, он использует то, что умными людьми именуется латентными значениями слов. При чем в его случае это не просто понятые буквально фразеологизмы, но понятые буквально советизмы. И дальше можно ничего о нем не писать, а только цитировать:

Козлов дал всем свою руку и пошел становиться на пенсию. - Прощай, - сказал ему Сафронов, - ты теперь как передовой ангел от рабочего состава, ввиду вознесения его в служебные учреждения… Козлов и сам умел думать мысли, поэтому безмолвно отошел в высшую общеполезную жизнь, взяв в руку свой имущественный сундучок.

И решив скончаться, он лег в кровать и заснул со счастьем равнодушия к жизни.

— Администрация говорит, что ты стоял и думал среди производства, — сказали в завкоме. — О чем ты думал, товарищ Вощев? — О плане жизни. — Завод работает по готовому плану треста. А план личной жизни ты мог бы прорабатывать в клубе или в красном уголке.

Каждое ли производство жизненного материала дает добавочным продуктом душу в человека?

- Мама, а отчего ты умираешь - оттого, что буржуйка или от смерти...

Если же ни одна из приведенных выше цитат не вызвала у вас желания читать Платонова, значит, он - не ваш писатель. Потому что таков он весь во всей своей, так сказать, индивидуалистическо-писательской сущности. Но хочется мне верить, что придет время, и его оценят те, кого он, следуя партийно-съездной традиции, политически грамотно именовал массами. И быть членом такой массы - счастье.